Война на окраине Империи

( Русский батальон - 1 )

Роберт А. Фреза

В XXII веке земная Империя достигла самых дальних звезд Галактики. Власть на родной планете человечества сосредоточена в руках японцев, которым подчиняются и межзвездные вооруженные силы. И когда на планете, заселенной потомками буров — выходцев из Южной Африки, поднимается бунт, на его подавление бросается отряд имперских сил. Однако глупость командования приводит к гибели почти всего отряда — за исключением батальона Антона Верещагина. И теперь целой планете противостоит один-единственный русский батальон…

Главные действующие лица

1-й батальон 35-го имперского пехотного стрелкового полка

Подполковник Антон Верещагин («Варяг»), командир батальона

Майор Матти Харьяло, заместитель командира

Батальонный сержант Юрий Малинин

Хирург Клод Девуку, врач батальона

Майор Саки Буханов, интендант батальона

Сержант Вулко Редзап, квартирмейстер

Сержант Тимо Хярконнен, старший связист

Лейтенант Лев Евтушенко, командир разведвзвода

Капрал Виктор Томас, 1-е отделение разведвзвода

Капрал Всеволод Жеребцов, 1-е отделение разведвзвода

1-я рота 1-го батальона 35-го имперского пехотного стрелкового полка

Майор Петр Коломейцев («Полярник»), командир роты

Лейтенант Детлеф Янковски, командир 1-го взвода

Замкомвзвода сержант Аркадий Пересыпкин («Перцовка»), 1-й взвод

Командир отделения сержант Даниил Суслов, 1-е отделение 1-го взвода

Ефрейтор Николай Серый, 1-е отделение 1-го взвода

Капрал Кирилл Орлов, 2-е отделение 1-го взвода

2-я рота 1-го батальона 35-го имперского пехотного стрелкового полка

Капитан Тихару Ёсида («Консервный Оскал»), командир

Лейтенант Хироси Мидзогути, командир 1-го взвода

3-я рота 1-го батальона 35-го имперского пехотного стрелкового полка

Капитан Рауль Санмартин, командир

Лейтенант Ханс Кольдеве, заместитель командира роты

Ротный сержант Рудольф Шеель («Железный Руди»)

Старший повар Катерина Владимировна («Каша»)

Командир отделения сержант Алексей Береговой, 2-е отделение 9-го взвода

Ефрейтор Чарльз Фрипп, 2-е отделение 9-го взвода

Капрал Рой де Канцов («Грязный Дэ-Ка»), 2-е отделение 9-го взвода

Капрал Исаак Ваньяу, 2-е отделение 10-го взвода

Младший лейтенант Эдмунд Муслар, командир 2-го взвода

Вольнонаемный рядовой Ян Сниман, младший медик, 2-й взвод

4-я рота 1-го батальона 35-го имперского пехотного стрелкового полка

Майор Пауль Хенке («Палач»), командир Младший лейтенант Сергей Окладников, командир 14-го взвода

Сержант Константин Савичев, командир 16-го взвода

Другие имперские военнослужащие

Вице-адмирал Роберт Ли, командующий имперской оперативной группой «Зейд-Африка»

Контр-адмирал Исороку Ириэ, заместитель командующего имперской оперативной группой «Зейд-Африка»

Полковник Альфред Линч, командир сухопутной бригады оперативной группы

Капитан Фрэнсис Донг, помощник полковника Линча

Капитан Карлос Гамлиэль, главный специалист по политическим вопросам оперативной группы

Капитан Габриэль Ретталья («Ретт»), начальник политической разведки оперативной группы

Старший цензор Лю Шу, главный цензор оперативной группы

Подполковник Ева Мур, командир 15-го вспомогательного батальона

Хирург Наташа Солчава, медицинская рота 15-го вспомогательного батальона

Подполковник Уве Эбиль, командир 1-го батальона 3-го полка

Подполковник Косэй Хигути; командир специального батальона 13-го пехотного полка (гуркхи)

Подполковник Дзисабуро Кимура, командир 2-го батальона 64-го пехотного полка (белуджи)

Буры

Альберт Бейерс, лорд-мэр Йоханнесбурга

Ханна Брувер, учительница

Христос Клаассен, банкир и член Бонда

Христиаан де Ру, аптекарь и член Бонда

Даниэла Котце, фермер

Питер Оливье, бухгалтер, член Бонда и Ордена

Хендрик Пинаар, фермер и офицер милиции

Коос Гидеон Шееперс, менеджер, член Бонда и Ордена

Луис Сниман, священник, член Бонда и Ордена

Биллем Стридом, священник, член Бонда и Ордена

Ханнес ван дер Мерве, студент и милиционер

Ковбои

Бетлен Андрасси, ранчер, член Ландроста и Совета

Айен Чокер, ранчер, член Совета

Джон Хендерсон, ранчер Кёрк Хансли, секретарь окружного совета

Джанина Джоу, ранчер, член Совета

Джеймс Макклосленд («Большой Джим»), ранчер, член Совета

Джефри Ньюком, председатель окружного совета

Томас Цай, ранчер, член Совета

Наемники

Луис Хейн («Луи»), номинал-рядовой

Даниэл Мигер («Дэнни»), номинал-майор

«Юнайтед-Стил стандард»

Юго Туг, планетный директор компании

Другие

Джеймс Бранч Кэбелл, американский писатель (скончался)

Сэмюэл Клеменс (литературный псевдоним «Марк Твен»), американский писатель (скончался)

Юпи Фури, капитан южноафриканской армии, повстанец (казнен)

Кемок, ирландский святой

Карл Май, немецкий писатель, автор вестернов (скончался)

Деймон Раниен, американский писатель (скончался)

Квинт Серторий, римский генерал, мятежник

Спартак, мятежный рабочий из Ашкрофта (скончался)

Карл фон Клаузевиц, немецкий генерал, военный теоретик, историк (скончался)

Боевой порядок

1-й батальон 35-го пехотного стрелкового полка (на день «В» + 14)

майор Харьяло, замкомандира

подп. Верещагин, командир

бат. серж. Малинин

1-я рота

лейт. Малышев, замкомандира

майор Коломейцев, командир

ротн. серж. Леонов

1-й взвод, стрелк.: лейт. Янковски, замкомвзв. серж. Пересыпкин

2-й взвод, стрелк.: мл. лейт. Дегтярев, замкомвзв. серж. Гнедич 3-й взвод, стрелк.: лейт. Хара, замкомвзв. серж. Трибуц 4-й взвод, мином.: серж., комвзв. Сьюрссен, замкомвзв.

серж. Сауснитис

2-я рота

лейт. Сиверский, замкомандира

кап. Ёсида, командир

ротн. серж. Родейл

5-й взвод, стрелк.: лейт. Мидзогути, замкомвзв. серж. Гуревич

6-й взвод, стрелк.: (Сиверский), замкомвзв. серж. Айттола

7-й взвод, стрелк.: лейт. Киритинитис, и.о. замкомвзв. серж. Нго

8-й взвод, мином.: серж., комвзв… Миллер, замкомвзв. серж. Coy

3-я рота

лейт. Кольдеве, замкомандира

кап. Санмартин, командир

ротн. серж. Шеель

9-й взвод, стрелк.: лейт. Караев, и.о. замкомвзв. серж. Береговой

10-й взвод, стрелк.: серж., комвзв. Гаврилов, замкомвзв. серж. Сукре

11-й взвод, стрелк.: мл. лейт. Муслар, замкомвзв. серж. Лебаник

12-й взвод, мином.: серж., комвзв. Траоне, и.о. замкомвзв. серж. Мехлис

4-я рота

кап. Швинге, замкомандира

майор Хенке, командир

и. о. ротн. серж. Пойколайнен

13-й, механиз. — мином. взвод: серж., комвзв. Фишер, замкомвзв. серж. Пущин

14-й, лег. штурм, взвод: мл. лейт. Окладников, замкомвзв. серж. Закутов

15-й, лег. штурм, взвод: мл. лейт. Муравьёв, и.о. замкомвзв. серж. Лю

16-й, лег. штурм, взвод: серж., комвзв. Савичев, замкомвзв. серж. Куусинен

Разведвзвод: лейт. Евтушенко, замкомвзв. серж. Дрейк

Инженерно-саперный взвод: лейт. Рейникка, замкомвзв. серж. Пурнель

Квартирмейст. взвод: кап. Буханов, кап. Хайнлайн, серж. — квартирм. Редзап

Авиационный взвод: лейт. Войцек, летный серж. Лаумер

Пролог

Зейд-Африка

Одетые в солдатскую форму, дыша друг другу в затылок, они поднимались к плато, густо поросшему земными растениями. Кожаные коричневые прямоугольники на плечах, пришитые широкими стежками, свидетельствовали о принадлежности к Приозерному району. Из-за вычурного камуфляжа они, словно цветы, резко выделялись на однообразном фоне зарослей гигантского папоротника.

Впереди гордо шествовал, то и дело сплевывая в сторону, Луис Хейн. Вытирая лоб, на который налипли мокрые от пота волосы, он прислушался к тихому шелесту голосов товарищей и позвякиванию металла. Хотя всех этих навозных жуков зачислили в наемники без подготовки, они в общем и целом оказались ничего себе, даже те два субчика, которые в прошлый раз были только на подхвате. Это их второе дело, но и в первом ребята проявили себя лучше, чем можно ожидать от таких сопляков новобранцев.

Еще три-четыре операции, и голландская деревенщина начнет кое-что соображать, подумал Хейн.

Ну и тупой народ! Как «амиш»[1] у него дома. Сейчас, похоже, до большинства так и не дошло, что идет война, которую начали жители Стейндорпа, изгнав Чокера и Хендерсона из междуречья.

Ничего, скоро они почувствуют все на своей шкуре! Айен Чокер продемонстрировал им Макклосленда — Большого Джима. Он-то не потерпит, чтобы какие-то фермеры пинали его под зад! Если уж буры осмеливаются нападать даже на Айена, то скоро на такой большой планете, как Зейд-Африка, для Хейна не останется места…

Стояла изнуряющая августовская жара, усугубляемая влажностью. Ну и парилка! Обливаясь потом, Луис посмотрел на свой автомат, который приходилось нести в руках, и чертыхнулся. Странно, столько денег вбухали за сотню лет в космические полеты, а чтобы людей убивать, ничего получше не придумали. Он остановился и закурил земную сигарету, а заодно дал своим маленькую передышку. Офицер-наемник с тремя кружками на плече (капитан) нетерпеливо замахал рукой, показывая, что останавливаться нельзя. Хейн, пожав плечами, пригнулся, чтобы не мешали цепляющиеся ветки папоротника. Под ногами хрустнул валежник.

Луис вдруг вспомнил, как в тринадцать лет — полжизни назад! — при свете фонаря подстрелил своего первого оленя. Это было в невыжженной части западной Пенсильвании… Сейчас работа у него приличная. Ковбои платят хорошо и кормят неплохо.

А командиру достаются самые сливки. Нынче, глядишь, и женщина будет.

Капитан опять стал проявлять недовольство. Он у него допросится… Хейн облизал пересохшие губы, полез за флягой…

И замер. Среди, прочих звуков — тихого переругивания, позвякивания металла о металл — выделялся стук копыт.

«Та-ак, черт вас принес», — проворчал про себя Хейн и побежал вперед.

Перед собой он увидел седобородого человека в черном, верхом на буром пони.

— Старому хрену, похоже, жить надоело… — успел произнести Хейн. В этот момент всадник поднял автомат; пол-обоймы разворотили грудную клетку Хейна. Изо рта вывалился тлеющий окурок.

На взбирающихся в гору наемников с вершины обрушился автоматный огонь. Потом широкоплечий африканер вслепую метнул взрывное устройство. Два наемника, судорожно нащупывая предохранители, попытались ответить огнем на огонь, но их тут же убили, остальные замерли на месте или бросились бежать. Восемь всадников, ведомые седобородым, погнались за ними.

Самый молодой из преследователей, юноша с выбившимися из-под мягкой шляпы льняными кудрями, отделился от остальных и настиг отставшего наемника. Автоматная очередь прошила убегавшего наискосок, остальные пули ушли в небо. Парень остановил лошадь и полез за новым магазином.

Один из наемников обернулся и увидел, как его товарищ падает, сложившись вдвое. Он закричал что-то нечленораздельное, развернулся и побежал на врагов, поливая противника свинцом. Лошадь молодого африканера рухнула на землю, сам наездник выпал из седла; короткая очередь из автомата седобородого снесла наемнику полголовы. Тот рухнул, залитый кровью.

Пожилой африканер не спеша вернулся, подъехал к распростертому на земле Хейну, нагнулся, прицелился. Один-единственный выстрел — между невидящих глаз. Тело дернулось, звякнули. медали на груди — от забытого правительства, за забытую войну…

Седобородый услышал голос на африкаанс:

— Хендрик! А где Пит?! Хендрик Пинаар не ответил.

— Сосунки, — вместо ответа, прошептал он Хейну, с явным удовольствием выговорив слово по-английски.

Его стейндорпцы тоже были новобранцами, сохрани их Господь, но уж сам-то Пинаар настоящий вояка, профессионал.

Коммандос забрали у мертвых наемников оружие и приборы. Тела оставили на съедение амфитилиям. Пит и его светловолосый внук, возбужденные схваткой, отправились обратно на одной лошади.

Надир

«Война тут подвернулась,

Давай и ты в наш стан».

И свистнул свин, довольный, лупить стал в барабан.

«Мундир у нас получишь, ружье тебе дадим».

Свин засвистел, польщенный радушием таким.

Из «Свистящего свина», автор неизвестен

На орбите вокруг Ашкрофта и по пути к Зейд-Африке

Верещагин мерил шагами свою каюту. Это было совсем несложно: ее длина составляла три метра.

Антон не выделялся особым ростом, но благодаря хорошей осанке казался выше. Как старший офицер на борту боевого транспортного корабля «Kara», он располагал отдельным помещением. Помимо него каюту имел только командир корабля. На борт звездолета втиснули семьсот человек, и подчиненные Верещагин на жили как селедки в бочке. Срочность переброски исключала более комфортные условия, и приходилось существовать так, пока личный состав не начнут погружать в анабиоз. Настоящий ад в консервной банке!

Ожило переговорное устройство, спрятанное в стене.

— Подполковник Верещагин, последний челнок подходит к стыковочному отсеку. Батальонный сержант просит вас прийти.

— Спасибо, — ответил Антон.

Он вышел в тесный коридор, где столкнулся с лейтенантом и солдатами из 1-й роты. Они с трудом разошлись.

Батальонный сержант ждал его в стыковочном отсеке вместе с капралом-часовым. Верещагин подмигнул Малинину, но ничего не сказал. Сержант держался подтянуто, отличался высоким ростом; коротко стриженные волосы уже тронула седина. Великолепный служака. Как человек он практически не имел недостатков, кроме, пожалуй, одного — был настолько сдержанным, что это казалось неестественным.

Судя по скрежещущим звукам, шла стыковка. Наконец открылся люк. Рауль Санмартин, как всегда собранный, подтянутый, расправил плечи и вскинул руку, приветствуя старшего по званию.

Верещагин молча отдал честь.

Худощавый, даже тощий — последствия пребывания в пустыне — капитан Санмартин недавно принял на себя командование 3-й ротой. Ошибка предыдущего офицера стоила тому жизни.

— Всего шесть человек, — доложил Санмартин. — Один под арестом — ефрейтор Пригал.

Верещагин и сам уже слышал жалобные возгласы ефрейтора. Пригал был водителем в 15-м взводе, которым командовал Муравьев, и радости от такого приобретения лейтенант не испытывал.

Верещагин взглянул на Санмартина так, словно его собеседник был деревянным бруском, а он оценивал материал и намечал, как лучше его обтесать.

— Сколько отсутствующих?

— Ни одного.

Это было гораздо лучше того, что ожидал услышать Верещагин. Много лет назад, еще до того, как Антон стал комбатом, после отлета с Земли насчитали двадцать пять дезертиров, да еще имел место небольшой мятеж. Он немного подумал.

— Ну что ж, очень хорошо. Батальонный сержант, думаю, в данных обстоятельствах следует сразу разобраться с Пригалом.

— Есть, сэр.

Санмартин щелкнул пальцами. Два солдата пропихнули Пригала сквозь люк. Арестованный пытался при этом зацепиться за узкий проход и вдобавок орал так, что мертвого поднял бы. Но потом он повернул голову и заметил Верещагина, стучащего трубкой, которую он никогда не зажигал, по руке. Пригал встретился с ним взглядом. Верещагин вздернул левую бровь.

— А, здравствуйте, — потухшим голосом промямлил Пригал.

Батальонный сержант хлопнул в ладони, и часовой оттащил несчастного от входа. Потом его с трудом заставили принять положение, которое отдаленно напоминало стойку «смирно».

— Итак, я открываю заседание трибунала. Ефрейтор Пригал, вольно. Вы хотите, чтобы я зачитал вам обвинение? — сказал Верещагин.

Обвиняемый быстро замотал головой из стороны в сторону.

— Капитан Санмартин, вы готовы присягнуть? — задал Верещагин формальный вопрос.

— Так точно.

— Где вы нашли его?

— В заведении на Рю-Писарро. Забаррикадировался в одной из комнат.

— И что наш ефрейтор сказал в свое оправдание?

Санмартин сделал паузу, потом продолжил:

— Он заявил, будто выслеживает заговорщиков, действия которых направлены против Его Императорского Величества, этот долг важнее обязанности прибыть в свою часть для отправки. Обвиняемый также утверждал, что его ошибочно принимают за ефрейтора Пригала, он совсем другой человек. Возможно, выдвигал и другие версии, пока мы взламывали дверь. Об этом его надо спросить.

Верещагин позволил себе прикрыть глаза.

— И как вы обнаружили его?

Санмартин негромко кашлянул.

— Ефрейтор оставил явные следы.

Верещагин склонил голову.

— Пригал, вы слушаете? — мягким голосом спросил он.

Ефрейтор внезапно осознал, что он тут не один.

— О, сэр, я как раз шел к взлетно-посадочной площадке, чтобы доложить о прибытии. Тут на меня напали и влили в рот какую-то гадость. А тут еще заговор, сэр…

— Пригал, пожалуйста, не добавляйте еще и витиеватую ложь к вашим прочим «достижениям». Можете что-либо сказать в свою защиту или назвать обстоятельства, смягчающие вину?

Обвиняемый быстро протрезвел и стоял онемев, не в силах произнести ни слова.

Верещагин помнил город, который они покинули. Рю-Пуссэн, мощенная камнем Пляс-Вато, где навстречу немногочисленным прохожим проплывали, словно яркие перелетные хищные птицы, местные путаны, «орисонталес», в вуалях, и вылавливали мужчин типа Пригала.

Ашкрофтская олигархия не удостаивала военных ни словом, ни взглядом. Большинство «паразитов», как их звали в низах, прятало свою враждебность к армейцам под маской безразличия, остальных вывез «Лиссабонмару». Батальон Верещагина подавил восстание рабов, но паразиты потеряли больше чем дармовую рабочую силу — их люди Верещагина безжалостно расстреливали. У богачей было что терять!

За городом раскинулась пустыня, налетающий ветер то и дело бороздил красноватые пески. Пыль кирпичного цвета все больше покрывала, словно глазурью, улицы и дома. Пустыня, сантиметр за сантиметром, надвигалась на людей.

Но и на Ашкрофте некоторые находили для себя что-то стоящее. Когда батальон выстроился для переклички на взлетно-посадочной площадке, один парень взбунтовался. Верещагин помнит, как он тихо всхлипывал, прижатый к гудронному покрытию тремя товарищами; его волосами играл налетевший ветер. Перед полетом с солдатами обращались с особой осторожностью и тактом, ибо временной парадокс и анабиоз означали, что они навсегда расстаются со всем, что дорого… Вернувшиеся застанут иной, совершенно незнакомый мир, где у них не осталось никаких корней.

Когда-то в городе Ашторете, под Хевроном, жила совсем еще юная девушка, сумевшая вызвать у одного молодого лейтенанта желание остаться. Но он нашел в себе силы преодолеть это желание. Его звали Верещагин. Ее внуки, наверное, старше, чем был тогда он…

Да, отправка для каждого — трудный шаг, барьер, который приходится преодолевать. Но это не снимало с обвиняемого вины и никак не смягчало ее.

— Ефрейтор Пригал, настоящий трибунал находит вас виновным в совершении предъявленного преступления. Капитан, ваше мнение?

Санмартин несколько секунд колебался.

— Преступление заслуживает смертной казни.

Верещагин мягко постучал трубкой по бедру.

— Что мне с вами делать, Пригал? Вы сознаете, что капитан Санмартин должен был пристрелить вас сразу, как только обнаружил такое вопиющее нарушение воинской дисциплины?

— Так точно, сэр, я понимаю, сэр. Сознаю! То есть нет, я не знаю, что вам делать со мной, но я все сознаю. Сожалею, что так вышло, и все такое, — скороговоркой пробормотал Пригал.

— Батальонный сержант, а вы что скажете?

Малинин почесал подбородок.

— Можно начать с того, что дать бывшему ефрейтору умывальную комнату правого борта. Месяцев на пять-шесть.

— Согласен с вами, батальонный сержант. Расстрел — это слишком мягкое наказание для вас, Пригал. Вы еще должны заработать право быть расстрелянным. Понимаете, что я говорю, Пригал?

— Да, сэр. Благодарю вас, сэр.

— Вот и отлично. Встаньте по стойке «смирно», ефрейтор Пригал. Мы поговорим с вами через неделю, рядовой Пригал.

Заботливо поддерживаемый под руки конвоем, Пригал направился драить умывальную комнату правого борта. Он будет наводить там блеск, сантиметр за сантиметром. Два других члена экипажа его бронемашины, которые присоединятся к нему в этой малоприятной работе, поблагодарят его по-своему.

Привели еще пятерых нарушителей дисциплины, после чего команда прочно задраила люк.

— Какие-нибудь трудности с остальными были? — мирно осведомился Верещагин у Санмартина.

— Нет, никаких. Четверка моих парней ждала на взлетно-посадочной, и ребята Детлефа примчались на «велосипеде». Мы как раз задраивали люки.

Верещагин кивнул и стал ждать. Несколько человек из команды капитана коллективно опоздали. Наверняка какая-нибудь история.

— Заведение Пурнамо аккуратненько подожгли. Одни головешки остались, — не дожидаясь вопросов, сообщил Санмартин.

Верещагин улыбнулся.

Заслуженная репутация полковника как человека честного и любящего порядок затронула деловые интересы командующего городским гарнизоном. Батальон не скоро забудет майора Пурнамо, но последний тоже долго будет их поминать недобрыми словами.

— Адмирал Накамура, несомненно, рассердится, но это не столь уж важно. Что еще интересного?

— Хозяйка борделя хотела выставить имущественные претензии к Пригалу в качестве гарантии за оплату счета.

— Ну, и вы разубедили ее? — спросил Верещагин с улыбкой; на щеках возникли еле заметные ямочки.

— Я сказал, что такие расходы утверждаются вами лично, и предложил повалить тут же несколько стен, чтобы проверить, не укрывает ли она у себя еще двух-трех дезертиров из нашего батальона.

— Что ж, оригинальное, смелое и простое решение. Я ценю вас за это… — Верещагин вовремя остановился: несмотря на опыт, Рауль Санмартин был далеко не идеальным офицером. — Рауль, взыскание имеет двойной смысл. Оно должно показать виновному, что он опозорил себя своими действиями, и убедить, что, только отбыв соответствующее проступку наказание, может восстановить свое имя в собственных глазах. А ты перегибаешь палку. Мы расстреливаем только тех, кого не можем исправить. — Верещагин показал, что разговор окончен.

Санмартин немного подождал, а затем направился в свою роту.

Сорок шесть часов спустя он лежал, совершенно измотанный, пытаясь приспособиться к отведенному ему месту, полметра в ширину и высоту. В конце висел его рюкзак с личными вещами.

Сержант Руди Шеель выбрал себе место под вентиляционной решеткой, где не так чувствовался запах, который вскоре воцарился на транспорте. Шеель старался относиться к своему командиру как к любимому младшему брату — умнице, но непрактичному, несобранному человеку.

Едва различимые звуки дыхания заместителя Санмартина, Ханса Кольдеве, спавшего на койке ниже, смешивались с никогда не прекращавшимся тихим воем ядерной установки корабля. Стоило Хансу закрыть глаза, и он становился похож на херувима, и в этот момент его лицо могло обмануть кого угодно, хоть святого.

На Ашкрофте некоторые двинулись умом, другие потеряли интерес к жизни. У лейтенанта Кольдеве прорезалось чувство юмора, что было еще хуже.

Но именно Ханс отрезал локон у убитого Вильо Изотало перед кремацией.

Капрал Вильо Изотало — последний, кто погиб в 3-й роте. Его застрелили на улице города, который он помогал когда-то освобождать и куда вернулся, увы, ненадолго. Когда к месту убийства прибыла команда быстрого реагирования, он лежал на асфальте; невидящие глаза смотрели на небо, где его возвращения ждал корабль. Горожане проходили мимо, делая вид, что ничего не замечают.

К несчастью для случайных прохожих, адмирал Накамура набрал команду быстрого реагирования из новичков, только что прибывших сотрудников имперской службы безопасности. Обычные пехотинцы в таких случаях вели себя жестоко, а эти и подавно. Высадившись, команда схватила два десятка хорошо одетых мужчин из первых попавшихся и расстреляла их; первым оказался человек, неосмотрительно пнувший труп Изотало ногой.

Час спустя обнародовали имена еще ста восьмидесяти горожан, взятых в качестве заложников. Через три часа перед штаб-квартирой адмирала Накамуры появился труп, завернутый в отороченное мехом пальто. Он был застрелен в упор из волнового оружия. Этот человек умер не сразу, он успел во всем признаться, а обследование тщательно привязанного к шее орудия преступления подтвердило его вину.

Заложники были отпущены. Адмирал Накамура лично поблагодарил каждого за оказанную помощь и извинился за причиненные неудобства.

На следующий день 3-я рота начала приготовлений к отлету. После их отбытия просьбу оппозиции о создании местной полиции отклонили, а функции наведения порядка возложили на имперскую службу безопасности. Батальон же отбыл на планету, жители которой назвали ее Зейд-Африка.

— Ну, Ханс, новая планета — новая война — тихо сказал тогда Санмартин, почти про себя.

Клод Девуку потряс головой, стараясь точнее сформулировать ответ. Сидящий напротив Верещагин мрачно смотрел на врача.

— Полет плохо подготовлен, полковник. Восемь месяцев в космосе — очень длительный срок. Аппаратура для анабиоза рассчитана на меньший период. Кроме того, климат на Ашкрофте был очень, очень неблагоприятен. Большинство людей сильно похудели.

— Что еще, Клод?

— Непонятно, как нам поддерживать тонус солдат. Батальонный сержант сказал мне, что всю первую половину полета часть спортзала будет занята под склад. Командир корабля утверждает, что вращение дает лишь семьдесят семь процентов земной гравитации. Неизбежно последует уменьшение содержания кальция. К какому решению вы пришли?

Верещагин повернул голову к своему батальонному сержанту.

— Ну, Юрий?

— Да, сэр. Первая и вторая роты дежурят с 12.00 до 24.00, как и приданные им инженерно-саперный, разведывательный и авиационный взводы. Третья и четвертая роты, вместе с квартирмейстерами, — с 24.00 до 12.00, — доложил батальонный сержант, говоря о расписании нарядов по службе. Он пожаловался на скученность — по два солдата на койку — и плохое снабжение. — Чтобы решить проблему мест, первую и третью роты отправим в «холодильные камеры», всех до одного, — продолжал батальонный сержант. — Четырнадцатый и пятнадцатый взводы из четвертой роты тоже отправятся туда же. Остальные будут нести службу.

— Так пойдет, доктор? — спросил Верещагин.

— Не вижу никаких затруднений.

— Батальонный сержант, какие у нас еще проблемы по медицинской части?

— Насчет рециркуляции воды, сэр. Мы не успели распаковать и подготовить оборудование перед посадкой. Пока оно не очень хорошо работает.

— Солдаты постоянно жалуются на вкус воды, перегнанной из мочи, — сухо прокомментировал Девуку.

— Пожалуйста, Клод, займитесь этим, — произнес Верещагин, затем обратился к четвертому из присутствующих — своему заместителю. — Матти, а у вас есть что сказать?

Матти Харьяло развел руками.

— Как тут говорили, проблема со спортзалом. Нам нужно футбольное поле. К слову, Рейникка хочет, чтобы я играл центровым. Говорит, инженеры все интеллектуалы.

У майора Харьяло было овальное лицо и серо-голубые глаза. В батальоне остро ощущалась нехватка офицеров и сержантов, и Харьяло работал за двоих. Внешность обманчива: майор был гораздо крепче, чем выглядел, и на футбольном поле его не остановить.

— Согласен, — сказал Верещагин, постукивая трубкой по ладони. — Юрий, когда мы съедим все, что размещено в спортзале?

— Через семь недель и три дня.

— Это неприемлемо. Надо убрать ящики куда-нибудь.

— Сэр…

— Что еще?

— Инженер-механик корабля предложил прочитать нам парочку-другую лекций. Он, похоже, считает, что нам нечем занять себя, — сказал Харьяло.

— И что он нам предлагает?

— Теорию биномов, систему двигателей корабля, потом…

— Этого достаточно. Я надеюсь, вы не вышли за рамки дозволенного, аргументируя отказ?

— Я спросил, не хочет ли он силой собрать нас на свои лекции, и вместо этого предложил поприсутствовать на одной из презентаций Раулем Санмартином своей коллекции брюхоногих моллюсков. Видели бы вы его лицо!

— Представляю себе… Еще что-нибудь?

— Батальонный сержант поднял передо мной один вопрос…

— Да?

— Когда вы сами пойдете в «холодильную камеру», Антон?

Лишь два лица должны были бодрствовать в течение всего полета: батальонный сержант Малинин и Девуку. Как заместитель Верещагина, майор Харьяло следил за соблюдением этого правила.

Верещагин вздохнул, немного подумал.

— Сейчас, вместе с первой и третьей. Организуйте все, а потом пусть покомандует Пауль.

Палач, майор Пауль Хенке, легко справлялся с любой задачей.

— Все обсудили? И так уже убили столько времени, — закрыл совещание Верещагин.

В «холодильной камере» люди были сложены, как гробы в морге. Верещагин почувствовал покалывание в руках и стал ждать, пока его тело остынет и улетучатся мысли о Зейд-Африке.

«Кага» должна встретиться с грузовым кораблем с Канисиуса, с прославленным штурмовым батальоном на борту, и с шестью кораблями с Земли, которые доставят еще два стрелковых батальона, штабную бригаду, батальон поддержки, роту гаубиц, инженерно-строительную роту, руководство батальона, который создадут на месте, роты тяжелого воздушного транспорта, штурмовую авиацию, полицию и прочее, и прочее. Главную оперативную группу планировалось сопровождать фрегатом и тремя корветами, чтобы оказывать огневую поддержку из космоса.

Но в любой военной операции людей и техники всегда оказывалось недостаточно, особенно когда требовалось покорить целую планету. Верещагина беспокоило по-настоящему последнее предписание. В нем, в частности, говорилось, что оперативная группа оккупирует некоторые пункты поселенцев с целью «защиты имперских интересов».

Помимо взлетно-посадочного Комплекса и энергетической установки, созданной на морском шельфе, единственными стратегическими объектами на Зейд-Африке являлись горнорудные, нефтеперегонные и металлургические предприятия. На них достаточно одного-двух усиленных батальонов. Но вице-адмирал Роберт Ли, командующий имперской оперативной группой «Зейд-Африка», смотрел на вещи иначе. Сам Верещагин считал оккупацию маловажных объектов кровавым делом, только провоцировавшим население на-акции сопротивления. Эта мысль тяжким бременем осела в сознании перед погружением в неестественный сон, вычеркнувший из жизни пять месяцев.

Перед высадкой на Зейд-Африку

Став на время «спутником» солнца системы и погасив при этом практически всю скорость, корабль подлетел к цели и расположился над материком Акаси, рядом с грузовым транспортом «Рейкьявик Мару» с Канисиуса. По звуковой системе передавали Гайдна, Мендельсона, потом зазвучала «Девятая симфония» Бетховена.

Люди Верещагина оделись в комбинезоны, которые предварительно прошли обработку в глубоком вакууме. Солдаты восстановили боевую форму, им оставалось только ждать. Корабли с Земли прилетели спустя трое суток и восемь часов. «Коренником» выступал «Граф Шпее»[2] в сопровождении корветов.

После перегрузки на транспорт «Сокаку» Верещагина и Харьяло встретил худощавый майор с проседью в волосах. Он отдал им честь и протянул руку.

— Ретталья, из разведки оперативной группы. В этом небольшом путешествии я буду вашим гидом. — Время от времени он кивал офицерам, сновавшим по коридорам. — Пока что все не так просто. Командир бригады полковник Линч будет руководить «наземными» операциями. Он ждет вас, чтобы передать оперативный план.

Матти Харьяло украдкой взглянул на Верещагина.

— Интересно, сколько у него этих планов.

— Думаю, всего-навсего один. — Ретталья вел их проходами. На него чуть не наскочил запыхавшийся офицер с планшетом. — Гамлиэль, специалист по политическим вопросам. Он тоже будет присутствовать, — бросил на ходу Ретталья. — Поосторожней с ним! Отвечу сразу на вопрос, который вы наверняка захотите задать. Когда полковник Линч собрал две недели назад четвертое совещание по планированию операции, адмирал Ли заметил, что мы планируем совещания по планированию совещаний. С тех пор полковник Линч больше не собирал совещаний.

— Понятно, — сказал Верещагин.

У дверей конференц-зала корабля их встретил помощник полковника Линча капитан Донг. Линч и Гамлиэль сидели в помещений. Ретталья представил всех друг другу. Первый был человеком плотного телосложения с очень бледным лицом, второй — круглолицым и рябоватым.

Линч встал и торжественно произнес:

— Добро пожаловать на борт нашего корабля, Верещагин. Уверен, вы рветесь в бой!

Донг раздал всем по толстой пачке приказа по операции.

— Нам наверняка будет очень интересно познакомиться со всем этим, — сказал Верещагин, разглядывая документ.

Линч тяжело опустился в кресло.

— Другие подразделения и части уже проинформированы. Я ожидаю, что вы выполните поставленную перед вами задачу с не меньшим усердием. Знаю, вы были на Асикаги с адмиралом Накамурой. Там, насколько я знаю, сложилась прелюбопытнейшая ситуация.

Верещагин сел и сдержанно произнес:

— Тамошние рабы восстали против олигархов и взяли планету под свой контроль. Мятеж не утихал и после нашего прибытия. Олигархи относились к нам почти так же плохо, как и остальные жители. Адмирал Накамура, оценив ситуацию, решил, что нужно еще два батальона. К счастью, мы сумели решить проблему.

— Мы учились вместе с майором Пурнамо. Вы знали его? — спросил Гамлиэль.

— Да. Причем даже слишком хорошо, — ответил Харьяло.

После мучительной паузы Линч сказал:

— Я хотел бы посмотреть на список последних операций вашего подразделения. Полагаю, вы привезли его.

— Нам ничего не сказали, так что, к сожалению, мы его не взяли с собой, — прямо ответил Харьяло. Пролистав приказ об операции, он заметил: — Разведданные — просто куча хлама.

Линч заметно покраснел, а Ретталья улыбнулся.

— Выражаю свои сожаления, — сказал он. — Но, чтобы не лишать операцию стратегической и тактической неожиданности, адмирал Ли до высадки запретил мне сбор данных на планете.

Верещагин тихонько барабанил пальцами по документу.

— Полковник Линч, могу я внести одно небольшое предложение? Климат там очень жаркий и влажный, что серьезно повлияет на проведение операции. После восьми месяцев на борту транспорта и нескольких периодов анабиоза мои люди не в лучшем физическом состоянии. Давайте отложим операцию на семь дней, чтобы мы смогли акклиматизироваться где-нибудь в необитаемом районе.

Гамлиэль чуть пошевелил пальцами.

— Нет, адмирал Ли никогда не пойдет на это, — ответил Донг. Верещагин краем глаза наблюдал за Харьяло и заметил, как напряглись мускулы лица у Матти. — Это во-первых. А во-вторых, производственный Комплекс компании «ЮСС» — один из ключевых объектов, которые переходят под наш контроль в течение первых суток. С вашего позволения, я высажу там одну роту.

Линч стукнул по столу.

— Это невозможно. Ночная высадка на Комплекс абсолютно исключена. Мы не сможем обеспечить ей поддержку.

— Дьявольщина! Мы сделаем это! — резанул Харьяло.

— У вас здесь помечено, что на океанскую энергетическую установку высаживается взвод парашютистов. Да на него не попадешь на парашюте!

В дискуссию включился Гамлиэль:

— Океанскую энергетическую установку мы защищать не будем…

Он тут же осекся, увидев, что Ретталья улыбается во весь рот.

— А какая погода над этим объектом? Наблюдаются по утрам восходящие потоки воздуха? — спросил Харьяло. — У нас есть хоть сколько-нибудь новые снимки?

Наступило некоторое затишье, прерванное Донгом.

— Уже слишком поздно менять график движения челноков.

Глядя на Гамлиэля, Ретталья спокойно спросил:

— Карлос, а почему бы вам, с разрешения полковника Линча, не просветить их по части политической ситуации на планете?

Гамлиэль прокашлялся.

— Компания «Юнайтед-Стил стандард» получила права на эксплуатацию зейд-африканских месторождений радиоактивных металлов. После решения Совета по опеке перетасовать рынки корпорация испытывает трудности из-за пересмотра налоговых норм.

— Имперское правительство, — вставил Ретталья, — согласилось предоставить корпорации кредит на дополнительный вывоз металлов и на расширение производства. Местная нижняя ассамблея заявила, что это лицензия на грабеж.

Гамлиэль выдержал паузу, затем продолжил:

— «ЮСС» планировала дополнить небольшой постоянный штат эмигрантами; она поместила на грузовые суда приверженцев пяти религиозных сект. «ЮСС» надеялась, что они, обжившись, будут поставлять продукты питания для постоянного персонала и станут первыми потребителями.

— В общем, дешевая рабочая сила, — прокомментировал Харьяло.

— Но секты разошлись, и эксперимент оказался неудачным.

— Они просто вымерли, — вставил Ретталья.

Гамлиэль провел по щеке платком.

— Более успешные попытки колонизации были предприняты в сотрудничестве с правительством в изгнании бывшей Южно-Африканской Республики. Использовались беженцы-африканеры, которые выжили после катастрофы и войны с банту. Изгнанники имели высокую квалификацию, что позволило компании сократить свой штат и сэкономить на зарплате.

Ретталья вновь вмешался:

— Хотя «ЮСС» создала им противовес, организовав поселения так называемых «ковбоев», ее руководству в голову не пришло, что своей деятельностью компания загоняет буров в угол. Уроженцы ЮАР хорошо помнят свою историю, и они не забыли и не простили Jan Companie — Вест-Индскую компанию, на которую «ЮСС» весьма похожа. Когда «ЮСС» положила конец деятельности «цутпанбергской семерки» из-за того, что она сеяла недовольство среди рабочих, буры решили пойти на перераспределение власти. Начали они со всеобщей забастовки. После того как все летавшие корабли покидали планету пустыми, планетный директор пошел на переговоры, после чего, спасая свою честь, покончил с собой. Как я понимаю, на его позицию повлиял тот факт, что коммандос из бурской милиции начали использовать в своих целях промышленных роботов компании.

Вмешался полковник Линч:

— Ретталья, вы не могли бы держаться ближе к теме и не перебивать?

Гамлиэль продолжил:

— Соглашение включало график поставок, обязывало компанию отдавать предпочтение рабочим и служащим из африканеров, предполагало разумную заработную плату и выделение части продукции для местного потребления. «ЮСС» попыталась уйти от выполнения условий, что привело к падению производственных показателей в течение нескольких лет. Это оказалось веским аргументом в пользу рабочих, и новый планетный директор постыдно капитулировал перед ними. Чего директорат «ЮСС», естественно, не одобрил.

— Расскажите им о ковбоях, — предложил Донг. — Ковбои довели дело до нового кризиса. Хотя они, как предполагалось, — должны были служить противовесом бурам, «ЮСС» использовала их крайне близоруко. Сузившиеся рамки деловой активности заставили компанию максимально уменьшить транспортные расходы и экспортировать сельскохозяйственную продукцию на планеты недавно освоенной системы Дзайбацу. Площадь земель, обрабатываемых ковбоями, возросла вдвое, но и увеличивавшееся африканерское население все больше стало обращаться к сельскому хозяйству. Ковбои стали терять позиции на планете, к тому же рынки Дзайбацу потеряли неустойчивость. Провалы в планировании и слабости в управленческой структуре «ЮСС» породили разногласия по вопросам о земельной собственности. Компания решила вмешаться в междоусобицу. — Гамлиэль снова вытер лицо платком. — На Земле, — продолжал он, — директорат компании решил нанести удар по африканерам и подбросить ковбоям наемников под видом охраны производственных объектов. Междоусобная война на планете приобрела характер гражданской войны, и руководство «ЮСС» потеряло контроль над ситуацией. Оно с опозданием запросило поддержки со стороны имперского правительства. Однако Совет по опеке незадолго до отправки оперативной группы признал недействительным устав «ЮСС» по планете, — завершил Гамлиэль.

— Полковник, как сформулированы наши задачи и каков статус «ЮСС»? — поинтересовался Верещагин.

— Мы должны восстановить порядок и сотрудничать с официальными лицами компании, — коротко сообщил Линч.

— Понятно, — сказал Верещагин, а потом, прикрыв глаза, добавил: — План высадки очень куц. Если позволите, сэр, я бы хотел внести некоторые изменения. В этом случае могу гарантировать успешное выполнение возложенной на меня миссии. Иначе…

Верещагин намеренно оборвал фразу, а Ретталья с невинным видом обронил:

— Подполковник Верещагин и майор Харьяло еще не встречались с адмиралом Ли. Я хочу предварительно ознакомить их с планом адмирала.

Гамлиэль еле заметно кивнул, а Донг спросил:

— Как насчет челноков?

Линч сжал губы, несколько минут напряженно размышлял. Наконец произнес:

— Хорошо, Верещагин, думайте, дорабатывайте детали, которые считаете существенными. Но никаких изменений в графике движения челноков и в части, касающейся высадки десанта на Комплекс!

— Благодарю вас, сэр, — сказал Верещагин и легко похлопал Матти Харьяло по руке.

Ретталья проводил их в коридор.

— Высадкой займется штаб бригады. Они в этом деле немного новички. Я покажу вам тут все и познакомлю со штабными, — сказал он и добавил с обезоруживающей искренностью: — Хотя Совет по опеке принял устав «ЮСС» недействительным, корпорации разрешено оставить в силе положение соглашения с бурами, что наводит на смутные подозрения. Возможно, скоро будет введено прямое имперское правление. «ЮСС» четко не определила своих целей, а Совет по опеке не стал навязывать своих рекомендаций. Я определенно думаю, что вы понравитесь Ли. Он очень проницателен, все остро схватывает. Конечно, адмирал никогда не имел дело с боевыми частями и не участвовал в разработке операций. Для него Зейд-Афри-ка — это прежде всего политическая проблема.

— Все ясно, — заключил Верещагин.

Верещагин сделал паузу и окинул взглядом семерых собравшихся по его распоряжению в крошечной каюте корабля, отделанной полированной фанерой.

В углу примостился Лев Евтушенко из разведвзвода. Рядом с ним сидели Малинин, Харьяло и командиры рот верещагинского батальона: задумчивый майор Петр Коломейцев по прозвищу Полярник; капитан Тихару Ёсида — дилетант в деле, которое требовало хладнокровных и решительных профессионалов; бледный и болезненный на вид Санмартин и костлявый, как скелет, Пауль Хенке — Палач.

Харьяло протянул руку и включил свою «волшебную» карту.

— Корвет «Ахиллес» передал нам три помеченных на карте коридора над материком. Весь Акаси разбит на квадраты по сто гектаров для обеспечения огневой поддержки. Ответственный — батальонный сержант. — Харьяло окрасил квадрат и увеличил его. — Общая ситуация. Когда-то «Юнайтед-Стил стандард» были выданы права на это место. Единственное, что могло привлечь контору типа «ЮСС» в такой заброшенный свинарник на краю света, — это радиоактивные металлы. Компания пыталась разрабатывать рудники с помощью завезенной рабочей силы и усеяла здешние места трупами. — Он остановился, чтобы сделать глоток остывшего чая. — Когда эта затея провалилась, — продолжал Харьяло, промочив горло, — они стали умнее и привезли африканеров, то есть буров, но и с ними потерпели неудачу. И тогда «ЮСС» заселила южную часть Акаси скотоводами. Они стали называть их ранчерами, или ковбоями. Потом они оказали им медвежью услугу — подбросили наемников, так что ребята стали враждовать и с бурами, и друг с другом. А «ЮСС» потеряла контроль над ситуацией. Это было шесть местных лет назад, а до этого компания снабжала оружием три или четыре группировки, не меньше. «ЮСС» стала заискивать перед местной ассамблеей, а ассамблея обратилась к нам. — Харьяло перевел дыхание. — Теперь об объектах. Космопорт расположен здесь, где сходятся реки Вааль и Кровавая. В двадцати километрах к северу находится первая из трех горных цепей, протянувшихся с юга на север, — Драконовы, Ураганные и Хмурые горы. Драконовы горы вдаются на востоке в море в виде полуострова, заканчивающегося мысом Паарль. — Он высветил середину полуострова. — Главный производственный Комплекс «ЮСС» находится вот тут, на ответвлении от магистрали Йоханнесбург — Претория. В семи километрах от берега находится океанская энергетическая установка, которая вырабатывает электроэнергию для всех и вся с помощью разницы температур, используя низкую температуру придонного слоя. Это и есть наши цели на первый день. Нужно сохранить их в целости, особенно топливно-спиртовое предприятие, которое расположено отдельно на южной стороне Комплекса. Иначе мы не оберемся хлопот. — Он махнул рукой, и на экране появились три больших зеленых пятна. — А эти три объекта, главные населенные пункты африканеров, надо взять на вторые сутки. В Претории живут рабочие с Комплекса, это в одиннадцати километрах к юго-западу от него, на равнине. Йоханнесбург — центр горнорудных работ, расположен на северо-западе, в центре Драконовых гор. Блумфонтейн ближе к западу, на возвышенности. Вокруг него во все стороны расходятся сельскохозяйственные общины. Порт на реке, Каапстад, не наша цель. Пусть здесь потеют другие.

Иллюстрируя свои выкладки, Харьяло поочередно высвечивал отдельные районы изумрудно-зеленым цветом.

Ёсида несколько раз шаркнул ногами под столом. Несмотря на постоянный легкий гул двигателей, этот шум раздражал. Харьяло недовольно взглянул на Ёсиду. Лицо капитана осталось бесстрастным, но затылок заметно покраснел.

— Мы ведь не собираемся сидеть там и ждать, что через день-два придет команда сворачиваться! — сказал Харьяло, поворачиваясь спиной к Ёсиде.

— А через три? — спросил Евтушенко. Харьяло хмыкнул.

— А кто его знает? Подождем, пока командование бригады решит, чего оно хочет. Мы заведем дела на некоторых штатских, разберемся с наличием оружия и наведем порядок в этом вопросе. Там есть общины и отдельные фермы — они разбросаны за картофельными полями, вдоль Оранжевой и ее притоков, и дальше до самого Кару, но никому не приходит в голову считать все это военными целями. — Он вновь стал, одно за другим, высвечивать зеленым объекты на карте. — Если дела пойдут плохо, и я, и инженерно-саперный взвод лейтенанта Рейникки с удовольствием предоставим третьему взводу Петра Коломейцева еще одну возможность показать себя.

— Понятно, я как бы запасной игрок, — откликнулся тот. — А что будут делать другие? Какие цели поставлены перед ними?

— Подполковник Кимура со своим батальоном возьмет космопорт и пойдет дальше на юг — усмирять Каапстад, порт на реке, и ковбоев, — пояснил Харьяло, постукивая пальцем по столу в такт словам. — Но люди Кимуры не подходят для таких Целей. Кстати, его батальон — кандидат на роль постоянного гарнизона, который здесь оставят. Дела в нем обстоят не лучшим образом во всех отношениях. У подполковника Хигути — батальон, временно сформированный на основе 13-го пехотного стрелкового полка. Две его роты могут быть выделены из состава бригадного резерва. А эти орлы из легкого штурмового батальона подполковника Эбиля вообще не собираются спускаться на планету, если в них не будет надобности. В качестве средства огневой поддержки нам приданы на два дня четыре боевых корабля, они будут расстреливать самолеты, разрушать вражеские коммуникации. Верещагин перебил Харьяло:

— Матти будет осуществлять координацию, это ему знакомо хорошо. Продолжайте, Матти.

— Я не сказал еще об одном. Здания там каменные и цементные, со стальным усилием. Там нет приличной, твердой древесины, а цемент дешев. Напомните всем об опасности рикошетов. Что касается тактического задания, действуем по категории четыре. Нам не нужны горы трупов. Если произойдут изменения, сообщим.

— Так в кого мы будем стрелять? — довольно резко спросил Хенке.

Если бы Матти Харьяло имел восточный разрез глаз и умел держать при себе свое мнение, он был бы как минимум полковником.

— Дорогой мой, адмирал, должно быть, забыл упомянуть об этом. Я не знаю! Ретталья, исполняющий обязанности майора, тоже не имеет понятия. Адмирал отказался от сбора разведывательных данных до высадки, чтобы сохранить стратегическую и тактическую неожиданность, что, следует полагать, является самым ценным для нас. Некоторые там, внизу, не любят «ЮСС», а также друг друга. Возможно, мы тоже им не нравимся. Но адмирал уверен, что никто из них не станет по нас стрелять. В документах говорится, что мы обеспечиваем «имперское присутствие». Об остальном можете строить догадки не хуже меня. Понятно, Пауль? Палач промолчал.

— Да, еще вот что, — добавил Харьяло. — Говорят, там сейчас сентябрь.

Корабельный календарь показывал январь. У колониального батальона было собственное время, оно начиналось с «В» — дня высадки. С этого момента вели отсчет первой недели.

Харьяло повернулся.

— Антон, ваша очередь. Они услышали, что нам надо. Теперь скажите ребятам, как сделать то, что нам надо!

Верещагин принялся излагать план. Основной целью, отметил он, является Комплекс, на котором производится практически все, чем пользуется планета. Подразделение лейтенанта Евтушенко вступает в действие, как только первый эшелон батальона Кимуры захватывает космопорт. Комплекс имеет несколько гектаров плоской крыши. Пара сверхлегких самолетов «Воробей» высаживает команду, которая проломит крышу и тепло поприветствует планетного директора «ЮСС», когда тот придет на работу.

— Мы спросим его превосходительство, сколько сейчас времени и еще что-нибудь, что придет на Ум, — вставил Евтушенко.

— Да, вы там будете играть в свои самолетики, пока нам придется заняться делом, — сказал Харьяло.

Реплика Харьяло вызвала смех, но при этом все отметили про себя, что продержать директора под замком в течение высадки будет очень и очень полезно.

Основные силы батальона будут доставлены на планету на челноках и вклинятся в отряды, наступающие на океанскую энергетическую установку и на промышленный Комплекс.

Верещагин предпочитал сбросить стрелковую роту на крышу Комплекса глубокой ночью, но адмирал Ли отверг эту идею. Верещагин хотел также, чтобы впереди наступающих людей послали тяжелые танки, но по соображениям экономии оперативную группу ни разу не усиливали таким образом, куда бы их ни заносило.

Подсчеты показывали, что вместо одного тяжелого танка можно взять две легковооруженные пехотные роты или два легких штурмовых взвода. Учитывая выделяемые суммы и характер войны против повстанцев в колониях, получалось так, что части, посылавшиеся для ведения боевых действий, были на удивление похожи на стародавние воздушно-десантные формирования.

Космопорт располагал единственной взлетно-посадочной дорожкой для космических челноков. С целью преодолеть это препятствие Верещагин построил свой план на быстроте и неожиданности. 14-й легкий штурмовой взвод из 4-й роты майора Хенке и 9-й стрелковый взвод из 3-й роты капитана Санмартина должны были составить, по его мнению, атакующее ядро сил, действующих против промыщленного Комплекса. Возглавлять его должен был Рауль Санмартин. 3-й взвод 1-й роты майора Коломейцева на быстром судне проскользнет вниз по Кровавой реке и захватит океанскую энергетическую установку.

2-й легкий штурмовой взвод, 15-й и остальные взводы 1-й и 3-й рот пойдут следом, но уже не торопясь. К концу ночи, если все пойдет хорошо, высадятся 2-я рота капитана Ёсиды и батальон резерва.

Верещагин не собирался тратить лишнее время на разбор мелочей.

— Рауль, Петр, — сказал он, — вы между собой решите, как действовать, а все остальные наметят, что делать, исходя из этого.

Когда все стали расходиться, Верещагин задержал батальонного сержанта.

— Юрий, космопорт будет до предела перегружен. Станут прибывать то наши, то солдаты Кимуры. Полковник Линч, комбриг, привез с собой группу штабничков, которые представления не имеют о боевой высадке. — Действительно, они составили такой график движения челноков, что ротам Кимуры и за вдвое большее время дай Бог высадиться. К тому же команды челноков такие же зеленые, как и штабные мальчики Линча. — Полагаю, придется нам немножко пораскинуть мозгами применительно к обстановке.

Санмартин остановился у двери, чтобы уловить этот разговор. Через несколько часов роты до отказа забьют спортивный зал и перед операцией послушают Верещагина, который, поднявшись на ящик с боеприпасами, повторит своим тихим и спокойным голосом все сказанное здесь. Ребятам перед боем нужно что-то вроде напутствия, ведь Антон для них служит талисманом, а может быть, и иконой.

Рауль не уставал поражаться тому, как высок боевой дух у людей Варяга, — он причислял и себя к их числу. Пока они считают, что могут сразиться со всей Вселенной и победить, им все нипочем!

ИНФОРМАЦИЯ ПО СУЩЕСТВУ ВОПРОСА (1)

Здесь не летают птицы, но человек, созданный утром шестого Дня Творения, сошел с небес в мир, который позже назвал Зейд-Африкой.

Поначалу верилось с трудом, что эта планета, которую позже назвали Мусаси, несмотря на богатства, таящиеся в ее недрах, будет когда-либо освоена. Земля, даже после опустошения, которому она подверглась, оставалась богатой планетой, и для ее нужд хватало объектов поближе.

Законы предложения и спроса таковы, что, даже если золото, серебро и драгоценные камни разбросаны повсюду, словно песок на пляже, человека трудно заманить так далеко от дома. Редкоземельные металлы типа гадолиния и диспрозия на самом деле не так уж редки, и спрос на них удовлетворять не столь сложно. Платиновая группа металлов — платина, рутений, родий, палладий, осмий и иридий — важны для металлургии в качестве катализаторов и легирующих элементов. Однако идея обживания планеты Мусаси — Зейд-Африки ради снабжения Земли ими казалась смехотворной. Так же относились и к мысли о разработке шахт по добыче металлов, используемых в производстве полупроводников, — германия и индия.

Только возможность добычи самых удивительных из промышленных материалов — расщепляющихся — смогла привлечь людей к поколению космической целины в девяти месяцах полета от Земли. Гафний хорошо поглощает нейтроны и применяется для гашения электронных потоков, цирконий также незаменим в ядерной энергетике. Огнеупорные металлы, ниобий и тантал, обладают еще большей ценностью для космической техники. По прихоти неизвестного божества, единственной планетой, где условия схожи с земными, на которой эти материаллы обнаружили в относительном изобилии, оказалась Мусаси — Зейд-Африка. Ирония заключалась в том, что спрос на них определялся нуждами ядерной энергетики и другими областями космической технологии. Чтобы летать в космос, человеку нужны расщепляющиеся материалы, и ему приходилось летать в космос, чтобы получать таковые. Еще одна любопытная иллюстрация к старой как мир дилемме о курице и яйце.

Воскресенье (1)[3]

Укрывшись с головой в зарослях гигантского мха, Фрипп показал Санмартину большой палец и разжал руки, позволив оружию свободно болтаться на ремне. Фрипп получил этот десантный автомат, сдав свою древнюю развалюху. Его партнер, де Канцов, предпочел оставить свой обшарпанный автомат — сорок патронов в магазине плюс один в стволе.

Мелкие капли воды то и дело попадали за шиворот. Санмартин кивнул и помахал рукой. Призывая всех двигаться побыстрее, остальные из 2-го отделения 9-го взвода двигались следом. Мииналайнен шел легко, неся на поясе 88-миллиметровую пушку, стрелявшую без отдачи, и гладкоствольный карабин для боя на близком расстоянии. Самые уязвимые места оружия были у него защищены пленкой, чтобы не попадала влага. Следом тащился, словно неуклюжая большая птица, Кирпонос, обливаясь потом под тяжестью автомата, двух ракет, двадцати снарядов для 88-миллиметровки и запаса воды, в которой можно было бы утопить средних размеров лошадь.

Еще дальше шли командир отделения, сержант Береговой, и трое рядовых-пулеметчиков. Эта группа несколько отстала, во-первых, потому что хорошие солдаты не сбиваются в кучу, а во-вторых, потому что никому в здравом уме и твердой памяти не хотелось оказаться за спиной Мииналайнена в тот момент, когда он разыграется на своей шарманке. Сам Береговой нес миномет с одним снарядом в стволе и еще пятью — в магазине. По бокам и позади шли три стрелка с легкими пулеметами, обвязанные лентами, в пластиковых карманчиках которых находились патроны 5x40 мм.

Взять космопорт не составило труда для нападавших. Рота подполковника Кимуры, возглавившая атаку, не встретила там никакого сопротивления и убралась с пути Санмартина. То ли корветы, на которые была возложена задача дезорганизовать коммуникации противника, хорошо справились со своей задачей, то ли боевики из местного населения держались поодаль. Кимура оказался все-таки вовлечен в навязанное противником сражение, вследствие чего город-порт Каапстад постепенно превратился е груду развалин.

Главной целью 2-го отделения 9-го взвода являлось взятие спиртового предприятия Комплекса до того, как их товарищи развернут основные действия. Они ждали там, где их оставил Санмартин. Ребята сидели в четырех приданных Сергею Окладникову бронетранспортерах «кадиллак» с усиленной бронезащитой и «школьном автобусе» — массивной мобильной восьмиколесной минометной установке калибра 160 миллиметров из механизированного минометного взвода майора Хенке, разрисованной белыми виселицами. Палач делал вид, что не замечает этих картинок.

Лейтенант Окладников имел в своем распоряжении также четыре боевые разведывательные машины на два человека каждая. Это были легкие броневики с заостренными носами и боками, что делало более прочной их тонкую броню. Броневики попарно дежурили на дороге, прикрывая их с юга и севера. Ждал Окладников примерно час.

Санмартин остановился и обменялся сигналами с «Графом Шпее», висевшим над головой, поскольку ошибка в навигации могла нанести непоправимый ущерб наступавшим. По полученным сведениям из космоса, их ошибка на местности оказалась менее ста метров. Санмартин набрал полные легкие воздуха, показал Фриппу четыре пальца и двинулся вперед. Фрипп устремился следом.

Батальонный сержант был занят выправлением ситуации в речном порту, куда направился 15-й легкий штурмовой взвод. 3-й пехотный взвод вместе с майором Коломейцевым находился в пути к океанской энергетической установке. Кольдеве и Верещагин перебрасывали 11-й взвод на грузовиках для присоединения к Окладникову. Они хотели, чтобы полковник Линч не успел вмешаться в боевые действия в Каапстаде. Все прочее громоздилось на орбите.

Как сказал Окладников, никогда еще не было так мало исполнителей и так много руководителей.

Они развернулись у ворот и остановились возле полоски кустарника, за которой шел крутой склон к прибрежной трясине. Двадцать — тридцать бойцов бурской милиции, охранявшие вход в Комплекс, явно нервничали. Рабочие, пришедшие на смену, не показывались: шла, видимо, какая-то организационная работа. Санмартин хотел было выкинуть какой-нибудь номер, но вспомнил, что спиртовое предприятие шло у них по важности первым номером.

По мнению Льва Евтушенко, который с группой разведчиков, сидел в кабинете директора вместе с ним самим и покуривал сигары босса, замешательство было почти полным.

В трех сотнях метров от первой линии спиртоналивных цистерн Санмартин связался с Окладниковым. — Девять — один ноль один, — произнес он в переговорное устройство, прикрепленное к запястью. — Сергей, мы готовы. Как там одиннадцатый? Его передатчик установил контакт с остальными, «поприветствовал» их, каждую сотую долю секунды автоматически менялась длина волны. Ответ Окладникова Санмартин уловил прежде, чем его зафиксировали индукционные пластины на висках.

— Подполковник Верещагин шлет свои поздравления и желает знать, что вас задерживает.

— Тут оказалась залесенная трясина, гектаров десять площадью. В картах ее нет, о ней нам не говорили на брифинге. Дайте нам семь минут. И сообщите Льву. А что тут за здание, которого нет на плане?

— Лев сказал, что это два гектара штамповочного, литейного и прочего оборудования. Они еще бы каменные топоры делали. Интересно, знает на Земле кто-нибудь про это? Ладно, успехов.

— А мне интересно, знает ли кто-нибудь на Земле про то, что мы здесь. Взаимно, Сергей. Конец связи.

Перед ним высилась, словно крепость, невыразительная громада крепкой бетонной стены предприятия по производству спирта. Внутри нее находилось главное здание. Идеальную поверхность нарушала единственная дверь.

Санмартин нажал на кнопку переговорного устройства.

— Девять — два Акита. Точка. Мы готовы. Примкнуть штыки, чтобы все видели, что мы не веники вязать приехали. За дверью будет дорога в главное здание, туда и двигаемся. Помните: не нажимать на спусковой крючок, если не видите оружия и куда стреляете. Не хватает еще, чтобы тысячи литров спирта пролились на пол. Так, кто у нас отвечает за пленных?

Санмартин слегка нервничал, но умело скрывал это.

— Фрипп и Дэ-Ка, — с завидным спокойствием в голосе ответил сержант.

— Приготовь пулемет, когда ворвемся внутрь, — сказал ему капитан. — Будьте готовы накрыть огнем главное здание и двинуться туда, когда надо. Не убивать никого без необходимости. Предложения будут? Я что-нибудь упустил?

Если да, то никто этого не сказал. Все бросились к двери. Санмартин уже занес ногу, но командир отделения, Береговой, остановил его. Он повернул ручку, открыл дверь и вошел. Санмартин задержался, и его чуть не затоптали.

Береговой отправил по четыре человека с каждой стороны громадных бродильных чанов, еще двоим дал приказ наблюдать за дверью. Чувствуя себя не при деле, Санмартин неуверенно взглянул на Роя де Канцова — Грязного Дэ-Ка. Потом ему на глаза попался какой-то человечек; он бросился к нему, схватил за плечо, повалил на пол, затем вполсилы пихнул ногой в живот.

— Goede morgen. Wij zijn keizerlijk soldaten[4], — прорычал де Канцов на варварском голландском, которому их учили на борту корабля, и это была самая длинная фраза, какую ему довелось услышать из уст Дьякона; штык Санмартин держал у щеки лежащего.

Фрипп поднял папку с бумагами, выпавшую у лежащего, и похлопал того рукой.

— Дьякон не силен в языках. Он. лучше изъясняется руками, когда встречается с женщиной, — со знанием дела пояснил он.

Санмартин, сам лингвист не лучше Дьякона, посмотрел на маленьких роботов, двигавшихся, как заводные игрушки, по раз и навсегда определенному маршруту, и перешел на английский.

— А тут есть еще кто-нибудь? — спросил он человека на полу.

— В кафетерии, — выпалил бородатый бур по-английски с сильным акцентом.

— А где этот кафетерий?

Человек взглянул на де Канцова и указал на дверь в той стороне здания, где лежали картонные упаковки с жомом сахарного тростника. Из-за массивного пресса для тростника появился Береговой с легким пулеметом в руках, ведя- за собой с десяток пленных.

— Берри, дай мне команду Фриппа, мне надо проникнуть в другую дверь. Я возьму Мииналайнена и ротный пулемет. Если найдете окно, прикройте меня, — сказал Санмартин, знавший, что ефрейтор Фрипп пользуется особым доверием своего командира и не дает ему попадать в неприятности.

Береговой дернул себя за ус и кивнул в знак согласия.

Санмартин бросился к двери в кафетерий, следом за ним побежал Фрипп. Санмартин, указав на вход, сделав знак Мииналайнену, чтобы тот приготовился со своей 88-миллиметровой и пулеметом поддержать его. Подбежав к двери, прислушался.

Ни звука.

Тогда он включил передатчик.

— Эф — Фудзи — два. Точка. Прием. Это Санмартин. Ханс, как вы там, продвигаетесь? — спросил он своего заместителя.

— Рауль, что вас там сдерживает? Мы уже заканчиваем с северной частью.

Санмартин с трудом удержался, чтобы не выругаться.

— Мы возле одной штуковины, — похоже, это кафетерий. Думаю, там собрались рабочие.

— Ну да. Свяжись со Львом. Послать кого-нибудь на помощь?

— Ерунда, не надо.

Кольдеве усмехнулся и прервал связь. Санмартин вызвал другое подразделение.

— Разведка один. Точка. Говорит Санмартин. Лев? Мы у главной двери с юго-западной стороны. Это вход в кафетерий?

Послышались два щелчка, что означало «да». Это также означало, что Евтушенко слишком близко находится к противнику или вражескому объекту, чтобы отвечать.

— Там что, все рабочие собрались? Послышались три щелчка: «А кто их знает?»

— Я врываюсь туда. Через тридцать секунд хотел бы поговорить с вами нормально. Сможешь?

Еще два щелчка. Санмартин повернулся к остальным.

— Я иду первым, потом Фрипп. Дэ-Ка, легкий пулемет, ротный пулемет. Сержант, ты последний, ясно? Пошли!

Фрипп пожал плечами и толкнул дверь. Кровь забурлила в жилах Санмартина; он оказался за спиной человека, который что-то кричал, стоя на столе. Санмартин сшиб его, а де Канцов легонько приложил прикладом какого-то коротышку, который неосторожно поднял ружье. Оно загремело об пол; хозяин последовал за ним. Легкий и ротный пулеметы нацелились на людей, собравшихся в помещении.

Санмартин сказал первое, что пришло ему в голову:

— Нас направил сюда Его Императорское Величество. Можете разойтись пообедать по домам.

С другой стороны кафетерия донесся шум. Дверь распахнулась, вошел подполковник Верещагин в сопровождении половины людей 1-го отделения 9-го взвода.

— Привет, Рауль. А мы все думали, когда же вы появитесь.

В тот момент по радио зазвучал голос планетного директора. Он призвал рабочих и служащих оказывать содействие имперским войскам, которые призваны мирно занять предприятие.

Санмартин сел на стол и стал смотреть, как его люди искали в зале оружие. Де Канцов бережно выловил недавнего оратора из тарелки с супом.

Взлетно-посадочная полоса тянулась почти до горизонта. Сюда доносились редкие выстрелы с юга: батальон Кимуры продолжал воевать. Вдали показалась маленькая белая точка. Она увеличивалась, превращалась во все удлиняющуюся черную полосу; потом, постепенно, по мере того как корабль терял скорость, вырисовывались дельтавидные крылья. Сотрясая почву грохотом, челнок затормозил и замер.

Раскаленный носовой конус звездолета еще светился, а в хвостовой части уже открылась дверь, похожая на створку раковины моллюска, оттуда опустилась аппарель. Даже в полутропическом пекле планеты чувствовался невыносимый жар, исходивший от челнока; он опалил лица тех, кто бегом взобрался на нее. На самом верху появился бронированный автомобиль, но почему-то там и застыл.

Малинин, стоявший у подножия аппарели, сделал знак водителю, чтобы тот съезжал, но никакой реакции не последовало. Тогда он размеренным шагом поднялся и постучал по броне.

— Поехали, чего вы там ждете?! Открылась дверца, высунулся водитель.

— Не можем, сержант. Не хочет заводиться, тварь.

Из башенного люка показалась голова командира. Он уже открыл рот, но, посмотрев на Малини-на, счел за лучшее промолчать.

— Пошел, кому говорят! — рявкнул сержант.

Он посмотрел на другие машины, скопившиеся позади застрявшего автомобиля. Прыгунки повсюду — прикреплены к притолоке, бортам. В «очереди» находилось еще три броневика, а дальше дрожала от нетерпения, взвывая двигателем, мобильная минометная установка, стиснутая другими. Он разглядел практически бесполезный в данных условиях беспилотный разведывательный аппарат «Певчая птица». Командир 15-го взвода Муравьев стоял на крыше второго «кадиллака», словно пытаясь сдвинуть с места первую машину усилием воли.

Однако водитель автомобиля продолжал мотать головой.

— Ну не заводится, и все тут! На борту работала как штык, а сейчас не хочет!

Малинин нагнулся поближе к нему.

— Сейчас я объясню тебе это простыми словами — так, что даже ты своей тупой башкой поймешь. На этой паршивой планете только одна посадочная полоса. И ее занимает этот паршивый челнок, который никак не может разгрузить десяток паршивых телег, которые нужны батальону, чтобы оккупировать эту паршивую планету, потому что твоя паршивая, вонючая куча железа блокирует этот паршивый выход.

И Малинин, дав выход накопившейся злости, изо всех сил ударил по «кадиллаку» ногой.

Двигатель ожил.

— Спасибо большое, батальонный сержант, большое спасибо! — заглушив стук пулеметных очередей вдалеке, заорал изо всех сил водитель и пустил автомобиль вниз.

Все еще под впечатлением инцидента, Малинин продолжал стоять наверху; мимо него спускались одна за одной громыхающие чудовища.

— Ну и дубина же ты, Пригал, — наконец произнес он, покачав головой.

Сидя на броневике, направлявшемся в Преторию, Санмартин оторвал руки от поручней на башне и, сплевывая пыль, спросил Верещагина:

— Это правда, что вы ворвались на территорию на четырех броневиках, едущих бок о бок, и каждый сукин сын насвистывал «Маленьких оловянных солдатиков»?

— Ничего подобного, Рауль. У нас эта штука есть на кассетах. Как говорит Матти…

— Я знаю: патроны нынче дороги. А что мы сделали с двумя другими прыгунками?

Рядом с дорогой они увидели изрытую взрывами почву — работу ракет с «Графа Шпее», которые «выкопали» и искромсали телефонный кабель.

— Я их отправил с несколькими вашими солдатами в Йоханнесбург — просеять транспорт на дорогах.

— Мы что, действительно собираемся брать Преторию двумя взводами, без поддержки?

— Рауль, ты иногда слишком волнуешься.

— Я? Волнуюсь?

— Подумай сам. Подполковник Кимура, который командует батальоном белуджей, воображает, что ведет полномасштабную войну. Как бы ни были ошеломлены местные, но, когда в них палят, они отвечают тем же. Адмирал Ли не верит, что кто-то будет в нас стрелять. Если мы скажем об этом их милиций, то они, думаю, согласятся с его доводами.

Верещагин быстро пригнулся, чтобы не напороться на нависшие над дорогой ветки.

— Теоретически все они добропорядочные подданные Империи. Ссорятся не с нами, а с «ЮСС» и между собой. Они были уверены, что имперские войска не придут сюда и через тысячу лет. Так что мы можем без особых проблем выйти из положения. Надо побольше улыбаться и махать ручкой.

Они приближались к повороту и увидели, что там стоят две машины разведки.

— Что там случилось? — крикнул Верещагин, сложив руки рупором.

Стрелок с машины сплюнул.

— Засада. Легкое стрелковое оружие и пулемет. — Потом он задрал голову: в небе парил «Щебетун» лейтенанта Окладникова. — Вот сейчас наша птица их зарисует… — Помолчав, стрелок добавил: — Нервные какие-то… Мы решили развернуться, чтобы предупредить вас.

— Бронебойного у них ничего нет, а то бы наверняка уже пустили в ход.

— Вы отвечали на огонь?

— Нет, сэр.

— Молодцы. — Верещагин легонько постучал по башне. — Сергей, оставь люк открытым. Если начну барабанить по крыше, сразу остановитесь. И пожалуйста, не стреляй, пока я не прикажу. Поставь «Маленьких оловянных солдатиков» и демонстративно наведи на них 90-миллиметровку, чтобы всех пот прошиб. Это их, по-моему, образумит. А где флаг?

Окладников передал Верещагину зачехленное знамя на складном флагштоке. Верещагин стал прилаживать его на машине.

— Рауль, неожиданность на войне — великое дело, всегда имей это в виду.

Как только машина выехала за поворот, Верещагин постучал по крыше. Окладников резко затормозил, двигатель заглох. Под музыку «Маленьких оловянных солдатиков» остановились и три других «кадиллака». Позади замер — моральная поддержка! — 160-миллиметровый миномет на самоходной установке. Спектакль разыгрывался для бурской милиции.

— Сергей, вырубай музыку, — прошипел Антон. Он помахал бурам, придерживаясь за хлипко пристроенное знамя. — Эй, там! Мне нужно видеть бургомистра Претории. Могу вас подбросить, а вы покажете, куда ехать.

Ошарашенные этим предложением, несколько буров высунули головы поверх плотной растительности, тянувшейся вдоль дороги.

Верещагин повернулся к Санмартину.

— Лев считает, что в пределах города они восстановили телефонную связь. Когда подъедем к окраине, остановимся и позвоним мэру.

Потом они пришли в городское управление, оставив сопровождающих на улице. Его превосходительство лорд-мэр Претории был поглощен тем, что рвал все документы подряд — от налоговых списков до важных статистических выкладок. Крепкому приземистому зданию был нанесен серьезный ущерб огнем космического корвета «Аякс», из-за которого опрокинулась радиопередающая башня. Бурский временный Совет, действовавший в качестве окружного правительства, спешно покинул город примерно час назад. Верещагин нашел переводчика, сумел успокоить бургомистра и привести его в «рабочее» состояние.

Антон притянул к себе Санмартина, другой рукой обнял за плечи бургомистра.

— Рауль, я тут останусь, надо будет с детишками на руках показаться. Пауль Хенке позаимствовал тут несколько грузовиков, на них приедет один из взводов Петра. Хочу попридержать здесь Караева и его отделение. А вы, пожалуйста, поворачивайте обратно и направляйтесь в Йоханнесбург. — Верещагин похлопал Санмартина по плечу. — Там во всем городе и народу-то — тысяч десять — пятнадцать, так что проблем у вас не будет. Санмартин подошел к двери.

— Сергей! — позвал он. Появился Окладников.

— Заправьтесь горючим. Что в прицепе — сохраните. Мэр говорит, тут за домом есть цистерна с горючим. Я напишу ему расписку. Отправляемся через десять минут.

— Куда?

— В Йоханнесбург. — Заметив солдат, Санмартин приказал: — Зайти и собрать разорванные бумаги. Надо навести здесь блеск.

В дверь Хендрика Пинаара громко постучали.

— Открыто! — крикнул он, не оборачиваясь.

Оливье повернул ручку двери. Бизнесмен из Претории возглавлял неофициальный комитет, и. Пи-наару требовалось обсудить с ковбоями создавшуюся ситуацию.

— Хеэр Пинаар, срочный вопрос, — сказал Оливье, запыхавшийся и красный. Но все-таки полюбопытствовал: — Что это вы делаете?

— Готовлю. В отделе ресторан закрыт. Пинаар колдовал над самодельной сковородой, сделанной из металлической фольги и проволоки.

— Имперские высадились!

— Ка-ак?!

— И взяли в плен бургомистра!

— Пусть подержат немного, — рассеянно ответил Пинаар, поглощенный задачей, как разбить, яйца, чтобы не растекся желток.

— Надо сражаться с ними!

— Зачем?

— Как зачем?! — изумился Оливье.

Пинаар слышал, что Оливье человек прямой, энергичный. Слышал он и про то, что Оливье здорово закладывает и бьет жену, но Пинаар не всегда верил тому, что говорили.

.— Вы будете с ними воевать, я. А еще кто? — спросил Пинаар.

— Давайте говорить серьезно!

— Сколько человек у имперцев? Какое оружие? Огневая поддержка из космоса есть? Что им надо? — Пинаар быстро снял яичницу с огня. — Что они успели сделать?

— Я не знаю…

Несмотря на все разговоры о необходимости сплотить африканерскую нацию и встать плечом к плечу, городские богачи не рвались в бой. Их больше беспокоило, что ковбои Чокера претендуют на стейндорпские площади. В их головах зрели более великие планы. И вот теперь влезла еще и третья сила!

— Компанию составить не желаете? — сухо спросил Пинаар, взглянув в окно. На улице стояли броневики.

Мощенная камнем дорога упиралась в мост через искусственное ответвление реки. Вода под мостом рассерженно бурлила. Окладников остановил свой «кадиллак». На том конце моста уже находились два прыгунка. Оттуда махали, чтобы ехали.

— Если это лучшая дорога на континенте, то в гробу я видел остальные, — пробурчал Санмартин, сплевывая пыль изо рта. — Что там, Сергей?

Вместо ответа, Окладников прибавил обороты и въехал на мост. На той стороне прыгунки организовали настоящую площадку для стоянки автотранспорта. Там было десятка два транспортных единиц, начиная с конских повозок и кончая огромным сорокачетырехколесным трейлером. Все это стояло на обочине, чтобы не мешать подходящим машинам. Окладников подъехал, Санмартин высунулся из машины.

— Так вот вы где пропадаете. Проблемы есть? Младший капрал обнажил голову и почесал затылок.

— Да вот, целый грузовик милиции. Они там в карты сейчас играют. А их оружие мы утопили в болоте.

— Все правильно. А мы сейчас направляемся в Йоханнесбург. Дайте нам часок, а потом пусть все эти люди едут, как ехали.

Младший капрал держал в руке катушку зажигания и, вместо ответа, подкинул и ловко поймал ее.

— Ехать, как ехали, трудновато будет! Санмартин рассмеялся. Он повернулся, чтобы сесть в машину, и чуть не попал под автомобильчик — в некоторых мирах его называют пикапом, — перевозивший живых кур. Водитель вывернул руль и влетел в самую трясину за обочиной дороги.

Наслушавшись вдоволь суетливого кудахтанья кур, оглядев основательно севший грузовичок, Санмартин обратился к младшему капралу, который внимательно наблюдал за офицером, ожидая указаний:

— Прежде чем уехать, наведите здесь порядок. А то как-то некрасиво.

Выехав на возвышенность, с которой хорошо просматривался город, Санмартин велел пехотному отделению подыскать приличный каменный дом для расквартирования, а расчету передвижного миномета велел устроить салют разноцветными сигнальными огнями, да еще с парашютиками. Солдаты разбрасывали с броневиков конфетти, и так они под звуки «Маленьких оловянных солдатиков» въезжали в город, а майор Петр Ильич Коломейцев в это время направлялся на фермерском тракторе в Блумфонтейн.

Санмартин похлопал Окладникова по спине, продолжая приветственно помахивать ошарашенным жителям.

— Сергей, вы участвовали когда-нибудь в такой идиотской войне?

«Потери», которые понес батальон, оказались на удивление легкими. От жары несколько человек попадали в обморок. У Коломейцева четыре солдата были легко ранены, усмиряя милицию в Блумфонтейне, а в 3-й роте Никитин ухитрился сломать в двух местах ногу, спрыгнув с движущегося бронетранспортера.

В Претории оставалось одно важное дело, которое Верещагин приберег для себя. Во дворе городского совета стояла мачта для флага. Верещагин отстегнул от пояса маленький штык-нож, перерезал веревку и спустил «Vierkluer»[5].

Понедельник (1)

Кёрк Хансли, временный секретарь окружного совета в городе Ридинг, медленно расхаживал по залу здания, которое здесь называли «домом окружного суда». Большинство же остряков города — а их здесь хватало — именовали его «арсеналом», что вполне отвечало его внешнему виду и предназначению. Хотя Совет Ридинга был единственным официальным органом, который признавали ранчеры, — нечто вроде правительства, — от многих не ускользал тот факт, что он предпочитал работать в железобетонном блокгаузе.

Но теперь настало время критически осмыслить сугубо местечковую, партизанскую тактику ковбоев. Прибытие имперских сил всех застало врасплох. Большинство членов Совета ждали, как повернутся события. Но, пожалуй, никому никогда не приходило в голову, что их богатства оскудеют, а действия будут истолкованы как измена. Хансли, человека по натуре законопослушного, взволновала неожиданная мысль: все решения Совета, с юридической точки зрения, являются не чем иным, как изменой и мятежом. С того момента, как Большой Джим Макклосленд и Джанина Джоу выторговали функции управления у директора Комплекса, который не имел никакого права делиться властью с кем бы то ни было.

Перспектива оказаться мятежником, мягко говоря, не обрадовала временного секретаря незаконного Совета. Если кто-то вроде тихого Кёрка Хансли старался объяснить имперцам причины состоявшейся узурпации власти, то другие ковбои и их наемники начали уже постреливать в солдат. Теоретически наемники являлись вооруженными силами Совета, и имперским войскам вряд ли понравится вооруженное сопротивление колонии. Единственное, но слабое утешение состояло в том, что Кёрк Хансли был не единственным, кто сейчас чувствовал, как затягивается на шее петля.

По иронии обстоятельств прибытие имперцев поставило Хансли на один уровень со здешними шишками. Членство в Совете перевело его из категории тех, за кого решают, в число принимающих решения, хотя реальная власть этого органа «бесспорна».

Но было бы еще большей иронией, если бы военные решили придать Совету гораздо большую, чем прежде, власть и сделать его таким образом проводником интересов Империи.

В этом заключалась единственная надежда. Джеф Ньюком уже несся вперед со скоростью, которую позволяли развить его короткие ножки, чтобы ухватиться за эту возможность. Неумное утверждение Ньюко-ма, что он заставит имперцев признать Совет, очень многими расценивалось как свидетельство того, что Джеф собирается продать себя и в придачу что-нибудь еще, если имперцы захотят купить!

Хансли невесело улыбнулся. После семи месяцев пребывания на посту президента Совета коротышка Ньюком все еще не понял, что тяжеловесы вроде Джоу или Макклосленда уже решили его судьбу.

Конечно, если замысел Ньюкома осуществится, Хансли не видать больше своего места — как минимум. Кёрк Хансли стравливал одну часть ковбоев с другой, не входил ни в одну из группировок. Вот этого Ньюком никак не мог оценить, а Джеф слишком глуп, чтобы скрывать свои симпатии или антипатии.

И такой осел хотел приготовить сюрприз вице-адмиралу Роберту Ли. Адмирал дал указание Совету, чтобы тот подождал его милостивого разрешения на проведение дискуссий. Он не был одинок в подобном требовании, просто не утомлял себя при этом вежливыми формулировками. Хансли не знал, что замышляет Ньюком, и нервничал. Вот и сейчас он нетерпеливо ходил по комнате, соседней с залом заседаний; за жесткий воротник стекали капли пота.

Ньюком настолько глуп, что вообще ничего не может по-человечески организовать! Хансли сделал, что мог, предупредив Джоу. Если она встанет на ноги в новой ситуации, то, как надеялся Хансли, потом не забудет его.

Он взглянул на часы и, открыв тяжелую металлическую дверь, вышел. Невзрачный бетонный пол покрывали мягкие ковры. В зале сидело тринадцать человек из двадцати пяти — минимум, необходимый для кворума. Макклосленд и Чокер отсутствовали, не пришел и Цай. Толстяк Джуз уже сидел, его розовощекое лицо расплылось в ангельской улыбке. Человек, не ведавший, что он сделал с сектантами из джунглей, подумал бы, что перед ним безобидный добряк из церковного хора.

Одному Богу известно, где сейчас Ньюком. Андрасси, протеже Ньюкома, которого тот ввел в политику, стоял в дальнем конце большого стола, что-то рассказывал, и несколько человек улыбнулись: обнадеживающий признак! Андрасси никогда без необходимости не говорил правды, и раз люди находят причины улыбаться, слушая его, значит, уже маячит свет в конце туннеля, и фонарь держит не Андрасси.

Джоу находилась в дальнем конце зала, одетая в тонкое черное платье. Хансли попытался поймать ее взгляд. Наконец она заметила его и подарила лучезарную улыбку, которая вообще-то редко появлялась на ее суровом лице с какими-то блеклыми, словно выцветшими, глазами. Хансли глубоко вздохнул и стал ждать, честя про себя Ньюкома последними словами.

Прошло две минуты. Наконец дверь распахнулась, к ним торжественно прошествовал Ньюком. Хансли не верил своим глазам. Ньюком облачился в нечто серое, смахивающее на старинную одежду военного покроя. При нем была сабля, а довершала картину широкополая шляпа с пером. Люди уставились на Ньюкома, и Хансли с трудом удержался, чтобы не прыснуть со смеху. Природный компьютер напомнил ему, что Ньюком — большой любитель драмы на исторические темы. И если это позирование с переодеванием в исторический костюм поможет убедить адмирала Ли в том, что черное — это белое, то глупый Джеф обхитрит всех умников, и от этого Хансли стало просто дурно:

А пока мысли лихорадочно роились в голове, в зал заседаний вошли четверо сотрудников имперской службы безопасности в походной одежде, прочерченной черными вертикальными полосами на боку, вооруженные автоматами.

Даже толстый Джуз встал. Словно во сне, Хансли занял свое место слева от Ньюкома, уставившись на одиннадцать пустых мест. Белые кружевные, перчатки Ньюкома донельзя раздражали его.

Театральным жестом Ньюком поднял руку. Зазвучала бодрая мелодия. Хансли заметил, что устроитель торжественного приема недоброжелательно скосил на него глаза.

— Этот стиль называется «дикси», — прошептал Ньюком.

В зал вошли два адъютанта в белом, высокие и светловолосые. Хансли стало по-настоящему мерзко: в глазах Джанины Джоу горел огонь торжества. И тут в зал в сопровождении еще двух сотрудников службы безопасности вошел приземистый военный восточной наружности в простом голубом мундире. Он остановился и медленно раздвинул в улыбке рот, отчего сразу стал похож на акулу.

— А, великий историк, — произнес адмирал Ли, и от этих слов Ньюком дернулся, словно в него попала пуля. — Мой отец тоже был любителем. Особенно увлекался историей Вирджинии. — Низенький желтолицый человечек перестал улыбаться. — А я вот пошел иным путем, мистер Ньюком. Но у нас есть неизмеримо более серьезные вещи для обсуждения. — Потом прибавил, словно вспомнив: — А Ли — это распространенная фамилия во многих странах, не только на юге Соединенных Штатов.

Кёрк Хансли начал, как обычно, делать в голове заметки для себя. Совет, который составит адмирал Ли, будет наверняка нуждаться во временном секретаре. Хансли было нечего продать, кроме своих профессиональных навыков. Во всяком случае, он не собирается стать последней крысой на славном корабле под названием «Городской совет Ридинга».

Вторник(1)

Пока батальоны Эбиля и Кимуры двигались на юг с целью подавить сопротивление ковбоев Цая в дельте, Верещагин разбил свой батальон на три части и оставил людей в Йоханнесбурге, Претории и Блумфонтейне. Подразделение Хигути заняло Комплекс, океанскую установку и космопорт.

Первым делом бригада высадила инженерные бригады, которые переоборудовали под свои нужды склад и начали переделывать весь космопорт. Другая часть разместилась на космической площадке «ЮСС». Там были расквартированы взвод сотрудников службы безопасности, маленькое биохимическое отделение, связисты и роты тяжелого транспорта. Вспомогательный батальон остался на орбите: подполковник Ева Мур достаточно едко высказалась об условиях размещения на планете. Пограничная полиция стала набирать рекрутов: в отличие от солдат и сотрудников безопасности, эти люди, по замыслу начальства, должны были улаживать внутренние раздоры на планете и небольшие акции сопротивления.

Медсанчасть разместилась в Комплексе; потребность в ее услугах все возрастала.

Среда (1)

Санмартин, можно сказать, заблудился в бетонном лесу похожих как две капли воды домов у восточного конца взлетно-посадочной полосы. Верещагин не баловал своих людей в части архитектурных красот, и Ретталья со своим разведотделом разместился в старом здании таможни, похожем на шестнадцать других таких же зданий. Веселый гуркх, охранявший вход на территорию городка, направил Санмартина не в то здание: он и его коллеги не были сильны в счете, а в целях безопасности уже успели закрасить номера домов.

Отсчитав во втором ряду нужное здание, Санмартин постучал в дверь бетонного здания, и металл гулко откликнулся на удары его кулака. Дверь открыл миниатюрный сержант с тонкими усиками, в руке он сжимал волновой пистолет.

Не успел Санмартин ничего объяснить, как его сжали в медвежьих объятиях.

— Рауль! — воскликнул Ретталья, держа его за плечи. — А мы уж тут заждались тебя. Мы с сержантом успели поспорить, я засомневался… Если б ты не приехал, я здорово бы задолжал парню. Знакомься, Рауль, это старший сержант разведки Симадзу.

Симадзу слегка наклонил голову и убрал пистолет в карман.

— Наш зам, майор Харьяло, проговорился, что старшим офицером разведки назначен некто Ретталья, и немного рассказал о нем. Я подумал, что двух человек с такой фамилией и внешностью не может быть. Но мне пришлось целый день выискивать предлог отлучиться, — сказал Санмартин.

— Ну и?..

— Договорились с сержантом.

— А ротный у вас все тот же Железный Руди — Шеель? — поинтересовался Ретталья.

— Ну да! Должность, конечно, невеликая, но пока ничего лучше не подворачивается. А тут и.о. майора?

— Майор Рандриамахазоман упорно твердил, что адмирал Ли не должен делать того, к чему со всей очевидностью стремился. И когда адмирал вызвал меня к себе, я еще не знал, хочет он меня по головке погладить или скормить акулам, — объяснил Ретталья, увлекая приятеля в комнату.

— А Рандриамахазоман как же? — спросил Санмартин, с трудом выговорив необычную фамилию, и сел на татами.

— Отправился к праотцам.

— Это не ты удружил ему? Судя по тому, что ты сейчас говорил…

— Думай, как хочешь, — ответил Ретталья, — но я вел себя честно. А майор вполне заслужил свою участь. Как там твоя рота?

— У Варяга талант на кадры. На сколько у тебя больше лет набежало во время полетов?

И Санмартин вытянул шею, чтобы посмотреть, что приятель вывел на экран.

— Трудно сказать, со всеми этими временными парадоксами. Около двух лет… — Ретталья выключил экран, скорее по привычке. — А я наблюдал за тобой. Твои хорошо поработали.

— А что, действительно неплохо. Слава Богу, нам не потребовались резервы. — Санмартин весело рассмеялся, вспомнив Берегового и Комплекс. — Но рядом был Верещагин, я чувствовал его поддержку.

— Повыше не хочешь махнуть? — спросил товарища Ретталья. — Есть у меня кое-что на примете.

— Штаб, что ли? Нет, Ретт, спасибо. Мне и здесь хорошо.

— Тебе понравится в штабе адмирала Ли. Там, если ты умеешь без особых проблем сосчитать до двадцати, на тебя уже будут смотреть косо. Не хочется похватать звезд с неба, старый приятель?

— Ты же знаешь, как я отношусь к этому дерьму, — просто сказал Санмартин.

— Но ты их все равно получишь от меня, — с некоторой торжественностью произнес Ретталья.

— Cest dommage, nest pas? Es tut mir leid[6].

— Твой рейтинг в списке выпускников Академии был бы на шестнадцать пунктов выше, если бы ты потрудился правильно произносить третью фразу на классическом языке. Ладно, раз ты выбираешь Варяга, благословляю тебя! Он тебе показывал материалы, которые я получил от полковника Линча?

— Отдельные выдержки. Не хотел бы говорить при тебе, как он поступает со всем, что посылает полковник.

— Варяг отличается массой достоинств. Сколько у тебя времени?

— Час — пока не погрузят транспорт, — ответил Санмартин.

— Тогда потратим его на дела. Когда я буду в Йоханнесбурге, приглашу тебя отобедать куда-нибудь, и мы сможем обменяться сплетнями об Ашкрофте, Земле и разных мирах, куда нас заносило…

— Пойдет, если на этом грязном шарике найдется какая-нибудь забегаловка.

— Век живи — век учись, приятель! Уже нашлась, а называется она «Коффихейс», на Кругерстраат. Владелец — грек, женатый на местной женщине. Это первое задание, которое мне поручил Симадзу. Я, по-моему, послал мегабайтов семьдесят информации. Ты, случайно, не читал всю эту чепуху?

— Нет, я не любитель маджонга[7], — ответил Санмартин, — к тому же неделя и без того выдалась паршивая.

Лицо Реттальи приняло озабоченное выражение.

— Тут есть масса вопиющих фактов, которые не укладываются ни в какую схему, но один меня особенно поражает.

— Ага, и тебе хочется услышать мое компетентное мнение на сей счет? Но тебе это недешево обойдется.

— Залезь вон в тот нижний ящик, — кивнул Рет-талья. — Амаретто — мне, арак — тебе.

— Ты привез с собой арак? — удивился Санмар-тин, с почтением разглядывая бутылку.

— У штабных офицеров багаж не взвешивают. Только мне кажется, что политура — куда более здоровый напиток, чем это.

Санмартин нежно прижал бутылку к груди.

— Ретт, я трижды проходил подготовку на острове Калимантан. — Он взял бутылку левой рукой за горлышко и поболтал содержимое. — Это единственная вещь, с помощью которой там можно избавиться даже от нитевидной пиявки и язв промежности.

— Употребляется внутрь или наружно? — спросил Ретталья, отбирая у Санмартина бутылку, чтобы отвинтить пробку.

— Главное — налить… Ты хочешь узнать, отчего вымерли сектанты?

Ретталья разлил арак по маленьким рюмочкам и пристально посмотрел на Санмартина.

— Ты еще немного не готов командовать ротой, но Варяг, возможно, знает, что делает… Да, именно. Хочу узнать насчет сектантов — и тех, кто жил в лесу, и тех, кто обитал на побережье. Еще до того, как местные милые переселенцы начали использовать их просто как мишени для стрельбы, еще тогда, когда тут жили только эти фанатики, у них начался настоящий мор!

Санмартин сделал «умное лицо» и с утрированной серьезностью произнес:

— Попробуй найти змею в этом прелестном Эдеме. Их здесь еще нет! Вместо них — безногие амфибии. Экосистема отстает на четверть или половину миллиарда лет от Солнца-3, она немного напоминает ранний Пермианский период Земли. Амфитилии примерно соответствуют афибиям-лабиринтодонтам. Да, а майор… Ранда… — как его там? — обращался к ученым?

— Рауль, эта экспедиция крутилась на орбите семьдесят семь дней после одобрения фондов. Ученые долго решали, какие мочеприемники использовать, — объяснил Ретталья, доливая напиток. — Смотри не пролей эту гадость на стол, а то проест. Так что ты говоришь?

— Никаких болезней! Тут все, что выживает, размножается со скоростью кроликов. Животным тут рай. Крупные тритоны — животные глупые, едят все, что движется, но они недостаточно подвижны. А что, если причина — в обычном человеческом упрямстве, противоборстве?

— Ученые любят так отвечать. Я думаю, это следствие разложения их общин. Поселения сектантов начали распадаться и вымирать от голода задолго до того, как их обитатели принялись избивать друг друга копьями или стали погибать от пуль симпатичных пришельцев, — сказал Ретталья, предварительно сделав паузу.

— Ну и что?

— А что думаешь ты, самодовольный балбес, чуть не вогнавший старого приятеля в сон своей лекцией? Какая эрудиция!

— Прошу заметить — высокообразованный балбес.

— Давай говори, вводи информацию в мой живой компьютер!

— Первое соображение: биохимия требует обновления, но эта планета пользуется другими аминокислотами, они чуть ли не на три четверти изменены. Цепочки сахаров и углеводов тоже выглядят весьма занятно. Мы с тобой бы здесь не выжили: не происходит обычных превращений сахаров и белков.

Ретталья долго смотрел на Санмартина, затем понимающе кивнул.

— Второе соображение: почва здесь неплодородна. Все равно что взять землю из отвала, смешать с болотистой и добавить немного низкосортной грязи. Мало полезных органических веществ, а папоротниковые растения не аэрируют. Тут надо много сил и времени, чтобы выжать из природы что-нибудь. И если религиозные фанатики надеялись собирать нормальные урожаи и прожить здесь щедростью всемогущего Аллаха, то в первые несколько лет им удавалось сводить концы с концами, кончилось все это голодом, детской пеллагрой и каннибализмом.

Ретталья медленно закивал.

— Разгадка — в навозе. Когда сюда попали ковбои, они учли почти все — кроме этой проблемы. Коровьи лепешки для местной флоры нечто совсем чуждое, ни одна тварь к ним не прикасалась. К тому времени, как они догадались завезти сюда навозного жука и специально выведенные бактерии, накопились целые горы подобного добра.

Ретталья громко рассмеялся.

— Тебе только дай слово, ты такого наговоришь.

— Ex parvis saepe magnarum momenta rerum pendant.

— Что значит: великое часто зависит от мелочей. Когда же ты успел выучить?

— Ты про латынь? Когда служил в одиннадцатом ударном батальоне на Калимантане. А стоило мне напроситься в колониальные войска, меня отпустили с превеликим удовольствием.

— Ох, боюсь даже спрашивать почему, — сказал Ретталья, стерев улыбку с лица.

Санмартин покрутил рюмку.

— Скажи мне, Ретт, когда начнется настоящая заварушка и в кого надо стрелять?

— Во-первых, мы стреляем в ковбоев и их наемников, — невесело произнес Ретталья. — Некоторые проявляют готовность к сотрудничеству, но про Цая и его соседей этого не скажешь. У них всех родственники в речном порту, где дал своим ребятам волю подполковник Кимура. В дельте Вааля понапрятана масса риса, вот они и дергают его со всех сторон. Пока он там пытается овладеть ситуацией, мы рассредоточиваемся по стране мелкими группами. Люди Чокера и Макклосленда пока выжидают.

— Даже не спрашиваю, как ранчеры взаимодействуют со своим правительством.

— Назови это, скажем, конструктивной анархией.

— Так, ну а остальные?

— Сейчас расскажу, — ответил Ретталья.

Он протянул руку к бутылке арака, но передумал и взял амаретто. Пролив немного напитка на поверхность, он стал мизинцем выписывать круги на столе.

— Представь, что это — кучка выживших «лесных» сектантов, — впрочем, они не в счет, — разные сообщества ковбоев, буры и «ЮСС».

— Начни с «ЮСС», — предложил Санмартин.

— «ЮСС» сейчас реорганизуется. Ее новый директор — Юго Туг. Он вместе со своими людьми сейчас в изгнании. Срубленное дерево. Интересно, ведь привезти наемников для ковбоев — его идея!

— Бывший здешний царь и бог?

Ретталья кивнул.

— Местные кадры «ЮСС» — трезвый и циничный народ, они соответственно и действовали. Большинству населения, за исключением «ЮСС», царящая на планете анархия выгодна, и они свалили все грехи на наемников! А нашему другу Тугу пришлось оправдываться перед держателями акций компании на собрании акционеров.

— Значит, теперь он сидит и потягивает сладкие вина Эльбы[8].

— Я уверен, он еще ничего не понял: действует так, словно еще на коне и сидит в директорском кабинете со своими досье. У него и на тебя досье заведено, хотя там нет стоящей информации. Старый директор на глазах у всех сделал себе харакири. Насколько я могу судить, он целые годы манипулировал местными фракциями, как марионетками, поддерживая видимость контроля со стороны «ЮСС». Туг отличался талантом усугублять до крайности свои ошибки, и я полагаю, одна из них дорого нам обойдется.

Санмартин пробурчал:

— А буры? Их у меня полный город.

— Они насолили и «ЮСС», и «лесным» сектантам, у них были свои счеты с ковбоями. Ваши правильно сделали, что прижали их к ногтю. Они, думаю, присмиреют — по крайней мере до тех пор, пока мы будем постреливать в ковбоев, но потом еще себя покажут. Многие предпочтут выражать свои политические пристрастия с помощью пуль.

— Что они делают для организации правления? — взял слово Санмартин. — Мы прикрыли окружной совет и их суды, которые представляли собой гибрид дискуссионного клуба и балагана. Я говорил тебе, что мой бургомистр в Йоханнесбурге возражал против того, что я разгоняю его полицию? Теперь вместо него другой человек по фамилии Бейерс.

Ретталья пожал плечами.

— Понятно, — сказал он, — ты больше спец по моллюскам, чем по людям. Бейерс сработает как надо. Сугубо между нами, твои буры жались к «ЮСС» семнадцать здешних лет. В течение последних шести они могли создать правительство в любое время.

— Что же им помешало? — удивленно спросил Санмартин.

— У меня две версии. Если бы буры создали правительство в одиночку, они напугали бы «ЮСС» с ковбоями и спровоцировали бы их на различные идиотские акции. Но «ЮСС» выгодно прекратить хаос. Если бы нас не было здесь, кому-нибудь вроде Туга пришла бы в голову дурацкая идея побудить буров к формированию правительства. Хотя заправилы буров, возможно, и не считали бы необходимым его создание — по крайней мере, в открытую.

— Отличная мысль. Это значит, что мы влезли в чужую заварушку? Ну и ну!

— Еще какую! Подумай о том, что услышал, пока травил себя этим лекарством против пиявок, а я подброшу новую пищу для размышлений. Но забудь о ковбойских наемниках, у которых тоже есть планы на ближайшее будущее. Адмирал хочет на их примере научить всех покорности: решил истребить их.

Санмартин внимательно посмотрел на Ретталыо и поставил рюмку.

— Ты разве не говорил, что все тут запутано? — продолжал Ретталья, испытывая какое-то наслаждение от изложения трудностей. — Пока Кимура будет валять дурака в дельте, у твоих людей настанут веселые деньки.

Вторник(1)

Тимо Хярконнен кашлянул, готовясь совершить ежедневный утренний ритуал. Верещагин, полностью сознавая важность момента, достал из кармана маленькую черную книжицу и протянул ее старшему связисту.

Сержант раскрыл ее наугад и пробежал по подвернувшейся странице световым карандашом, зафиксировав для себя код батальонной радиосвязи. На этом его работа закончилась, Хярконнен вернул книжку Верещагину, тот вырвал использованную страничку, запихнул ее в свою трубку и поджег.

В отработанной системе связи между всеми звеньями подразделения по вертикали и горизонтали состояло одно из главных преимуществ имперского батальона.

Хярконнен свое дело сделал, пришла очередь Саки Буханова. Интендант представил заявку на стройматериалы. Рейникка, командовавший инженерно-саперным взводом, составил детальный список потребностей, перед тем как поехать в Блумфонтейн, чтобы помочь Полярнику сделать жизнь некоторых ковбоев невыносимой или кардинально сократить ее. Верещагин подмахнул бумажку, и Буханов передал документ по связи своему помощнику.

У Буханова имелся заместитель по квартирмейстерской части, этим делом занимался также сержант Редзап, но подлинным помощником был маленький компьютер, который Буханов всегда имел при себе. Низенький и смуглый человек с четко очерченными кругами под глазами, Буханов, по меткому выражению Харьяло, представлял собой «ходячее противоречие»: честный офицер-интендант, редкий цветок из целого букета, который Верещагин раздобыл на Ашкрофте. Пурнамо с радостью расстался с ним, потому что самому ему честный офицер по интендантской части не требовался.

Хотя квартирмейстерское подразделение давно было раздергано в пользу строевых бригад, Буханов все-таки нашел выход. Его специалисты, обслуживавшие компьютеры, транспорт, связь, «оружейники», стали компактным «хвостом» войска Верещагина, без которого батальон не мог выжить. В нем была категория «пассажиров без места» — женщин, примкнувших к батальону в разных мирах. Буханов тоже набирал «лишних», «рубящих дрова и черпающих воду»[9]. В их ведении находилось пополнение боеприпасов и масса других задач, пока постепенно ими не стали заменять убитых и раненых в боевых ротах.

Саки нашел выход, удовлетворявший нужды его подразделения и не создававший проблем Хярконнену. Верещагин был доволен. Связь и снабжение — главные задачи, которые он уже выполнил сегодня. Его внимание привлек Матти Харьяло, проскользнувший только что в подвальную дверь. Его глаза возбужденно блестели.

Харьяло со своим батальонным сержантом Юрием Малининым ездил в космопорт с намерением экспроприировать все, что не приварено намертво. Без сомнения, сладкая парочка с блеском выполнила задуманное.

— Там было много продовольствия и боеприпасов. Мы оставили расписку и все забрали, — отрапортовал Харьяло, не дожидаясь вопроса. — И электронику тоже.

— Отлично, — рассеянно сказал Верещагин, пытаясь угадать, чьей фамилией подписался Харьяло. — Еще какие новости?

— Там разгружали пулеметы для добровольческих батальонов, которые собираются организовать, и мы случайно прихватили штук пять. — Заместитель Верещагина не скрывал, что не особенно доверяет всяким доморощенным формированиям. — А потом поменяли на пару легких грузовиков и прицеп с горючим, чтобы было на чем везти.

Прошлый опыт централизованных поставок отучил Верещагина от чрезмерной заботы о функционерах-снабженцах, которых Матти только что бессовестно обворовал. Антон спросил своего заместителя о пополнении — проблема никогда не выходила из головы.

Этот вопрос вызвал у Харьяло улыбку.

— Прибыли девятнадцать человек для нас, из Хельсинки, среди них один младший лейтенант, сын Тихона Дегтярева. Из общего состава я смог еще ухватить четырех плюс младшего лейтенанта увел у полковника Линча! И все! У Кимуры есть потери, а остальных возьмет Эбиль.

— А ты расписался за них? — отрешенно спросил Верещагин.

— Ох, нет. Совсем выскочило из головы! Они пока у батальонного сержанта. Он забрал их, чтобы рассказать нашу славную историю: ну, о первом комбате и все такое прочее. Я думаю, им не повредит, если они некоторое время будут числиться у полковника Линча.

Верещагин задумчиво постучал трубкой по бедру.

— Посмотрел я на них как следует, — продолжал Харьяло, говоря таким тоном, словно речь шла не о людях, а о мусоре, в котором надо найти что-то стоящее. — Наш братский батальон, похоже, на сей раз не подвел!

В прошлом их «побратим» — 2-й батальон 35-го имперского пехотного стрелкового полка — был не слишком щепетилен в отборе кадров.

— И как Дегтярев-второй?

— Совсем зеленый, конечно, но толк из него, по-моему, выйдет. Громадный, вдвое больше отца. Если он хотя бы наполовину такой же свирепый, как папа, дело пойдет!

Из-за временного парадокса для бывших сослуживцев Тихона Дегтярева прошло всего несколько лет с тех пор, как он ушел в отставку по состоянию здоровья.

— Ну, и как думаете разделить награбленное?

— Дегтярева и всю команду поставлю к Петру, у него там прорехи. Ему пригодится пополнение, если ковбои Чокера начнут шевелиться. Лишнего младшего лейтенанта дадим Раулю; они с Ёсидой разделят остальных.

— Согласен. Все это хорошо, но мало. — Верещагин заметил, что его связисты бессовестно подслушивают всех подряд. — Я попрошу у адмирала разрешения рекрутировать несколько человек из здешних жителей. Думаю, ему это не понравится, но запретить он не запретит. Местных рекрутов мы можем подкинуть Паулю, и у него будет комплект. А как насчет этого офицера?

— Личное дело у него многообещающее. Верещагин подумал, во сколько ему обойдется пополнение.

— Что Юрий говорит?

— Наш многоуважаемый батальонный сержант считает, что из него выйдет толк. Да вот сами посмотрите! — Харьяло задрал голову. Стройный лейтенант с кофейного цвета кожей неслышно, как кот, спустился в подвал и подошел к ним. — Эдмунд Муслар. У них он занимался пополнением.

Верещагин подошел к Муслару и вежливо поздоровался с ним за руку.

— Что вам там наврал Матти?

Муслар улыбнулся, показав ровные белые зубы.

— Сэр, меня похитили — я тут в роли заложника.

Верещагин рассмеялся.

— Ничего, все будет хорошо.

— Весьма польщен, сэр, — сказал Муслар. — Я знаю, что это русский батальон с непревзойденной репутацией…

Он остановился, потому что Верещагин повернулся и направился в отгороженное помещение, служившее и кабинетом и жильем.

— Это не русский батальон, — сказал Верещагин, закрывая дверь. Перед глазами помимо воли встали знакомые картины: искусственный снег, тройки… — Мы набираем солдат из Суоми, сыновей и внуков беженцев из бывшей России, а также коренных финнов вроде Матти. Это основа, поверх которой наложен имперский глянец. Еще больше у нас выходцев из колоний либо случайных «приобретений», вроде вас.

Верещагин подвел Муслара к стулу, похожему на пластмассового паука.

— Что же касается репутации, то это работа. Наши люди в целом выслуживают двойной срок, а жалованье отправляют в колонию Эсдраэлон. Там они потом и селятся. Батальонная Ассоциация для многих становится вторым домом. Оттуда у нас уже второе поколение солдат.

Но для многих батальон стал первым домом. Суоми — Финляндия — нищая, холодная, страдающая от перенаселения страна с умирающими лесами, на которую неотвратимо надвигалась радиоактивная чума из очагов по обе стороны границы. Эсдраэлон, возможно, когда-нибудь станет возродившейся Суоми, но просто так ничего не делается. Хотя на планете оседали батальонные чины и здесь оседали немалые деньги, она оставалась типичной колониальной провинцией, мечтающей основать настоящую столицу.

— Чаю? — вежливо предложил Верещагин.

Тот не менее вежливо отказался.

— Во многих отношениях мы похожи на семью. Батальон шестнадцати лет: сорок лет земного времени. Как вы, очевидно, уже поняли, дисциплина здесь сильно отличается от того, что в это понятие вкладывают на Земле.

Муслар не ответил, следуя золотому правилу не произносить пустых фраз.

Верещагин сделал паузу, изучающе посмотрел на молодого лейтенанта.

— На Ашкрофте людей проверяют пустыней. Здесь… — Он протянул юноше один из крошечных радиоаппаратов. Тот стал рассматривать его.

— Этот аппарат переделали! — воскликнул он вскоре. — Так… Диск, два порта…

— Совершенно верно. Как вы, наверное, помните, здесь внутри есть миниатюрный, но мощный компьютер, который просто собирает и выдает информацию. А мы нашли ему и другое занятие. Некоторые науки весьма популярны у нашего младшего командного состава. Людям в этом батальоне можно доверять, не утруждая себя всякой ерундой. Однако они не потерпят ерунды от вас. Я достаточно ясно выразился?

— Да, сэр, вполне, — задумчиво произнес Муслар.

— Я вас направлю сейчас в третью роту к капитану Санмартину. А сейчас прошу меня извинить, я хочу известить о вас Рауля Санмартина.

Тимо Хярконнен быстро протянул ему переговорное устройство, Верещагин поблагодарил его.

Муслар четко отдал честь и вышел. Харьяло плюхнулся на освободившийся стул, лицо его сияло от неприкрытого восторга.

— Вы именно так собирались умаслить Рауля, прежде чем сообщить о переводе?

— Я надеялся, что вы приготовите мне для него пряник. Подсластим пилюлю… Так, связь у нас есть?.. А, привет, Рауль! Как дела?.. Да, знаю, что осточертело, но я что-нибудь придумаю… Нет, нет никаких оснований для беспокойства. Извини, одну минуту, тут помехи.

Он сделал знак Харьяло, чтобы тот не шумел.

— Начнем с того, что ты получаешь нового младшего лейтенанта… Нет, ты никому ничего не должен, считай это подарком. Его зовут Эдмунд Муслар. Поставь его командиром одиннадцатого взвода, оформи, введи в курс дела, все как положено. Получишь вдобавок пять солдат, и Матти раскопал еще пару человечков… Они сейчас у батальонного сержанта. Думаю, он выпустит их через денек-другой… Рауль, о чем речь, мы тебе всегда рады! Да, кстати, тут со мной связался и. о. майора Ретталья — по-моему, вы знакомы друг с другом по Академии. Он о тебе очень хорошо отзывался…

Верещагин бросил взгляд на сияющую физиономию Харьяло.

— Ну, мы с ним побеседовали и договорились насчет твоей новой должности. Поздравляю! Ты теперь помощник бригадного офицера по разведке… Рауль!.. Рауль, ты меня слышишь?

Через шесть минут Санмартин связался со своим новым начальником. Несколько лишних минут понадобилось, чтобы вновь обрести способность членораздельно выражать свои чувства.

— Ретт? Ретт, ну ты и гусь, ну и скотина!

— Успокойся, Рауль, не шуми, я тебя прекрасно слышу. Так и язву желудка недолго заработать! Я же говорил, из тебя выйдет прекрасный офицер разведки. Подполковник Верещагин с пониманием отнесся, когда я объяснил ему, какие возможности открывает перед тобой новая работа.

— Я застрелю его. Нет, сначала я застрелю тебя. А что будет с моей ротой, ты подумал, идиот?!

— Все продумано. Ты сохранишь за собой роту и одновременно займешься новым делом, — ответил Ретталья сладчайшим голосом. Но это не очень-то помогло.

— Ты хочешь сказать, что я буду сидеть на двух стульях?

— Я очень беспокоюсь за тебя, Рауль. Подполковник Верещагин сказал, что тебе все надоело. Он заверил меня, что новая работа поможет тебе.

— Ретталья, если ты так шутишь…

— Рауль, мне надо идти. Приятно было поговорить с тобой. Чао.

— Ретталья! Черт длинноносый. В гробу я видел тебя… Я за это твоего Верди выверну наизнанку! И… Ты слышишь? — орал Санмартин в затихшее переговорное устройство.

Потом он затих и стал смотреть на аппарат с таким видом, словно он только что укусил Санмартина.

— Судя по голосу, вы чем-то расстроены, — с трогательной заботой в голосе заметил Ханс Кольдеве.

Пятница(1)

Из-за того, что планета совершала полный оборот вокруг своей оси примерно за семьдесят тысяч секунд, в сутках было двадцать часов. Ввиду десятиградусного отклонения оси, ночи на юге Акаси казались бесконечно долгими. А под прикрытием долгих периодов темноты передвигались войска. Взводы Полярника настолько привыкли к таким вещам на разных планетах, что называли себя «ночной сменой».

Командир отделения, сержант Суслов, был ветераном ночной смены. Он то замерзал, то жарился на трех мирах. Сейчас, занимаясь чисткой оружия, он цепко схватывал происходящее. Руки словно жили собственной жизнью, собирая автомат, а рассудок исправно фиксировал поступающие по радио сообщения.

«Хардин. Мелкие группы ковбоев, размером со взвод. Возможно, это наемники. Движутся вверх по Красной реке, заигрывают с африканерами», — зазвучало радио.

— Отлично. Они предупреждены, — ответил Суслов. Он переключился на минометчиков. — Один — пять ноль один. Точка. Суслов, Коскела, в паутину попали мухи. Возьмите на прицел зону Брянск.

— Только на прицел? Как прикажете, — отозвался Коскела.

Янковски будет разочарован, решил про себя Суслов. Лейтенант — хороший командир взвода. Любой, кто способен управлять такими ребятами и не сбежать через пару дней, — отличный офицер. Но он никак не мог поверить, что найдется идиот, который осмелится перейти Вааль на излучине.

Что ж, видит Бог, ковбоев честно предупредили! Пространство между Блумфонтейном и Чалктоном в междуречье являлось основной зоной перестрелок ранчеров с бурами. Майор Коломейцев объявил, что здесь находиться запрещено, и дал сторонам сутки на то, чтобы они убрались отсюда.

Буры из Стейндорпа правильно восприняли предупреждение Полярника. Ковбои же Айена Чокера явно проигнорировали его. Вместо того чтобы помочь кучке боевиков Цая связать действия Кимуры, они сосредоточили все внимание на бурах. Коломейцев располагал двумя стрелковыми взводами и разведбатом Евтушенко. Он не мог бесконечно сдерживать своих бойцов; к сожалению, у чалктонских ковбоев терпения и выдержки оказалось не больше, чем здравого смысла.

Серый, пулеметчик отделения Суслова, направил свое оружие на частично очищенную от противника «мертвую» зону. Сержант тронул его за плечо.

— Не надо палить во все стороны. Просто прижать их и вытеснить из зоны.

Стали ждать.

Показались два человека в штатском. Они шагали смело, словно на прогулке. После семнадцати часов пребывания в болотистой местности у Суслова першило в носу. Один из неизвестных достал портативный имиджер, и парочка прекратила строить из себя случайных прохожих. Нос сержанта просто свербел. В такую жару даже откалиброванный термический имиджер был бесполезен, тем более с теплоотражающей одеждой.

Основной костяк группы появился позже. Наемники и ковбои, человек тридцать, меньше взвода.

Новенькое обмундирование, словно со склада. Они вели себя довольно осторожно, но не образовали ни четко выраженного фланга, ни прикрытия с тыла. Первые двое пересекли реку, остальные опустились на колени, но все были как на ладони.

Суслов привычно поскреб подбородок. Вечно с этими наемниками проблемы! Некоторые до сих пор корчили из себя солдат. Что ж, через несколько минут с ребят слетит самоуверенность и спесь.

— Один — Акита. Точка. Суслов. Серый начнет первым, — сказал он, когда несколько человек из основной группы перешли реку.

Суслов любил делать свою работу профессионально. Когда первые нарушители подошли на расстояние в сорок метров, он похлопал Серого по плечу.

Засада была расположена таким образом, что огонь велся по схеме андреевского креста — участок простреливался насквозь. Ковбои не имели никаких шансов. С разных сторон, словно кашель, раздались пулеметные очереди, и идущих впереди разнесло на клочки.

Из-за спины Серого бабахнул выстрел 88-миллиметровки, затем ударили минометы. Их снаряды разорвались в самом центре группы. Эти минометы были весьма эффективным оружием: как правило, третий залп не оставлял от противника следов.

Выжившие застыли на месте, спрятавшись в небольшом овраге за берегом реки. Что бы они сейчас ни делали, пули или снаряды достанут всех до одного.

— Один — пять ноль один. Точка. Сигнальный, — попросил Суслов.

Тут же прозвучал взрыв снаряда, выпушенного из 105-миллиметрового миномета, и противоположный берег заволокло красным дымом. Серый, прищурясь, вгляделся в облако и нажал на кнопку вызова.

— Сойдет. При выстреле боевым возьмете чуть вправо, — сказал он и выключил связь.

Несколько ковбоев, зажатых в изгибе реки, открыли беспорядочный ответный огонь по пулеметчикам, которые пока что срезали выстрелами верхушки хвойных деревьев; остальные напрасно искали спасения, прижавшись к земле.

— Один — «А», Акита. Точка. Владимир, Матти, все, достаточно! — выкрикнул Суслов, хлопнув Серого по спине.

Над лесом медленно рассеивалось красное облако. Тишина. Суслов сложил руки рупором и выкрикнул:

— Хватит, ковбои, сдавайтесь!

Один из ковбоев бросил оружие и встал, тут же сраженный своими. Как бы нехотя тишину разорвали, один за другим, редкие выстрелы. Суслов тронул Серого за плечо, и пулемет заговорил снова.

— Забыл: Полярник говорил что-нибудь о пленных? — спросил сержант.

Серый замотал головой, продолжая поливать противника огнем.

— Один — пять ноль один. Точка. Дайте один, пять выждите, а потом засыпайте их, — сказал Суслов минометной команде.

Почти сразу же просвистел снаряд и разорвался, едва не снеся головы ковбоев. Прошло пять секунд. Суслов не внес корректив, и тогда на ковбоев обрушились еще две, а затем целый десяток смертоносных посылок. Короткоствольный 105-миллиметровый миномет с интервалом в две секунды выпускал снаряды, начиненные мощной взрывчаткой и белым фосфором.

Крики раненых стихли еще до того, как раздался последний взрыв. Суслов похлопал Серого по плечу и крикнул ему:

— Хватит! Этого им вполне достаточно.

С флангов к оврагу стали выдвигаться солдаты с автоматами и легкими пулеметами. Суслов кивнул Серому и отполз боком, как краб, в сторону. Серый выглядел бледнее обычного. Он подождал, когда в зоне огня появятся люди, провел рукой по пулемету и взглянул на своего помощника.

— Дилетанты, — бросил он, прищуря выцветшие, раньше времени потускневшие глаза и часто мигая. Один из солдат подобрался совсем близко к впадине, но тут же отвернулся, и его стало рвать.

Шестеро остались живы, и их можно было бы взять в плен, но четверо получили такие серьезные ранения, что Суслов вызвал для их транспортировки один из больших конвертопланов. К нему нерешительно подошел Серый.

— Что делать с трупами? Закопать или как? Суслов взглянул на дело рук своих и сплюнул. Потом подумал немного.

— Сообщим ковбоям, пусть сами убирают. А может, река поднимется и избавит их от забот. — И снова сплюнул.

К жужжанию винтов вертолета примешался шум работающих на спирту автомобильных двигателей. По козьей тропе к дороге, идущей вдоль Красной реки, взбиралась приземистая машина. Она остановилась за поросшим папоротником холмом. Над капотом торчали длинные трубы минометов. В центре были расположены станина и боеприпасы, а за ними, напротив друг друга, сидели два минометчика. Позади шла еще одна машина с боеприпасами.

Суслов улыбнулся.

.— Быстро вы свернулись, — сказал он. — А если опять понадобитесь?

— Говорил же, надо найти еще один миномет! — недовольно пробурчал великан Коскела.

— Мне нужна помощь, — произнес сержант. Первые лучи солнца осветили поле боя. Суслов взглянул туда, где солдаты собирали в кучу тела и ставили возле каждого шестик.

Коскела пожал плечами и спрыгнул с машины. За ним последовали двое его солдат. Все были вооружены автоматами.

Минометные взводы организовали следующим образом. Каждому взводу, каждому из трех отделений Янковски Полярник придал по миномету, специально для организации засад. Еще один имелся в штабе роты в Блумфонтейне в ведении командира взвода.

В ближнем бою эти металлические друзья обрушивали на врага приличную массу стали с большой точностью. Суслов и Коскела подошли к мелкому Ваалю, сержанту показалось, что подчиненный критически оценивает результаты своей работы. У минометчиков имелись самые разные снаряды, у каждого был свой излюбленный тип. Коскела предпочитал с «начинкой» из белого фосфора.

Ворча что-то себе под нос, он подошел к берегу и зачерпнул каской воды, затем вернулся и полил на ногу раненого ковбоя, извивавшегося от боли. Там горел комок фосфора величиной с ноготь, и, не погаси его Коскела, он прожег бы плоть насквозь. Увлеченно следя за этой процедурой, Суслов услышал гудение и выпрямился.

Подлетел неказистый с виду конвертоплан. Видно было, что им управлял опытный пилот. Четыре винта — впереди и сзади каждого крыла, — казалось, цеплялись друг за друга, когда их оси переходили из горизонтального в вертикальное положение. Суслов, подняв над головой руки, помогал ориентироваться при посадке. Как только машина замерла, между двумя лонжеронами хвостовой фермы открылся люк и появился трап.

Люди Коскелы на борту не теряли времени даром. Кряхтя под тяжестью рюкзака, — Суслов подтолкнул ногой единственного относительно здорового пленного, обалдевшего от пережитого бородача, к конвертоплану. В передний люк начали заносить ротный пулемет и 88-миллиметровки; туда направился минометчик, согнувшийся под грузом трофейного оружия.

Суслов не переставал удивляться, как это массивные винты, вращающиеся в разные стороны и сейчас обращенные к небу, не задевали друг друга. Хотя умом он понимал, что диковинная махина безопаснее вертолета, ему она попросту не нравилась. И если при взлете обычный геликоптер имел перед ней преимущества, при длительном пребывании в воздухе толкающие винты обеспечивали более низкое потребление топлива. В целом конвертоплан во многом проигрывал самолетам с вертикальным взлетом старых времен, зато с большей легкостью совершал взлет и посадку, и это компенсировало все его прочие недостатки.

Погрузив трех раненых ковбоев, Суслов выставил по периметру охрану — на всякий случай, — а минометчики отправились за двумя оставшимися пленными.

— Один — Акита. Точка. Владимир, Матти! Подтянитесь к нам, перекусим.

Оба проявили чудеса дисциплинированности и появились мгновенно. С момента прибытия транспорта и до окончания погрузки пленных прошло всего шесть минут.

А Джеймс Макклосленд этим вечером скакал из своей страны озер на встречу с адмиралом Ли и Джаниной Джоу. Адмирал считал, что в общем и целом операция прошла весьма успешно.

Суббота (1)

Доктор Альберт де Р. Бейерс, бургомистр Йоханнесбурга, сложил перед собой руки и спокойно поглядывал на молодого капитана Санмартина.

В настоящее время вырос спрос на сельскохозяйственную продукцию фермеров и на товары, производимые на Комплексе. Бурское население оказалось еще более разобщенным. Попытка бойкота провалилась после того, как имперцы пригрозили, что перестанут делать закупки у жителей. Прекрасно сознавая абсурдность ситуации, местное население прозвало военных «суикслаперс» — то есть незаконными поселенцами,

Имперские войска стали одной из примет жизни, а после того, как они аннулировали устав «Юнайтед-Стил стандард», даже приобрели некую популярность. Однако Альберт Бейерс не сомневался, что на бортах машин Санмартина недаром красуется изображение виселицы.

Предшественник Бейерса принял обходительность капитана за отсутствие решительности. И вот, вопреки всем своим ожиданиям, он в один прекрасный день увидел Санмартина в кабинете в сопровождении нескольких солдат, вооруженных автоматами; от него потребовали подписать готовое заявление об отставке, составленное на безупречном африкаанс. А пост бургомистра достался Альберту Бейерсу.

Сидя за столом и глядя на Санмартина, Бейерс не мог понять, как его предшественник, к которому он не питал большого уважения, не сумел разобраться в этом человеке. Бейерс помнил лица стариков, прошедших через все перипетии войны с банту; юный капитан был сродни древним противникам буров.

Бейерс провел большую часть дня в поисках подходящего переводчика. Тот, кого прислал дю Туа, так и не осознал, что простодушный с виду Санмартин зафиксирует на пленку обсуждение, а потом ее посмотрит кто-нибудь, знающий африкаанс. Однако, если Бейерс правильно понял капитана, через несколько дней имперцы должны привезти своего переводчика. Бургомистр с нетерпением ждал его появления.

Воскресенье(2)

На восьмой день всем удалось отдохнуть. Матти Харьяло пришел к выводу, что, пока буры молятся в церкви, чтобы Бог покарал исчадия зла, надо как следует выспаться. Майор Коломейцев выставил вдоль Вааля стрелковый взвод в качестве боевого караула, а два легких штурмовых взвода, свой и Ёсиды, бросил на охрану минного поля, которое саперы Рейникки создали между Чалктоном и болотом Малой Ящерицы.

Полярник прикидывал, какие еще уроки преподать ковбоям.

ИНФОРМАЦИЯ ПО СУЩЕСТВУ ВОПРОСА (2)

В течение первой недели оппозиция была разобщена. За исключением Цая и Чокера, руководство ковбоев избрало политику примирения. Существующие структуры власти в африканерских общинах также отвергали радикальные шаги. Они занимались повседневными заботами, так что им было не до политики. На то имелось несколько причин.

Океанская установка исправно давала энергию для всех бытовых и промышленных нужд, к тому же дешевую. На электричестве действовала система рельсовой связи, которая доставляла руду из шахт на обогатительные фабрики и сырье с обогатительных фабрик на Комплекс. Многие грузовые и легковые автомобили, автобусы работали на электричестве. Система телекоммуникаций, в значительной степени выведенная из строя «Графом Шпее» и другими кораблями во время высадки, также зависела от поставок электричества. От этого зависели и бытовые приборы, включая холодильники, а в обществах первооткрывателей и поселенцев не особенно развиты системы аварийного энерго-, водо- и прочего снабжения.

Вначале адмирал Ли отключил рубильники океанской установки — «на ограниченное время, необходимое для восстановления работы всех служб», — и везде погас свет. Потом электроэнергию стали давать для некоторых — избранных — промышленных объектов, а также избранных жилых районов, где царил мир и порядок.

Адмирал Ли приостановил также поставки спирта в Комплекс. Как и ожидалось, поднялась паника, а вместе с ней появились и незарегистрированные склады спирта. Хотя, скажем, перегонные кубы легче подремонтировать, чем электростанцию, все равно результаты разрушений в один день не ликвидировать. Сократилось снабжение продуктами, резко упал импорт, нарушились связи между общинами.

В тех районах, где заранее создавались отряды самообороны, имперцы сразу столкнулись с трудностями. Побуждаемые традициями и не имея другого выхода, и ковбои и буры дружно стали использовать лошадей. В таких районах, как Деветсдорп, где число опытных возчиков было невелико, затруднения начались еще до того, как имперские власти немного их прижали. Деветсдорпские сторонники содержания собственных сил самообороны решили, что их домашние животные смогут постепенно перейти на диету из местной растительности, за что их стали звать «конебоями» — пока их отряды не распались.

С установлением военного положения и комендантского часа потребовалось целых девять дней, чтобы приступить к организации исполнительного совета африканерского Бонда, который был призван решить, чем ответить имперским войскам. В местных ячейках, в основном обезглавленных, избегали всяких инцидентов, и получилось так, что «временные» окружные советы африканеров потихоньку ушли в забвение.

И даже хулителям адмирала Ли пришлось признать, что он очень умен для корейца. Однако обеспечение контроля над ситуацией было лишь первым шагом в решении поставленной перед имперской оперативной группой задачи.

Понедельник (2)

Кольдеве осторожно толкнул Санмартина.

— Вставай и сияй! Солнце светит, птичек свист. Гость пришел — вставай, проснись! — прошипел Ханс сладким «сценическим» голосом. — Спеши, спеши навстречу дню, — добавил он, вспомнив какой-то детский стишок.

Ночь была плохой, а утро выдалось еще хуже… Санмартин протер рукой глаза. Патруль и трибунал не улучшили его настроения.

— Какие еще птички? — хрипло спросил он. Потом, придя в себя, добавил: — Ханс, ты у меня дошутишься, я тебя посажу на муравейник.

— Уважаемый сэр, по-моему, лейтенант в данный момент не слышит вас, — произнес незнакомый голос.

Санмартин вздрогнул и хотел схватиться за оружие, которое Кольдеве предусмотрительно убрал подальше.

— Мне очень приятно, что вы будете познавать науку разведки с моей помощью. Уверен, что наше сотрудничество будет весьма приятным, — продолжал изливаться в любезностях старший сержант разведки Симадзу. Затем он встал по стойке «смирно» и отдал честь.

Санмартин постарался выпрямиться и тоже отдал честь, безо всякого, впрочем, энтузиазма. За спиной Симадзу стояла женщина в штатском.

— Юффрау[10] Брувер. Наша переводчица, — представил ее Симадзу, и женщина слегка покраснела.

— Большая честь для меня — познакомиться с вами, юффрау Брувер, — сказал Санмартин, остро сознавая, что одет сейчас как король в известной сказке Андерсена.

— Мне в высшей степени приятно познакомиться с вами, хеэр капитан. Прошу извинить меня… — И она выскользнула из бункера.

— Уважаемый капитан, есть ли что-нибудь такое, что вы хотели бы знать прежде всего? — напыщенно произнес Симадзу.

— Нет, спасибо. Мы рады принять вас в качестве нашего гостя, старший сержант разведки. Надеюсь, что теперь смогу лучше познакомиться с искусством разведки.

Сунув голову в ведро с водой, он поспешно оделся. Кольдеве как сквозь землю провалился. Санмартин вздохнул и направился в перестроенный сельский дом, где располагалась полевая кухня повара Каши.

Часто действовавшие раздельно, стрелковые роты Верещагина состояли не только из «пушечного мяса». У Санмартина, например, имелись секретарь, связисты, специалист по оружию, два повара и еще несколько человек нестроевой службы. Все — мужчины, за исключением повара. Катерина Владимировна — Каша — была самым важным лицом в роте и, пожалуй, единственным незаменимым специалистом.

Что касается других, то Рытов, специалист по оружию, вступил в батальон в шестнадцать лет, сразу после детского дома в Лэппинрента, куда его эвакуировали в трехлетнем возрасте из Петербурга. Рытов трижды отказывался от повышений, дважды — от ухода в отставку и, по его словам, видел картины, уничтоженные во время разрушения Эрмитажа.

Секретарь роты был весьма умелым шифровальщиком, он занимался вопросами счисления и перевода времени вместе со связистами, формировал базу данных компьютеров, вел довольно запутанные финансовые и прочие дела. Григоренко называли «ротным добывалой».

Обычно на кухне у Каши крутились два-три прихлебателя. Войдя в дом, Санмартин увидел только новую переводчицу сержанта Симадзу, которая сидела съежившись, опустив плечи, а перед ней лежали на тарелке нетронутые сосиски и утиные яйца. Санмартин свернул в сторону, чтобы не мешать, но она заметила его, неуклюже приподнялась и поклонилась.

Он торопливо помахал женщине рукой.

— Пожалуйста, юффрау Брувер, присаживайтесь.

— Хеэр капитан…

Он повернул к себе стул и сел, положив руки на спинку.

— Мы рады вам. Прежде всего я должен извиниться, что предстал перед вами в таком виде. Мой заместитель вечно устраивает такие злые шуточки. — Санмартин опустил глаза на нетронутую пищу. — Вы не хотите есть?

— Видите ли… — замялась она. Санмартин подвинул тарелку к себе.

— А можно я? Если Каша увидит, что вам не понравилась ее стряпня… Но тут дело вовсе не в том, что вам не по вкусу еда, верно?

— Конечно нет. Я просто не голодна, — упавшим голосом произнесла она.

— Ну и хорошо. Очень хорошо. Потому что; если Каша подумает, что вам не нравится, как она готовит, она тут такое поднимет… А как Ретт уговорил вас на это, а?

— Ретт?

— О, извините. Ретталья, наш офицер разведки. Этот человек может запросто продать снег белым медведям, — сообщил Санмартин, поедая сосиски и краем глаза следя, не входит ли Каша.

— Я не уверена, правильно ли я вас понимаю, хеэр капитан. Очевидно, мое знание языка…

— Не важно, не обращайте внимания. Господи, как же завязать нормальную беседу?

Расправляясь с едой, он время от времени поглядывал на Брувер. Она была высокой, широкоплечей. Рот у нее был невелик. Красивые светло-золотистые прямые волосы зачесаны назад. Стройная, но никак не тощая. В общем, довольно привлекательная женщина.

— Когда вы прибыли сюда? — спросил он, доедая яйца. Женщина не ответила.

Санмартин положил вилку и внимательно пригляделся к Брувер.

— Вы всегда так бледны или вас что-то сильно беспокоит?

— Там был один мужчина… Его расстреляли перед строем!

— Ах вот оно что! Ну да. Мне очень жаль, но это вовсе не значит, что мы каждому гостю готовим такой прием. Yustitia suum cuique distribuit.

— Простите, но я не понимаю, что вы сказали. Это что, по-японски?

— Нет, латынь. «Справедливость воздаст каждому по заслугам» — примерно так. Один из новобранцев, самое удачное приобретение, совершил изнасилование. А идиот Бардиев попытался его прикрыть. Я думаю, вам надо будет перевести приговор суда, чтобы местное население правильно поняло, что произошло. После того как мы испортили пулями стену, у которой расстреляли Новело, я лично испортил погоны Бардиева, сорвав нашивки, — за тупость.

Брувер часто замигала.

— Вы такой необычайно суровый человек?

— Да что я? Будь там Полярник, он поставил бы рядом с Новело и этого Бардиева — за попытку скрыть преступление. Новело надо было пристрелить прямо там, на месте, и освободить нас от лишних хлопот. Я передал это дело Береговому. Bonis nocet quisquis pepercerit malis. Переводится примерно так: «Не сделаешь плохо — навредишь хорошему». По правде говоря, мы не часто расстреливаем. Своих, я хочу сказать. Этот у меня первый. — Санмартин вытер губы. — Мы рады, что вы у нас.

— Как это вышло, что вы пришли сюда?

— Могу вас заверить, что моего согласия не спрашивали.

— Нет, я про имперские войска. Зачем вы здесь?

— Ну, тут, наверное, все просто, — сразу ответил Санмартин. — Чтобы установить мир.

— А если нам не нужен ваш мир?

— Тогда мы останемся здесь в одиночестве и назовем это миром. Так вроде сказали когда-то о римлянах.

Брувер посмотрела на Санмартина расширившимися от ужаса глазами.

— Что делать, иногда приходится поступать и так. Брувер уткнулась взглядом в стол, потом подняла голову.

— Вы расплескали чай, — решилась она наконец.

— Да, действительно. — Санмартин с некоторым трудом поставил чашку. — Если считать это чаем. Наверное, руки дрожат.

Брувер посмотрела на него.

— Значит, вас это беспокоит.

— Я же сказал: это у меня первый случай! Брувер немного подумала.

— Я чуть совсем не ушла. Наверное, так следовало сделать…

Санмартин слабо улыбнулся.

— Юффрау Брувер, у меня есть просьба. Я пришел, чтобы извиниться перед вами и нормально, по-дружески побеседовать. Нет ли у вас каких-нибудь нормальных, обычных вопросов ко мне?

Она сидела некоторое время неподвижно, потом улыбнулась, и на щеках заиграли ямочки.

— Да, у меня есть несколько нормальных вопросов, хеэр капитан. Что это за песня, которую вы пели, вступая в Йоханнесбург? А то все спрашивают.

— О, вот она, слава! Одна — «Маленький оловянный солдатик». Она у нас почти так же популярна, как и «Свистящий евин». Ну, а вторую… Еще вопрос?

— Хеэр капитан, а комнаты здесь… Санмартин вежливо прокашлялся.

— Уже работаем над этим вопросом. Я заметил, Ханс отрядил пару человек. У меня к вам просьба: пожалуйста, прекратите называть меня «хеэр капитан». Так и хочется обернуться и посмотреть, к кому вы обращаетесь. Просто «Санмартин» звучит намного лучше… Еще, пожалуй, лучше — «ты идиот, Рауль». — Он махнул рукой. — Меня прозвали «Так Точно». Это по-русски означает «именно так».

— Понимаю.

Санмартин взял чашку, подержал ее в обеих руках, потом поставил обратно. Самое время уходить. Что бы такое выкинуть напоследок? Он вежливо кивнул и начал подниматься.

— Капитан Санмартин!

— Да?

— Пожалуйста, можете звать меня Ханна. Хорошо? В голове у Санмартина царила неразбериха, он чувствовал себя немножко глупо, и от этого на душе было хорошо.

Вторник(2)

Верещагин присутствовал на многих штабных посиделках. К несчастью, еженедельные заседания штаба полковника Линча оставались столь же пустым времяпрепровождением, только получили новую окраску. Уве Эбиль, командир легкого штурмового батальона, открыто продемонстрировал разочарование как командиром своей бригады, так и действиями пехотинцев Кимуры, которых поддерживали его транспортные средства.

После очередного заседания Верещагин сразу же не сумел улизнуть, и Линч отозвал его в сторонку. По тому, как он смял сигарету, видно было, что полковник крайне раздражен.

— Верещагин, я хотел бы проинспектировать ваше подразделение.

Верещагин наморщил нос. Все знали, что Он не переносил вони тлеющей сигареты.

— Как вам угодно, полковник. Когда соблаговолите прибыть?

— Немедленно. Лучше времени не найдешь. Я хочу посмотреть на третью роту, расположенную в Йоханнесбурге.

— Сейчас большая часть роты отдыхает после ночного патрулирования, — терпеливо, как ребенку, объяснил Верещагин полковнику.

— Тем лучше, необходимо, чтобы все подчиненные мне части и подразделения знали, что следует всегда находиться в состоянии полной боеготовности. В любой день, в любую минуту. Маленькая полицейская акция, проводимая здесь, расхолаживает солдат, они становятся ленивыми. Я этого не потерплю!

— Как вам угодно. У вас есть собственный транспорт? — спросил Верещагин, глядя на выпяченный живот полковника.

Рядом с Линчем стоял его помощник, капитан Донг.

— Вы ведь прибыли сюда грузовым рейсом? Вот и я со своим штабом сделаю то же самое.

Верещагин мысленно подкинул монетку, чтобы решить, пополнение продовольствия или боеприпасов должно из-за этого пострадать. Нежелание полковника Линча одобрить прямые поставки из космоса уже вызвало недовольство Уве Эбиля. Все-таки продовольствие важнее. Зачем у него отняли столько места на транспорте?

— Как вам будет угодно, полковник.

— Отбываем в 13.00 по местному времени. Никаких предупреждений по связи, Верещагин. Я хочу застать их врасплох.

— Как вам будет угодно, полковник.

• Верещагин отдал честь и вышел, размышляя, на что бы убить предстоящие три часа. Первым делом он направился в бункер, служивший штабной столовой. Там у него состоялась неожиданная встреча.

— Угости девушку чашечкой кофе, военный! — раздался за спиной хриплый голос. Ева Мур!

Верещагин вначале вздрогнул от неожиданности, потом сказал:

— Чай.

— Идет!

Седеющие волосы и звание подполковника солидности Еве не прибавили. Верещагин подошел к самовару и вернулся с двумя большими чашками и несколькими кусочками сахара. Потом он с трудом устроился за расшатанным пластиковым столом.

— Привет, Ева. Ты словно ждала меня. Сколько же времени прошло после Киклады…

— Шесть лет. Плюс несколько месяцев из-за расхождения во времени. Ты что, избегал меня?

— Не дразни меня, голубка. — И Верещагин кивнул в сторону столика, за которым сидели внезапно умолкшие лейтенанты. — Зачем же при детях?

— О, это только укрепит мою репутацию.

— Ева! — предупреждающе произнес Верещагин.

— Ладно, мир.

— Мир. — Верещагин положил в рот кусочек сахару и глотнул горячего чая.

— Знаешь, во мне еще сидят осколки. В холодную погоду они меня здорово донимают. Ты меня ждала?

— У меня безупречные источники в штабе полковника Линча.

— Как тебе удалось просачковать? Тебя ведь не было на заседании штаба? — поинтересовался Верещагин.

— А я купила Донга. Ты его знаешь?

— Этого маленького ганимеда? Я уж если покупаю человека, то стоящего.

— А он дорого стоит! Да, ты предупредил свой батальон, что на него надвигается грозный тайфун?

— Полковник Линч приказал не делать этого.

— Ну и?..

— Через пятнадцать минут после того, как транспорт с продовольствием и боеприпасами не прибудет, Матти Харьяло выйдет на связь и спросит, в чем дело. А он хоть и не очень умный, но сообразит, что к чему. Ты, кстати, знаешь Матти?

— Нет, не помню.

— Познакомлю при первом же случае. Матти — это настоящая находка, жемчужина первой величины.

— Тогда поздравляю. Поздравляю твой батальон.

— И я тебя. Шесть лет назад, кто бы мог подумать?

— Не валяй дурака, Антон. Мы им нужны здесь, на окраинах Империи, куда «золотые мальчики» не полетят.

— Возможно. А как Мириам?

— Нет больше Мириам. Напоролась на контактную мину на Альбуэре.

— О, прости.

— Ну что ты. Два года прошло. Время — лучший лекарь.

— Видишь кого-нибудь из старых знакомых?

— Нет, девочки все молодые. Они мне как дочери, своих-то у меня никогда не было. Я держу их на расстоянии.

— Раньше тебя это не беспокоило. -

— Это не очень тактично с твоей стороны. А как ты, Антон?

— Я совсем один. Да и как может быть иначе? Кому я нужен?

— Надо тебя познакомить с моим хирургом, ортопедом.

— Это такая худенькая? Карие глаза, шатенка, короткая прическа? Видел я ее, когда приезжал проведать двух своих. Они до сих пор валяются у вас, симулянты чертовы! Так что видел я ее, спасибо, нет.

— Не зарекайся! Она тебе очень подошла бы,

— Ева, кончай, сваха из тебя никудышная.

— А неплохо получилось бы. Вы оба не в моем вкусе, но просто симпатичны как люди…

— Прекрати, Ева.

— Нет, на сей раз я серьезно, Антон. Моя маленькая Наташенька — очаровательная девушка, она из Тюмени. Я и правда считаю, что вы должны узнать друг друга получше.

— Ева, женщина должна быть не меньше метра, восьмидесяти ростом. А ты сама сказала, что она маленькая.

— Ты не крути.

— Ева, сейчас не место и не время. Если даже ковбои не поднимут бучу в ближайшие десять минут…

— Антон Александрович, немедленно прекратите свои глупости! — твердым, но спокойным тоном произнесла Ева.

На Верещагина это подействовало: годы дисциплины не прошли бесследно.

— Ты посмотри, кого они сюда прислали, — заговорила она. — Ты, я, Эбиль — мы не принадлежим к категории незаменимых, на наше место найдут других. У Кимуры — тот еще тесть. Кимуру просто так под пулю не поставят. Хигути не умеет держать язык за зубами и выставил старого Кадзитани в дураках. Полковник Линч — тот просто идиот, а контр-адмирал Ириэ, который решил не высовывать носа из «Графа Шпее», позволяет ему строить из себя умника. Адмирал Ли слишком умен, чтобы быть корейцем, и слишком кореец, чтобы его подпустили близко к трону и власти. Я могу продолжить, если хочешь. А как ты думаешь, сколько просидит на этом грязном шарике наша веселая компания?

Верещагин неуверенно мигнул.

— Антон, я буду хорошей девочкой. Только когда в следующий вторник увидишься с Линчем, не строй планы смыться, лучше вспомни о хороших манерах. Так, а теперь скажи, сколько у тебя времени до отбытия?

— Около двух часов.

— Тогда организуй мне обед, и мы вспомним старые времена.

Так они и сделали, но после этого Верещагин еще целый час ждал отлета.

Когда самолет подлетел к холму, где расположилась третья рота, Верещагин заметил массу перемен. Под бункеры переделали длинные каменные загоны для скота, одев их в бетон и сталь и засыпав метровым слоем грунта, утрамбованного и пропитанного химическим растворителем, нтобы сделать всю эту массу более-менее эластичной. Сильно трансформировался сам фермерский дом. Он был укреплен стальными деталями, грунтом и жесткой застывшей пластиковой пеной. Усиливались и другие объекты, включая сауну.

К возмущению выселенного фермера и соседей-землевладельцев, траву, выросшую по пояс, стянули в пучки, чтобы она не мешала видимости при стрельбе, а в радиусе пятисот метров была протянута проволока, с помощью которой надеялись получить предупреждение о визите непрошеных гостей.

Полковник Линч сидел с плотно сжатыми губами, и Верещагин вспомнил, что, в отличие от его помещений, казармы Кимуры в Ридинге были внешне вылизаны, словно выстроились на парад.

Виднелись часовые, которые стояли у входа в бункеры, словно воткнутые спички, а не лежали на крышах, готовые при первой возможности открыть стрельбу. Верещагин подумал, что Матти Харьяло постарался к встрече гостей. Но эта мысль улетучилась, как только самолет коснулся грунта.

Все выбрались наружу, где ярко сияло солнце. Часовой в свежевыглаженной форме поприветствовал прибывшее начальство, и полковник Линч, явно удивленный, приложил руку к фуражке. Из бункера вынырнул Ханс Кольдеве, одетый в безупречно чистую, идеально выглаженную форму, и отдал честь полковнику. Линч, снова козырнув, сухо спросил:

— Вы тут командуете?

— Я в настоящее время командую ротой, сэр! — доложил Кольдеве, и легкое подобие улыбки обозначилось на его лице.

— Лейтенант Кольдеве является помощником командира третьей роты, — с готовностью объяснил Верещагин.

— Хорошо, лейтенант. Начнем с минометных команд? Я заметил во время полета неохраняемые минометы, так это или нет?

Кольдеве откашлялся.

— Это вы про те два миномета, сэр? Они из полированного алюминия. Мы их поставили, чтобы ими любовалось местное население. Если разрешите, нам следует пройти вниз.

Полковник Линч ступил было внутрь бункера и замер. Взвод сидел по отделениям; на всех надета выглаженная полевая форма, подвесные койки убраны и подняты, везде царил идеальный порядок. Солдаты как ни в чем не бывало пили чай. Это был перебор, даже для полковника Линча. Даже для Рауля и Матти, подумал Верещагин.

— А где капитан Санмартин? — прошипел Линч и посмотрел на Кольдеве так, словно у того выросли крылья и он стал распевать арию из «Валькирии».

— Капитан Санмартин у себя дома, сэр. Он приказал, чтобы его не беспокоили, — доложил Кольдеве.

— Он… что? — изумленно спросил полковник Линч.

— Уходя, он приказал, чтобы его не беспокоили, — повторил Кольдеве, четко выговаривая слова. — Я думаю, он работает над своей монографией, сэр.

— Монографией? — еще более удивился полковник.

— Да, сэр. Думаю, он пишет монографию о распространении эрозарии и об отношениях внутри вида.

— Мы войдем? — поинтересовался Верещагин.

— Лейтенант, объясните, черт возьми, что такое эрозария? — потребовал Линч.

— Один из наиболее распространенных подвидов ципраид. Они очень распространены в районе Индийского и Тихого океанов, — предельно вежливо пояснил Кольдеве.

— Это каури, — пояснил тему Верещагин.

— Каури? — не понял полковник.

— Морские раковины, — объяснил Верещагин.

— Морские раковины? — повторил Линч, не веря в услышанное.

— Командир Санмартин — любитель, но весьма хорошо разбирается в каури. И рота Рауля проявляет огромный интерес к его хобби, — продолжал пояснение Верещагин. Потом приказал: — Лейтенант Кольдеве, пожалуйста, попросите к нам присоединиться капитана Санмартина.

— Есть, сэр!

Кольдеве отдал честь и испарился. Линч и Верещагин остались ждать на ярком солнце.

— Верещагин, — начал Линч, — я никогда не видел, чтобы в роте в такой мере отсутствовали дисциплина и боевой дух…

Но тут появился Санмартин, причем подозрительно быстро.

— Командир Санмартин по вашему приказанию прибыл, сэр, — доложил Рауль, отдавая честь. — Мне сказали, что полковник проявил интерес к моей монографии.

— Командир Санмартин, ваши бойцы с минуты на минуту могут быть втянуты в тяжелые бои. Сделайте милость, объясните, как при таких обстоятельствах вы позволяете себе заниматься… эрозарией?

Последнее слово Линч произнес с явным отвращением.

— С сожалением должен сказать, сэр, что вы, похоже, неправильно информированы, — ответил Санмартин.

Полковник Линч захлебнулся от негодования.

— Моя монография посвящена раковинам Funbri-ata. А исследование, посвященное эрозарии, я закончил во время боев на Ашкрофте.

Линч открыл рот, но не смог сказать ни слова.

— Не угодно ли полковнику осмотреть мою коллекцию? — вежливо предложил Санмартин.

— Помню, в рапорте о ходе боевых действий вы упомянули о роли, которую сыграла тонкостенная каури. Правильно?

— Каириса, сэр. Отступающие рабы восприняли мои исследования во время затишья как оскорбление, что пагубно повлияло на их дисциплину и выдержку.

— Рауль, мы хотели бы проинспектировать ваше подразделение, — утрированно светским тоном оповестил его Верещагин. — У вас есть пять минут на подготовку, а мы пока с полковником Линчем пойдем прогуляемся и поговорим о медали, которую адмирал Накамура должен вам выдать за демонстрацию помешательства.

Полковник Линч не сопротивлялся, когда Верещагин повел его «на прогулку» и махнул окружению полковника.

— Идите в дом и попросите у Каши по чашечке чаю.

— Ну что, Ханс, — сказал Санмартин, потирая руки, — подготовимся к инспекции?

— Рауль, скажи Каше, когда полковник Линч придет смотреть наше меню, что он хочет чашечку хорошего горячего чая, — бросил Верещагин через плечо Санмартину.

— Ханс, а чего бы нам поесть? — обратился Санмартин к Кольдеве.

Кольдеве отрицательно покачал головой. Упали первые капли утреннего дождя.

— Пришлите Руди, а я пошел.

С этими словами Санмартин устремился мимо кучки прихлебателей полковника Линча внутрь фермерского дома и закрыл за собой дверь.

— Каша! Здрасьте, — объявил он по-русски. Каша засмеялась, под фартуком всколыхнулись полные груди.

— Хорошо у вас получается, капитан. Что там?

— Чего бы поесть? Тут у нас инспекция.

— Делать им нечего. Вроде как мне не доверяют…

— К нам пожаловал полковник, и Варяг хочет привести его сюда.

— Ладно. У нас нет рыбы. Батальонный сержант Малинин говорит, что, мол, надо использовать местные продукты, потому что у нас нехватка запасов. В общем, на ужин сделаем биточки, на обед — блинчики. А завтра, может быть, шашлык, у нас много мяса.

— Превосходно! Значит, готова к проверке? Каша весело кивнула.

Санмартин вспомнил Ханну Брувер. То, что она гДе-то близко, волновало его.

— Отлично. С минуты на минуту должны появиться пять штабных офицеров и их помощники. Напои их чаем, чтобы они не шастали вокруг.

Выйдя из помещения, он наткнулся на своего ротного сержанта.

— Руди, — спросил он шепотом Шееля, — что значит какие-то «биточки», «блинчики»? Что за русская диковина, а?

— Такую диковину я с удовольствием бы съел, — ответил Шеель, глядя на толпящихся штабников. — Биточки — такие лепешечки из мяса, а блинчики — это когда жарят тесто на сковороде, и сверху кладут что-нибудь.

— Ну, полковник Линч тоже не знает подобных блюд. Заложите-ка это в компьютер, — распорядился Санмартин, поглядывая на прогуливающихся «золотых мальчиков» из штаба.

— Уже сделано. Варяг распорядился тут по случаю.

— А-а…

Поздно вечером в дверь комнаты Верещагина тихо постучали. Он открыл. На пороге стоял Матти Харьяло. Он разминал пальцы, сгибая кусок толстой проволоки.

— Привет, Антон. Я подумал, что лучше тренироваться вот так, чем выломать дверь.

Голос его звучал весело.

— Заходи. Ты один или тут целая орава? — поинтересовался Верещагин.

— Разве только Хярконнена можно было взять, да он спит без задних ног. И мы с батальонным сержантом разыграли, кому идти. С помощью вот этой штуки.

Харьяло вынул бутылку, сел, разлил по стаканам спирт, поднял свою порцию, но подождал, пока Верещагин запрет дверь.

Антон опустился на стул, похожий на пластмассового паука, и чокнулся с Харьяло.

— Будем здоровы.

— Будем, — ответил тот и опрокинул стакан. После этого вытащил из другого кармана небольшой сверток и потряс им.

— Курица, что ли?

Несчастный куренок — кожа да кости — был приготовлен на скорую руку со специями и овощами. Верещагин вытянул руку и отрицательно помахал ею, показывая, что не хочет есть. Его гость еле заметно пожал плечами и, достав нож, стал быстро разделывать курицу. Антон равнодушно наблюдал за действиями Харьяло. Солнце ашк-рофтской пустыни словно вытопило из курицы весь жир, оставив мышцы и резко выделяющиеся сухожилия.

— Этот чертов Иван вечно недокладывает соли, — отметил Харьяло.

— Слишком много и слишком мало соли — опасно для здоровья. То же самое можно сказать и о многих других вещах, — назидательно заметил Верещагин.

— Ну? — спросил Харьяло, откладывая нож.

— Поехали?

— Поехали.

Верещагин отпил из своего стакана и скривился.

— Я иногда думаю, что мы убиваем людей с таким же безразличием, какое испытывает лесоруб. Разве что иногда проснется запоздалая жалость…

— Я не стану с тобой спорить на лирические темы, позови лучше для этого Кольдеве, — с улыбкой произнес Харьяло. — А в чем дело, Антон? Какое-то неприятное предчувствие?

— Возможно. Сегодня с этим новобранцем Новело…

— Новело заслужил свою участь.

— Такого не заслуживает никто, Матти. Растишь, учишь человека, а потом ему пулю в сердце? Это противно моей натуре… Нельзя так разбрасываться…

— Разбрасываться? По-моему, жалко лишь потраченных пуль. Когда Рауль собирал команду для расстрела, у него были проблемы?

— Думаю, ему пришлось отбиваться от толпы желающих. Это четвертый, кого нам пришлось расстрелять, — за пять лет, кажется?

— За четыре года. Успокойся, расслабься, утро вечера мудренее, завтра все встанет на свои места. Да, я не сказал тебе, что этот кретин Донг связался с нами и от имени полковника Линча выразил возмущение нашим решением. Судя по всему, Новело уже имел назначение в бригаду.

— Я в курсе. Что ты ответил?

— Я сказал, что мы можем послать им Новело, только слегка поношенного, но мы его подправим, и будет как новенький. Пока Донг соображал, что к чему, я велел Тимо отключить связь.

Верещагин рассмеялся. Отодвинув в сторону стакан, он спросил:

— Я говорил тебе о Клоде?

— Докторе Девуку? Он твердит, что это место «невыразимо скучное»! Как Лабрадор, только без валенок.

Верещагин лениво достал трубку и постучал ею по колену.

— У Клода, каким бы он ни казался иногда, чувствительная натура. — Верещагин немного поразмышлял. — Значит, эта планета сильно беспокоит и его. Клод напомнил мне фразу, которую Жак Картье использовал в своей газете, описывая Ньюфаундленд.

— Ну?

— Это земля, определенная Богом Каину… Да, последняя стычка с ковбоями здорово осложнит наши отношения с ними.

Харьяло кивнул.

— Я никогда не говорил тебе, что хотел пойти на преподавательскую работу? — спросил Верещагин, откидываясь на спинку стула.

— Говорил, несколько раз.

— Я действительно хотел преподавать.

— Да, да, как же, упоминал.

— Мне не хочется посылать людей на тот свет, Матти. И то, что сейчас происходит, мне не нравится. Словно гусь ходит по моей могиле…

— Что за гусь такой? Никогда не слышал ничего подобного.

— Это английское суеверие. Как же мало меняется язык!

— Добавить? — спросил Харьяло, поболтав бутылкой.

— Английский, как латынь, язык бизнеса и солдат, принадлежавший каждому и никому… Нет, больше не хочу, спасибо.

— Как угодно. Да, а если ты считаешь, что английский не меняется, иди послушай ковбоев.

— У меня предчувствие, что ковбои Чокера ударят по Петру. Я потребовал поддержки из космоса, ведь подполковнику Кимуре она, судя по всему, не очень нужна. Адмирал согласился.

— Отлично. Еще что? — спросил Харьяло.

— Сегодня я видел Еву Мур.

— Как она?

— Мириам больше нет в живых.

— Ее подруги? Ужасно! Я ей сочувствую. И тебе.

— Она переборола горе. Только после этого стала думать о смерти. И еще попыталась выступить в роли свахи.

— Вот это да! А она, случайно, никаких гусей не видит? — спросил Харьяло, тупо уставившись перед собой.

— Она сказала, что скорее свиньи начнут вить гнезда на деревьях, чем мы уберемся отсюда.

— Господи! — Харьяло покачал головой. — Была бы тут нормальная планета, мы легко поладили бы с местными. Думаешь, это еще один Ашкрофт?

— Может, и похуже. Сначала надо покончить с ковбоями и их наемниками, адмирал Ли уже строит новые планы усмирения буров.

— Безумие какое-то.

— Возможно, это окажется необходимым, — возразил Верещагин. — Что ты знаешь об африканер-ском Бонде? О «братьях»?

— Абсолютно ничего.

— И я тоже.

— Центр, призванный организовать повстанческое движение? — предположил Харьяло.

— Может быть. Ретталья во время заседания отвел меня в сторону. Мы обсудили детали спецоперации. Прежде чем те объединятся, Ретталья планирует нанести удар.

— Значит, мы готовим документацию.

— Точно. А также амуницию.

— Это можно. Сегодня же займусь этим. Так ты ждал меня?

— Я бы удивился, если бы ты сегодня не появился. Харьяло рассмеялся. Антон улыбнулся.

— Значит, до завтра? До нового дня на вулкане?

— До завтра!

И они чокнулись.

Среда(2)

Вязкая жижа хлюпала под ногами Дэнни Мигера. Они бежали по устью реки, как кровь, что струилась по его руке.

«Я наемник, настоящий наемник, — мрачно думал он, — Барахтаясь в этой поганой грязи, я должен укрепить боеспособность трех рот, преследуемых имперскими войсками. Наемники — не пушечное мясо! Они сами готовят пушечное мясо для мелких дел».

Мигер пытался убедить своих молодых подчиненных в их собственной значимости, хотя его иногда раздражало, что они переоценивали себя, да и работодатели всерьез считали подобный сброд ценными кадрами.

Идиоты вроде Уайтмана распространяли такие байки. Старик Цай — тот посерьезней. Наемники попали под огонь имперских после того, как Уайтман натворил глупостей в паршивом речном порту. Его, к счастью, теперь нет, все легло на плечи Мигера. Единственное, что хорошего сделали имперцы с тех пор, как высадились здесь, — подстрелили поганца.

Один из молокососов спросил его, отомстят ли они за этого несчастного пьяницу. Дэнни рассмеялся ему в физиономию!

По предварительным наметкам, на Мигера наседала рота Коломейцева из 35-го имперского стрелкового полка, а его ребята были опасны. Лучше бы назначенцы Уайтмана приняли его дело, потому что у Мигера и своих проблем по горло.

К счастью, солдаты, прочесывавшие болота, относились к 64-му имперскому стрелковому полку… Ребята Кимуры больше подходили для парадов, и Мигер дал жизни этим грязным сынам Аллаха.

Но положение работодателя Дэнни усугублялось с каждым днем. Мигер свое дело сделал, и Цай не сильно удивит его, если попробует в один прекрасный день сдать голову наемника, чтобы заслужить себе прощение.

К несчастью, это еще не повод уносить отсюда ноги, Подумал Дэнни, задумчиво поглаживая автомат.

«ЮСС» здорово наколола наемников. Вначале ее руководство наняло их, обещая золотые горы. Но потом у боссов не выдержали нервы, и они позвали на подмогу имперцев. Компания — куча паршивой сволочи, даже в мелочах они ведут себя как подонки.

Имперцы не знали главного: они кокнули во время засады, устроенной Коломейцевым, сыновей 46-кера. При этой мысли Мигер ухмыльнулся. Чокер брал в наемники любых сосунков, от которых отказывались другие фермеры. Глава ковбоев не был семи пядей во лбу, но теперь, когда пол-армии прочесывает дельту в поисках солдат Мигера и Цая, ему волей-неволей приходится напрягать мозги. Если бы Чокер перебил всех имперцев и буров, до которых у него дотянутся руки, это сняло бы давление войск на Мигера, в чем Дэнни, любимый младший сын своей мамы, сейчас остро нуждался: Если Чокер загремит, то потащит за собой и некоторых других ковбоев.

Дэнни Мигер не торопился в ад и планировал нанести несколько болезненных ударов по войскам. Война есть война, тут всегда есть где приложить руки.

Сидя в бронетранспортере, находящемся на главной площади Ридинга, Ульрих Ольрогге сплюнул с досады. Лейтенант был недоволен решительно всем. Недоволен, что его перебросили с одной войны на другую. Еще меньше доволен своей новой машиной, которая сломалась, не успев как следует поработать, или «прекрасным городом» Ридингом — свалкой, которую ее обитатели гордо именовали ковбойской столицей. Но особенное раздражение у него вызывал Линч, который устроил маленькое суаре прямо на солнце.

Испытывая нехватку живой силы, адмирал Ли принял предложение Ньюкома, выступающего в качестве временного председателя Совета Ридинга, помочь подавить мятеж Чокера, пока он не охватил остальных ковбоев. Полковник Линч приехал, чтобы посмотреть на четыреста человек, предложенных Ньюкомом для службы в имперских войсках. Ольрогге, став помимо воли своеобразным почетным караулом, пытался решить, кто из двоих больший идиот. Так прошел целый час. Тем временем люди Ньюкома корчили из себя солдат.

Справа от Ольрогге сидело отделение имперской службы безопасности во главе с лейтенантом, а слева — никудышные солдаты Кимуры, в основном раненые. Ольрогге сплюнул — в левую сторону.

Кимура бросил необученных солдат взять взлетную полосу. В космосе тренировки десанта не проведешь… Когда челнок затормозил до предельно допустимой скорости, солдаты Кимуры стали падать вниз, как мешки с песком, на железобетонную дорогу. Идиотизм. Ольрогге ждал три часа, пока покажутся эти доблестные воины.

Ольрогге огляделся, ища глазами Хансли. Гнусный штатский тип, но, увы, единственный человек к югу от Вааля, у которого имеются мозги, — не считая Джанины Джоу, единственного человека, у которого сохранилось мужество. Их поблизости не оказалось. Еще одна из обезьян Ньюкома заковыляла к ним, и Ольрогге повернул голову, чтобы взглянуть на бараки ковбоев. Поганцы размахивали из окон самодельными красно-сине-белыми флагами. Ольрогге снова плюнул, на сей раз направо.

Как вышло на поверку, у Ньюкома оказалась весьма демократическая армия. Проведя демократическое собрание, они объявили забастовку, требуя улучшения условий службы. Им не понравилась еда, необходимость отдавать честь и вообще перспектива стать имперцами. Айен Чокер предложил в два раза больше, чем они получали. Ньюком целый час самым демократическим образом увещевал их, но тщетно, и их офицеры в лучших демократических традициях покинули бараки.

Несколько часов спустя Ольрогге забеспокоился. Против четырехсот отборных солдат Ньюкома у армии имелся один «кадиллак» с барахлящим двигателем плюс взвод кимуровского воинства, не считая отделения службы безопасности. Кимура приказал своей роте выбираться из болота, но, пока они это сделают да найдут дорогу, пройдут часы. А люди Ньюкома развлекались вовсю, распевая и постреливая из окон. И в конце концов лейтенанту надоело торчать на солнцепеке. Вспомнив о демократии, он огляделся в поисках полковника Линча — естественно, не обнаружил такового и повернулся к стрелку:

— Ты помнишь, мы получили от кого-нибудь конкретный приказ?

— Чикен!

Стрелок Хикен, которого лейтенант, исказив первую букву имени, обозвал «цыпленком», важно покачал головой.

— Если бы получили, помнил.

— Так вот помни, когда тебя спросит Уве Эбиль. Положи-ка им дымовой девяностомиллиметровый в дверь. Мне хочется посмотреть, как эти дурацкие флаги полетят из окон.

Он услышал свист и разрыв снаряда, потом поднял глаза. Такая картина стоит пенсии! Он так и не понял, ковбои или флаги полетели на улицу.

Парни Ньюкома сразу сообразили, что к чему. И хотя они явно не способны были воевать против Чокера, по крайней мере, не встали на его сторону, Хикен поспорил с экипажем машины, что их за этот подвиг представят к награде, не отдадут под трибунал, и выиграл.

Этим вечером вернулись посланцы Айена Чокера.

Два дня назад они ездили в Салктон с целью найти там военную поддержку, побудить жителей выступить против имперских войск. «Айен Чокер уже потерял сыновей. Пролитая врагами кровь взывает к возмездию!»

Но факт оставался фактом: мало кто хотел выступить с оружием против имперцев. Двадцать девять человек Чокера отправились на войну и погибли вместе с его сыновьями. Лишь только Хендерсон откликнулся на призыв.

Суровый и угрюмый Чокер сжал окровавленный клочок одежды в мозолистой жилистой руке. Он собрал под своими знаменами всех добровольцев, купил всех незанятых наемников на планете. Он был готов вести вперед своих ополченцев и людей сына сестры. Гарцуя на своих скакунах, они устремятся за Вааль, где ждут солдаты Коломейцева.

Четверг(2)

Савичев внимательно вглядывался в тусклом свете в лицо капрала Кетлинского из инженерно-саперного взвода. Тот задумчиво почесывал голову. Помимо дельты, был еще один горячий сектор — в междуречье. По выражению лица маленького капрала трудно было разобрать, насколько сложна там ситуация.

Наконец Кетлинский решительно помотал головой, склонившись над аппаратурой.

— Мы потеряли мины, — произнес он, — в районе ЕС 34-4689, вот тропа.

У Коломейцева не хватало солдат, чтобы прикрыть весь участок между реками, но мины и сенсорные устройства обходились дешевле людей. Саперы Рейникки понасажали их там вполне достаточно и сделали все, чтобы противник дорого заплатил за вторжение. Тропа, о которой он упомянул, была намеренно не так густо утыкана смертоносными ловушками, и кое-кто скоро узнает причину.

15-й легкий штурмовой взвод Муравьева находился к западу, а 16-й савичевский — к востоку. 15-й, в отличие от 16-го, не стоял на позиции.

Изучая карту, Савичев быстро пришел к выводу, что ковбои направляются к дороге у Красной реки.

Два из его прыгунков находились в линии охранения. Третий без особого труда мог следить за передвижением ковбоев, четвертый — мешать им. Савичев ткнул пальцем туда, где реки соединялись.

— Поднимайте в воздух свою птичку, — отрывисто приказал он двум своим людям, летавшим на амфибиях. Затем обратился к Кетлинскому: — Там что — люди, машины, повозки?

Кетлинский немного подумал.

— По моим данным, они перегоняют скот. А там кто знает? Может, лошади, всадники… может, их много, — тихо добавил он.

— Мы вернемся! — крикнул Савичев, сидя на «кадиллаке», и постучал по люку, чтобы разбудить водителя.

— Осторожно, взводный сержант, все-таки новый человек, — сказал Кетлинский.

Савичев в ответ сделал неприличный жест, зная, что Кетлинский этого не увидит, и втиснулся на свое место. Водитель завел машину и повел вперед, объехав большую воронку на дороге. За первой потянулись еще три бронемашины. Половина отделения из 3-го взвода Коломейцева сидела сверху, вцепившись в ручки. Внезапная и молниеносная контратака — основа основ мобильной обороны. 16-й взвод невелик по численности, но достоинства подразделения оцениваются его способностью наносить ущерб противнику.

Савичев стал постукивать пальцем по карте под нарастающие обороты двигателя. Он решил, что миномет займет место в пункте Иста, и повернулся к стрелку:

— Комо, приготовь свой «Щебетун».

Тот взглянул на карту, кивнул и приготовился к стрельбе.

Савичев настроил передатчик на шлеме на оповещение гаубицы, прыгунков Коломейцева, 15-го взвода, а также «Воробьев». Полярник три часа назад отправился в район действий 15-го взвода, так что оказался далеко от зоны действия Савичева. Он решил дать Савичеву возможность реализовать свои тактические замыслы.

Десять минут спустя пришло краткое сообщение от одного из прыгунков: «Скрамстед. Вдоль всего пути к Тиба-семь конский навоз и конфетные обертки. Продолжаем наблюдение. Конец».

Савичев отложил в сторону карту. «Тиба-семь» означало место перехода через реку. Прыгунок Колпакчи начнет атаку.

— Шестнадцать тире семь. Савичев, Колпакчи, идите к месту перехода через реку, отмеченному пятеркой. Устроим засаду при поддержке тридцать второго, вы начнете. Повторите, как поняли.

Колпакчи повторил. Когда он велел водителю остановить машину, место перехода реки представляло собой залитый солнцем амфитеатр, огороженный стеной темно-зеленого мха и лишайника, с обеих сторон спускавшихся в реку. У пересечения троп правый берег уходил вниз, но не очень круто. С юга в реку вдавалась суша, заканчивавшаяся россыпью круглых камней на отмели. С другой стороны тропа терялась среди теней, петляя между деревьями.

Тронутый мирный картиной, Колпакчи несколько мгновений полюбовался ею, а затем доложил по связи:

— Шестнадцать тире семь. Точка. Колпакчи. Мы на точке.

Шли минуты. Савичев замедлил движение колонны, чтобы не вступать в контакт с противником. Ковбои еще не вошли в лес. На земле прочерчены борозды от шин. На тропе было слишком мало места! Савичев настроился на волну «Воробья».

— Авиация тире шесть. Точка. Это Савичев. Где они?

— Сейчас я завис над колонной, двигаюсь за ней, — ответил пилот. С двумя передними стабилизаторами, вырастающими из фюзеляжа, как пара дополнительных крыльев, и восемью изогнутыми лопастями винтов «Воробей» больше походил на мотылька, чем на военный самолет. — Центр примерно в трех четвертях километра от вашего перехода через реку. Боже, сколько их! Туча целая, черт возьми! Такое впечатление, что тут половина всех ковбоев из этих проклятых джунглей!

Савичев недовольно пробурчал. Сил у него явно недоставало. Он включил радио.

— Большие братья. Точка. Савичев. Линейная цель Гифу-Ойта пять один семь, под осью, — произнес он в наручное переговорное устройство. Потом повторил еще раз на всякий случай, чтобы избежать путаницы.

Высоко над головой корвет «Эксетер» принял его сигнал. В ясный день совокупность работы компьютеров и оптики обеспечивала стрельбу с точностью до двадцати сантиметров. «Эксетер» представлял собой по сути бутылку со взрывчаткой, энергия которой с помощью находящейся на борту команды и через множество зеркал передается через лазерный пучок. А Айен Чокер, к своему несчастью, решил выступить как раз в день оный: безветренный и без осадков.

— Постарайтесь. Савичев. Конец связи. — Савичев взглянул через артиллерийский искатель на массу ковбоев, двигавшихся внизу. — Господи! Андрей, держись, будь поточней, — прошептал он. — Тринадцать тире два. Точка. Савичев. Орудийные расчеты, у нас тут много народа. Когда я буду готов, дайте шестнадцать выстрелов — на счастье.

— Пущин слушает. Принял. Конец связи, — ответил минометчик.

Савичев сделал глубокий вдох, чтобы прояснилось в голове.

— Шестнадцать тире семь. Точка. Савичев. Колпакчи, вы уверены, что вы там, где положено? Если ковбои прошмыгнут, мы до Стейндорпа не сможем их поймать. С птички сообщают, что они у вас под носом, а конский навоз совсем свежий.

Колпакчи ответил уверенно:

— Мы на точке. Я был здесь позавчера и вижу старые следы.

Пока Савичев думал, Колпакчи вызвал 16-й взвод — «Акита».

— Говорит Колпакчи. Тут шайка ковбоев идет по дороге.

— Акита. Точка. Савичеву. Бейте по ним!

— Бьем. Пущин. Конец связи.

Связь с «Графом Шпее» позволила минометному расчету уточнить свою позицию с точностью до десятка сантиметров и стрелять по карте восьмидневной свежести. 160-миллиметровые установки на так называемых «школьных автобусах» были самым мощным огневым средством батальона.

Первый взрыв снаряда, уложивший концентрическими окружностями деревья-папоротники, послужил предупреждением ковбоям. Кони и крупный рогатый скот в страхе устремились в джунгли. Стоны раненых лошадей и сам мощный взрыв навели панический ужас на оставшихся скакунов.

Глядя через прицел, Савичев скорректировал огонь.

— Перенесите огонь слева на четыре, и будет как раз на первом повороте к югу от реки. Перенесите слева на четыре и давайте!

Скорректированный с точностью до волоска, второй выстрел пришелся прямо по дороге и вырыл воронку глубиной в полметра, взметнув в воздух фонтан крови и грязи. Быстро один за другим последовали еще четырнадцать взрывов. Вторая и последняя серии из четырех снарядов, начиненных напалмом, разорвались в воздухе почти одновременно. Повезло тем, кто оказался под толстым удушающим огненным одеялом; остальные же погибли мгновенно, получив страшные ожоги.

Колпакчи превосходно знал свое дело. 77-милли-метровка на его прыгунке соединялась с сиденьем, имела гиростабилизатор и, таким образом, двигалась вместе с человеком. Как только стих последний взрыв, он начал беспорядочно поливать дорогу из пулемета.

Уцелевшие ковбои открыли огонь из всех имевшихся видов оружия. Неопытные солдаты стреляли высоко и срезали верхушки деревьев-папоротников. К несчастью для них, шум собственных выстрелов мешал им увидеть реальную угрозу.

— Большие братья. Точка. Савичев. Откройте огонь линейная цель Гифу-Ойта пять один семь, под осью, две минуты к северу, — передал Савичев на «Эксетер».

Четыре корабля спустились ниже и выпустили серию невероятно быстрых импульсов. Четверть километра дороги разметало в дыму и пламени. Взрывы, выстрелы, пронзительный свист и вой превратили ясный день в картину из ада.

После этого «Эксетер» и другие корабли вернулись на прежние орбиты и выпустили по дороге и по окрестностям «куриный корм» — мелкие двухграммовые сложные частицы, которые поглощали энергию разрывов и движения и освобождали их при ударе по цели. Они с шипением били по грунту, поднимая пыль. Тут же стоны раненых людей и животных прекратились. Десятиметровую зону смерти охватил огонь.

Савичев не стал останавливаться и наблюдать за происходящим. Еще не стихли выстрелы и взрывы, превратившие большинство колонны Чокера в дымящиеся гамбургеры, а его машины уже с ревом двинулись дальше.

Перед стрелком «кадиллака» имелись четыре экрана, дававшие обзор в 120 градусов, снабженные переключателем теплового и инфракрасного видения. При наклоне вперед и отклонении назад изменялось и поле осмотра. Под левой ногой имелась педаль, нажим на которую позволял вращать башню или фиксировать ее. Под правой находились педали управления прицеливанием. Правой рукой он работал с рычагами стрельбы из 90-миллиметровой либо из 30-миллиметровой автоматической. Левой заставлял стрелять автомат калибра 7,7 миллиметра. Правым указательным пальцем нажимал на кнопку подачи снарядов на 90-миллиметровую пушку и регулировал режим стрельбы 30-миллиметровой пушки. Кнопки стрельбы находились рядом с большими пальцами.

Исключительно подвижный, «кадиллак» теоретически считался слишком слабо защищенным броней, хотя тонкая проволочная сетка из твердого сплава на уязвимых углах придавала ему дополнительную защиту при минимальном увеличении веса. На практике, если машина имела опытную команду, противник не особенно упорствовал, пытаясь подтвердить теорию на практике.

«Кадиллак» Савичева был головным. Его 30-миллиметровый разрывной снаряд превратил человека в красный цветок и разметал папоротниковое дерево на кусочки. Другой, калибра 7,7 миллиметра, уничтожал все живое хоть и не столь эффектно, но не менее эффективно. Его стрелок мог выдать тысячу двести 30-миллиметровых снарядов по безленточной системе подачи по одному, шесть или двенадцать в секунду, а калибра 7,7 — еще быстрее. Через четыре секунды, не найдя более приличной цели, стрелок Савичева повернул башню и начал палить по ковбоям, соскочившим с лошадей и прятавшимся в стороне от дороги.

Скрамстед остановил свой прыгунок у первых трупов, а Савичев в это время разделывался с арьергардом противника. Из своего миномета системы 7–7 с непрерывной подачей боеприпасов Скрамстед дал несколько залпов поверх голов. Тысячи осколков изрешетили ковбоев. Довершили дело три выстрела из 90-миллиметровки второго «кадиллака».

Они проехали мимо двух разбитых машин и скрылись в дыму, застилавшем горевшую местность. Люди, сидевшие на броне, скатились вниз и бросились за насмерть перепуганными ковбоями. Немного выждав, Орлов метнул в кусты ручную гранату.

Недждет Айкач спрыгнул с машины, издав ликующий вопль. Ефрейтор обожал рукопашные стычки, а стало быть, его служба на благо Империи будет блестящей, но недорогой. Выстрелив раз пять по врагу, который пытался попасть в него из длинноствольной винтовки, Айкач бросился на его товарища, выставив штык. Тот растерянно вскочил, пытаясь увернуться, но Недждет всадил ему штык в грудь и, ударив по автомату сверху, распорол до паха.

Еще два ковбоя бросились бежать. Орлов выстрелил в них и промахнулся. Присев на корточки, он прислушался. Колонна была разгромлена, оставшиеся в живых искали спасения в лесу по обеим сторонам дороги.

Айкач вытер руки о брюки, испачкав их кровью и содержимым потрохов убитого.

— Ты даже для турка ненормальный, — прокомментировал его действия капрал Орлов. Потом побежал вперед и опустился на колено возле неподвижного тела. — Эх, Тибор, Тибор, бедняга… В голову, наповал, — произнес он, переворачивая тело.

— Найди его напарника, пока тот не натворил чего-нибудь.

— Бедный парень, — механически повторил за капралом Айкач и устремился на звуки отдельных выстрелов.

Через несколько минут все было кончено. Савичев из башни наблюдал за своими солдатами, которые отказались от преследования, осознав, что рассеявшиеся по лесу ковбои полностью дезорганизованы и деморализованы. Савичев уменьшил подачу топлива, развернулся против ветра, изменил угол закрылков и лопастей винта. Машина зависла, затем коснулась грунта.

У дороги, прислонясь к папоротниковому дереву, сидел мальчик лет десяти, прижимая к себе покалеченную руку. Рядом тлели остатки пикапа, расплавившийся пластик струйками стекал по металлу на дорогу. Из кабины свешивалось нечто, бывшее ранее рукой. Над лесом поднимались клубы дыма.

«Кадиллак» пошел вперед. Впереди на дороге распростерлись тела ковбоев. В основном убитые, подумал Савичев. Он нагнулся и осмотрел отметину от скользящего попадания ракеты в башню. Подняв голову, заметил Орлова, который переходил от одной раненой лошади к другой.

Савичев досадливо поежился. Он любил лошадей куда больше, чем людей. Их хозяева, должно быть, благоразумно отошли подальше.

Все шло не по плану, но в этом были виноваты люди, составлявшие планы. Савичев сложил ладони рупором и недовольно крикнул:

— Эй! Мы что, целый день тут будем торчать?!

Люди из штурмовых взводов не любили, когда их останавливали. Движение, мобильность были их основными достоинствами в атаке и обороне.

Из лесу появилось несколько ковбоев с поднятыми руками.

— Отправить к остальным! — крикнул Орлов. — Оставьте мне транспорт для пленных!

— Что ж, неплохо. — Савичев достал из кармана взрывное устройство с часовым механизмом и бросил его Орлову. — Когда соберете оружие, взорвите его. Если найдете что-то необычное — сохраните.

Орлов поднял большой палец. Колонна бронированных чудовищ сформировала строй и скоро исчезла.

В сорока километрах к северо-востоку Тихару Ёсида уже грузил отделения взвода Киритинитиса на борт трех из четырех легких транспортных самолетов батальона, чтобы завершить очистку территории от противника. Командир 2-й роты приобрел в боях на Ашкрофте полный рот металлических зубов и по шраму на щеках. Он не дал Девуку убрать их с лица. Капитан Ёсида, по его собственным словам, мог «забивать гвозди в стену головой». Солдаты звали его за глаза Консервный Оскал и удивлялись, как это пуля прошила ему рот, когда тот был закрыт.

Большинство из оставшихся в живых людей Чокера миновали кордоны Ёсиды и через день-два вышли из леса, но не многие сохранили желание воевать. Тело Айена Чокера так и не было найдено. Коломейцев здраво рассудил, что ковбои не станут создавать ему проблем в этом обезлюдевшем районе, и приказал остановиться, чтобы отдать дань погибшим. Речь произнести поручили Фриппу и де Канцову.

— Где-то теперь пасет своих коров этот Чокер? — рассеянно произнес Фрипп, когда формальности закончились.

Де Канцов сидел и поглаживал штык. Он деланно зевнул, показывая, что не желает вступать в беседу с Фриппом.

— Дэ-Ка, откуда такая приверженность к анахронизмам? Штык — это такая древность… Пенис кастрированного петуха!

— Ничего, как всадит в задницу — мало не покажется!

Верещагин не поощрял у себя в части сквернословие. Грязный Дэ-Ка выделялся в этом смысле даже на фоне остальных, далеко не изнеженных ма-меньких сынков, которые не могли произнести и трех слов, не вставив какое-нибудь сочное выражение. Верещагин и Санмартин решили, что в первый день каждого месяца он будет отрабатывать шесть часов наряда за сквернословие.

Фрипп махнул рукой.

— Как же! Госпитальная статистика гласит, что колотые раны не составляют и десятой части ранений.

Люди Варяга, особенно финны, удивляли своим пристрастием к холодному оружию. Мидзогути во второй роте имел при себе две сабли, зам. Палача, Биллем Швинге, носил боевой топорик, а Караев из 9-го взвода… потрепанный черный зонт!

— Все может быть, — спокойно согласился де Канцов, придирчиво пробуя пальцем острие штыка. — Но если в рукопашном пустишь в ход эту штуку, то бедняге, которому ты ее засадишь, госпиталь уже не светит. — Он еще несколько раз провел рукой по лезвию. — Для этих паршивых ковбоев сойдет. А что поганые японцы говорят, Фриппи? Раз-два-три и ты в аду?

— Примерно, — ответил Фрипп. — Они говорят: «следующий».

Пятница(2)

Хярконнен негромко постучал в дверь Верещагина.

— Пришел запрос.

Антон кивнул ему, развалившись на «паукообразном» стуле. На полу сидел Харьяло и чистил оружие.

— Что у нас там, Тимо? — спросил Харьяло.

—. От полковника Линча. Ему нужен экземпляр списка личного состава нашего батальона.

— Небось Донг, — предположил Верещагин.

— Скорее этот, по политике, — Гамлиэль, — отозвался Харьяло.

— Отдай это батальонному сержанту. И попроси сочинить что-нибудь.

Хярконнен достал еще одну бумажку.

— От полковника Линча. Он хочет знать, почему наши медики не носят нарукавных повязок с крестом.

— Неужели и это заметил? — удивился Харьяло.

— Рабы на Ашкрофте палили по красным крестам, как по живым мишеням. А медики, которые остались в живых, предпочитают теперь стрелять первыми. Ему это надо объяснять? — спросил Хярконнен.

— Нет, незачем резать правду-матку штабным. Есть одна мыслишка. Матти, кто у нас имеет медицинскую лицензию? — задумчиво спросил Верещагин.

— Вот черт! Ну, Винсент — точно. Надо спросить батальонного сержанта. Господи, Антон, ты же не хуже меня знаешь, как давно мы были рядом с какими-то курсами, где выдают бумажки! Что касается системы подготовки замен, то это смех один! Тебе следовало пристрелить Притчера еще четыре года назад! Продавать налево сильнодействующие таблетки — все равно что продавать оружие! — И Харьяло многозначительно поднес к лицу дуло пистолета.

Верещагин опустил веки и стал постукивать трубкой по колену. Зная его привычку, Харьяло и Хярконнен примолкли. Наконец Антон открыл глаза.

— Матти, по нашему штатному расписанию нам положено иметь одного медика на стрелковый взвод. У нас есть, я думаю, по два с лицензиями. Посчитай их всех и запроси еще семь.

Верещагин еще несколько раз постучал трубкой по колену. Харьяло подождал.

— Потяни, пожалуйста, несколько дней, а то мне не хочется видеться с Евой, если документы будут лежать у нее на столе, — закончил Верещагин и убрал трубку в карман.

Хярконнен кивнул и достал новую телеграмму.

— Еще одна. От полковника Линча. Он желает знать, почему третья рота не берет на патрулирование зенитные установки.

— Это, по-моему, работа Донга. Ну что тут сказать?

— Смешно, Антон. Сколько же, они там думают, имеется приличных самолетов у местных?

А вообще нам надо что-то делать. Благодаря удачному маневру Рауля эти дети природы на пару дней присмирели. Но скоро мы будем с ними сталкиваться по два-три раза каждое утро. Обратите внимание, сколько времени возились роты Хигути. Причем неизвестно, кто из двух — полковник Линч или буры — окажется для нас большей проблемой.

Верещагин встал, в задумчивости вытащил трубку и ушел.

Хярконнен посмотрел на Харьяло и пожал плечами.

— Есть еще одна телеграмма. Адмирал поздравляет нас с нашей коллекцией оружия.

Харьяло взорвался от смеха.

Дело в том, что адмирал направил своих ищеек, чтобы те ускорили сбор образцов оружия. В Йоханнесбурге Альберт Бейерс побелел как молоко, когда Варяг обрадовал его этой новостью. Скверная репутация имперской службы безопасности была, наверное, известна даже за пределами обитаемой зоны. Переводчице Рауля Санмартина с трудом удалось уговорить Бейерса продолжить разговор.

Батальонный сержант Малинин поговорил по душам с замкомвзвода службы безопасности, а в результате офицеры Санмартина отправились вместе с ними, чтобы умерить пыл ищеек и избежать ненужных эксцессов. Набрали триста сорок семь единиц без всяких инцидентов. Эта успешная акция задала тон кампании и в других городах:

Старший связист сержант Хярконнен наморщил нос и удалился.

Почти тут же раздался тихий стук в дверь. Харьяло поднял голову и увидел на пороге Эдмунда Муслара.

Муслар стал популярен буквально за несколько дней, помогая Буханову. Он получил прозвище «Полночь».

— Открыто, — заметил ему Харьяло.

— Сэр, я хотел бы поговорить с подполковником Верещагиным, — нерешительно произнес Муслар. — Не думаю, что мне следует направляться в одну из фронтовых рот. Я считаю, что в создавшихся условиях мне целесообразнее оставаться здесь, в штаб-квартире батальона, сэр.

Харьяло выслушал его не отрывая глаз от оружия.

— Почему? — спросил он.

— Я полагаю, что это пагубно отразится на наших отношениях с местным населением, сэр.

— А-а, — понимающе протянул Харьяло. Он еще раз протер маслом ствол и посмотрел на свет, потом прочистил шомполом с тряпкой, чтобы убрать лишнее масло. — Давайте, Эдмунд, поговорим. Недавняя операция Хигути и Кимуры напоминает великий потоп и Ноев ковчег. Эбиль, который там был в конце боя, уже не понимал, кто и в кого там стреляет. Скромность не позволяет мне дать точную характеристику тому батальону, но кто-то явно взвалил на себя непосильную задачу — впрячь в один плуг мустангов и тягловых лошадей.

Муслар улыбнулся, показав белые зубы, и сказал:

— Принято решение прилагать все усилия, чтобы не разжигать местные предрассудки.

— Думаю, в данном случае это было глупо.

— Отправляясь сюда, я с пониманием отнесся к решению капитана Донга, что я не буду приписан ни к какому батальону из-за моего цвета кожи. Хорошо еще, что меня не поставили заниматься подготовкой пополнения. Однако я понимаю, чем руководствовался капитан Донг, и не хочу быть ни в чем помехой.

Харьяло с трудом сдержал смех. Он вспомнил, что Рауль Санмартин услышал от Брувер: увидев белуджей Кимуры, буры стали говорить, что, мол, лучше уж казаки, чем черномазые кафры.

— Эх, Эдмунд, мне бы ваши годы, — произнес Харьяло.

Муслар удивился.

— Я не совсем понимаю, о чем вы, сэр. Харьяло добродушно рассмеялся.

— Не обращайте внимания, Эдмунд. Так каким образом вы получили приказ?

— За два дня до вылета. Я подозреваю, все проходило в страшной спешке.

— Эдмунд, я хочу обратить ваше внимание на несколько фактов, пока вы не пошли со своими доводами к Варягу. — Харьяло закончил сборку затвора. — Первый: Донг — кретин. Если вы будете ходить и везде его цитировать, то не успеете моргнуть глазом, как займетесь этим самым обеспечением пополнения. Второй состоит в том, что мы рекрутировали тут же на Ашкрофте около двадцати солдат, и вы будете казаться белой-белой снежинкой на нашем фоне, потому что местные не очень любят нас и вряд ли полюбят в ближайшее время, а у нас нет времени потворствовать их предубеждениям.

Харьяло сделал паузу.

— И наконец, факт третий и последний. Если вы пойдете к Варягу и скажете ему то, что сейчас сказали мне, я не знаю, что он с вами сделает. Вам понятно?

— Да, сэр.

— И хватит говорить «сэр». Дети уже давно легли спать.

— Да, сэр.

Харьяло закончил возиться с затвором.

— Эдмунд, у вас или слишком отработаны рефлексы, или отказывает память. Меня зовут Матти. Ваша семья? Есть братья, сестры?

— Да, сэр… То есть Матти. Брат и сестра по матери.

— Ваша семейная корпорация?

— Мы в одной из дочерних компаний Мицубиси. Там служит брат.

— Значит, вы младший сын. А Теперь скажите-ка мне, Эдмунд, с чего начнем строить отношения с бурами?

— Без опыта трудно сразу сформулировать свое мнение, но думаю, надо попытаться завоевать их доверие.

— Нам придется стрелять в них, только чтобы как-то привлечь их внимание. Ваши предложения?

— Я обдумаю проблему, и, полагаю, что-нибудь придет в голову.

— Да, уж лучше пусть придет что-нибудь, — ответил Харьяло. — Все, можете идти. В один прекрасный день объясните мне все эти хитрости с предубеждениями.

Муслар широко улыбнулся.

— Не уверен, что смогу, сэр. Вам лучше попросить кого-нибудь из буров это сделать, у них получится куда лучше.

Ночь была очень темной, и старший сержант Симадзу несколько раз проверил, тот ли это адрес, затем вежливо постучал в дверь.

Жанни Терон с громким ворчанием проковылял к двери и открыл ее. Тут же получил оглушающий удар и был сразу упакован в мешок. Жена крикнула, чтобы он поскорее ложился, но Жанни уже этого не слышал.

В том же городе находился и главный цензор Шу. Он не спал. Цензор сидел и держал руку на переговорном устройстве. Он испытывал припадок нерешительности.

Функции имперского цензора ничем не отличались от тех, какими они были во времена первых римских цезарей: поддерживать общественную нравственность, поощрять добродетель и наказывать зло в той мере, в какой того требуют интересы безопасности государства.

На Зейд-Африке наблюдать за печатными изданиями было проще простого. Газеты и прочие публикации продолжали выходить, но по каждой заметке «прошлась невидимая властная рука». Шу вежливо пояснял издателям, что всякая попытка обойти цензуру будет пресекаться самым жестким образом. Большинство правильно поняло его, но до некоторых все доходит не сразу. Поэтому пока выпускаются лишь девять газет. Эфир представлял собой известную трудность, но Шу составил программы того, что и как следует говорить на африкаанс. Несмотря на отлаженный порядок, мрачные предчувствия не оставляли его.

Газета «Африканер» захотела опубликовать крошечную статью, в которой обосновывался тезис о том, что африканеру аморально покупать у неафриканера. Автор, Доминее В.К. Стрейдом, безуспешно пытался доказать, что это рассуждения чисто богословского характера.

Африканеры — сложный народ. В ответ на утверждение, что белое — это белое, они начинали доказывать, что белое — черное или, как минимум, серое, и дальнейшее ведение дискуссии требовало высокого умения. «Вы должны понимать, что африканеры в национально-политическом контексте…» Все верно, но что-то в Стрейдоме настораживало.

Старший цензор прослужил в этом ведомстве тридцать один год из сорока девяти прожитых на свете. Он. был уверен в себе и доверял прежде всего собственной интуиции.

Что-то в нем чувствовалось фальшивое… Шу набрал номер Реттальи.

— Значит, это и есть разведка, — сказал Санмар-тин, шагая по взлетно-посадочной полосе рядом с Реттальей. — Что-то мне время не нравится.

Ретталья улыбнулся. Форма у него была отлично сшита, заметил Санмартин.

— Лягушек легче ловить в пруду на фонарь. Меньше хлопот. Ты вернешься в Йоханнесбург к утру, причем помудревшим. А что ты думаешь о «Коффи-хейсе»?

— Так себе.

— Рауль, в Токио такого не купишь за кучу денег, — сказал Ретталья обиженным тоном и бросил Санмартину пачку сигарет.

— Что это?

— Мелкие деньги.

— Я не курю, — сказал Санмартин, разглядывая пачку.

— Как сигареты они достаточно паршивые. Но когда «ЮСС» начала фокусничать с валютой и та словно сквозь землю провалилась, пришлось придумать какой-то эквивалент денег.

— Но ты же платил обычными деньгами, — заметил Санмартин.

— Я — да… Через неделю адмирал объявит о переменах.

Санмартин изобразил средним и указательным пальцами правой руки ножницы.

— И три минуты спустя весь штат «ЮСС» не будет стоить выеденного яйца. В моем городе многие пострадают от этого.

— Я хотел бы, чтобы ты и Варяг, — сказал Ретталья, — завели тут друзей после этого.

У входа Ретталья остановился и предупредил Санмартина:

— Пока не очутишься в звуконепроницаемом помещении, веди себя тихо. Работа займет, возможно, несколько часов, так что перед возвращением можешь выпить чашечку кофе.

Санмартин с отвращением поежился.

— Ничего, кроме чая. — Он последовал за Ретта-льей внутрь здания, потом спустился. — В этих твоих застенках запросто приобретешь клаустрофобию, — заметил он.

— Зато столько преимуществ. — Ретталья остановился перед массивной металлической дверью. — Милости просим. И — оставь надежду всяк сюда входящий. — Он сделал знак, чтобы Санмартин проходил.

В помещении сидел привязанный к стулу мужчина. Голова его была закрыта черным колпаком. Ретталья кивнул.

— Это Терон. Школьный учитель. Он из «братьев», низшего звена, — сообщил Ретталья, отвернувшись от пленника. — А это сержант разведки Менсиес. Сержант, позвольте узнать, он сейчас под воздействием инъекции?

— Мы можем привести клиента в чувство в любой момент, когда пожелает майор, — ответил Менсиес, следя за Симадзу, который был здесь старшим.

— Великолепно. Пожалуйста, держите меня в курсе, — приказал Ретталья и остановился у мониторов, контролирующих физическое состояние пленника.

— Мне кажется, дыхание клиента становится прерывистым. Ваше мнение, сержант?

— Полностью согласен с вами, уважаемый майор. Однако хотел бы, с вашего позволения, предположить, что подобные вещи не выходят за рамки допустимого. Вводить сейчас стимулирующее средство было бы нецелесообразно, — произнес Симадзу.

— Вполне согласен с вами, сержант. Никаких стимуляторов. Но пожалуйста, позаботьтесь, чтобы кислородная маска находилась поблизости. Будет крайне неприятно, если он отправится к праотцам, — наставительно сказал Ретталья.

— Предложение майора весьма ценно. Сделаем, как будет угодно майору. Должен сообщить, вас искал главный цензор и просил связаться с ним.

Ретталья кивнул и обратился к Санмартину:

— Надо мне пойти на медицинские курсы, как ты думаешь?

— Все это — как из старинного фильма, — сказал Санмартин. — Что это вы там ему впрыскиваете?

Ретталья заметно помрачнел.

— В основном серотонин и скополамин. Возможно, еще иботеническая кислота и кое-какие другие снадобья, состав определяю не я. Одно могу сказать: действует.

— А я думал, что полоумные ученые всегда говорят жертве, что ей вкалывают.

— Это в кино. Иногда имеет смысл сказать, но вообще-то такая информация засекречена и мы не можем раскрывать ее перед клиентом.

— Я не про то.

— Это непростая игра, Рауль. Правда — такая хрупкая вещь. Во время нашего небольшого разговора клиент попытается сказать нам только то, что ему хочется. И мы пытаемся сделать то же самое. Для того чтобы в результате возникло взаимопонимание, нужно воспользоваться маленькими обманами, как это обычно случается в повседневных контактах. — Ретталья улыбнулся и провел рукой по редеющим волосам. — Не будь их, зачем были бы нужны офицеры разведки?

— Действительно. И что — никаких хлыстов и клещей?

— Ну что ты! Мы стараемся вести дело профессионально.

В разговор вмешался Симадзу, но сделал это весьма тактично:

— Уважаемый майор, с вашего позволения… Клиент начинает приходить в себя. Я считаю, что сейчас — самое время начинать.

— Приступайте, сержант, Рауль!

— Я вернусь через час или около того.

— Прекрасно. Чао.

— Чао.

Четыре часа спустя Ретталья застал Санмартина спящим.

— Рауль, ты живой? Пора идти обратно. Санмартин потянулся.

— Если я умер, могли бы прислать мне ангела поприличнее. Ну и как прошло?

— В лучшем виде. У нас было девятнадцать имен и еще три-четыре под вопросом. Этот Терон шепелявит, но мы разобрались в том, что он говорил. Думаю, у нас есть глава их окружной наблюдательной комиссии, священник по фамилии Сниман.

— Хорошо бы еще и понять, о чем ты… А какую легенду ты предложил Янни Терону, чтобы он раскололся?

— Он повредил шею в дорожной аварии. С кем из друзей связаться? Кого предупредить?

— А почему нет? При такой дозе он поверил бы, что он сам Махди[11].

— Ну и дальше?

— Мы положим его в постель, а «друзья» обязательно придут.

— Да, ты далеко не благотворительностью занимаешься.

— Конечно. Ты умнеешь на глазах. Чтобы добиться здесь успеха, нам надо нанести удар по Бонду.

— Это что за «бонд»?

— Ну, назовем его тайным обществом. «Братья» заправляют Второй Южно-Африканской Республикой уже целый век. Они имеют своих людей в политических партиях, правительстве, армии, полиции, средствах массовой информации, творческих, культурных союзах, храмах, университетах, корпорациях и так далее. Они сильно пострадали во время войны с банту, когда ястребы и либералы передрались между собой, но потом нашли общий язык. «ЮСС» обнаружила полное неумение держать их в узде. Кто, по-твоему, правил этой планетой?

— Вот мы и разбираемся с этой проблемой.

— Именно! Они ставили своей целью сохранить африканерский народ и культуру, и им не нравится, когда им мешают. Они разбиты на территориальные ячейки, у них есть парламент, который называется «бондсраат», юридические органы в форме наблюдательных комиссий, исполнительный совет двенадцати, известный как «Двенадцать апостолов». До сего времени «братья» имели свободный доступ к общему пирогу и были довольны и счастливы. После нашего появления, подозреваю, они не чувствуют себя таковыми.

— И вы собираетесь искоренить их? В долгосрочном плане подобная акция дешевле обойдется.

— Мой предшественник спорил с адмиралом по этому поводу, но, увы, неуклюже. Нет, мы пойдем по пути тонкой хирургии. И наш коматозный «брат» Янни — один из тончайших приемов. С его помощью мы вбиваем в их ряды этакий клинышек.

— Ну, у тебя все проработано.

— В сержанте Менсиесе умер великий актер, а с приличного расстояния его вполне можно принять за Терона. У нашего друга есть сосед, которому показали то, что нам нужно.

— Полагаю, это не все.

— Симадзу очень хорош в раскрытии банков информации. В «Фолькскасе»[12] в Претории появилось несколько свежих счетов. Сегодня у Янни имеется сто тридцать тысяч йен, завтра будет еще двести тысяч.

— Да, они обратят на это внимание. Скажи мне, каким образом подобная хитрость внесет раскол в Бонд? А то до меня плохо доходит.

— Мы сделаем еще двадцать — тридцать таких Теронов, и «братья» озвереют, когда будут раскрывать одного за другим десятки «предателей». Мы позволим им разделаться кое с кем.

— Много же из-за вас появится трупов.

— С некоторыми мы поработаем, остальных для вида выпустим.

— Вам нужно ведь найти и настоящих предателей?

— Они сделают выводы из случая с Тероном. После того как «братья» начнут чистку в собственных рядах, мы начнем просеивать тех, кто останется в живых, пока не найдем что-нибудь толковое, — пояснил Ретталья.

— Для высшего блага учителю Терону придется положиться на Бога.

— Нехарактерная для тебя жалостливость!

— Думаю, после того как его найдут утопленным в какой-нибудь трясине, надо устроить вашей жертве достойные похороны.

— Спрашиваешь! В конце концов, он в некотором роде работает на Империю. Мрачный ты какой-то.

— Ладно. После того как рядового Новело расстреляли за изнасилование, у меня был разговор с одной женщиной. Она заявила, что оба акта примерно одинаково омерзительны. Я ее понимаю.

— Юффрау Брувер, я думаю. Ну так откройся мне, друг!

— Ретт, поскольку это гнетет меня, я тебе скажу правду. Ты неимоверно умен для офицера разведки, куда башковитее многих из тех, кого я знаю, но не хочу называть, у которых голова набита суси[13] вместо мозгов. У вас тут настоящий цирк. Мне нравятся танцующие собачки, пони, которые ходят как люди, но когда речь идет о военной разведке… Я вижу, вы тут серьезно подготовились. У меня создается впечатление, что мы тут завязнем.

— Ну вот. То Шу, то ты. С тобой все ясно: кельтская кровь. Что тебе сказать? Как любит говорить адмирал Ли, у нас четыре боевых батальона и могучие звездолеты, — ответил Ретталья.

— А нельзя ли напрямую: тех, кто создает нам проблемы, посадить на корабль и вывезти, — раз уж мы кончили стрелять в ковбоев?

— Это не выход, мой милый, старый друг. Адмирал даже не станет рассматривать такое предложение, на бумаге у него все выглядит иначе. Между нами, то есть мной, тобой и Варягом: тут надо быть все время начеку, иначе проблем не оберешься. Санмартин немного подумал и спросил:

— А чем они могут нам насолить? Что у них есть? Танки? Ядерное оружие?

— К удивлению, ядерные боеголовки у них есть, — сердито прошептал он, — но адмирал не верит. Ты помалкивай на эту тему, тут дело нешуточное. И не шляйтесь в малонаселенных местах, а то у них могут зачесаться руки. А теперь сделай так, чтобы я тебя не видел. В следующий раз, когда будешь здесь, раздавим пузырек. — Ретталья похлопал Санмартина по плечу. — Менсиес ждет тебя в машине. На следующей неделе я буду там и дам тебе возможность проиграть мне какую-нибудь сумму в шахматы.

— Смотри, как бы я не удивил тебя. — Санмартин вымученно улыбнулся. — Держи меня в курсе, как пойдут дела с «Двенадцатью апостолами».

— Я подумаю. Чао, братишка. — Ретталья услышал, как захлопнулась дверь. — Из тех двенадцати один оказался Иудой.

Он произнес эти слова так тихо, что даже стены не расслышали.

Как только новая информация об африканерах пошла по казармам, имперские солдаты окрестили их «братьями». По вполне очевидным причинам ковбои были немедленно переименованы в «жуликов». Пошли протесты — после того как ковбои объяснили бурам, что в их прозвище вложен оскорбительный смысл. Последовал запрет полковника Линча, после чего имперцы стали звать тех и других просто «те же», подразумевая прежние прозвища.

Суббота(2)

В хвосте колонны поставили двух дряхлеющих часовых — аппараты «пьяно». Как и «кадиллаки», «пьяно» были оснащены всевозможной электроникой, чтобы делать свое дело как следует. Кольдеве ждал, когда появится «Снегурочка».

Брувер сносного жилья себе не подобрала и обедала, когда никого вокруг не оставалось. По этому можно было составить представление о ее характере и понять, почему она нашла общий язык с Санмар-тином. Кольдеве как раз думал о ней, и тут — легка на помине — вошла Брувер.

— Доброе утро, мисс Брувер! — поприветствовал он ее.

Девушка вздрогнула.

— И вам доброе утро, хеэр Кольдеве. — Глаза ее заблестели. — У вас ко мне имеется дело?

Вездесущий майор Ретталья приложил свою руку и здесь: то, что он говорил Брувер о работе, было обманом. На самом деле от нее требовалось одно: приводить в божеский вид переводы, сделанные компьютером. У нее сложились прекрасные отношения с мэром Бейерсом, который хорошо знал ее деда и имел сына и дочь примерно того же возраста, что и она. Так что Брувер в основном работала по обеспечению деловых связей между бурской общиной и людьми Варяга.

— Какие секреты? Рытов, ротный специалист по вооружениям, официально попросил, чтобы вы приняли участие в приеме. Это в одиннадцать тридцать, завтра. Как вы на это смотрите?

Нельзя сказать, чтобы Рытов уж так надрывался, стараясь подготовить мероприятие на должном уровне, но Буханов и его помощники готовились к нему уже давно. Местным кадрам приглашения выдавались в ограниченном количестве.

Брувер нахмурилась.

— Простите…

— Цены на водку в этих местах поднялись, а Рытов как раз этими вопросами занимается. Батальонный сержант все устроил, мы можем немного выпить и повеселиться. После того как наш служитель культа Эрикссон — он же ефрейтор Эрикссон — закончит кропить все это дело святой водой, я скажу несколько умных слов, а вы разобьете бутылку о корабль.

— Ой… — Она несколько замялась. — А капитан Санмартин будет?

— Как же, будет, со своей фирменной улыбкой и прочими аксессуарами. На него можно положиться, он защитит от всех напастей.

Кольдеве не смог удержаться от улыбки. Ключ к жилищу Ханны Брувер оказался потерянным вместе с фермером — владельцем здешних мест. Когда она подняла этот вопрос, Рауль со своим обычным апломбом заверил ее, что ни одна живая душа не проникнет ночью на территорию роты.

Кольдеве впервые увидел, как бесстрастное, словно у заядлого покерщика, лицо Железного Руди — Шееля переменилось. Покрасневший как рак Рауль, не говоря ни слова, сунул Ханне Брувер свой пистолет, а Руди, вопреки собственным ожиданиям, даже почистил его и объяснил, как им правильно пользоваться. Рауль пока что не получил обратно оружие. Ханна Брувер была в Йоханнесбурге единственным вооруженным африканером.

Брувер снова нахмурилась, потом улыбнулась; лицо ее словно осветилось.

— Что ж, буду рада, — сказала она и, не оборачиваясь, пошла навстречу улыбающейся Каше.

— Большое спасибо! — крикнул ей вдогонку Кольдеве.

Хотя капитану нравились все, Кольдеве мог сосчитать по пальцам тех, с кем Раулю действительно было приятно общаться. И Снегурочка, похоже, возглавляла этот список.

Лесков ждал, когда его партнер освободится, чтобы вместе засесть за увертюру «1812-й год». «Нашу песню играют», — подумал про себя Кольдеве.

Воскресенье(3)

До половины седьмого Ян Сниман шатался по улице, а когда стрелка подошла к половине седьмого, вошел в здание. Там он миновал надпись «Пограничная полиция» и направился к другой, гласившей на трех языках: «Имперский пункт приема в армию». У двери он задержался, принимая окончательное решение. Чей-то голос произнес на африкаанс с сильным акцентом:

— Входите.

Поколебавшись, Сниман ступил в комнату. За маленьким металлическим столом сидел плотный солдат в полевой форме. Если бы он разбирался в нашивках и знаках, то определил бы в нем сержанта, старшего квартирмейстера. Но тот представился сам.

— Добрый день. Я старший квартирмейстер сержант Редзап. Полагаю, вы пришли именно ко мне. По-английски говорите? Не хотите ли чаю?

Сниман дважды робко кивнул и принял чашку.

— Ваше имя, пожалуйста.

— Сниман, Ян Николаус, сэр. Вилсхоферстраат, четырнадцать.

Старший квартирмейстер сержант Редзап раздвинул губы в волчьей улыбке.

— Сниман, я не отношусь к офицерскому составу имперских вооруженных сил, и ко мне не нужно обращаться «сэр». Можете называть меня просто «сержант». Вы поели?

— Да, сэр… то есть сержант. Я хотел сказать — нет, не ел, сержант. Я не завтракал.

— Прекрасно, мне нравится ваша откровенность. Пройдите, пожалуйста, в заднюю комнату. Там вы увидите на столе четыре коробочки размером пятнадцать на десять сантиметров и высотой в пять. Содержимое каждой написано сбоку. Выбрав любую, нажимаете на красную метку и ждете пару минут. Прежде чем открыть коробочку, как следует встряхните содержимое. Открывается коробочка сверху с угла, сворачиваясь в одну сторону. Приборы найдете в ящике стола. Вот поедите, тогда и поговорим. Пока все ясно?

— Все ясно, сержант, все ясно.

Ян Сниман смущенно поднялся.

— Мэнеэр[14] Сниман. — И Редзап снова улыбнулся. — Возьмите с собой, пожалуйста, ваш чай.

После еды Сниман вернулся и застал Редзапа за считыванием информации с экрана.

— Вы сын Снимана, владельца Паульскерка, в Претории, правильно?

— Да, сержант.

— Жесткий и отважный человек и отнюдь не друг нам. Вы прекрасно учились. Ваш английский особенно хорош.

— Спасибо, сержант. Это был родной язык бабушки с материнской стороны, и мы с мамой часто говорили по-английски, когда не было дома отца, сержант.

— Понятно. Ваш возраст в переложении на земной — шестнадцать лет и семь месяцев. Значит, вы хотите поступить в имперские вооруженные силы?

— Намереваюсь, сержант, хочу, по крайней мере. — Сниман спотыкался при ответе, не ожидая таких простых вопросов. — Я за этим и пришел.

— Очень хорошо. Сядьте вот сюда. Нам надо поговорить. Я не буду сулить вам райские кущи. Напротив, растолкую, что солдатская жизнь зачастую полна лишений и трудностей. И покажу, что вас ждет. Вы следите за моей мыслью?

— Да, сержант.

— Отлично. Сегодня утром я уже отослал обратно одного парня. Я занимаюсь вербовкой солдат для части подполковника Верещагина. Это первый батальон тридцать пятого имперского пехотного стрелкового полка. Он расквартирован в казармах под Блумфонтейном и Йоханнесбургом. Если вы вступите в этот батальон, вы станете солдатом-стрелком, пехотинцем. Вы внутренне настроили себя на что-то другое, я могу направить вас к другим. Все понятно?

— Да, сержант.

— Так. Время у нас есть, расскажите мне что-нибудь про себя.

Пристроившись с чашкой на коленях, Сниман стал рассказывать про свою жизнь, и вдруг его словно прорвало! Сержант отличался терпеливостью, вполне сносно говорил на африкаанс. Когда Сниман понял, что говорит недопустимо много о себе, Редзап криво улыбнулся.

— Наш батальон — боевое подразделение со славными традициями. Мы убиваем людей и делаем это в любых условиях. Но, выполняя свой долг, и сами иногда погибаем.

Сержант наклонился и вгляделся в Снимана.

— Мы не любим говорить, что делаем из мальчиков мужчин и прочую дребедень. Служба, бесконечная служба, и так целых семь лет.

Потом сержант отошел от штампов, выработанных за годы вербовки, и, внимательно всматриваясь в Яна, спросил его:

— А скажите мне, мэнеэр Сниман, ваш отец знает, что вы пришли записываться в армию?

У Яна перехватило дыхание. Несколько мгновений он молчал и старательно отводил глаза. Когда же наконец решился ответить, заговорил каким-то глухим, совсем другим голосом:

— Нет, сержант. Узнай он, что я здесь, отрекся бы от меня — если только уже не сделал этого. Сержант, а он должен подписывать какие-нибудь бумаги?

Редзап снова улыбнулся своей волчьей улыбкой, обнажив резцы.

— Если вы решите поступить в батальон Верещагина, то не должен, мэнеэр Сниман. Нас больше интересует, что вы собой представляете, а не ваш возраст. Если бы вы мне соврали, я бы вас выкинул отсюда. А все, что мы говорим о батальоне, — правда, тут мы не лжем. А какого вы хотите быть возраста? Я предлагаю записать девятнадцать.

Ян обрадовался.

— Девятнадцать — это замечательно, сержант, — облегченно произнес он. Хотя юноше хотелось еще многое сказать, он почувствовал внезапную усталость. — Да, я хотел бы стать солдатом.

Кольдеве сидел, держа ноги в ведре с лечебным раствором и уткнувшись в томик Карла Мая. Ванну для истерзанных ног Ханс принимал по наставлению Винсента, а Карла Мая читал по собственному выбору.

Когда он истер в кровь ноги, рядом оказался Руди Шеель. Он вежливо заметил, что лейтенанты иногда соображают не лучше зеленых рекрутов и Кольдеве следовало бы подержать в воде если не голову, то хотя бы ноги.

Читал Ханс запоем. Хотя дискеты с Томасом Манном и Гете занимали основное место в багаже Кольдеве, больше всего он любил Карла Мая и Джеймса Фенимора Купера.

Кольдеве вздохнул и отложил книгу. Вынужденный отдых располагает к размышлениям. Удивительно, как африканеры спокойно относятся к присутствию имперских войск. Пока что даже один процент населения, составлявший так называемую политическую элиту, ничем себя не проявил. В частности, в Йоханнесбурге Бейерс поставил все под свой контроль. Он был, конечно, весьма осмотрителен. То же можно было сказать и о Снегурочке.

По-прежнему занимая комнату в фермерском доме, Брувер вслух произносила только те вещи, которым ее научили, но она отличалась непредсказуемостью. Держала свое мнение при себе, больше слушала, чем говорила, что полностью удовлетворяло Симадзу. К сожалению, она теперь столкнулась с враждебным отношением горожан. Кольдеве сам видел, как ее избегают. Мало кто из местных согласился бы впустить девушку в свой дом.

Тут размышления Кольдеве прервал Руди Шеель:

— Вот вы где, лейтенант Ханс! А я ищу вас, ищу…

Кольдеве скривился. Ротный сержант Шеель впервые надел военную форму зеленым юнцом, желая. увидеть свет в конце туннеля после катастрофы, ядерных бурь, эпидемий. Все, что Руди казалось смешным, таковым на самом деле не было.

— Знаешь, Ханс, ты мне восемнадцать месяцев подбрасываешь всякое дерьмо, но теперь ты должен сделать маленькое доброе дело. Послужи Господу! — На самом деле Шеель отличался набожностью. — Помнишь переводчицу, которую привел Симадзу? Брувер, кажется?

— Ну и что? — встревоженно спросил Кольдеве.

— Она повздорила с Раулем и сейчас пакует вещички. Спор вышел, по-моему, из-за религии. Рауль слоняется по комнате с перекошенной физиономией, а она рыдает!

Кольдеве сказал резкое словцо, наверняка не вычитанное в книге Карла Мая. Шеель засмеялся.

— Уж я-то разбираюсь в людях. А сейчас пошел бы ты вразумил Рауля.

Кольдеве обулся. Он нашел Санмартина в его комнате. Тот сидел и угрюмо размешивал сахар в кружке с кипятком, изучая при этом почту, которую получил по компьютеру.

— Привет, Ханс, садись. Что бы ты ни хотел сейчас сказать, забудь! Вот это важнее. — Не дав Кольдеве произнести ни слова, Рауль начал коротко пересказывать сообщение.

Санмартин сразу вскинулся. Потом, ощутив неловкость ситуации, опустил глаза.

— Не знаю, Ханс. Мы оба встали поздно и пошли завтракать вместе.

— Там и сцепились?

— Там были как раз ребята из десятого. Маленькие эбеновые божки… Ну, она остановилась, вся побелела, потом указывает на Исаака и спрашивает меня: «И вы позволяете им есть с людьми?» Потом что-то сказала о банту…

Исаак Ваньяу был самым здоровенным из чернокожих, которых когда-либо знал Кольдеве.

— Это одна из основ, которые им вдалбливали, пока ты изучал политические теории, — миролюби- ¦ во сказал Кольдеве. — И что потом?

— Когда Исаак обернулся и помахал нам, она бросилась вверх по лестнице. Бежала как ошпаренная. Ну, и я бросился за ней.

— Естественно.

— Когда догнал, она повторяла: «Ой, он был прямо там! Он даже помахал мне! Черный такой, огромный!» И при этом размахивала руками.

Исаак когда-то входил в отряды ашкрофтских черных повстанцев. Санмартин пропустил ему два повышения по службе — за то, что в свое время стрелял в имперцев.

— И потом?

— Я терпел эту сцену десять минут, потом не выдержал и сказал ей, что по моей шкале ценностей

Исаак стоит десятки белых штатских пьяниц.

— Очень тактично.

— И она ушла. Сказав перед уходом: «Я никогда не хотела быть частью этого вашего славного батальона». — Я сказал: «Ну и уходи!» Не знаю, что я сделал не так.

— Она собирает вещи, — сообщил Санмартину Кольдеве, сложив на груди руки.

— А Симадзу знает? — нехотя поинтересовался Санмартин.

— Симадзу знает все и обо всем. Руди сказал, что она плачет, — некстати добавил Кольдеве. — Если уйдет, мы останемся без переводчика. Подумай, какие чувства испытает Ретталья, пронюхав про это.

— Он вообще лишен чувств. Будь оно все проклято, Ханс! Она что, из другой галактики?

— Да, почти так… Только не кричи.

— Да я не кричу!

Кольдеве жалостливо посмотрел на Санмартина.

— Ну так что?

— Ребята Эбиля захватили то место, где был Чалктон. Та-ак… Пятый взвод под Деветсдорпом выступил на помощь «пограничникам». Бывший инженер во время проповеди встал и начал призывать к священной войне. Его тут же отвели в больницу на обследование.

— Судя по всему, твой друг Ретталья уже везде понатыкал своих людей.

— Не сомневаюсь. Дело доходит до смешного. Несколько дней назад в Ридинге был мятеж. Ковбои, которые считались кандидатами в местный добровольческий батальон, разбушевались, вышли с красными флагами. Один из офицеров Эбиля их успокоил.

— И то утешение — знать, что на нашей поганой планетке есть и другой батальон, — спокойно отреагировал Кольдеве.

— Так точно. А вот это — для тебя. «ЮСС» решила снарядить конвой от рудников до космопорта в среду. Золото, ниобий, палладий, тантал и все такое прочее, как обычно. Двадцать семь грузовиков, миллиардов на тридцать йен. Мы обеспечиваем сопровождение. Два «кадиллака», два прыгуна, отделение солдат, командовать должен офицер соответствующего ранга, и этим офицером будешь ты. Подписано Верещагиным.

— Варягу очень это нужно!

— Со всеми вопросами лучше обращаться к адмиралу Ли. Все инициативы — сверху. Так что бери отделение, лучше из десятого, и в тринадцать часов в среду выходи на место встречи с конвоем в Боксбурге.

Кольдеве поморщил нос.

— И последнее, — добавил Санмартин. — Адмирал официально одобрил нашу оценку района как умиротворенного.

— О, долго же он рожал! Ну и когда теперь? — спросил Кольдеве, потирая руки.

— В пятницу. Прибывает челнок, он спустит шесть однотонных «поддонов» с боеприпасами, продовольствием, проволокой, аэродромным и дорожным покрытием. Приемкой будет заниматься Редзап.

Доставка на парашютах была весьма эффективным средством снабжения. Опытный оператор опустит груз с точностью до нескольких метров, и на посадочной подушке из пластика не появится ни трещинки. Редзап занимался приемом груза из космоса постоянно. К тому же он принимал и «живой» десант не менее двухсот раз, а также участвовал в тысячах компьютерных учений.

— Все равно ерунда, — фыркнул Кольдеве. — Настоящего снабжения не будет, пока мы демонстрируем, что обходимся без такого.

— Вряд ли тебе понравится, если один из местных весельчаков влепит ракету в полсотню ящичков со снарядами для минометов.

— Согласен. Больше пока что нет указаний?

— Хватит пока что, действуй.

— А что у вас с Брувер?

— Что — «что»?

— Пойди и извинись перед ней!

— Ханс, но ведь не права она! — На сей раз Санмартин сам заметил, что говорит на высоких тонах.

— Опять орешь! Конечно, она не права. Тем легче извиниться.

— Ты несешь какую-то бессмыслицу. Я только и делаю, что прошу у нее прощения с первого- момента знакомства!

— Ну вот, у тебя уже и практика имеется.

— Ханс?!

— Рауль, ну не кричи ты. Ты что, такой большой знаток женщин?

— Черт! Как же я вляпался в такое дерьмо?

— Сам иногда удивляюсь.

— Ханс, ладно, забудем это. Мне, кстати, через четверть часа выступать с десятым.

— Рауль, ты здорово разобрался с той монографией, теперь тебе определенно нужно новое увлечение. Так. У нас еще десять минут перед тем, как встретиться с Руди, который сейчас ведет такую же воспитательную беседу с Ханной, и, безусловно, более успешно.

— Ну ладно, Ханс, я попытаюсь.

Санмартин вздохнул, удивляясь, как это его зам умеет протолкнуть самую идиотскую идею.

Пятнадцать минут спустя Кольдеве, оказавшись вместе с 10-м взводом в столовой, встретил там командира роты. Располагающе улыбнувшись, Кольдеве обратился к Ваньяу — черному великану, недоуменно покачивавшему головой. Санмартин сел на стул, вскинув оружие на плечо. Взвод притих.

— Мне сказали, что седьмой день — день отдыха, а в последнее воскресенье многие из вас начали отдыхать еще во время проповеди его преподобия.

Его замечание вызвало сдержанный смех. Его преподобие, лютеранин и проповедник по призванию, ефрейтор Эрикссон из 11-го взвода, был приятным светловолосым человеком, который любовь к оружию считал несовместимым с любовью к Богу. Он глубоко переживал бесчувственность своих товарищей.

— Чтобы дать всем вам как следует отдохнуть перед завтрашней проповедью, мы сделаем сегодня короткую пробежку по маршруту номер два. — Повернувшись к Гаврилову, командиру 10-го взвода, Кольдеве скомандовал: — Построиться в колонну по четыре!

Гаврилов кивнул, а Санмартин поднялся со своего стула и направился к двери. Недовольное брюзжание перемежалось со смехом. Бег по маршруту означал преодоление двух ущелий и холма.

Выйдя на улицу, Санмартин увидел Брувер, стоящую у окна. Она помахала ему рукой. Он переложил оружие в левую руку и тоже помахал ей. Десятый взвод выходил на построение. Колонной по четыре взвод медленным шагом двинулся с места вслед за командиром. С полной выкладкой, не обращая внимания на дождь, они двинулись по улицам Йоханнесбурга.

Понедельник(3)

— К вам гости, — тихо объявил появившийся на пороге Шеель.

Сев за стол, притащенный по случаю, Санмартин вздохнул и поднял глаза.

— Последний, надеюсь, Руди?

Тот отрицательно покачал головой. Санмартин снова вздохнул.

— На сей раз отец или муж, — предположил он.

— Отец. Луис Преториус Сниман, местный священник.

— Имя мне кажется знакомым. Думаю, Ретталья упоминал о нем. Да, как любит говорить Варяг, пехотный батальон — лучшее средство от уменьшения рождаемости. Сколько?

— Четыре на этой неделе. Нагоняем потерянное время. Расслабляемся.

— Точно. Я думаю, буры боятся смешанных браков. Так через девять месяцев население города удвоится… Что делать? Видно, наши попривлекательнее, чем местные мужчины. При таких темпах нам надо будет нанимать добровольцев в часовые на контрольно-пропускных пунктах.

— Медовый месяц проходит скоро.

— И то верно. А этот священник хоть как-то объясняется по-английски?

— Ни слова. Брувер поможет.

— Это сильно ограничит мои выразительные средства… Хотел бы я иметь возможность поступить, как Полярник.

Шеель засмеялся и произнес, стараясь подражать низкому голосу Коломейцева:

— Здравствуйте. Как мне доложили, вы пришли обсудить отношения вашей дочери с Иваном Ивановичем Ивановым. Ефрейтор Иванов, чтобы жениться, должен получить разрешение. Этого разрешения он не получил. Ротный сержант Леонов, сколько лет осталось служить ефрейтору Иванову? Четыре года сто семьдесят дней? Через два года и сто девяносто пять дней он будет свободным человеком и получит полную возможность обдумать свой выбор. Я не смогу присутствовать на церемонии. С вашего позволения, у меня много других обязанностей.

Санмартин засмеялся.

— У Палача еще хуже. Он разделывается с ними за две минуты, и они еще благодарят его напоследок!

— С этим быстро не получится. У него не дочь, а сын. Завербовался к нам вчера. Палач отправил его на подготовку на остров.

— Черт побери! Если он не ненавидел нас до этого, то теперь уж точно возненавидит, — произнес в сердцах Санмартин, проявив при этом недюжинный дар предвидения. Наморщив лоб, он взглянул на Шееля. — Подожди-ка, Руди, ты мне напомнил кое-что. Когда здесь был полковник Линч, он похвалил меня за перевыполнение плана по боевой подготовке. О чем это было?

Он глянул в окно. Инженерно-саперное подразделение делало тротуары с применением стальных конструкций. Местные жители с удивлением наблюдали за их работой.

— Ответственный за боевую подготовку батальона сказал, что мы выполнили или даже перевыполнили те задачи, которые ставятся при боевой подготовке, — сообщил Шеель равнодушным тоном.

— У нас нет никаких задач по ней. Я даже не знал, что у нас в батальоне есть ответственный, — удивился Санмартин.

Шеель приложил палец к губам.

— У маленьких полковников имеются большие уши. Священное расписание никто не отменял, им иногда даже пользуются.

Санмартин не смог скрыть своего крайнего изумления.

— И полковник Линч полагает…

— …И даже требует ежедневных отчетов, — ответил Шеель. — Если он узнает, что Варяг уже многие годы выполняет положения, касающиеся комплектации взводов, то будет ужасно огорчен.

— Еще бы! — Санмартин безуспешно пытался принять вид, который соответствовал бы рангу пришедшего к нему посетителя, потерявшего сына. — Надо бы придумать несколько имен, а то вдруг спросят.

— Я тут спросил местных интеллектуалов. У нас уже есть сержанты Фельзен, Рош и Пенья.

— Дело нечистое, конечно, — сказал Санмартин, скривив лицо. — Ну ладно, теперь давай сюда Снимана. Если он не вылетит через десять минут, придешь и вышибешь его! Господи, когда же вся эта ерунда кончится?

Шеель громко произнес:

— Как только стукнете по столу пистолетом!

На острове сын йоханнесбургского священника получал уроки из первых рук по системе Палача.

Хенке оглядел рекрутов, неровно выстроившихся перед ним.

— Доброе утро, джентльмены. Я майор Пауль Хенке. Я буду вашим главным инструктором. Так, пожалуйста, посмотрите на соседей, стоящих рядом с вами. Кого-то мы недосчитаемся, когда закончится подготовка, — закончил Хенке.

В передней шеренге стоял Ян Сниман и переводил слова майора с английского на африкаанс — для африканеров, которые пока плохо знали язык. Юноша держался напряженно, стараясь подражать стойке, которой их учил капрал Орлов.

— Требования, предъявляемые к вам, весьма высоки, возможно, выше тех, к которым вы себя готовили. Каждому в процессе тренировки понадобится помощь. Если вы не будете просить помощи у меня, у других инструкторов или у своих товарищей, то падете жертвой собственной глупости, и поделом!

Даже на Ашкрофте, где потенциальных новобранцев было совсем мало, офицеры Варяга не старались делать солдат из непригодных для этого людей. Хенке дал рекрутам подумать над его словами.

Сниман машинально стал сравнивать лаконичный стиль речи майора Хенке с лекцией капрала Орлова. Речь Орлова также не сулила золотых гор.

— Если вы хотите ответить «да», поднимите, пожалуйста, правую руку, — продолжал Палач. — Практикует ли кто-нибудь из вас гомосексуальные связи?

Рекруты завертели головами, глядя друг на друга.

— А гетеросексуальные?

Большинство рекрутов нерешительно подняли руки.

— Остальные, значит, не практиковали, страдают нерешительностью или не уверены, что у них что-то было, так?

Последний вопрос приветствовали нервным смешком.

— Имейте в виду, у нас есть правило: идя в увольнение, брать с собой защитные средства. Всегда храните их в кармане брюк. Если вам нравится по ночам таскаться по злачным местам, проситесь в батальон подполковника Кимуры.

На Хенке, Орлове и других инструкторах, кроме полевой формы, были надеты маленькие плоские рюкзаки, которые казались довольно тяжелыми. Зачем они, Сниман не знал.

— Употребляете алкоголь, курите, принимаете наркотические вещества помимо кофе, чая и матэ?

Все ковбои и многие буры подняли руки.

— Умеренное употребление приемлемо. Пристрастие к этим вещам, пьянство — недопустимы. В полевых условиях, в боевой обстановке — нет. Если кто-то из вас считает, что испытывает проблемы с этими делами, пусть подойдет ко мне. Привычки, которые могут поставить под угрозу жизнь ваших товарищей, мы будем искоренять. Иначе придется искоренять самих вас. Как видите, у нас не много правил, но мы не хотим, чтобы вы нарушили хоть одно из них.

Хенке впервые улыбнулся. По крайней мере, он считал эту гримасу улыбкой, а переубедить Палача никто не решился.

— Разойдись! Построиться для прохождения торжественным маршем, — прошипел капрал Орлов.

Город Вентерстадт на карте походил на крест. Длинная ось шла вдоль дороги, а короткая тянулась в обе стороны от длинной к полям. Взбудораженные лаем двух собак, жители с удивлением и беспокойством смотрели в окна, как солдаты устраивали на крышах огневые позиции, а по северной и восточной части города проходили отделения Янковски.

Вентерстадт был третьим населенным пунктом, который Янковски прочесывал за тот день, и ни в одном из них он не выказал христианского смирения. Пока солдаты объясняли жителям, что причин для беспокойства нет, два вертолета Войцека прошли звуковой барьер на высоте тридцати метров над городом, а затем совершили посадку на окраине.

Вертушки Войцека не имели никакого отношения к транспортировке войск. Они были вооружены 30-миллиметровой пушкой на вращающейся башне, и это сооружение напоминало челюсти большой стрекозы. Правда, четырех человек вертушка могла взять на борт — хотя без удобств, на сиденьях в узких проходах по обеим сторонам двигателя. Войцек высадил небольшую группу гражданских лиц и с ними оборудование для изготовления удостоверений личности. Коковцов привез с собой команду из инженерно-саперного подразделения лейтенанта Рей-никки.

Люди Янковски знали свое дело. Одни выводили жителей на улицу и снимали у них отпечатки пальцев, другие тут же начинали обследовать стены, полы и потолки на предмет хранения оружия и взрывчатки или характерных признаков, оставленных ими. На улице замкомвзвода сержант Пересыпкин суетился вокруг растущей горы конфискованного оружия.

Пересыпкин, или Перцовка, был возбужден не меньше Янковски. В предыдущем населенном пункте они чуть ли не добрых два часа затратили на раздалбливание бетонной стены, в которой денсиметр зафиксировал полость. Вместо оружия обнаружили разложившийся труп чьей-то жены! Потом еще целый час занимались последствиями открытия.

Он переключил внимание на приближавшегося солидного мужчину в соломенной шляпе, за руку которого отчаянно цеплялась молодая женщина. Мужчина отстранил пограничника, пытавшегося ему помешать. Вдали, на летном поле, Пересыпкин увидел легкий транспортный самолет, знакомый его взводу, и догадался, кому он принадлежит.

Женщина, Даниэла Котце, наконец замолчала. Весьма недурна собой! Пересыпкин проявил галантность и сделал ей комплимент по этому поводу, но не забыл пометить у себя ее номер.

Вторник(3)

Верещагин бросил взгляд на часы и закрыл глаза, ожидая стука в дверь. Если Саки Буханов и обладал каким-то недостатком, то это наверняка его педантичность, из-за которой действия интенданта всегда легко было предугадать.

Несколько секунд спустя раздался вежливый стук в дверь. Вошел обеспокоенный Буханов. Верещагин усадил его на стул.

— Сэр, есть проблема.

— Интересно, что за проблема, — невинным тоном произнес Антон.

— Сэр, нам разрешено иметь десять рекрутов сверх штата, а у нас их семнадцать.

Верещагин задумчиво постучал пальцем по подбородку.

— К тому времени, как Пауль закончит свои дела, у нас их не будет. Лишним оплатите из представительских. Принесите мне бумагу, я подпишу.

Буханов сейчас походил на епископа, в присутствии которого Папа Римский плюнул в купель для крещения. Верещагин ласково взял его за руку.

— Мы уж сто лет так делаем. Тридцать восемь — совсем немного с точки зрения Пауля. Пожалуйста, посмотрите, нельзя ли в ближайшие дни найти еще людей.

Закончив свое дело, Верещагин царственно удалился, пока Буханов не успел сотворить на своем лице еще какую-нибудь мину. За дверью Верещагина настиг Матти Харьяло и тронул за плечо.

— Что, какие-нибудь утренние новости, Матти? Харьяло улыбнулся.

— Телеграмма от полковника Линча, — сообщил он, перебирая множество принятых от компьютера документов. — Служба тыла штаба запрашивает реквизиты наших транспортных средств.

— Сколько мы получили, двадцать семь?

— Да. Напишу больше. Там стянули немного больше.

— Так, хорошо. Что дальше?

— Телеграмма от полковника Линча. Кто-то обратил внимание, что Тихару Ёсида не обновил инструкции по обслуживанию матчасти.

— Так, без этого обойдемся. Остальные надо смотреть?

— Нет, — ответил Харьяло, глядя на последний листок.

— Благодарю вас, Матти. Все, пожалуйста, молчите. Я знаю: через три часа мне нужно явиться к нему в штаб с докладом. Вылетаю.

На стене в кабинете полковника Линча на почетном месте висела клюшка для гольфа — как вешали сабли в прежние времена. Кожа на ручке выглядела новее, чем металлическая часть клюшки. Это было молчаливым напоминанием о том, что Линч унаследовал от предков стремление к шику.

Беседа между полковником Линчем и Верещагиным, по мнению последнего, была на редкость скучной. А вот мягкий ковер ему понравился…

Линч почти сразу приступил к делу.

— Верещагин, это абсолютно неприемлемо! Как я понял, этот ваш капитан Санмартин расстрелял человека, основываясь лишь на обвинениях, не проведя даже видимости официального расследования?

— Полковник Линч, я не знаю, так ли вы поняли или нет, но свой отчет я вам направил. Это дело закрыто, — стараясь быть предельно вежливым, ответил Верещагин.

Со времен войны с банту, а может и дольше, бурские общины испытывали почти патологический страх перед насилием. Санмартин действовал, как и требовал того Верещагин, с величайшей осмотрительностью. Вопрос состоял в том, не следовало ли передать дело в суд. Линч, сделавший карьеру в штабе, придавал особое значение мелочам.

— Верещагин, извольте объяснить!

— Полковник Линч, я оформил все должным образом. Я не желаю, чтобы мои офицеры подвергались какому бы то ни было нажиму, не хочу, чтобы совали нос в дела моей части под любым предлогом. Это дело закрыто.

Лицо Линча задергалось. Нервный тик.

— Возможно, вы слишком близко связаны с этим делом, чтобы адекватно оценить инцидент, — сказал он, Стараясь выглядеть спокойным.

— Полковник Линч, если вы хотите разобраться с положением в моем батальоне, то могли бы выбрать более правдоподобный предлог. Повторяю, дело закрыто.

Верещагин пошел на неприкрытое нарушение субординации. Но Линч как будто не заметил этого. Он стал ходить по помещению.

— Все отчеты, которые вы мне присылали, сплошная чепуха! — заявил он ни с того ни с сего.

Вопрос задан не был, поэтому Верещагин промолчал.

— Я прикажу капитану Донгу до конца разобраться с этим делом! — сказал Линч, стукнув ладонями по полированному столу из тикового дерева.

— Только, пожалуйста, проследите, чтобы этот Донг не появлялся в распоряжении моего батальона, — предельно вежливо попросил Верещагин.

— Почему? — с подозрением спросил Линч. Антон холодно улыбнулся.

— Потому что мой батальонный сержант может пристрелить его.

Раскрасневшееся лицо Линча моментально сделалось белым как снег. С него словно слетела маска, проглянул утомленный и перепуганный человек, пытающийся добиться своего с помощью формального порядка и дисциплины. Но Верещагин вовсе не был расположен играть в благородство. Он не разделял мнения полковника о том, что такое порядок и дисциплина.

— Разрешите идти?

Линч побоялся, что голос подведет его, и лишь кивнул. Теперь, когда он вновь надел свою маску, взгляд полковника стал угрожающим. Верещагин отдал честь и, не дожидаясь ответа, повернулся и вышел. Он знал, что Линч демонстрирует людям, которых считает врагами, скрытые от других черты характера.

В этот вечер из уважения к традиции Верещагин исполнил роль председателя собрания. Хирург Сол-чава села на первое же свободное место. Но Ева Мур, которой нравилась роль снисходительно-благородного деспота, отвела им обоим места в конце стола, которые держала на всякий случай.

— Антон Александрович Верещагин, — представился командир батальона. — Кажется, мы встречались.

— Наталья Валентиновна Солчава. Да, действительно. Вы еще танцевали в моей кают-компании.

Верещагин моргнул и покачал головой. Потом сказал:

— Михаил лишится ноги по колено.

— Ваш Реммар? Возможно. Там практически ничего не осталось.

— Думаю, мы сделаем из него башенного стрелка. Солчава удивленно подняла брови.

— С протезом? Верещагин озорно улыбнулся.

— У нас был некий Бадер. Он воевал с двумя протезами. Я говорю об этом, чтобы, когда к вам придут и попросят выдать бумагу, что он годен к строевой службе, вы не впадали в истерику.

— Неужели он такой незаменимый?

— Дело не в том, что Михаил незаменим, — задумчиво произнес Антон. — Но он солдат, а их иногда трудно найти.

Верещагин не был знаком с другим персоналом медицинской роты, поэтому никак не предотвратил неловкую паузу, возникшую в комнате.

— Я вижу, вино появилось, подполковник. Вы не хотите? — нарушила молчание Солчава.

— Нет, спасибо. Должен сказать, я не приглашен сюда присутствовать в качестве официального лица. Но здесь есть подполковник Ева Мур.

— Хорошо, Антон. Однако подполковник Ева Мур будет настаивать, чтобы вы попробовали вина.

— В таком случае совсем немного. — Он позволил Солчаве поухаживать за собой. Это было местное фруктовое вино, очень сладкое. — Ваша первая служба вне Земли?

— Да, первая.

— Тогда это вам должно нравиться. В качестве мира на краю света эта планета еще смотрится, — отметил он.

Все пошло своим чередом, а мысленно Верещагин уже перенесся в другое место. Когда с едой было покончено, Верещагин заметил направленный на него с другого конца столика пристальный взгляд и попытался вступить в беседу.

— Обед был прекрасный. Ева не устает удивлять.

— Подполковник Мур не такая уж убежденная вегетарианка. От случая к случаю она разрешает рыбу. Мы все очень благодарны вам за ваше присутствие.

— Я вам тоже благодарен, — ответил Верещагин. — А какая рыба?

— Рыба? — удивилась Солчава. — Это же форель. Они разводят ее.

— Спасибо. Бывает, забываешь.

— А как вы познакомились с подполковником Мур? — спросила Солчава, пристально следя за его лицом.

— Мы познакомились на Кикладе, — ответил Верещагин с легкой улыбкой. — Она была начальником госпиталя, то есть командиром госпитальной роты. Я командовал пехотной ротой… Она рассказала бы об этом куда лучше. В общем, находились мы в тамошних горах, и там случилось происшествие, после которого я попал на носилки.

Он задумчиво потрогал высокий воротник своей накидки. С той поры, как он надевал ее последний раз, потерял килограмм или два.

— Я очень торопился, и Ева была настолько добра, что сама взялась за меня. Сделала местную анестезию, несильную, просканировала, потом стала колдовать магнитами и пинцетами. Операция длилась достаточно долго и была сама по себе весьма любопытной.

— Понятно, — сказала Солчава и прикусила губу.

— Она говорит, что я раньше очень важничал. А сама…

Она молча покачала головой. Антон широко улыбнулся.

— Мы с Евой очень большие друзья. Иногда очень трудно восстановить чувство юмора, особенно при нашей профессии…

Он внезапно остановился. Солчава безо всякого перехода подняла другую тему.

— Как я понимаю, полковник Линч недоволен вами, — сказала она.

— В некотором роде.

Верещагин внимательно посмотрел на нее. Под его взглядом Солчава опешила.

— Кофе не хотите? — спросила она. — Боюсь, чая здесь нет.

— Нет так нет, — улыбнулся Верещагин. — Сегодня вечером я приготовил себя к любой жертве.

— С сахаром или без? — поинтересовалась Солчава, явно смущенная.

Верещагин пожал плечами.

— Без сахара. Зачем подслащивать горькую чашу? Ее поразила фраза, сказанная всего-навсего о кофе.

Среда(3)

Утренняя заря — встреча ночи с днем. Спустившись в столовую, чтобы пораньше позавтракать, Ханна Брувер увидела там его. На лице написана усталость от долгого ночного патрулирования, разочарование…

— Привет, Ханна, — сказал Санмартин и машинально взглянул на часы. — Вот жду, когда Ханс вернется. Я не думал, что ты придешь. — Он взял чашку кофе.

Ханна не дала своему рассеянному другу положить соль в напиток и поджала губы.

— Мне говорили, что Ханс сопровождает конвой… — начала она было. Потом всмотрелась в лицо Санмартина. — Вижу, трудное выдалось дежурство.

— Нормальное. Чем плохо: ходишь и ждешь на каждом шагу, что в тебя выстрелят. Даже если ноги гудят. — Санмартин закрыл и снова открыл глаза. Он понял, что Ханна ему не верит. — Подальше, возле рудников Мариенталя, они сеют травы, разводят овец, у них там пастбища. Ой, какая это все глупость! — добавил он сонным голосом.

— Не понимаю.

Он встряхнул головой, чтобы сбросить сон.

— Папоротниковое дерево — это не древесина, оно не терпит сухости, держится на осмотическом давлении. Когда же воды не хватает, обмякает и погибает. Там, где они нарушили лесное прикрытие почвы, вода уходит, растения и животные исчезают, а овцы переводят все, что осталось на месте прежних растений. — Он открыл глаза. — Ты что-то с волосами сделала?

— Нет, — ответила она и, чтобы заполнить паузу, добавила: — Жаль, но я никогда об этом всерьез не думала. Считала, что растения и животные здесь очень похожи на земные.

Санмартин открыл глаза.

— В некотором роде, — согласился он. — Эволюционное сближение. Что работает на Земле, работает и здесь. Но пастбищное овцеводство здесь функционирует иначе.

— И ты переживаешь по этому поводу.

Работа с детьми привила Ханне Брувер прямоту. Ее манера общения резко отличалась от изворотливости и уклончивости остальных местных деятелей. Санмартин снова открыл глаза. Чашка с кофе стояла у него на коленях; он старался не уронить ее.

— А рудники? — продолжил Санмартин. — Они разворачивают изнутри горы и обезвоживают их. Руда дает два с половиной процента ниобия, остальное идет в горы отвалов, образуются сточные водоемы.

Он почувствовал, что она положила ему руку на плечо, и рассеянно взял ее.

— Поступает новая вода из рудников, пруды переполняются и разливаются. Все вокруг обезображивается километр за километром. — Санмартин усилием воли заставлял свой мозг работать. — Но самое мерзкое — все отворачиваются и молчат.

— Я думаю, что люди стараются действовать по привычным схемам, — сказала Ханна, делая вид, что не понимает смысла сказанного.

Санмартин снова сомкнул веки.

— Мы проходили мимо места, где был когда-то Новый Сион. Здесь коммандос из Ботавиля крестили этих… Загоняли в железные сараи, обливали спиртом и бросали факел…

Ханна взяла его за руку. Она сознавала, что он находится на пределе своих сил, раз старается выглядеть циничным.

— Рауль, пожалуйста, иди поспи, — нежным голосом посоветовала она ему. — Я дождусь Ханса и скажу ему.

Каша отвернулась, чтобы не мешать.

Конвой Кольдеве покинул Боксбург по плану. Сидя рядом с ним, Уборевич покачал головой.

— Аппарат надежности категории «А», — произнес он, стараясь выжать максимум возможного из кондиционера воздуха.

— Все равно лучше, чем дышать здешним воздухом, — удрученно отозвался Кольдеве и взглянул в окно на завод по производству аммиака, выросший на месте полей, где сеяли амарант и бурно произрастала сахарная свекла.

До дня «В» — высадки — путем реакции водорода и азота в присутствии катализатора завод получал огромное количество безводного аммиака для нужд фермеров, и большая часть его оказалась уничтоженной дождями. Безводный аммиак так же легко превратить в азотную кислоту, как и в удобрение, а азотная кислота может быть основой для целого ряда отличных взрывчатых веществ.

— Как думаешь, насколько мы вырвались вперед? — спросил Кольдеве.

— Километра на два — два с половиной, — после секундного размышления ответил Уборевич.

По правой стороне дороги вплоть до горизонта тянулись плантации эвфорбии, из сока которой получали углеводороды, а после переработки — синтетику и пластик. Запасы бензина еще не доставили. Хотя по сравнению с ним этиловый спирт дает лишь семьдесят процентов килокалорий, при двойном сжигании он весьма эффективен.

— Лучше бы три… А что, эта штука быстрее не может шевелиться?

— Если любишь быструю езду, в следующий раз доверь реквизицию транспорта мне, — предложил Уборевич, но Кольдеве пропустил это замечание мимо ушей.

Через несколько минут Уборевич, как принято в пехоте, завел разговор о своих похождениях в Йоханнесбурге. Тот, кто уже слышал эту историю, непременно заметил бы, что с каждым разом она обрастала все более невероятными деталями.

— Надо убрать ту машину с пути, — прервал его излияния Кольдеве, разглядывая белый пикап, появившийся впереди.

Уборевич почему-то ничего не ответил, сделав вид, что поглощен управлением машиной.

— Смотри, куда едешь! — заметил Кольдеве, когда их сильно подбросило на выбоине. — И нечего на нее так пялиться, это некрасиво. Давай разделим наши обязанности: ты ведешь машину, а я глазею на девушек.

За рулем белого пикапа сидела изящная, изысканно одетая дамочка с золотисто-рыжими волосами. В зеркале можно было разглядеть, что у нее голубые глаза.

— Может, у нее имеется включенное радио, — предположил Уборевич.

— Сейчас узнаем. Подбросим монетку. Аверс или реверс?

— Что-что?

— Орел или решка? — переспросил Кольдеве, приготовив монету.

— Орел.

— Так, отлично. — Сверкающий кружочек полетел вверх.

— Решка, — с неудовольствием отметил Уборевич.

— Очень жаль. Всегда используй свою монетку, приятель. К тому же я говорю на африкаанс. — Кольдеве включил радиосвязь. — Белый пикап с йоханнесбургским номером, притормозите, пожалуйста.

— О, привет, это вы там сзади? — по-английски ответил им бодрый женский голос.

— Да, это мы, милая. Ханс Кольдеве, лейтенант, выходец из Тюбингена. Мне страшно неудобно вас беспокоить, но я веду конвой и должен подвинуть вас в сторону. Опасный груз и все такое прочее. Очень сожалею. А как вас зовут, дорогая?

Женщина засмеялась — словно раздался мелодичный звон серебряных колокольчиков.

— Значит, вы один из импов? Меня зовут Бриджит. Не думала, что встречу армейского лейтенанта, который будет работать регулировщиком по совместительству.

Завораживающе сладкий голос по, радио звучал еще соблазнительнее.

— Какой приятный голос, — бесстрастно заметил Уборевич.

— Что ж, милая барышня, кому-то надо этим заниматься, тем более что сидеть в казарме и бить баклуши так скучно! Так будьте любезны, подвиньтесь в сторонку.

— Слушаюсь! Отдаю себя в ваши надежные руки, лейтенант Кольдеве, — ответила она.

— Пожалуйста, зовите меня Ханс. — Он прикрыл рукой микрофон. — Может, мне сойти? Глядишь, после конвоя что-нибудь и перепадет.

Уборевич не успел сказать, как раздался голос женщины:

— Вы говорите, что вы из Тюбингена?

— Там я родился, там прошла моя юность. А вы бывали- у нас?

— В Тюбингене? Конечно! Мой сын окончил там университет, перед тем как эмигрировать. Я уверена,

ему будет очень интересно познакомиться с вами, у него остались прекрасные воспоминания об этом городе.

Уборевич предпочел не встревать со своими комментариями. Он поступил мудро…

Санмартин мирно дремал, не слишком грациозно развалившись на стуле, когда вошел Кольдеве. Уперев руки в бедра, он громко сказал:

— Рауль, да ты счастливчик, паршивец эдакий! — В его голосе сквозили зависть и удивление.

Рауль вздрогнул и проснулся, схватившись за оружие.

— Ты что, выхлопного газа нанюхался? — проговорил он и убрал палец со спускового крючка.

Четверг (3)

Тонкие лучики света пронзали туман, проникали сквозь ветки деревьев, наполняя воздух сиянием. Мириады пылинок переливались и сверкали, словно крошечные бриллианты. Солнце ослепило Мигера, и он зажмурился. Он промок, страшно устал, шатаясь по этой болотной грязи. В этой заросшей, удушливой дельте не могли жить ни люди, ни звери, но зато здесь не было техники импов, что делало эти джунгли гораздо более приятными по сравнению с остальной частью планеты.

За ним шло сорок человек. Из них трое были настоящими профессионалами.

За два дня до того, как закаленные солдаты подполковника Эбиля сменили слабаков Кимуры, Мигер разбил свои силы на части. Две колонны сгинули в болоте. Цай попытался заключить сделку с импами, и тогда Дэнни накинул ему веревку на шею и держал, пока у старого ранчера не отказало сердце. А вертушки Эбиля все еще кружили над лесом,

С одной стороны река, с другой — море, позади — имперские силы со своей бронированной техникой. Что и говорить, для любимого сыночка мамочки Мигер ситуация вырисовывалась мрачнее не придумаешь. Наемник не мог избавиться от ощущения, будто его ведут, словно скотину в загон. Когда они в последний раз оторвались от имперпев, то потеряли пятнадцать человек. Эти вертушки были по существу маленькими летающими танками. Они любили иногда пострелять по лесу вслепую. Час назад один идиот взял и ответил огнем на огонь. Хорошо хоть, его тут же убили, а то накликал бы на Дэнни большие неприятности.

Он знаком приказал своим людям остановиться и прислушался, наклонив голову. Его воинство хорошо усвоило уроки. Все мгновенно плюхнулись в грязь. Мигер Невесело улыбнулся. Ребята Эбиля прочесывают дельту, надо держать ухо востро.

Он резко повернулся. Тишину прорезали знакомые звуки. Их издавали самолеты с фиксированным крылом. Два «шайдена» — штурмовики с коротким разбегом — летели бок о бок. К чему бы это?

Дэнни охватил страх. Уже негромко захлопали первые взрывы, из сорока людей Мигера только четверо имели защитное обмундирование. Его маленькая армия обречена.

— Всем залечь! — крикнул он и сам бросился в грязь, втянув шею.

Хлопки и взрывы, один за другим, все ближе и ближе. Вот сдетонировали сразу несколько бомб, потом раздался хлопок.

Вертолеты сбрасывали по паре контейнеров, они разделялись на шестьдесят четыре «волчка», их корпус разлетался, смертоносный груз опускался, словно семена с крылышками, постоянно вращаясь. На высоте пяти метров происходил взрыв; каждая бомбочка поливала пространство под собой градом мелких металлических частичек. Огромная площадь, над которой проходил этот дьявольский дождь, превращалась в ад.

Руку Мигера прошила боль. Еще несколько осколков порвали материю поверх защитной одежды, его здорово тряхануло.

Дэнни помотал головой, чтобы прийти в себя. Еще два контейнера разлетелись в воздухе, усеяв землю страшными семенами. Сквозь разорванный занавес папоротниковых листьев засверкало солнце. Два самолета. Значит, за один вылет они обрабатывают площадь в пятьсот двенадцать на двести пятьдесят шесть метров. У них это называлось «засеивать поля». Имелись у импов штуки и похлеще — с задержкой детонации, сенсорами, оптическим наведением. Но для такой местности, как эта, вполне годилось и что попроще.

Умелым движением разорвав рукав, Мигер перевязал руку пластиком. Взорвалось еще несколько контейнеров. Шестой, седьмой… Последний, восьмой, почему-то не сбросили, и Дэнни даже испытал от этого раздражение. Проверив, как рука, он поднялся на ноги.

Патрик перевязывал серьезно поврежденную ногу Чжу. Молодой наемник не обращал внимания на собственную рану — просто царапина. Третий неподвижно лежал рядом.

Все закончилось. Убитых восемь-девять человек, раненых разной тяжести двадцать семь или двадцать восемь. Неплохо поработали, подумал Мигер.

— Похоже, больше мы не увидимся, — медленно произнес он.

Чжу сделал попытку встать. Патрик аккуратно поддержал его.

— Не глупи, парень. Из тебя кровь хлещет, с такой дыркой в ноге далеко не уйдешь. Выжди.

Мигер нагнулся, поднял автомат и взял флягу, почти полную воды, у парня, которому она уже не понадобится. Бережно поддержав голову убитого, он снял с него самодельный медный диск — удостоверение личности — и кинул Чжу. Тот поймал его здоровой рукой.

— Сними железо с себя, если хочешь прошмыгнуть, — посоветовал он. Наемник кивнул.

Мигер обернулся к Чапмену, самому спокойному и наименее пострадавшему от налета сержанту.

— Они твои, Джимми. А мы сейчас пойдем. Импы за нами еще побегают, но вы теперь в безопасности. Собери легкораненых и перевяжи остальных. Мне, конечно, неприятно говорить такое, но, когда покажутся солдаты, сразу сдавайтесь и ведите себя смирно. Они столько дней глотали за нами пыль! Не дай им предлог вас прикончить.

Потом кивнул в сторону Чжу.

— Если будут спрашивать о нем, скажи, что родственник, знаешь его сто лет. — Мигер пожал руку Чапмену, затем Чжу. — Ну что, двинулись, Патрик?

Не оглядываясь на свое поверженное войско, Мигер пошел вперед вместе с последним подчиненным.

В тот же вечер одну из автомашин батальона подполковника Хигути подвели тормоза, и она врезалась сзади в машину с детьми. В результате перелом позвоночника получил единственный племянник министра по делам религии Стрейдома. Это был важный момент, который обошли вниманием компьютеры майора Реттальи, повлиявший на ход событий.

От надира к зениту

Надели свину форму и ну его гонять,

А евин, такой довольный, свистит себе опять.

Прошел он зной пустыни, арктический мороз,

И так из новобранца он в аса перерос.

Воскресенье (2)

Санмартин налил себе остатки арака и жадно выпил. По телу разлилось приятное тепло. Он молча вертел в руке стакан, а Ретталья терпеливо ждал.

— Ретт, я серьезно. Это длится целых три месяца. Я хочу уйти из разведки. Конь бэ-четыре. Шах.

Ретталья подвинул его фигуру, потом сделал свой ход.

— Король эф-три. Я тебе говорил, через восемь дней — всеобщая забастовка?

— Что?

— Они хотят, чтобы она длилась неделю. Хотят провести демонстрации. Я сообщу тебе время и место их сборищ. Будь спокоен, адмирал Ли отдаст необходимые приказы и позаботится о наведении порядка. Сейчас ты, наверно, возьмешь конем пешку…

— Что, адмирал хочет отбить у них охоту раз и навсегда? — спросил Санмартин, изучая позицию на доске.

— Хочет. Они не пользуются особой популярностью, а мы не хотим создавать у людей впечатления, будто «братья» могут делать, что заблагорассудится.

— Дай Бог, дай Бог… Уже отдан приказ? Ретталья расплылся в улыбке.

— Нет, наши друзья будут ждать до последней минуты и появятся внезапно.

— Идиотизм!

— Может быть.

— Hakkaa paalle, — негромко продекламировал Санмартин.

— Пардон?

— «Бей их». Пять веков назад финская кавалерия Густава-Адольфа шла с этим кличем в бой. Мы и теперь пользуемся подобным.

— Вы мне мучеников не плодите! — предостерег Ретталья. — Скажу сразу: придется проявлять крайнюю осторожность. Реакция категории восемь.

— Категории восемь? Восемь?!

— Специально отобранные снайперы, если прозвучат выстрелы, будут стрелять только по вооруженным людям, стоящим вне толпы, и не дай Бог задеть еще кого-нибудь.

Санмартин шумно выдохнул.

— Идиотизм в квадрате! Ну ладно, справимся. У нас есть опыт подавления беспорядков.

— Как намерены действовать?

— Не знаю, но у меня есть целая неделя, чтобы ¦ придумать какую-нибудь подходящую глупость. Да, пешку я заберу. Ты что, хотел отвлечь меня?

— Зачем? Последние шесть ходов за тебя сделал арак. Так, слон берет коня.

— Ладья берет слона.

— Ладья аш-восемь. Ну что, сдаешься? Санмартин несколько минут изучал позицию на доске.

— Ты вызываешь размен и пойдешь в ферзи, так?

— У меня король сейчас в центре доски, так что твое преимущество в пешку ничего тебе не дает.

— Ладно, твоя взяла. Санмартин встал и потянулся.

— Ретт, я вполне серьезно, — сказал он. — Мало того что у меня нет способностей к разведке, я не очень-то люблю это занятие.

— Симадзу говорит, что у тебя все идет хорошо.

— Это он, наверно, чего-нибудь наглотался. Он вообще-то хорошо спит?

Ретталья прыснул.

— Симадзу навел на «братьев» такую панику. Он ходит по всем адресам и делает вид, что не замечает их шпиков, которые следуют за ним как привязанные.

— В один прекрасный день его просто пристрелят. ,

— Я полностью доверяю Симадзу, Рауль. Думаю, он еще покажет себя! Кстати, он хорошо отзывался о вас с Брувер.

— С обучением Брувер вашему ремеслу у сержанта получается лучше.

— Примерно, так он и выразился, — обронил Ретталья и сгреб с доски шахматы. — Симадзу отлично отвлекает внимание от Менсиеса. Я тебе говорил, что он получил четыре тысячи сен за карту ваших оборонительных порядков?

— Это такая явная фальшивка, что я удивился бы, если бы он получил за нее даже четыре сотни! Надеюсь, он заслужит лучших похорон, чем учитель Те-рон, которого недавно извлекли из болота. Может, ты мне все-таки скажешь, зачем я тебе так нужен в разведке? А то я как следует поговорю на эту тему с Варягом.

— Только обещай мне, что ты отнесешься со всей серьезностью к тому, что я тебе скажу.

— Обещаю.

— Тогда сядь и расслабься. Поговорим о житье-бытье…

Ретталья стал складывать изящные резные шахматные фигурки в бархатные гнезда.

— Ты знаешь, что у Харьяло до сих пор огонь пышет из ноздрей, стоит упомянуть насчет конфискованного оружия, которое увозили «черноногие» из службы безопасности?

— И что, его нельзя убедить, что это ошибка? — спросил Ретталья.

— Ни малейшей возможности. Мы отмечаем номер каждого конфискованного оружия, и, когда Матти обнаружил, что одни и те же стволы конфискуются по второму разу, из него просто дым пошел!

— Ничего не поделаешь, Рауль. Честных в «черноногие» не берут. А если говорить серьезно, это служит очень важным целям; вот почему я закрываю глаза на все. Ты раскрыл огромное количество тайников с оружием, а я не хочу, чтобы «братья» паниковали. А они обязательно впадут в истерику, если почувствуют, что остались безоружными.

— Скажи все это майору по имени Харьяло, когда у него очередной приступ бешенства.

— Нет, мне моя шкура дороже… Но вы же утаиваете большинство обнаруженных боеприпасов, так что о чем разговор?

— Воздержусь от комментариев. Ну, что еще я должен знать на одиннадцатую неделю после начала операции?

— Мы хорошо прижали остатки групп Цая и Чокера. Что наводит на вопрос: тот факт, что большинство ковбоев — американцы, беспокоит ваших?

— По большому счету — нет. Катастрофа уже стала частью истории, а вместе с ней умерли и межнациональные распри. Северная Америка пострадала не меньше России, так что большинство наших считает, что мы квиты.

— Да, — вспомнил Ретталья, — я говорил тебе, что вы получаете нового хирурга?

— Нет, в первый раз слышу. А кто он?

— Наташа Солчава. Я не в курсе, знаешь ты ее или нет. Такую тайну можно доверить только своему исповеднику.

— Не знаю ее. А если это такой секрет, то откуда же ты знаешь?

Ретталья сделал вид, что его оскорбили в лучших чувствах. Санмартин громко рассмеялся и выплеснул в стакан остатки выпивки.

— Могу поспорить, большую часть времени ты шпионишь за своими…

— Рауль, а как же заставить людей шевелиться? Есть сотрудники спецслужб, которые всю жизнь шпионят за своими.

— Я думал, это дело офицеров по политической части.

— А тебе идет святая невинность! Рауль, нормальный офицер-политрук сосет трех-четырех маток, иначе он дилетант — взять того же Гамлиэля.

Раз уж речь зашла о них, как ты умудрился там, где проходил службу перед этой планетой, удачно разойтись с политическим офицером?

— На Ашкрофте? Пурнамо настроился на то, чтобы выйти в отставку, добившись не славы, а достатка. Он запустил щупальца в одну из тыловых частей, подначил Накамуру выкинуть нас из города в пустыню, а сам начал рьяно обеспечивать свое безбедное существование в будущем. Что касается наших взаимоотношений, то, если бы Варяг сказал, что с неба падает дерьмо, он выбежал бы наружу и подставил раскрытую пасть — лишь бы нам не досталось.

— Ну, и он получил свое?

— Перед самым отбытием несколько моих ребят посетили его «бизнес-центр». В общем, от его конторы ничего не осталось. Варяг так расстроился! Он велел мне с каждым из них провести полуминутную беседу и объяснить, что нехорошо вести себя так вызывающе.

Ретталья усмехнулся.

— Хотел бы я так же легко разобраться с Гамлиэ-лем. Мне пришлось договориться, чтобы подполковник Мур перенесла всю биохимию на Комплекс — чтобы вырвать из его лап.

— Отличное сочетание — биохимия и госпиталь. Эти ангелочки без крыльев, новые Флоренс Найтингейл[15], и нас-то с трудом выносят. Могу себе представить, как они относятся к колдунам из биохимии.

— Да уж, их любят со всем пылом! «Биохимия» по-прежнему худшее ругательство, чем когда-то считалось слово «ядерный».

— На что Гамлиэлю так сдалась поганая биохимия, не могу понять?

— А так, чтобы под боком было. Другого объяснения не могу найти.

— Что у нас есть на биохимии? — спросил Санмартин.

— Два биохимика, два химика, десяток — полтора техников. Ну и оборудование кое-какое.

— И больше ничего?

— Кое-какие колдовские аксессуары; совсем небогато с дисперсными системами. Точно знаю, есть два вида газа и токсин — поражающие нервную систему, кожно-нарывного и раздражающего действия. Из живых биоштучек они держатся за старое, только приспосабливают к новым веяниям: OF-8, ЕМ-13 и PS-3. Что еще — не помню. Крошечные запасы.

— Энцефаломиелит-13, орнитоз или пситта-коз-37? Так?

— Энцефаломиелит-13 — базовое инфицирующее средство, а орнитоз способствует развитию эпидемии. Они действуют продолжительное время.

— То есть летальность не превышает пяти процентов, верно?

— Ага. Это, конечно, если лечить. Они не притащили с собой настоящих убийц, которые применялись некогда на Земле.

— Слава Богу. Люди здесь этого не выдержали бы. Дисперсные системы — штука вообще плохо предсказуемая. Даже первичные возбудители рас-

пространяются совершенно неожиданно. Например, невозможно сократить численность определенных видов животных, точно вычислив, сколько особей погибнет. Кстати, есть новости об африканерском Бонде?

— Ничего сенсационного. Пока что слушаются… А если думать о будущем, они меня по-прежнему здорово беспокоят.

— В каком смысле? — рассеянно спросил Санмартин, все еще размышляя о нюансах биологической войны.

— Одним словом не скажешь, — ответил Ретталья и, повернувшись к своему компьютеру, включил его.

Раздался низкий женский голос, монотонно и невыразительно выговаривающий фразы:

«Член Бонда должен быть предан идеалу сохранения африканерской нации со своей самобытной культурой. Для достижения этого идеала мы должны отстаивать baaskap u verafrikaansing нашей планеты везде и всюду».

Санмартин нажал на паузу.

— Что такое «baaskap»? — поинтересовался он.

— Сложно перевести одним словом. Лучше всего подходит «доминирование». A «verafrikaansing» означает именно то, что ты думаешь, — ответил Ретталья.

— Японцы хоть потоньше.

— Да, о «братьях» такого не скажешь. — Ретталья развел руками. — Они живут идеей африканерского господства. Документ называется «Ons Таак». Один из контактов Менсиеса раздобыл копию.

Ретталья пробежал по файлу, пока не дошел до понравившегося ему пассажа.

«На фоне текущей ситуации становится ясным, что мы, как истинные африканеры и особенно как члены нашей организации, должны снова вдохновить наш народ на важнейшую национально-политическую акцию и таким образом продемонстрировать политическое, культурное и духовное единение перед лицом внутренних и внешних врагов нации. Цель включает выполнение следующих задач:

Первое. Мы должны неустанно и систематически прививать каждому нашему члену, каждому африканеру и особенно молодежи, чувство долга и ответственности перед нацией, необходимое для ее самобытного развития, разъяснять важность объединения для достижения этого всех африканеров.

Второе. Мы должны вдохновить африканеров занять активную национал-христианскую позицию и отказаться от пассивных размышлений о причине возникновения нынешней ситуации. Наши национал-христианские лидеры лучше знают, от каких пороков следует освободиться, затронув национал-политическую сферу.

Третье. Как организация, ставящая задачу духовно-культурного возрождения, мы должны немедленно приступить в широком масштабе к акциям, призванным укрепить общность нации, и пропагандистским выступлениям с целью внедрить в сознание нашего народа понимание его исторической роли и миссии, используя праздничные мероприятия в ознаменование дня „Воловьего каравана“, „Звездного пути“, памятные даты, языковые фестивали и другие крупные общенациональные праздники, чтобы подготовить африканеров к грядущей борьбе.

Четвертое. Мы должны воздействовать на средства массовой информации, дабы последние служили делу объединения, а не разъединения африка-нерских национально-политических сил в борьбе за выживание нации. И в этом вопросе наши лидеры должны взять инициативу на себя. Необходимо уделять постоянное внимание историческим традициям африканеров и пропагандировать все то лучшее, что обрели за годы борьбы, создав тем самым уверенность в нерушимости африканерских культурных традиций.

Пятое. Мы должны быть готовы отдать все силы борьбе, полностью искоренить брюзжание и клевету в отношениях между собой и критиканство, направленное против наших лидеров. Откровенный разговор между членами организации не должен позволять растаскивать идею и ослаблять нас, а напротив, призван способствовать сплочению рядов…»

Санмартин протянул руку и нажал на паузу.

— Шовинистический бред типа «кокутаи», — прокомментировал он, скривившись.

— Не так громко, мой друг. Вспомни, в свое время ты чуть не вылетел из Академии из-за неправильной оценки японского национально-политического наследия.

— Меня тошнило тогда и мутит теперь. Интересно, и у буров есть свой вариант истории?

— Еще бы! Они до сих пор утверждают, что англичане во время англо-бурской войны подкладыва-ли битое стекло в кашу бурским детям в концлагерях.

— А много там еще этого бреда?

— Тридцать страниц убористого текста, — тихо ответил Ретталья.

— Нет уж, пощади. Они написали такую чушь до или после того, как мы прибыли?

— До того, как мы прибыли и дали им повод для расстройства. Но с тех пор они подработали текст. Задачи остались те же, просто, судя по всему, убавилось уверенности и согласия относительно того, как достигнуть цели. Некоторые из них хотели бы сотрудничать с нами. Другие — нет.

В «Совете двенадцати» произошел раскол: пять — за, столько же против, председатель и еще один до сих пор колебались. Об этом Ретталья не сказал.

— Ну что ж, я понял, что ты все время водил меня вокруг да около, — заявил Санмартин. — Теперь-то можешь объяснить, какого черта я делаю в разведке?

— Ответ ты знаешь сам: политика. Война началась из-за нас, и мы ее проиграли, — прямо сказал Ретталья. — Мыши ее планировали, операции проводили лягушки. А выиграли крысы. Обе стороны потеряли влияние на адмирала.

Санмартин молча уставился на Ретталью.

— Полковник Линч готов сожрать с потрохами Варяга. Его подзуживает Гамлиэль. Этот и меня хочет убрать и увеличить свою административную зону в четыре раза. Теперь, когда ни мышей, ни лягушек нет, адмирал Ли прихлопнет нас. Не то чтобы он полный идиот, дурак, но убежден, что буры восстанут против Империи, а это снижает нашу ценность.

— А контр-адмирал Ириэ ничего не может сделать? — спросил Санмартин.

— Ириэ не вылезает с «Графа Шпее», и у него постоянные приступы старческого слабоумия, особенно когда он трезвый, — ответил Ретталья.

Если зона Гамлиэля учетверится, то только майор Коломейцев со своим полунезависимым «княжеством» будет недосягаем со стороны его администраторов. А Верещагин окажется в весьма уязвимом положении. Ценой продолжительной службы в колониях и разных ухищрений батальону удавалось избегать не меньше десяти лет изменения штатного расписания. Если сейчас сразу привести его в соответствие с нормами, в каждом стрелковом взводе сократят одно отделение, что уменьшит численность батальона почти на сто пятьдесят человек, а его боеспособность снизится самым существенным образом.

Следя за выражением лица Санмартина, Ретталья продолжил:

— Чертовски неприятное положение: приходится надеяться, что враги спасут тебя от своих же. А неприятности у нас будут! К несчастью, адмирал Ли не верит в это. Как же, четыре боевых батальона на планете и несколько кораблей сверху! Гамлиэль и Линч говорят ему примерно то, что он хочет услышать.

Ретталья плеснул себе еще амаретто и выпил.

— Часть буров непременно нападут на нас. Это может произойти не скоро. Адмиралу до смерти надоело слышать от меня предупреждения о грозящей катастрофе.

Ретталья стал неторопливо убирать бутылки и стаканы, не прекращая говорить:

— Если меня «уйдут», Рауль, я хочу, чтобы это дело попало в хорошие руки, а то Линч сунет сюда кого-нибудь из своих «золотых мальчиков», и тогда всем вам крышка. А тебя я знаю как облупленного. Ты справишься с работой. Она тебе не понравится, но ты ее сделаешь. И неплохо. Со вчерашнего дня грузовики ушли, транспорты тоже, за исключением «Сокаку». Вот и думай, мой друг.

— Aut vincerl aut mori, — закончил за него Санмартин.

— Вот именно. Победим или умрем.

Они помолчали. Потом Санмартин потряс головой.

— У меня патруль, и я хочу вернуться, пока Ханс не организовал крестовый поход, чтобы спасти меня.

— Господи, такого даже я не знаю.

— Ханс — последний романтик на свете.

— Даже спрашивать боюсь…

— И не спрашивай. Словами тут не объяснишь.

— Согласен. Кстати, я хотел бы ненадолго позаимствовать твою маленькую переводчицу. Тут есть для нее одна работа.

— Ретт, на этом паршивом шарике имеется два местных, которые не ненавидят нас. Она — одна из них. И девочка слишком хорошенькая, чтобы умереть, как несчастный учитель.

Ретталья засмеялся и стукнул Санмартина по руке.

— Так я и знал, что ты попадешься!

— Значит, ты шутил. Она тебе не нужна… — медленно проговорил Санмартин.

— Ну, в общем, нет. -

— Ретт, я хотел бы попросить тебя перевести ее в другую казарму. Честное слово, она слишком хороша для наших и нравится мне.

— Рауль, она положительно влияет на тебя, придает мягкости, которой тебе зачастую не хватает. Предчувствую, она нам пригодится, когда тут дела пойдут кисло. И то, что вы нравитесь друг другу, дополнительный плюс. Я этого даже не ожидал. Но ты смотри! Она честная и сторонится политики, как почти все местные, но еще не наша. Ну а как с охотой на жучков?

Санмартин подумал, прежде чем ответить. Зейд-африканские джунгли, даже еще молодые, представляли собой многообещающее разнообразие, не сравнимое с лесами на Земле, которые то оказывались скованными холодом, то заливались водой. Поэтому разрушение их он рассматривал как особо нежелательное явление.

— Иногда так хочется поговорить об этом, — наконец сказал он. — Мне не нравится то, что я здесь вижу. Это место могло бы стать раем, если бы местные жители проявили хотя бы половину усердия, с которым они соблазняют чужих жен…

— Если честно, чем больше я узнаю об этой планете и ее жителях, тем меньше мне нравится и то и другое. Ну что, до следующего?

— До следующего. Чао!

— Чао, Рауль. Спокойного патрулирования.

Когда Санмартин исчез за дверью, Ретталья задумался о странных особенностях психологии солдат, в частности кто служит в верещагинском батальоне. Бригадный офицер по политическим вопросам майор Гамлиэль уже касался этой проблемы. «Брехли-вый Луис», как его звали друзья, становился ощутимой силой за спиной Линча, а не просто, досадной помехой.

Люди Верещагина не испытывали особого счастья и радости от постоянного пребывания на линии огня. Они побывали в самых скверных местах большей части обитаемой Вселенной, а в ближайшем будущем увидят и другие миры. Славы это им не принесло, да они и не жаждали ее. И наконец, они отдали всю жизнь беззаветной службе отнюдь не из-за фанатичной преданности или даже особой верности Его Императорскому Величеству и высшему офицерскому составу.

Особенно характерной фигурой был Петр Коломейцев. У него нет ни семьи, ни друзей, ни каких-либо заметных интересов, кроме дел роты. Им не двигали амбиции. За последние годы он старательно сжигал за собой мосты, неуважительно высказываясь о представителях высших кругов. Его высказывания насчет сомнительной чести сражаться за императора повторялись так часто и были известны так широко, что индекс политической благонадежности Полярника заставлял Рауля Санмартина задумываться.

Отсутствие логики в поведении Коломейцева и других подчиненных Варяга явно беспокоило Гам-лиэля. Следовательно, это проблема и Реттальи.

Понедельник (11)

За четырнадцать часов команда Берегового преодолела сорок километров. Санмартин увлекся наблюдением за стадом виткопов; остальные, даже если им не понравилось его занятие, виду не показывали. Верещагин требовал от своих военнослужащих, что-бы они знали страну лучше местных жителей, это было непререкаемое правило. Для Рауля такие наблюдения были чем-то большим.

Как и другие виды амфитилий, виткопы мало или совсем не боялись людей и редко показывались в населенных местах. Хотя бум в торговле их кожей прекратился и бизнес находился в упадке, жители при случае постреливали в амфитилий любых размеров просто из спортивного интереса. Виткопы, живущие стаями и в одиночку, травоядные, мстили, изредка устраивая редкие опустошительные набеги на маисовые поля.

На раннем этапе истории планеты один вид про-тоамфитилий отклонился от проложенного на Земле пути эволюции. Вместо того чтобы откладывать яйца, мать вынашивала детеныша до тех пор, пока молодой организм не завершал начальный этап развития и не мог самостоятельно передвигаться. Путем воспроизводства, больше не привязанный к водной среде с ее рыбовидными хищниками, этот вид разделился на множество родов. С точки зрения Санмартина, такая инновация представляла собой эволюционный тупик, по крайней мере для крупных видов, потому что местные двуногие были настолько жестоки, что стреляли по самкам, вынашивающим детей.

У виткопов крестовидная кость между передними конечностями, которая у большинства амфитилий проходила под позвоночным столбом, утолщена и отдалена от него, а сами эти лапы и шейная часть удлинены. Жирафоподобные амфитилий, уродливые и нескладные создания, были способны объедать зелень на высоте двух с половиной метров.

Санмартин успел записать еще несколько своих наблюдений, прежде чем громкое покашливание Берегового заставило ближайшего из виткопов, поглощенного обедом, поднять голову. Какие невероятные создания!

Поняв деликатный намек, Рауль кивнул, и они двинулись дальше.

Когда они вернулись, уже занимался рассвет. Несколько человек Гаврилова под окном Ханны Брувер забавлялись тем, что кидали ножами, вилками и ложками в цель. Правила они разработали до мелочей, а сама игра называлась «Часовой».

Санмартин поднялся по лестницам фермерского дома, снимая с себя на ходу снаряжение. Когда он устроился в кресле, Ханна поставила воду на нагреватель из вольфрамовой проволоки, который ей принес Рытов. Проволока раскалилась, вода вскипела, и она приготовила кофе.

Санмартин с удовольствием пил бодрящий напиток, а Брувер радовалась, что ему это приятно. В его части было принято чаепитие, от которого он без сожаления избавился бы. Когда Рауль служил на Яве в 11-м ударном батальоне, однажды в офицерской столовой он с детской безмятежностью заявил, что зеленый чай проигрывает во вкусе из-за того, что ощущается нехватка мышиного помета. Это ускорило его перевод с Земли.

— Что, еще патруль? — спросила Брувер.

— Мы с Береговым, — ответил он.

— Новая возможность открыть тайны здешних мест, — спокойно произнесла она.

Он кивнул.

Ханна подала ему стакан и села на край постели. Утренний ветерок шевелил светлые волосы на лбу. Она умела слушать куда лучше всех знакомых Рауля, включая Верещагина. Несмотря на свою стеснительность, Брувер обладала твердыми Принципами. Если буры избрали ее в качестве шпиона, они не ошиблись. Он давно не пил кофе; рука сама потянулась к чашке.

— Ты говорил мне, что в Академии жил в одной комнате с майором Реттальей. А мне он казался гораздо старше, — нарушила она молчание.

— Верно, почти на пять лет. Я попал туда в семнадцать. А Ретту дали такой шанс только через шесть лет.

Он с удовольствием чувствовал, как по телу разливается приятное тепло, и немного помолчал. Потом произнес:

— Мы с ним тогда притворялись большими психами, чем были на самом деле.

— Могу себе представить, — сказала Ханна, засмеявшись, а потом села поудобнее и задумалась о Рауле и его словах.

— Только подумай, как ты обязана «ЮСС»! Ведь компания заставила нас прилететь сюда, — сказал Санмартин, чтобы уколоть ее.

— Тех, кто не был связан с ними контрактами, они называли концессионерами и могли их выгнать в любой момент. Компания собиралась сделать из нас своих штатных работников.

— А ваши люди подрезали им крылья.

— В городе говорят, что вы прилетели сюда, чтобы выковать для нас новые цепи, — ровным голосом произнесла Ханна.

Он оглядел комнату. Она ухитрилась обжить ее, создать атмосферу, по которой сразу чувствовалось, что жилец — женщина. Стены выкрашены в голубой цвет, на низком столике на видном месте стоит раскрашенная керамическая ваза в греческом стиле. Ее изгибы гармонично сочетались с формой небольшой чаши с изящными резными ручками. Казалось, она собирается остаться здесь до конца дней.

— Тебе не будут снимать другого жилья? — спросил Санмартин.

— Есть пара мест, но я решила остаться, — ответила Ханна. Она взмахнула руками, потом уронила их. — Люди достойные просто не хотят неприятностей. Другие говорят гадости. Нет уж, — сказала она, как бы читая его мысли, — тут ничего не поделаешь. Вас… вас они боятся. С вами они вежливые. Со мной — совсем другое дело.

Санмартин понимающе кивнул.

— А твоя семья, — спросил он, — не может помочь? Или с ними тоже… проблемы?

— Мой дед, отец моей матери, никогда не станет осуждать меня.

— Он стар, помочь не может. Ханна кивнула.

— Не может. Он всегда жил так же одиноко, как я. Думаю, он мог бы быть влиятельной личностью, если бы захотел, но он не хочет. Он сказал им, что они подвинулись мозгами. Как это сказать… Свихнулись. Мачеха? — Ханна покачала головой. — Когда она пришла ко мне и сказала, как она счастлива, что я буду работать у вас, для меня словно гром с ясного неба грянул. Она очень, очень напугана, должно быть. С тех пор я с ней не говорила. С ее детьми тоже.

— А друзья?

— Знакомые, скорее всего, похожи на мачеху — не захотят связываться.

— А почему ты так рано встала и уже хлопочешь? — поинтересовался он, меняя тему.

— Сейчас самое красивое время суток. Я думала об этом вашем Хансе, вчера он целый день звал меня Эттарре.

Санмартин улыбнулся. На мгновение горькие мысли об отвратительной дыре, Йоханнесбурге, вылетели из головы.

— Это из одной его любимой книги, «Мужчины, любившие Элисон». Эту неделю я буду Хорвендай-лом или еще каким-нибудь персонажем романа.

Ханна усмехнулась.

— Он говорит, что все стоящее написано в период между тысяча восемьсот тридцатым и тысяча девятьсот тридцатым. Время от времени он кажется чокнутым на этой почве. Когда Руди однажды убил повстанца из^ автомата, Ханс чуть ли Не месяц звал его Дробящей Рукой, а меня — Виннету. Руди помирал со смеху.

— Ой… — произнесла Ханна, обдумывая сказанное им. — О, я вспомнила одну вещь!

Она достала из ящика стола пистолет Санмартина и торжественно отдала ему.

— Спасибо, — с утрированной любезностью произнес он, но все же обследовал магазин и ствол. Удовлетворившись осмотром, направил оружие в пол и нажал на спусковой крючок. Раздался громкий щелчок.

— Он не выстрелил! — воскликнула Ханна.

— Для этого его сначала нужно зарядить, — пояснил Санмартин, убирая оружие.

— Так он не был заряжен?

— У меня нет патронов к нему. Полковник Линч распорядился только, чтобы у меня был пистолет.

— И ты знал, что он не заряжен?

— Я боялся, что ты нечаянно причинишь себе неприятности, — ответил Санмартин.

После этого он вскочил и торопливо вышел в коридор, закрыв за собой дверь. Ему вдруг захотелось немедленно посоветоваться с кем-нибудь.

К своему несчастью, он встретил Кольдеве, который в столовой услаждал слух Каши.

— Доброе утро, Ханс. Как дела? — осторожно спросил он.

В ответ Каша постучала пальцем себе по виску.

— Ах, это ты, де Рок. Входи, входи! — произнес Кольдеве и сделал приглашающий жест рукой. — Устал смертельно я, де Рок! Устал, говорю тебе! — повторил он. — Неверные притихли, в стране — мир торжествует.

— Я тут говорил с Ханной…

— А, с прекрасной Эттарре! И как она?

— Получил обратно свой пистолет.

— Все понимаю и радуюсь с тобой! Беги спасай драгоценную жизнь!

Санмартин закатил глаза и подвинул себе стул.

— Что за Эттарре? Опять читаешь американца, который написал смешной рассказ о турнире лягушек?

— Ах, Гуирон, роковое влечение к заслуженно обожествляемому Клеменсу! Но нет, это славный Кэбелл, к трудам которого я снова обратился.

— Ты хоть выбери, де Рок я или Гуирон! Значит, Кэбелл?

— Гуирон, ты все тот же. Да, Кэбелл. Величайший из фантастов! Стрекоза в янтаре! Его творения обозначили последний подъем культуры славного Юга перед его полным упадком! Мой благословенный собрат, ты разочаровываешь меня своей неосведомленностью.

— А что случилось с Хорвендайлом?

— Твои манеры схожи, как тени силуэт… Лесков поет арии из «Бориса Годунова», когда он в душе; не могу сказать, что мне это не нравится… Ты свой досуг тратишь на жучков-паучков…

Санмартин покачал головой и попробовал переменить ход разговора.

— Ханс, если ты действительно устал от всего, почему бы не сходить на занятия по разведке? Узнаешь массу интересного…

— Как же, Симадзу учит премудрости двух слушателей. Равнобедренный треугольник — самая неустойчивая фигура, — твердо заявил Кольдеве. — А с неукротимым гневом Эттарре тебе придется столкнуться одному…

— Ну, такого психа я еще не встречал! Слушай, когда мы тебя взяли, ты был нормальным, — не выдержал Санмартин.

— Мой друг, я распустился, как цветок! Поистине, Небо водило рукой Варяга, когда наши судьбы соединились, — ответил Кольдеве. А потом задумчиво добавил: — Вот в чем соль…

— Ах вот ты где! — раздался голос Ханны Брувер.

— Тебя нашли, — объявил Ханс.

— Так ты знал, что оно не заряжено! — воскликнула Ханна.

Каша снова постучала пальцем по виску. Томи, другая повариха, кивнула в знак полного согласия.

В богато украшенном помещении было бы тихо и скучно, если бы Андрасси, со всем пылом неофита, не вещал целых двадцать минут вместо ожидавшегося короткого выступления. Он подробно изложил преступления Ньюкома. Он тактично избегал называть другие имена, Облегчив остальным задачу. После его речи соратники-шакалы обгложут свеженький труп.

Зажатый в угол, Ньюком выглядел растерянным, каким-то взъерошенным. Хансли поджал толстые губы. Последние три месяца жизнь не улыбалась «президенту».

Кёрк Хансли почти пожалел, что орудием последнего, решающего удара избрал Андрасси, но бывший протеже Ньюкома слишком уж каялся и выкручивался. Теперь с помощью Андрасси Ньюком будет лишен и президентства, и места в Совете.

В минуты досуга он признавался себе, что Ньюкома легко можно было сковырнуть еще месяц назад. Хотя Хансли потребовалось время для укрепления позиций, он не мог отказать себе в удовольствии понаблюдать, как мечется Ньюком.

Однако все хорошее должно уступить лучшему. Хансли как следует поработал, чтобы убрать все, что раздражало бы адмирала Ли, который вовсе не собирался громить тех, кто льет воду на его мельницу, а тут еще директор Туг пошел на щедрую раздачу кредитов. Когда конфискованную собственность Ньюкома выставят на продажу, то Хансли сможет в условиях низкого спроса на рынке немного заработать на этом. Опираясь на молчаливое согласие адмирала, он вполне может позволить себе использовать место в Совете для собственной выгоды. А если еще и Джанина Джоу на чем-нибудь споткнется, то президент в один прекрасный день окажется не только номинальной фигурой…

На мгновение Хансли стало почти жалко Ньюкома. Ведь бедняга так старался. К несчастью для него, Ли предпочел более действенный инструмент.

Он поймал взгляд Ньюкома и мило улыбнулся ему. Каким бы дураком он ни был, не мог же неудачливый глава «братства» не понимать, кто дергает за нитки! Да, он все знал, это было прямо-таки написано у него на лице.

И тут Ньюком сделал то, чего Хансли никогда от него не ждал. Он встал со своего места, подошел к сопернику. Тот подался вперед, словно желая получше услышать, что ему сейчас скажет Ньюком. Вместо этого он достал свой старинный пистолет и шесть раз в упор выстрелил Хансли в грудь. Словно молот обрушился на ребра.

Хансли медленно сполз со стула, мир перед глазами расплылся, стал меркнуть. Ему показалось, что пол поднимается… Уже падая, он заметил, что белая рубашка вся покрыта багровыми пятнами крови.

— Испорчена! — громко произнес он перед смертью.

Дежурный хирург Солчава закрыла лицо Хансли простыней.

Потом вновь сосредоточилась на поврежденном колене Реммара. Не удовлетворившись первоначальным обследованием, она изменила угол наклона и провела разрез, ища на зонд-экране красные пятна, обозначавшие разрыв тканей. Соединение порванных и поврежденных нервов было тонкой операцией, исход которой предугадать невозможно.

Хотя лично ей еще не довелось успешно провести ее, Солчава обладала превосходными навыками хирурга и целеустремленностью; очевидно, эти качества дополняли друг друга. Подумав об Антоне, она твердо решила, что Михаил Реммар будет ходить.

Реммар сознавал, что попал в надежные руки. Если Солчава сказала, что он будет ходить, он будет ходить. Особенно потому, что ротный сержант Леонов, второе «я» Полярника, не принимал никаких отговорок.

Когда Солчава получила результаты анализа и начала аккуратно складывать инструменты, явился рассыльный с приказом собирать вещи.

Когда Наташа вошла в кабинет Мур, на лице отражались все ее чувства, хотя она и старалась принять бесстрастный вид.

— Подполковник Мур, я хирург… Будьте любезны объяснить мне, почему я направлена в батальон? — сказала она.

— Девуку провел у Верещагина тридцать месяцев. Его нужно сменить, — ответила Мур. Прежде чем он забудет, с какого конца берутся за скальпель, подумала она про себя. И добавила: — Если Магомет не идет к горе, сама гора отправится к Магомету.

— Значит, подполковник Верещагин потребовал этой замены? — резко спросила Солчава.

— Наташа, Варяг даже не узнает, что Девуку сменили, пока ты не выйдешь из самолета.

— Мне трудно поверить, что вы задумали эту перестановку по причине, которую сейчас назвали.

— Конечно. Ты права, Наташа. Что ты думаешь об Антоне?

Стройная женщина запнулась, обезоруженная ее словами.

— Не знаю… Я видела его всего дважды — когда мы танцевали «казачок» в моей палате и еще когда вы страшно смутили его.

В ее словах сквозило осуждение. «И это уже не в первый раз». Лицо Мур на мгновение осветила радость. «Ведь верно — он тогда сморщился, как от боли». Ее голос внезапно смягчился, сделался почти робким:

— Пожалуйста, Наташенька, расскажи! Солчава на мгновение задумалась:

— Он показался мне очень хорошим человеком. Казался застенчивым, очень тихим, очень русским. Хорошо танцует.

Мур хмыкнула:

— Люди не часто называют Антона «хорошим человеком». А его мать была карело-финкой. Если напоить как следует, он начнет цитировать «Кале-валу».

— А «казачок»? — спросила Солчава.

— Батальонная традиция. Если хочешь увидеть Антона с лучшей стороны, подари ему семьсот красных роз на Первое мая. И ты поймешь.

Она улыбнулась своим мыслям.

— А ты когда-нибудь видела Хигути в кильте и пледе? Удивительное зрелище — японский пехотный офицер, командир батальона гуркхов, одетый как шотландский горец!

Солчава не ответила. Мур нашла нужным развить свою мысль.

— Наташенька, ты должна кое-что понять, если собираешься остаться. У каждого батальона есть свое лицо. Посмотри на подразделение Кимуры: они зимой снег не найдут! А ребятам Антона, с тех пор как я знаю их, всегда сопутствовал успех — а я их знаю очень, очень давно.

Она, сама того не замечая, теребила волосы.

— Ты знаешь, что он поддерживал Новую Сибирь во время беспорядков? Я полагаю, нет.

— Нет, я не знала этого.

— Один из тщательно хранимых секретов Его Императорского Величества. Глупо было посылать его туда. И только глупец мог предположить, что он будет повиноваться приказам. У Антона много грехов, но зря жертвовать людьми он не станет. — Она опустила подбородок на пальцы, сплетенные мостиком. — Конечно, он не долго терпел это безобразие. Исид-зу назначил к ним штабного офицера. Через четыре часа у этого офицера произошел несчастный случай с пистолетом. Заместитель Антона явился в кабинет Исидзу, закрыл дверь и сказал, что в батальоне больше пистолетных патронов, чем людей в его штабе.

Батальон Верещагина выказывал не очень-то много преданности всяким ассамблеям и адмиралам. Люди сражались потому, что им приказал Верещагин. Интересно, подумала Мур, что скажет Линч, если Антон в один прекрасный день прикажет своим прекратить огонь? Она уронила руки на стол и рассмеялась, словно услышала нечто невероятно остроумное. Она хохотала до слез.

Почувствовав слабинку, Солчава вновь перешла в атаку.

— Подполковник Мур… — начала она так осторожно, словно боялась сорвать голос.

Мур выпрямилась, расправила плечи. Глаза ее уже были сухими. Она приняла торжественный вид, словно собираясь посвятить Наташу в некую тайну.

— Тебе нужно быть на виду, Солчава. Кроме того, мне нравится Антон. Кстати, ты тоже. Это один из моих многочисленных грехов. И учти, мы пробудем здесь долго. Очень долго.

Солчава начала было что-то говорить. Подполковник перебила ее.

— Я говорила Антону то же самое, — продолжала Мур ровным тоном. — У Девуку хорошее оборудование, все, что потребуется от тебя, — работать. Возьми у Молли копию приказа и сегодня же отправляйся. И еще одно устное распоряжение: запомни все, что скажет Антон, когда обнаружит, что ты сменила Девуку. Я дорого заплатила бы, чтобы увидеть, как он вытаращит глаза.

Она замолчала и плотно стиснула губы.

— В этом батальоне у меня пятьдесят дочерей, и ты — единственная, кого я могу пристроить до того, как все развалится. Боюсь, этого не миновать.

Вторник (11)

Если Верещагина можно назвать головой, батальона, то Малинин вполне подходил на роль его сердца. Совместное чаепитие на рассвете с батальонным сержантом было ритуалом, которым Верещагин никогда не пренебрегал; только так зачастую можно вытянуть из него информацию. Услышав стук в дверь, Антон чуть приподнял бровь. Беспрецедентное вмешательство!

Войдя, Тимо Хярконнен коротко доложил новости, после чего его отправили разыскать Харьяло и Евтушенко. Верещагин прищурился и осторожно поставил стакан. По лицу Малинина ничего нельзя было прочесть.

— Знаешь, где эта школа? Отправляйся туда. Присмотри за Ёсидой и начни организовывать гражданское население. Я хочу знать мнение Рауля и Рет-тальи, — быстро и четко скомандовал Верещагин. Малинин кивнул и поднялся; лицо его по-прежнему было непроницаемым.

Минутой позже, в Йоханнесбурге, Симадзу спросил:

— Госпожа Брувер, кажется, вот этот костюм принадлежит вам? — По правде говоря, другой одежды в пределах видимости и не было.

Ханна не пыталась скрыть правду от аса разведки. Она взяла у него накидку.

— Пожалуйста, следуйте за мной. Вертолет из Претории заходит на посадку, и необходимо, чтобы вы и я присоединились на его борту к капитану Санмартину. Меня известили, что группа наемников захватила начальную школу и взяла заложников из числа преподавателей и учеников. Необходимо предотвратить волнения среди местных жителей и попытки вмешаться в ход операции. Одно время вы там преподавали. Потребуется ваша помощь.

В каком-то оцепенении Брувер позволила отвести себя на грунтовую посадочную полосу перед бункером 3-й роты.

Войдя, Харьяло заметил в углу рассевшегося на полу Евтушенко.

— В чем проблема, Антон? Пожар, потоп, враги? — обратился он к Верещагину.

— Последнее. Оставшиеся в живых наемники, раньше подчинявшиеся Чокеру, захватили начальную школу Луиса Тригардта. Они взяли заложниками сорок семь детей и восемь преподавателей. До этого они дохли от голода в лесу. У них плохой источник информации. Ребята требуют, чтобы им предоставили возможность покинуть планету и какую-то несуразную сумму. Кроме военных кораблей и «Сокаку», на орбите нет ничего, а мне говорили, что до Земли отсюда лететь и лететь.

— Это связано с убийством в ковбойских землях?

— Сомнительно. Мне нужно, чтобы ты взялся вести переговоры.

— А ты останешься и будешь отвлекать адмирала, пока не подключится полковник Линч?

Верещагин кивнул.

— Кто послан на укрепления?

— Тихару ведет туда взвод Пера Киритинитиса. Юрий будет там. Используй Тихару, если сочтешь нужным, но присматривай за ним. Он мечтает пройти победным маршем с мечом в руке. Я потратил чертову уйму времени, разубеждая его.

— В самом деле?

— Я привык, что мои приказы выполняются.

— Помнится, ты приказал Юрию пристрелить его, если он не будет держать язык за зубами, и мне ты говорил то же самое. А кто будет гладить по головке буров? Они же небось бьются в истерике!

— Бурами занимается Юрий.

— О боги! Он же только подольет масла в огонь! Поручи это Раулю, он может быть прекрасным дипломатом, если захочет. Это, наверно, от долгого общения с Кольдеве.

— У него своя задача. У Симадзу и Брувер тоже. Ханна там преподавала.

— А у меня своя задача. Какая?

— Снаружи тебя ждет Томас. Буханов сбросил все, что может вам понадобиться. Вступите в переговоры.

— Я доведу их до слез. — В дверях Харьяло, направлявшийся к ожидавшим его Томасу и «Воробью», столкнулся с Санмартином.

— Рауль, ты ознакомился с положением? — спросил Верещагин. Санмартин кивнул.

Антон переключил внимание на Евтушенко, который свернулся в углу на строительных чертежах и не обращал внимания на разговор. Он неторопливо поднял глаза й стал обрисовывать план, составленный согласно оценке местности, данной Мали-ниным. Верещагин терпеливо слушал.

— Одно замечание, — сказал он. — Меня не устраивает, что мы не в состоянии увидеть, что происходит в классах. Есть предложения?

Глаза Санмартина блеснули. Он понял, зачем понадобилось его присутствие.

— Как насчет того, чтобы подсунуть под дверь оптическое волокно?

— Может сработать, — медленно сказал Евтушенко. — Но у нас нет того, кто может проделать подготовительную работу.

— Ретт сделает.

— Вполне возможно, — согласился Верещагин. — Он, несомненно, не раз практиковался на дверях.

Часа будет достаточно? Рауль, мне нужно, чтобы ты и госпожа Брувер помогли Тимо наладить связи.

Евтушенко и Санмартин удалились в разных направлениях.

Три часа спустя Верещагин снова был на связи.

— Как дела, Матти?

Для Харьяло три часа тянулись целую вечность, но по голосу командира он понял, что для того время тянулось еще дольше.

— Не очень хорошо, но и не так чтобы совсем плохо, — ответил Харьяло. — Человек, С которым я веду переговоры, — профессионал. Знает, что вляпался, но будет играть до конца. Он засел в коридоре, но, я полагаю, устроился так, чтобы не получить пулю в затылок.

— А крыша?

— Мы не можем высадиться на скат. Юрий прав, приемлемого пути для переброски туда людей попросту не существует.

Общественные здания африканеров напоминают замки, и земля вокруг вылизана и причесана. Там нет ни прикрытия, ни мертвой зоны, о которой стоит говорить. Наемники хорошо выбрали объект.

— Как с точки зрения тактики?

— Лев закинул сенсоры. Кетлинский расшифровывает. В одном месте собралось десять наемников и, может быть, еще два, но вряд ли. Судя по звукам, наш друг с рацией сидит в кабинете директора, и с ним еще один. Заложники размещены в двух смежных классах, помеченных на вашей карте как «три» и «четыре». Наш друг уверил меня, что их охраняют люди, увешанные достаточным количеством взрывчатки, чтобы отправить сразу всех в мир иной, если мы попробуем что-нибудь предпринять. У меня нет причин не верить ему. Остальные наемники рассредоточены вокруг. По визуальным наблюдениям мы насчитали четыре скопления. Уничтожить?

— Нет необходимости. Можешь действовать быстрее? Адмирал не склонен идти на уступки.

Харьяло не сумел определить, сквозит в голосе Верещагина усталость или попросту отвращение.

— Может быть, шесть часов?

— Точно?

Харьяло представил себя в шкуре командира.

— Нет.

— И на том спасибо. Адмирал предпочитает решить вопрос оружием, и крайний срок у нас — два часа. Что говорит Лев?

Харьяло взглянул на Евтушенко и поднял два пальца. Евтушенко мрачно кивнул.

— Лев думает, что сможет.

— У меня своя задача, — сказал Верещагин, отключая связь.

Он продолжал сидеть у радио.

С тех пор как прозвучал первый вызов, Санмартин с десяток раз вознес хвалу Создателю за то, что на свете есть цензор Лю Шу. Запрет на передачу репортажей о событии держал ситуацию в приемлемых рамках. Пока Симадзу разбирался с корреспондентами, а Брувер успокаивала обезумевших от горя родителей, на долю Рауля остались задачи, требующие личного участия.

Одной из этих задач был лорд-мэр Претории. Верещагин смотрел на него как удав на кролика. Санмартин постепенно осознал, что его превосходительство знал английский ровно настолько, чтобы быть невыносимым. Хозяином на борту был Тимо Хярконнен, и Санмартин сразу же замахал, чтобы тот убавил громкость, когда рассуждает, не сплавить уважаемого мэра Палачу, которого его превосходительство боялся, и боялся заслуженно.

Хярконнен оставил тщетные попытки растереть побелевшие руки Брувер и вернулся к настройке своих приборов. Ей приходилось тяжелее всех. Ханна ведь знала детей, преподавателей и даже некоторых родителей.

В первый раз Верещагин сказал:

— Тимо, я связался с мэром Бейерсом. Когда он прибудет, примите его помощь.

Затем он отключился.

Санмартин дождался, пока Брувер закончит разговор, потом схватил ее за руку и сжал изо всех сил. Он вспомнил первую неделю, посиделки на матах под долгий тягучий рассказ. Это была одна из тех длинных, неправдоподобных и запутанных историй, которые так любят люди Островов, сказка о Момо-таро, Персиковом Мальчике. Брувер тихо, как мышка, сидела в углу и слушала.

Когда-то давным-давно дочь короля нашла мальчика-младенца в персике, плавающем в чудесном сундучке среди зарослей тростника. Она взяла его на руки, трижды поцеловала и назвала Момотаро.

У короля-фараона имелся смертельный враг, ледяной гигант Мархаус, который каждые семь и семь лет взимал с него дань. Взяв с собой кота, петуха, пса и осла, Момотаро поплыл в своем сундучке на подвиги.

Потом были приключения с. разбойниками, пара людоедов, лев, колдунья и платяной шкаф. Великан трижды приказал Момотаро подрасти. Водрузив на голову петуха, Момотаро взгромоздился на осла, потом на осла и пса, а после на них обоих и кота в придачу. Волей-неволей Мархаусу пришлось сражаться. Момотаро поразил его в лоб золотой пер-, сиковой косточкой, которую снес петух, и отрубил голову заговоренным мечом Грам. Затем, оставив кота, петуха, пса и осла управлять той страной, вернулся к королю с сокровищницей великана.

Когда история закончилась, Брувер сказала:

— Бедный великан.

Раннее утро казалось Евтушенко наименее подходящим временем для штурма втихомолку. Оно давало преимущество только в силу внезапности.

Подобраться к окну было трудной задачей. Даже под прикрытием шума, производимого репортерами, последние пятьдесят метров Евтушенко преодолел примерно за час. Растянувшись под карнизом на спине, он опустил глаза на уродливый маленький пистолет, который сжимал в руке, и весь обратился в слух.

Подняв свободной рукой камешек, он швырнул его. Пролетев метров двадцать, тот упал с резким стуком. Заметив над головой отблеск стекла, Евтушенко вскочил и четырежды выстрелил из бесшумного волнового пистолета прямо в- лицо наемнику с расстояния в семь сантиметров. Стекло не разбилось.

— Рекон тире два. Прием. Томас, пошел, — тихо прошептал он. Затем отключил связь и выдохнул, стараясь не шуметь.

Потом прилепил присоску к стеклу, которое вырезал из рамы резаком. Убрав преграду, влез внутрь и при помощи резака сделал все необходимое, чтобы труп наемника на полу не воскрес. Из полумрака появился Томас и еще два неясных силуэта. Четвертый задержался у двери и аккуратно проверил ее, а второй и третий из группы Евтушенко бесшумно двинулись по намеченному маршруту.

Томас был лучшим стрелком в батальоне, а Лев Евтушенко — худшим. Цель Томаса — часовой во внутреннем дворике здания. У двери он остановился. Евтушенко молча двигался позади, по южному коридору, держа наготове нож. Наемник в самом конце прохода продолжал стоять у окна, вглядываясь в полумрак, царивший снаружи.

Прижавшись к стене, Томас разглядывал часового. Он заметил автомат у него в руках. Рядом стояли еще два наемника. Все. Чтобы скоротать время, он уставился на оружие своего противника.

После изобретения цилиндрического глушителя автомат был просто «стволом», стрелявшим с отдачей, и оставался таковым вплоть до катастрофы. Потом он перекочевал на запястье и превратился в сложное устройство, включающееся, когда владелец двигал определенным образом рукой.

Новое оружие не брали к плечу. Сверхусовершенствованное и до некоторой степени утонченное, оно было популярно в тыловых эшелонах; офицеры из Личной Гвардии питали к нему особое пристрастие. На Кикладах их достаточно осталось лежать вокруг Льва и его Сорока Воров, так что Корягин подобрал по два на каждую руку, по порядку номеров. Неплохое оружие. Томас решил, что муниципальная комиссия по поставкам подписала этот контракт в особенно беспокойный день, как раз тогда, когда кое-чьи родичи проворачивают свои делишки.

Краем глаза он следил за продвижением Евтушенко, не упуская из поля зрения намеченную цель. Когда часовой в коридоре разглядывал телеоператора, радостно прыгающего по лужайке, Евтушенко покрыл последние два метра стремительным броском, занося левую руку.

Нож дважды вошел в правую почку и селезенку, а потом прошелся поперек глотки часового. Евтушенко мягко уложил наемника и его оружие на пол.

Затем Томас быстро выстрелил три раза, уложив наемника в атриуме напротив стены. Остальные три члена группы слегка расслабили руки, сжимающие оружие. Вторая группа шла по верхнему этажу, третья прочесывала второй, задерживаясь, чтобы подобрать ключи к пустующим помещениям первого.

Он чуть улыбнулся, увидев, как Евтушенко садится на пол и прикрывает глаза. На следующем этапе действовала третья группа и орудийная поддержка. Жеребцов, руководящий этим подразделением, группой, легонько тронул его за плечо, когда он проходил мимо.

Поднявшись по лестнице, капрал отчетливо произнес в наручный передатчик:

— Батальон тире два. Прием. Жеребцов. Этап два пошел. Огонь через три минуты, по моему сигналу.

Сзади неслышно подошел его напарник, Абдул-ла Сальчов. Выпуклые очки защитной маски делали его похожим на инопланетянина. Жеребцов ободряюще ткнул его кулаком в бок. Сальчов склонился над «волшебным ящиком» майора Реттальи, вручную перемещая оптическое волокно под дверью классной комнаты номер четыре, а Жеребцов прикрывал его. Абдулла покрутил в воздухе большим и указательным пальцем, дав понять, что видит двух наемников с оружием и никаких препятствий.

Жеребцов вставил в замок ключ уборщицы и вытер руку о штаны, словно она могла быть скользкой даже сквозь перчатку. Тихонько повернувшись, он увидел, что дело движется и у стрелка, производящего те же манипуляции с дверью класса номер три.

Из кабинета директора внезапно вышел наемник и принялся расстегивать штаны.

Томас выстрелил навскидку. Противник упал, разинув рот, его оружие так и осталось за спиной. Лицо Жеребцова, проглядывавшее из-под маски, блестело от пота. Он прошептал:

— Жеребцов. На счет три. Поддержка огнем на «пять». Конец связи, — и услышал подтверждение от своих ребят и группы поддержки.

На «раз» Сальчов выпрямился и занял удобную позицию. На «два» Жеребцов повернул ключ и бросился на дверь, расчищая Сальчову обзор для стрельбы. Внутрь полетела «хлопушка», взорвавшаяся вихрем слепящих вспышек и разлетающихся реторт. Когда Жеребцов досчитал до трех, Сальчов снес затылок наемнику и лишил другого лица в назидание двадцати четырем девочкам и мальчикам. Остальные двадцать три ученика получили такое же развлекательное зрелище в комнате напротив. Окна кабинета директора разлетелись под пулеметным огнем, и на счет «пять» оставшийся наемник был размазан по стенке разрывом мины, выпущенной из миномета.

Место расчищено!

Жеребцов остановился, чтобы потереть гудящее плечо и легонько пихнуть кулаком Сальчова. Кроме отвислой губы и шеи, как у верблюда, ничего примечательного в Абдулле не было, но без таких, как он, батальон не многого стоил бы.

Снаружи Альберт Бейерс, вооруженный надеждой и верой, которые, как известно, сдвигают горы, прислушался, вскочил и стал отплясывать джигу, схватив за талию возбужденного Тимо Хярконнена. Тихару Ёсиду пальба застала врасплох во время интервью, которое он так и не закончил.

Рауль Санмартин стащил радионаушники с головы Брувер и принял следующий вызов. Минуту он слушал со всевозрастающим недоверием, потом скинул их и объявил:

— На связи его превосходительство лорд-мэр Претории. Он желает узнать, кто будет платить за ущерб.

Адмирал слегка расстроился. Бурские газеты, вышедшие во вторник, допустили легкую критику. Город Йоханнесбург, в лице своего лорда-мэра, Альберта Бейерса, занялся проблемой оплаты за чрезвычайные меры по открыванию дверей.

Пробудившись от глубокого сна в полдень, Верещагин скорее почувствовал, чем услышал, слабый стук в дверь.

— Матти?

— Малинин, — раздалось в ответ.

— Заходи, Юрий.

Малинин явился в боевом снаряжении, говорившем о происходящем яснее всяких слов.

— От Реттальи. Пещеры под Блумфонтейном. Большой тайник с оружием, возможно, склад боеприпасов.

Офицер оперативной разведывательной группы отвлекался на церемонии только тогда, когда считал это необходимым. И он не был склонен к преувеличениям.

— Матти? — спросил Верещагин.

— Отправился вытаскивать Войцека из гамака. Рейникка взялся прекратить распространение слухов в городе, а Петр уже прикрыл телефонную сеть на ремонт. Первый взвод и отделение разведвзвода ожидают транспорта.

Четыре батальонных легких транспортных вертолета могли принять лишь четыре отделения. В крайнем случае еще одно могло разместиться в четырех боевых вертолетах.

— Может, попробуем попросить у бригады еще пару тяжелых транспортов?

— Это займет по меньшей мере два часа, — осторожно возразил Малинин.

Легких транспортов должно хватить.

— Сколько осталось до связи? — спросил Верещагин.

— Петр говорил, час двадцать.

— Спасибо, Юрий, — сказал Верещагин.

— Матти передает, что малыш, которого зацепило рикошетом, будет в порядке, — добавил Малинин.

— Еще раз спасибо, Юрий, — ответил Верещагин. Малинин вышел.

При отборе двадцати тысяч семей для переселения на другую планету африканеры, кажется, выбрали самых непримиримых. Конечно, следствие логически вытекает из причины, но почему хотя бы один-единственный раз эта непримиримость не может быть смягчена чем-то вроде благодарности?

— Ну и день, — пробормотал он.

Через несколько часов, когда в комнату вошла Солчава, он по-прежнему сидел в своем плетеном кресле, так и не стряхнув сонливость, постукивая трубкой о колено. В углу комнаты был подвешен гамак, имелось и второе кресло, но не было стола. Другой офицер, круглолицый майор с высокими скулами, стоял рядом.

— Подполковник Верещагин? — робко спросила Наташа.

Верещагин не подал вида, что услышал. Майор приложил палец к губами,

— Матти Харьяло, заместитель командира батальона, — негромко представился он. — Пожалуйста, подождите минутку.

Верещагин медленно открыл глаза.

— Матти, пещера, которую взорвал Петр, была в двадцати трех километрах от Блумфонтейна, не так ли? Давай посмотрим, насколько предсказуемы «братья». Запроси геологическую карту. Попроси флот помочь. Мне приходит в голову, что подобные большие склады могут быть в пределах двадцати пяти километров от других городов. Я должен сказать об этом на заседании штаба полковника Линча.

Харьяло кивнул и вышел.

— Здесь что-то сказали только что? — спросил Верещагин, держа трубку перед собой обеими руками. — Хирург Солчава! Вот так сюрприз! Как вас занесло в Преторию? Садитесь, пожалуйста. — Он указал на второе кресло.

— Подполковник Верещагин, я направлена сюда вместо доктора Девуку, — сказала она сдержанно.

На мгновение глаза Верещагина блеснули.

— Ах да! Добро пожаловать. Должен сказать, все мы очень рады, что вы здесь. Прошу прощения, я на секунду отвлекусь.

Он повернулся и крикнул:

— Матти, я должен отправиться на заседание штаба, а здесь есть личный вопрос, который необходимо уладить. Свяжись с Раулем и спрОси его, цела ли еще та трубка. Я, кажется, сломал у своей чубук.

Заседание штаба шло через пень-колоду. Ева Мур отпустила несколько шпилек по поводу перекошенного лица Верещагина, когда он подошел поговорить с ней перед уходом. Адмирал Ли присутствовал и, несмотря на успех в школе, оставался в премерзком настроении. Убийство Хансли послужило предзнаменованием, что его попытки держать развитие событий на Зейд-Африке под контролем останутся бесплодными.

— Как это было? — спросила Мур. — Неужели они стреляли в вас?

— Почти дошло до этого, Ева. Да хранят меня Небеса от друзей, а с врагами я и сам как-нибудь справлюсь.

— Уве?

— Уве совершенно лишен соображения. Он выволок на свет Божий этот уничтоженный нами склад оружия как раз тогда, когда адмирал закончил клевать меня за то, что я не удосужился держать полковника Линча в курсе моей операции. Похоже, и полковник забыл посоветоваться с адмиралом, потому что ему тоже влетело по первое число.

— Поэтому Линч вдвойне зол на тебя.

— Слабо сказано. Он считает, что мы с Уве все устроили. А еще вчера утром был инцидент с мылом.

— Мылом?

— Несколько упаковок доставили со склада во внутренний двор резиденции полковника Линча во время утреннего дождя, чтобы сымитировать наступление зимы.

Мур рассмеялась, запрокинув голову:

— Господи Боже мой, а я думала, это просто сплетни! А он что, просто стоял и смотрел, пока пена бурлила у ног и затекала в ботинки? Антон, это великолепно! А это твоя работа, конечно?

— Солдаты, побывавшие под огнем, не могут привыкнуть к скуке гарнизонной жизни, — с кротостью ягненка отозвался он. — К несчастью, вчера адмирал еще послал Донга в Ридинг для расследования убийства Хансли. Знаешь, как он гордится бицепсами, бедняга? Уве организовал небольшую команду способных уличных мальчишек, и они ходят гордые, как бойцовые петушки… Один из моих лейтенантов окрестил их «добровольцы с Бейкер-стрит». — Он вздохнул. — Три инцидента — это уже чересчур.

— Что, лучше видеть Линча не в своей тарелке, чем в бешенстве?

Верещагин кивнул.

— Уве совершенно лишен соображения, — повторил он, помолчав минуту. — Если ты ждешь, что я заговорю о твоей Наташе, то напрасно, не собираюсь.

Мур резко рассмеялась.

— Я тоже. Это на сладкое. Тебе небольшая разрядка не помешает. День был долгий и трудный.

В сумерках Блумфонтейн казался прелестным городком. Дома оштукатурены и окрашены в пастельные тона всех оттенков.

Командир отделения сержант Суслов похлопал по крышке люка машины Савичева. Тот притормозил, пропуская нескольких пешеходов, один из которых шел с ребенком. В заднем отсеке «кадиллака» могли комфортабельно разместиться четыре человека; ровно столько там и было.

«Прелестные городки» — жуткое дело! За красивым фасадом зачастую скрывались просто тонкостенные домики, а иногда — миниатюрные крепости из стали и бетона, которые приходилось выжигать этаж за этажом, комнату за комнатой. После этого город уже не был прелестным.

Столкнувшись однажды с «огненной трассой», придуманной обитателями другой планеты, Коломейцев имел на руках мастерски составленную карту Блумфонтейна и окружающих поселений, на которую были нанесены конструкция каждого здания и имена жителей. Правда, идея занять город таких размеров совсем не привлекала Суслова. Патрулировать — и то достаточно хлопотная история. Командиры небольших соединений, очутившись среди высоких зданий, начинали дергаться, как новобранцы, а Савичев был хуже всех.

Суслов приволок Серого и его пулемет калибра 7,7 исключительно для того, чтобы успокоить нервы товарищей. Николай был единственным, кто получал удовольствие от задания. Пулемет установили на круговой турели в башенке броневика, а у Серого был самый легкий груз и лучшее сиденье. Он улыбался, посматривая на флягу, которую сержант прицепил к ремню.

Суслов ухмыльнулся. Самовар из полированной стали с открытой медной трубой, который Савичев встроил в свою машину, был чудом прикладной техники, но чай парень заваривал отвратительный.

В принципе, рейды по городу были пустой тратой времени, но 3-я рота проводила в местном трактире какую-то операцию и просила их поддержать. С тех пор как солдаты на некоторое время стали едва ли не популярны в глазах местных, выгода от идеи приучать горожан время от времени видеть на улицах имперские броневики с лихвой перевешивала риск.

Что-то мелькнуло, не ускользнув от внимания Суслова. Хотя некоторые, к примеру Евтушенко, лучше работали в лесу или в пустыне, толкуя запахи и полеты насекомых, Суслов чувствовал себя как дома в городе. Он по лицам и движениям людей определял, что происходит на улицах и крышах. И сейчас что-то явно было не так: застывшие лица прохожих, выражение глаз, оттопыренный край одежды, похожей на длинное черное пальто…

Он стремительно соскочил на тротуар, чуть не сбив с ног испуганную женщину с массой свертков. Встретив взгляд седобородого мужчины, стоящего со сложенными на груди руками, он услышал, как развернулся на турели калибр 7,7 Серого. «Кадиллак» затормозил, ствол, торчащий из башенки, грозно уставился вдоль улицы.

Седобородый медленно поднял обе руки вверх. Его шляпа упала на землю, тяжелое пальто распахнулось. Тонкая улыбка играла на губах.

Несколько любопытных смущенно толпились вокруг. Суслов быстро шагнул к человеку, держась так, чтобы не перекрывать Серому обзор для стрельбы. Уперев ствол оружия в бок седобородому, Суслов за несколько секунд тщательно обыскал его, но ничего не нашел.

Отведя оружие, но не отводя взгляд, Суслов спросил:

— Что, старик, не ко времени?

Хендрик Пинаар кивнул. Верно. Не ко времени. Он нагнулся, чтобы поднять свою шляпу.

Пока Суслов возвращался на свое место, Пинаар не отрываясь смотрел на него. Потом снова кивнул, медленно и многозначительно. Суслов отдал ему честь и перевел взгляд на гостиницу, где орудовала третья рота.

В гостинице Фрипп и Муслар сидели рядом на скамье с низкой спинкой. Другие клиенты игнорировали их, как будто в упор не видели. Вокруг шумел футбольный клуб «Прыгающие Антилопы», успешно завершивший игровой сезон в своей лиге, победив команду «Претория-Вес» с отличным счетом 6:2. Молодые наследники древнего и славного имени собирались должным образом упиться вдрызг.

Фрипп гудел себе под нос старый мотив:

Пришли они с пальбой, под барабанный бой,

Пришли враги, в тебя они стреляли.

Ах, Джонни, милый мой, что сделалось с тобой?

Ах, мы тебя совсем, совсем не знали!

Когда-то Фриппа рекомендовали в Академию. Его бы и приняли, но, к несчастью, индекс его политической благонадежности оказался ниже нуля!

К тому же он отличался несносным характером. Муслару как-то пришло в голову, что совместный досуг способен сломить враждебность буров. Он посоветовал это майору Харьяло, который не сказал ни «да», ни «нет». Инженер-лейтенант Рейникка добросовестно напечатал приглашения, на которые бурские клубы тоже не отвечали ни «да», ни «нет». После соответствующей паузы Харьяло был оповещен, что идея совместного досуга сдохла и горит в аду, как аль-Мансур Всепобеждающий. Муслар, мудрый не по годам, обратился за советом к Руди Шеелю, тот привлек к делу Фриппа, ну а Фрипп, понятное дело, полез в бутылку.

— Слушай, Эдмунд! Тысяча чертей, теперь-то я понимаю, почему девчонки вечно липнут к военным! Ты когда-нибудь видел такую безвкусную игру? — сказал он, выбрав самое грубое из трех придуманных им вступлений.

Окна от комментариев Фриппа не вылетели, но тем не менее они были достаточно громко высказаны, чтобы достичь ушей «Антилоп», которые знали английский в достаточной степени, чтобы оскорбиться. Один из них дернулся, словно его кольнули иголкой.

Муслар выдавил болезненную улыбку, которая была притворной лишь наполовину. Но если его ответ никто не услышал, то возражения Фриппа донеслись до каждого.

— Мне приходилось видеть лучшую передачу мяча даже у «Маленьких Сестер Милосердия». Цирковые клоуны!

Говоря по правде, «Претория-Вес» играла агрессивно, если не мастерски, что подтверждали синяки капитана «Прыгающих Антилоп», ле Гранжа. Он неторопливо поднялся, словно Зевс с трона.

— Вы, кажется, что-то сказали, джентльмены? — медленно сказал ле Гранж по-английски. В глазах его зажглись огоньки. Капитан предвкушал драку.

— Я не припомню, чтобы мы были знакомы, — сказал холодно Фрипп, отворачиваясь.

Муслар примирительно помахал рукой, и его новая кривая улыбка уже совсем выглядела притворной.

— Фрипп, этот парень проявить вежливость. Тот повернулся.

— Прошу прощения, сэр, — сказал он с неприкрытой неприязнью, — я не представился. Меня зовут Фрипп, Чарльз Джеймс Эдвард Фрипп. К вашим услугам. Чем могу быть полезен?

— Ле Гранж. Кажется, вы говорили о сегодняшней игре? — процедил мощно сложенный «антилоп» сквозь зубы.

— О да. Теперь я узнал вас. Присаживайтесь, я с удовольствием поставлю вам пиво. Вы были одним из тех, кто учел поправку на ветер, когда они забили второй гол, — сказал Фрипп, вешая кепи на бычьи рога.

Муслар вздрогнул.

Несмотря на антипатию, приверженность к честной игре остановила руку ле Гранжа. Чтобы сравняться с ним в росте и весе, Фриппу надо было встать на наковальню.

— Я не пью с имперцами, — размеренно произнес ле Гранж.

— Тогда возьмите на свой стол. Что касается меня, я не веду бесед с дикарями. Но все это — чистая случайность. Я только сказал Эдмунду, что ужасно обидно, что вы не можете схватиться с его командой. Уверен, что они научили бы вас кое-чему.

— У него есть команда? — спросил ле Гранж, вновь богатырскими усилиями сдержав праведный гнев.

— Вы не можете себе представить, как тяжело им поддерживать форму на вашем грязном шарике. Но если их вежливо попросить, я уверен, они сыграют с вами такой матч, что вы их не скоро забудете, — заявил Фрипп местному столпу футбола. Муслар вцепился в его руку.

— Фрипп, мы гости. Мы не хотим смущать джентльменов.

Фрипп широко улыбнулся:

— Что, недостаточно хороши для тебя?

Вены на мощной шее ле Гранжа набухли так, что чуть не лопались.

— Ах, вы хотите сыграть? Ну, мы вам покажем! — заорал капитан «Прыгающих Антилоп» под общий рев своей пьяной команды.

— Я не хотел бы злоупотреблять вашим гостеприимством, — смущенно ответил Муслар.

Пока ле Гранж решал, кого он хочет Пристукнуть первым, Фрипп перешел в атаку:

— Если вы уговорите его, держу пари на недельное угощение пивом, ваши неуклюжие обезьяны пропустят гораздо больше двух голов. Но я не хочу грабить пьяного…

— Фрипп! — простонал Муслар. Но тот как ни в чем не бывало закончил свою сентенцию:

— …если вы серьезно намерены играть, назначьте время и место.

Ответ ле Гранжа был достаточно выразительным:

— Я скажу вам: в любое время, в любом месте! Фрипп повернулся к Муслару:

— Ну, сэр, вас вызывают поиграть. Муслар кивнул:

— Поиграем.

Он склонился к наручному передатчику:

— Тиба тире база. Прием. Муслар. Соедините меня, пожалуйста, с майором Харьяло. Алло, майор Харьяло? Муслар. Тут рядом стоит капитан «Прыгающих Антилоп». Он вызывает нас на игру и просит назвать время и место. В любое время, в любом месте, так он сказал. Прекрасно, сэр. Муслар, конец связи.

Ле Гранж забыл закрыть рот, что придавало ему особенно дурацкий вид.

— Майор Харьяло сказал: на вашем поле, завтра, в одиннадцать часов. Стандартные международные правила. Вы выставляете одного рефери, мы — второго. Он предлагает вам созвать ваших фанатов. Ответ на вызов будет доставлен в вашу резиденцию. Майор Харьяло лично уведомит мэра Бейерса, — сказал Муслар, подпуская колючку. Он поднялся, взял безвольно висящую руку ле Гранжа и торжественно пожал ее.

— Пусть победит достойный.

Отец ле Гранжа был старым соучеником Альберта Бейерса. Они питали друг к другу искреннюю неприязнь. Теперь «инженеры» при любых обстоятельствах должны сыграть завтра в одиннадцать. Оставив Фриппа вести арьергардные бои, Муслар осторожно обошел легранжевского вратаря, стоявшего у него на пути.

Среда(11)

Следя за ходом игры, Муслар мгновенно понял, что ле Гранж готов начать атаку и пробить пас через все поле.

Прежде чем «Антилопы» опомнились, счет стал 3:0 в пользу инженеров. Теперь буры сражались за то, чтобы сократить разрыв, с упорством и яростью, отчасти подогреваемой вчерашними возлияниями. Муслар уступил свое место на поле Харьяло и Му-сегьяну: стиль игры инженеров был для него непривычен. Фрипп предостерегал его:

— Первые два тайма пасись в конце поля, бегай быстро, как газель, и прорывайся вперед. Я упоминал, что тебе нравится сбивать с ног ведущего.

На мягкое возражение Муслара, что он вовсе не пушечное ядро, Фрипп ответил:

— Тем больше у тебя причин бегать быстро и делать вид, что ты будешь действовать именно так.

Пока Муслар смотрел, Мусегьян ловко отобрал мяч у ле Гранжа, так что тот не удержался на ногах, и перепасовал его. Харьяло остановил мяч и улыбнулся маленькому нерешительному африканер-скому рефери. Он свистнул, чтобы привлечь внимание Евтушенко. Тот обернулся. Улыбаясь, Харьяло поднял три пальца.

Евтушенко кивнул, дунул в свисток, останавливая игру, взял мяч у Харьяло и перебросил его ле Гранжу. Свободный ле Гранж нетвердо поднялся на ноги и отвесил челюсть. Евтушенко пожал плечами:

— Матти нарушает правила игры. Потом в нем просыпается совесть, — пояснил он. Ле Гранж стоял как вкопанный, пока пара его потрепанных игроков не подошла и не утащила его.

Столпившиеся защитники вновь завладели мячом. Харьяло отнял его у вратаря, подняв четыре пальца, и толпа вдруг взвыла, поняв. С быстрым разворотом и обманным движением вперед Харьяло проскочил в разрыв и оказался в конце поля рядом с Кетлинским.

Заторможенные кутежами, помятые во время матча с «Преторией-Вес», с натруженными ногами, «Антилопы» тем не менее не собирались сдаваться. Вратарь выбежал, чтобы взять угловой, два защитника стали рядом. Они следили за взглядом Харьяло, устремленным в правый верхний угол ворот.

Нежиданно мяч полетел к Кетлинскому, который остановил его левой ногой. Среагировав, вратарь сделал быстрый рывок влево, чтобы блокировать удар, но его не последовало. Вместо этого Кетлинский отдал мяч Мусегьяну. И с его подачи Снайпер забил гол в открытую, пустую сетку.

Когда «Прыгающие Антилопы» собрались бить своего вратаря, инженеры удержали их и забили еще два мяча.

Ле Гранж водил Фриппа в четыре разных бара, где тот учил непосвященных тайнам игры в орлянку. Он вернулся с тремя новыми куплетами «Свистящего евина» на африкаанс, дав обещание познакомить ле Гранжа с Матти Харьяло при первом удобном случае.

По здравом размышлении Матти признал операцию весьма успешной.

На острове Палача шла другая игра.

За четыре с половиной недели Шестинедельной Войны Яна Снимана пять раз убили, пять раз ранили и один взяли в плен — так, ничего особенного. Кроме того, он успел выучить наизусть любимое изречение капрала Орлова: «У солдата должна быть пара извилин и немножко отваги, тогда это будет солдат. А у меня — не солдаты, а раздолбай. Сплошные раздолбай!» Впрочем, нельзя сказать, чтобы Сниман был согласен с ним.

Но на «седьмое путешествие Харриса в страну теней» даже у Орлова подходящих слов не нашлось. Новобранец замешкался с гранатой, и она взорвалась у него прямо между ног. Теперь обе штанины его брюк были красными там, где специальная материя поглотила световую энергию взрыва. Еще два ярких пятна у него на груди указывали те места, куда попал задумчивый стрелок из десятого взвода, пока Харрис считал ворон. Будь это настоящая война, и сам он, и все его товарищи уже были бы трижды покойниками.

Сниману поначалу не понравился задиристый юный ковбой, которого сделали его напарником. Но, пообщавшись в течение недели со своим горластым товарищем, Сниман понял, что этот шумный bekdrywer — так называют того, кто сидит на заднем сиденье и дает советы шоферу, — на самом деле неглупый и очень одинокий парнишка.

Орлов выдохся. Харрис отполз от него, краснее своих собственных штанов. Сниман посмотрел на коробки, которые выудил из своего вещмешка.

— Твоя очередь выбирать. Что есть будем: обезьяну или старого осла?

— Осла!

Обезьяна — почти такая же дрянь, как карась. Хуже нее может быть только филе кальмара.

Харрис потянул за ушко, подождал, пока консервы разогреются, и быстро слопал свою долю. Сниман еще только начал, а Харрис уже подобрал сухарем остатки соуса, смял жестянку и замахнулся, собираясь запустить ее в кусты.

Орлов грозно посмотрел в его сторону.

— Что ж ты делаешь, раздолбай ты этакий? А?

— Я забыл, — промямлил Харрис.

— Где угодно, только не у меня в лесу! Живой ты или покойник, а жестянку будь любезен сплющить и зарыть! — шепотом скомандовал Орлов.

Конечно, Орлов рыдал крокодиловыми слезами каждый раз, как кого-то из его подопечных пристреливали, но Сниман видел, что на этот раз он зол по-настоящему. Сниман даже не подозревал, насколько капрал зол, до тех пор, пока не увидел, как тот, натягивая перчатку, прорвал ее насквозь. Даже Харрис и тот заметил.

— Чегой-то с ним, а? — тихонько спросил он. — Кипит, что твой чайник на плите!

Он все еще ворчал что-то себе под нос, когда Орлов отправил его с поручением к Палачу. Снимана сменил Кобус. Сниман растянулся на земле и закрыл глаза. Ему было очень жарко и тяжело, но шлем и бронежилет Ян снимать не стал. Он хорошо помнил то, что показывал им Палач. Шлем двойной, внутренний слой выпуклый. Пуля, выпущенная в лоб с расстояния в пятьсот метров, выходит сверху: внешний слой частично гасит импульс и меняет траекторию пули, а внутренний слой уводит ее в сторону. Правда, пуля, выпущенная с расстояния в четыреста метров, все равно пробивает оба слоя и выходит через затылок.

Буквально через несколько мгновений над самым ухом у Снимана раздался голос Орлова. Ян открыл глаза. Кобус усадил его. Кобус пришел в армию неуклюжим фермерским сынком, но на глазах трансформировался в примерного солдата.

Орлов присел на корточки, положив локти на колени.

— Сейчас мы втроем уходим. Палач приказал изменить обычный порядок. Вместо оставшихся полутора недель маневров отправляемся на настоящую потасовку. Это, в общем, не война, а так, сектанты, но стреляют и убивают там по-настоящему. Зарубите себе на носу, парни!

— А что, Харриса ждать не будем? — вмешался Сниман.

— Я говорил с Палачом. Ему такой идиот нужен, как пуля в затылок. Его отправили к волонтерам. Там из него капрала сделают, с его-то мозгами.

— Но ведь он же старается! — настаивал Сниман. — Не могли бы мы…

— Твой дружок Харрис такой умный, что даже не дает себе труда подумать и раз за разом повторяет одни и те же ошибки. Он два раза пристрелил тебя и один раз — меня. Я ничего не имею против того, чтобы его убили, но не хочу, чтобы он убил меня.

Орлов сплюнул на землю, поймал взгляд Снимана, который посмотрел на Кобуса, и потрепал паренька по голове.

— Ну его, этого Харриса! Из него солдат — как из консервной банки!

Потом взял у Яна автомат и установил лазерный прицел.

— Постарайтесь, чтобы вас не убили. Там, конечно, всего-навсего сектанты, но каменной дубиной можно уложить ничуть не хуже, чем автоматной очередью. Я предпочел бы послать туда ублюдков Ки-муры, но адмирал будет возражать.

Он принялся проверять запасные магазины Снимана, но внезапно остановился и быстро обнял солдат.

Науде был присвоен номер J-03/09. В принципе, у него имелась фамилия, Бота, но Менсиес, общаясь с агентами, пользовался только номерами.

J-03/09 встречался с ним по средам, когда его жена уходила на собрания. На Земле он был усталым, измученным маленьким человеком; здесь он стал усталым, измученным старичком. Пряди седых волос торчали во все стороны. Он всегда принимал Менсиеса в грязной синтетической ночной рубашке, в которой непременно была дыра на самом видном месте. Никогда не предлагал чаю, но каждый раз объяснял, что иначе придется объяснять жене, кто пил из второй чашки…

Менсиес, сержант из службы разведки, терпеть не мог подобных встреч в маленьких, запущенных комнатках с задернутыми занавесками. Документы и деньги куда удобнее пересылать по пневмопочте, а информацию лучше всего передавать по компьютерным сетям. J-03/09 спокойно мог переслать все это из собственной спальни прямо в казарму в Йоханнесбурге, где компьютеры Реттальи прочтут и разберут почту. Но эффективность эффективностью, а человеческим фактором пренебрегать тоже нельзя. Агенты вечно терзались тревогами и угрызениями совести и нуждались в поощрении и назидании.

— Это охота на ведьм! — кипятился старичок, прихлебывая крепко заваренный чай, который дол-жён был помочь ему перенести еженедельное испытание. — Они все с ума посходили! Мечутся туда-сюда, и никто не может понять, что происходит. Отменили ежегодное заседание! Мы выбрали человека, который твердо стоял за мир, и стоило ему взойти на трибуну, как он заговорил о войне! Документы передаются с оговорками: «Только нё показывайте „брату“ такому-то и такому-то». Хеэр Сниман и его наблюдательная комиссия всюду лезут, все разнюхивают, все знают. Они хватают людей, которые всецело преданы идеалам Бонда. Безумие! Неужели вы, имперцы, сумели внедрить своих людей в самую гущу наших рядов?

Менсиес не ответил ни «да», ни «нет». Впрочем, J-03/09 и не нуждался в ответе. И в вопросах тоже. Сведения сыпались из него сами собой.

— Вы же знаете, мой сын состоит в «Рейтерах»…

Информация, которую передавал его сын о молодежной организации Бонда, была еще более ценной, чем информация о самом Бонде.

— Повестка дня собраний ячеек утверждается сверху. Инициатива снизу не допускается. Председатель определяет содержание речей и указывает, что именно следует критиковать. На каждом собрании кого-нибудь «разбирают», и все обязаны участвовать. Разве мы за это боролись? Такое впечатление, что враги захватили наши укрепления и изгнали последователей Христа в пустыню. Моего сына сделали корнетом и он даже не мог отказаться!

Руки у J-03/09 так тряслись, что он едва не выронил чашку. Он с трудом поставил ее на стол. Ему было страшно, и не только оттого, что он боялся быть разоблаченным. Это, в свою очередь, встревожило Менсиеса. J-03/09 — своего рода идеалист. Да, Бонд трещит по швам, но не оттого, что затея выдохлась.

— Я знаю своих «братьев», знаю Совет, — продолжал J-03/09 уже более спокойным тоном. — Это терпеливые люди, они знают, как много вынес наш народ. Они не стали бы преднамеренно увлекать нас в пропасть. Так что же происходит? Почему нормальные «братья» молчат?

Не успел он договорить, как в дверь забарабанили. J-03/09 испуганно вскочил.

— Oopmaak! — крикнули снаружи.

Менсиес скользнул к окну, отодвинул шпингалет и кивнул агенту, чтобы тот открыл. Но послушаться тот уже не успел.

Тонкая пластиковая дверь расплавилась, и в комнату ввалились четверо воруженных людей. Менсиес не стал дожидаться. Пока первый стрелял в Боту, Менсиес выпрыгнул в окно, перекатился по земле, вскочил и бросился бежать. Он стиснул рукоятку своего волнового пистолета и лихорадочно рассчитывал свои шансы.

Одним из достоинств такого вида оружия была точность попадания. Стреляя из среднего калибра, на расстоянии пяти метров промахнуться практически невозможно. Другое достоинство состояло в том, что стрелял пистолет совершенно бесшумно. Треск индукционного поля гасился глушителями, а само микроволновое излучение распространялось беззвучно. Единственным недостатком этого оружия была чрезвычайно малая дальнобойность.

Менсиес принял решение почти мгновенно. Он перемахнул через низкую изгородь из гибискуса, оказался на чьей-то лужайке и прижался к стене, укрываясь в тени, распластавшись по холодному цементу. Он машинально отметил, что оборки у него на рубашке порвались, и пригладил их.

По улице бежали трое мужчин. Менсиес сжал в руке свой пистолет и принялся соображать, сумеет ли он уложить всех троих. Враги приближались. Менсиес плотнее прижался к стене, как вдруг у него над головой отворилось окно и послышался незнакомый голос:

— Что, опять к жене моей приперся? Ну, я тебя предупреждал! — сказал кто-то на африкаанс. А потом прогремел гром.

Менсиес успел обернуться, ощутил чудовищную боль в груди, открыл было рот, чтобы объяснить, что произошла ошибка и он здесь ни при чем, но захлебнулся кровью. Его последней мыслью было, что майор Ретталья так и не узнает о догадке, которая осенила его, когда он слушал J-03/09. А ведь это так просто…

Четверг(11)

Когда Верещагин вернулся из Блумфонтейна, Ма-линин уже ждал его.

— Привет, Юрий! Матти здесь? — спросил Верещагин, садясь на стул.

— Сейчас будет, — ответил батальонный сержант.

Верещагин услышал в коридоре быстрые шаги Харьяло. Майор остановился, потер на счастье герб батальона и вошел.

— Ну что, вернулся? Как тебе Блумфонтейн?

— Славный городишко. Петр, как всегда, держит все под контролем. Я его обаял.

Даже Полярник порой не пренебрегал роскошью живого человеческого общения.

— Познакомился с неким Хендриком Пинааром — довольно любопытный старый головорез.

— Еще один помощничек Реттальи? — многозначительно спросил Харьяло.

— Ага. Думаю, он бы тебе понравился. Презанятная личность! Можешь себе представить, он до сих пор носит свои медали за войны с банту!

— Да ну?

— Он говорит, что ему нравится бесить своих ровесников и показывать молодым дуракам, каким идиотом был он сам в их годы.

Харьяло рассмеялся.

— Да, ты прав, мне бы он понравился. И не сомневаюсь, что, когда придет время, он будет стрелять в нас вместе со всеми прочими. Кстати, как там Тихон с нашими берсерками?

— Очень хорошо. Просто великолепно. А ведь со вторым взводом всегда проблемы. Я вполне доволен и им и Мусларом.

Даже в имперской армии профессиональных кил-. леров было не так уж много. Но Верещагину все же удалось собрать десяток таких отборных воинов и сосредоточить их в одном взводе, чтобы Полярник мог без помех пользоваться их талантами. Второй взвод был не слишком подходящим местом для зеленого младшего лейтенанта, но Дегтярева-младшего готовили к его нынешнему посту с трехлетнего возраста. Так что, даст Бог, Тихон-второй еще сумеет потягаться с Тихоном-первым. Верещагин наклонил голову.

— Насколько я понимаю, в мое отсутствие здесь побывал полковник Линч.

— О ja! Мне влетело за то, что меня не было, а Паулю — за то, что он не поддерживает контактов с местными властями. А потом он отправился к нашему другу, Лоуренсу.

— Этого я и боялся.

Мэр Претории, «Лоуренс Аравийский», в отличие от своих коллег из Йоханнесбурга и Блумфонтейна — последний почти не покидал пределов своей конторы, боясь сделать что-нибудь, что может не понравиться Полярнику, — был из тех людей, которые способны, как говорится, стащить печку и вернуться за дымом. Единственное, что могло его остановить, это твердая уверенность, что Палач ему мозги вышибет, если он попытается перейти ему дорогу.

— После беседы с Линчем наш Лоуренс решил, s что он чересчур важная персона, чтобы разговаривать с простыми майорами. Так что мы задолжали городу новую дверь. Пауль ее вышиб. Пока что это дело улажено, но, когда здесь появятся гадюки Гамлиэля, все начнется сначала. Честно говоря, я не возражаю против войны с бурами, если из-за этого Гамлиэль появится на неделю позже.

— Спокойней, Матти. Что еще произошло в результате визита полковника Линча?

В серо-голубых глазах Харьяло запрыгали чертики.

— Звонил тут лейтенант Фува и очень любезно осведомился, не знаем ли мы, что такое «геликопро-лит». Что такое «гели», я знал, а насчет «копролита» Рауль сказал, что так называется окаменевшее это самое… то, во что лучше не наступать. Короче, дерьмо динозавров.

У Малинова лишь дрогнули губы.

— Еще новости есть? — спросил Верещагин. ХарьяЛо выгнул спину по-кошачьи и ухмыльнулся.

— Помнишь то пиво в банках, которое мы позаимствовали?..

— Сперли, — уточнил Верещагин.

— Так вот, Консервный Оскал приказал Мидзо-гути выдавать людям не больше одной банки за раз.

Верещагин вздохнул.

— Ну вот, а Мидзогути раздал пиво и звонил Консервному Оскалу каждые десять минут — спрашивал, можно ли отхлебнуть еще глоточек.

Верещагин внимательно всмотрелся в физиономию Харьяло.

— Врешь ты все, Матти. Ну неужели у тебя нет почтения к моим сединам?

— Да нет, Антон, серьезно! — Харьяло посмотрел на Малинина, который все это время молчал. — Этот Тихару Ёсида, Консервным Оскалом именуемый, в гарнизоне показал себя тупым и тщеславным ослом. А уж в бою…

Матти, позволь напомнить тебе, что, когда мы выпихнули Тихару в штаб адмирала Накамуры, Накамура вернул его обратно и снова навязал нам его общество. Я знаю, что ты задумал, Матти. Нет, нет и нет.

— Ты обо мне плохо думаешь, Антон!

— Спокойней, Матти. Полковник Линч сказал бы, что ты за деревьями леса не видишь.

— Я вижу, что из дерьма конфетку не сделаешь!

— Матти, если мы выпихнем Тихару сейчас, через месяц он вернется к нам майором, возможно на твое же место.

— Ну и что? Через месяц нас, может, и в живых не будет! И вообще, разве я предлагал его выпихивать?

— Не спеши, Матти, — сказал рассудительный Верещагин. — Спокойнее. Нам уже не долго осталось играть с ними в солдатики. Можно и потерпеть. И вообще, Тихару уже начинает меняться к лучшему.

— Знаю, знаю. А тех, кто не желает меняться, v можно пристрелить. Ладно, Антон. По-моему, ты не прав, но я тебя послушаюсь. Шутки в сторону. Я уважаю буров куда больше, чем полковника Линча, а они, похоже, вот-вот взорвутся. Я уверен, что ты уже готовишь какую-то крупную интригу на случай, если адмирал Ли предоставит нам хоть какую-то свободу действий.

— Ну, не стоит отрицать, что я сделал небольшие приготовления…

— Наверно, придется поступить так-же, как с Исидзу на Новой Сибири, и довериться своей удаче и твоей великой мудрости, — сказал Харьяло.

— А помнишь, что ты хотел сделать с адмиралом Исидзу?

Харьяло рассмеялся.

— Ничто не ново под солнцем, под луной и под небом. Все течет, и ничто не меняется!

— Знаешь, Матти, я думаю, что ты не прав. Даже люди и те меняются. Иногда, — философски заметил Верещагин.

Матти пожал плечами и вышел.

На самом деле Матти задел больное место — и не одно. Для Земли Ёсида был бы прекрасным офицером, но второй роте ничего существенного дать не мог. Не было в нем ни тихого фанатизма Полярника, ни профессионализма Палача, ни даже спокойного безумия, которое временами вспыхивало в Санмартине. Ёсида был довольно отважен в бою, у него была даже нашивка за ранение, и все же он не внушал особого доверия. И это заметно отражалось на его роте. Что касается Линча, то он был опасен хотя бы тем, что не имел опыта общения с подобной средой.

Верещагин посмотрел на Малинина.

— Скрытый дефект. Ну что ж, будем ждать. А ты? Что, Рауль тоже наше слабое место?

Малинин кивнул.

Верещагин сложил руки на груди.

— Что ж поделаешь, Юрий. У Рауля это наследственное. Все мы не без греха. Его отец десять лет прослужил один на Мальвинах, когда аргентинцы вычищали острова от Экологов.

Малинин снова кивнул.

— Ты беспокоишься из-за девушки?

— Ее зовут Брувер, — ответил Малинин.

— Я знаю, — мягко сказал Верещагин. — Перед нами стоит очень тяжелый выбор, не так ли? Я, наверно, сделал ошибку. Небольшую ошибку.

Малинин кивнул, неторопливо поднялся и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Небольшие ошибки обнаруживаются не сразу…

Верещагин откинулся на спинку стула и вспомнил историю, читанную в детстве, — о том, как Земля была осаждена и один пилот работал связным. Он летал туда и обратно. Его части тела заменялись стальными протезами. Он видел, как менялся мир, — ведь для него время шло медленнее. И вот умер последний из его друзей, порвалась последняя связь. И он улетел в пустоту, сопровождаемый призраками разбитых кораблей и погибших товарищей.

Из последних четырнадцати лет своей жизни Верещагин лишь два года провел на Земле, да и те — в стенах военной Академии, вместе с другими такими же бедолагами. Батальон перемещался из одной колонии в другую, пополняя свои ряды всем, что подвертывалось под руку.

Отчасти это было его рук дело. Батальон никогда не нес больших потерь, и не бывало такого, чтобы части приходилось восстанавливать заново, прилагая к этому особые усилия и внимание. Они просто кочевали с Одавары на Циклады, потом на Новую Сибирь, потом на Ашкрофт, и нужно было только восполнять естественную убыль состава. И постепенно, исподволь, по мере того, как те, кто успел привязаться к мирам, оставшимся позади, уходили или теряли к ним интерес, накапливалась ужасающая усталость. В части Уве Эбиля было то же самое: его иностранный легион оставил свои воспоминания в саваннах Канисиуса, вместе со сгоревшей техникой.

Что касается Ёсиды… Он был слеп ко многим вещам… но далеко не ко всём. Когда батальон на девять месяцев удалился от всяческих тронов и власть имущих, его карьера пошла прахом. Теперь срочно нужно было что-то из ряда вон выходящее, чтобы его вновь заметили в верхах.

А для этого не мешало бы занять должность командира батальона, принимающего участие в боевых действиях. И скорее всего, полковник Линч рассчитывал, что в отдаленном будущем это произойдет. Однако на Ашкрофте адмирал Накамура, не слишком мудрый, но проницательный, звал Верещагина своим Квинтом Серторием. Линч не знал почему; Ёсида же не спрашивал.

Это был День независимости. Верещагин посмотрел на часы, достал свечу и вышел вместе с Малининым.

Ханнес ван дер Мерве стоял на посту на холме рядом с казармой и дулся. Ну почему его назначили на секретное дежурство за три недели до Рождества? Конечно, приказ есть приказ, но ведь большинство его коллег спокойно спят в своих кроватях… Нет, это несправедливо!

И вообще, чего за ними следить, за этими имперскими казармами? Ничего там такого не происходит… Ему было скучно и немного страшно. От нечего делать он рисовал чертиков в своей записной книжке. И вдруг ахнул. Казарма Претории внезапно озарилась множеством огоньков. Ханнес поспешно растолкал напарника. — Эй, Якоб!

Свечи горели примерно час, потом одна за другой начали угасать. Буры не знали, что и думать. Здесь, в этом мире, шестое декабря было всего лишь датой в календаре. А Суоми в этот день праздновала свою независимость и оплакивала погибших. Юрий Малинин, самый старший из них, оставил последнюю свечу гореть на могиле Шигети.

Пятница (11)

В пятницу раввин заспался, как выразился. Ханс Кольдеве, чьи познания в литературе были куда обширнее, чем можно было представить. Священник Коломейцева, носивший такую длинную бороду, что она едва влезала в защитную маску, в обед отправился навестить те православные души, которые полагали, что лютеранин Эрикссон либо Антихрист, либо просто безбожный атеист. Но Руди Шееля это не позабавило: он все еще пытался выяснить, кто такие сержанты Фельзен, Рош и Пенья.

К несчастью, одновременно с бородатым священником прибыли двенадцать говяжьих туш в вакуумной упаковке, «реквизированных» Григоренко, что вызвало значительно больший интерес. Солдаты Верещагина потихоньку начали осваиваться на бурских территориях. Яд — тоже оружие.

Суббота (11)

Преподобный доктор Биллем Клаус Стридом говорил тихо, как ему Иподобало, стараясь убедить колеблющихся в целесообразности своего образа действий. Голос его звучал мягко, но в глазах и душе доктора полыхало пламя.

Четверо его собратьев по Совету Бонда сияли светом Господним; пятеро вещали гласом Сатаны. Председатель и еще один колебались меж небесами и геенной, как это было уже на протяжении нескольких недель. Они соглашались лишь на самые мягкие меры — например, на намечавшуюся всеобщую забастовку. Сегодняшний провал ослабит его — и в то же время, как ни странно, подкрепит: он будет знать, что на Совет больше рассчитывать не приходится.

Стридом полагал, что это несправедливо: самому Иисусу приходилось иметь дело всего с одним Иудой и одним Петром, а ему, доктору Стридому, приходится бороться сразу с пятью предателями и двумя колеблющимися. Он обращался к последним, говорил выразительно, но сдержанно, дабы свет Господень, пылающий в нем, не испепелил их хрупкую веру. Еще рано, надо подождать.

— Тезис опровергается антитезисом, и рождается синтез. Так происходит среди людей. Политико-культурно-исторические течения размывают песок и скалы. Дабы избежать деградации, необходимо разрушить, уничтожить эту середину, отвергнуть этот ненавистный синтез, разъедающий и размывающий все, во что мы веруем. Мы — огненное горнило, в которое им перцы должны швырнуть свой антитезис. Мы должны подвигнуть воинство Сатаны к репрессиям, и каждый человек должен понять, что, если он не встанет на нашу сторону, ему придется избрать антитезис закона Божия. Каждый предатель, который изменит хотя б одно слово, одну букву, должен быть изгнан и безжалостно истреблен. Так законы истории выводят нас на путь истинный!

Де Ру, это сатанинское отродье, открыто хмыкнул. Что бы он ни говорил, с того самого дня, как его избрали в Совет, он и все его приспешники всегда противостояли всем начинаниям Стридома. По крайней мере, так казалось самому Стридому. Но он ничего не мог поделать: приходилось держать себя в узде. Час расплаты близок, но не годится, чтобы проклятые изменники раньше времени заподозрили, что воинство Господне поднимется, несмотря на все их происки, и одеяния Бонда вновь станут белыми и незапятнанными.

Вот тут-то и вылезут наружу все неверные, скрытые сторонники Империи. Ведь Имперцы не смогут править иначе, чем с согласия тех, кем они правят. Необходимо искоренить возможность такого согласия. Надо, чтобы у людей не возникало даже мысли о компромиссе.

А народ уже прислушивался к речам Лукавого. Мученичество, выпавшее на долю горстки избранных, которые погибли за свою святую веру в пещерах под Блумфонтейном, уже вселило сомнения во многих слабых духом, а Стридом был не настолько несведущ в делах земных, чтобы не понимать, что потеря такого количества оружия была ощутимым ударом и верным тяжело будет восполнить ее.

Но слепые, невежественные глупцы упорно отказывались видеть, что подобные неудачи говорят лишь о том, что Господь избирает своих, дабы ввести их в землю обетованную. Так, значит, надо открыть им глаза! Имперцы — наковальня, на которой будут откованы избранники Божий, огонь, в котором закалятся орудия Его, готовые вершить Его волю. Стридом слегка улыбнулся, подумав о том, как исчадия Сатаны будут огнем и мечом обращены в орудия Господни. Воспоминание об унижениях, которым он подвергся в руках этого желтокожего любителя банту. Лю Шу, горело в его душе, как и воспоминание о своей племяннице в инвалидной коляске.

И все же время мести Господней еще не настало. И Стридому приходилось скрывать свою веру. Будущее принадлежит ему! Он, несогласный на компромиссы, одержит верх над соглашателями! Якобинцы должны уничтожить Гору, пока она не поглотила их.

Анекдоты

«Ван дер Мерве» — типичный африканер. Это имя так же распространено среди африканеров, как «Смит» среди англичан или «Голуб» среди чехов. Ирландцы уже лет двести, если не больше, развлекают друг друга байками о Пэте ОРейли; африканеры рассказывают анекдоты о ван дер Мерве. Вот один из них.

Ван дер Мерве пришел в космопорт. Один из служащих пригласил его посмотреть, как роботы заряжают топливные контейнеры. Тот посмотрел, как машины работают в цехе, а операторы сидят за пультом управления, и говорит:

— Все хорошо, только что-то у вас тут слишком много работников. Дайте мне полдюжины черных, и я один со всем управлюсь!

Когда ван дер Мерве спрашивают: «Ну что, хуже некуда?» — он отвечает:

— Да, но бывает и хуже.

Таможенный офицер спрашивает ван дер Мерве:

— Вы только что с Земли?

— Что значит «только что с Земли»? — удивляется ван дер Мерве. — Я и есть на Земле!

— Вы что, даже не знаете, на какой вы планете? — говорит таможенник.

— Других планет не бывает! — отвечает ван дер Мерве. — Земля одна, и вообще она плоская! Здесь так написано! — И показывает Библию.

Говорят, что тупее шуток ван дер Мерве только каламбуры. Но каламбуры — это не шутки.

Во время войн с банту ван дер Мерве слушает новости. Диктор сообщает, что мощная атака банту была остановлена с помощью нервно-паралитического газа. За каждого раненого африканера террористы заплатили пятью убитыми. Через некоторое время опять новости. Вторая атака была остановлена с помощью тактических ракет. За каждого бравого парня из наших кафры поплатились десятью.

Немного погодя снова новости. Третье нападение банту было остановлено с помщью бактериологического оружия. Теперь за каждого убитого бура двадцать банту умирают от чумы. Ван дер Мерве выключает радио и в отчаянии хватается за голову.

— Они побеждают! — кричит он. — Нас скоро совсем не останется!

О том, насколько удачен анекдот про ван дер Мерве, можно судить по реакции. От удачного анекдота люди улыбаются. От очень удачного — смеются. От самого удачного — зажимают уши и убегают с воплями.

Ван дер Мерве рубил дрова. Вдруг с ясного неба ударила молния и попала прямо в топор. Ван дер Мерве полетел в пруд. Молния отскочила от топора и попала в сарай. Сено загорелось. Порыв ветра подхватил пламя, и оно перекинулось на дом. Жена ван дер Мерве выбежала из дома, упала и сломала себе ногу. Ван дер Мерве вылез из пруда, посмотрел на все это, поднял кулак к небу и воскликнул:

— Проклятые черные!

В любом обществе, где веем, кто выше других, отрубают голову, смех — это необходимая отдушина, что-то вроде предохранительного клапана. Даже в худшие дни Второй Республики за анекдоты не сажали.

Воскресенье (12)

Санмартин валялся на пончо в зарослях хвоща. Брувер сперва не узнала его: он был в штатском, в серо-голубой рубахе и таких же штанах. Волосы у него немного отросли и начинали виться.

Ханна остановила свой пикап. Санмартин прикрыл глаза рукой, узнал ее и махнул ей тростью. Она оставила машину у самой воды, подошла к Сан-мартину и протянула ему рюкзак.

— Ханс просил отвезти тебе вот это. Он объяснил, как ехать. Я почти не блуждала, только два раза свернула не туда. А почему ты здесь? Тебе ведь надо командовать солдатами?

— Ах, милый, добрый Ханс! Я не командую солдатами. Солдатами командует Руди. Я говорю Руди, чего я от них хочу, а он заставляет их сделать это. Иногда.

Он бросил гальку в море.

— Мой любимый подполковник предложил мне отдохнуть. Уйти в море я не могу, вот и сижу здесь, на берегу. Я говорил, чтсв Чибут можно ходить под парусом?

Он потыкал рюкзак тростью.

— А что здесь?

Ханна открыла рюкзак. Там обнаружился походный столик и корзинка с ленчем.

— Какой сыр ты предпочитаешь? — спросил капитан.

— Ох уж этот Ханс!

— Это несправедливо. У него есть свои хорошие качества. Правда, сейчас не вспомню, какие именно, но они есть, это точно!

— А ты еще хуже него.

— Ну, что ты! У него талант на этот счет. А мне практики не хватает.

Она села рядом с ним и улыбнулась.

— Вообще-то Катерина говорила мне об этой корзинке.

— Кто?

— Катерина. Повариха ваша.

Повариху даже ее собственный муж звал не иначе как Каша. Санмартин рассмеялся.

— А что, подполковник Верещагин тебя действительно отпустил на весь день? — спросила она.

— Именно так. Подполковник Верещагин очень заботится о своих подчиненных.

Санмартин аккуратно отложил свою тяжелую трость из кебрачо и взял себе манго.

— Каждые три месяца он отсылает майора Хенке посидеть на берегу с удочкой. Возможно, это некий символ, но я никогда не понимал, в чем его смысл. Полярник, майор Коломейцев, не выпускает из рук бразды правления ни на секунду. Он работает семь дней в неделю, сорок восемь часов в сутки, так что кажется, что он не человек, а робот. А вдруг исчезает — и только Варяг знает куда.

— А ты?

— А я просыпаюсь однажды утром, осматриваюсь вокруг и. говорю Хансу: «Ханс, сегодня суббота в Чу-буте». Ханс цитирует по-немецки что-нибудь глубокомысленное, из Томаса Манна или Шопенгауэра, и я ухожу. Но Варяг знает, когда наступит «суббота в Чубуте», за три дня до того. Опять же Ханс, — продолжал он, вытерев губы вышитым платочком, подаренным Ханной. — Когда-нибудь он будет очень хорошим командиром. Если я его раньше не пристрелю. Но ему не хватает практики. Это объясняет, почему я здесь, а не там? Или мне надо выдумать еще что-нибудь?

Ханна рассмеялась.

— Этого достаточно. Ты хорошо выглядишь.

— Да? А я себя чувствую голым. Она снова рассмеялась.

— А почему пришел именно сюда?

— Море… Небо… Морской бриз… Наверно, потому, что все это напоминает мне Яву.

— Яву?

— Ява — это такой дивный остров, богатый и густонаселенный. К югу от Калимантана, к северу от Австралии, к юго-востоку от Азии…

Он улыбнулся своим воспоминаниям.

— А почему ты улыбаешься?

— У нас там был пляж — точь-в-точь как этот. Мы повсюду развесили объявления типа «Запрещается все на свете» и правила пользования пляжем. Впрочем, Варяг быстро отучил меня от этой дурной привычки.

— А как насчет прочих дурных привычек? Капитан кашлянул.

— Ты знаешь, как я впервые познакомился с Варягом? Я присоединился к батальону в какой-то жуткой дыре. Подъехал к нему, выпрыгнул из машины, отдал честь и представился четко, как на параде, все по уставу!

— Да что ты говоришь!

— Честное слово! Он минут пять выбивал свою трубочку. Потом взял меня за локоток и отвел в третье отделение девятого взвода. Они сидели на песке и выглядели как настоящие пираты. А Варяг им говорит: «Ну что ж, ребятки. Собирайтесь. Это ваш новый командир, лейтенант Санмартин. Отправляйтесь с ним в вади Фахед-аль-Рашид (вади — это что-то вроде ущелья, пересохшее русло) и имейте в виду, что я хочу видеть его у себя в среду, так что постарайтесь его не потерять по дороге». Должно быть, я пялился на него как баран на новые ворота, потому что он сказал: «Ну что, лейтенант, время — деньги. Увидимся в среду». И через десять минут я уже пер на себе десять кило песку и проклинал всех его предков до седьмого колена. Ну, разумеется, я потом сыграл точно такую же шутку с Хансом.

— Да что ты!

— Честное слово! Когда он вернулся, глаза у него были красные, как у кролика. Он был весь пыльный и чумазый, как черт, но тем не менее отдал мне честь по всем правилам и доложил: «Сэр, патруль одиннадцатого взвода ваше задание выполнил!» Я вообще-то трубку не курю, но одолжил для такого случая. Я выбил ее об колено и сказал: «Привет, Ханс. Ну, как прогулочка?» Ох и зол же он был!

— А это не было опасно?

— Дорогая моя! Наши патрули ходили — по этому вади семь с лишним месяцев и ни разу ни на кого не напоролись. Собственно, это было одной из причин, отчего Ханс на меня так разозлился. Война на Ашкрофте была ужасно скучной. Ножки раскладываются наружу и вниз, — добавил он, указав на столик.

— Расскажи об Ашкрофте, — попросила Ханна, пропустив его указания мимо ушей.

Он поднял глаза к небу и вытянул руки перед собой, внимательно разглядывая их при свете солнца.

— Ашкрофт — это ад, — сообщил он совершенно будничным тоном. — Днем там жарко, как в пекле, а ночи холодные, как поцелуй дьявола. У меня были часы — матушкин подарок. На второй день они встали — кристалл не выдержал. Высшая форма тамошней жизни — одноклеточные водоросли. Да и то мой друг, морской биолог, не был уверен, что они туземного происхождения.

Ханна достала из корзинки какой-то деликатес, завернутый в бумагу.

— Не спрашивай, не знаю, — ответил капитан на незаданный вопрос. — Какое-то творение Каши. Ну так вот. Через некоторое время после того, как там поселились люди, моря уже кишели амебами, диатомами, инфузориями, радиоляриями и хрен знает чем еще.

Ханна отставила в сторону вино и откупорила две бутылки легкого пива. Санмартин взял одну из них.

— Мы жили в респираторах. Днем пластик таял, а к полуночи делался хрупким от мороза. Я видел одного мужика — он сжег себе сетчатку. Зеленый был, только с корабля сошел. Нет, на солнце он не смотрел. Ему хватило того, что отражалось от скал.

Он отхлебнул теплого пива.

Ханна зажмурилась и снова открыла глаза.

— Когда я думаю о пустыне, мне представляется жара, пески, пальмы… Верблюды…

— Там было четыре вида пустынь. Каменные пустыни — ни проехать, ни пройти; ледяные пустыни — туда даже рабочие-рабы не совались; песчаные пустыни и пыльные пустыни. В песчаных пустынях, когда дует хамсин, песок обдирает краску и царапает стекло. Но местами песок такой крупный, что ветер не может поднять его высоко. Мы, бывало, садились на холмике и смотрели, как песок волнуется под ветром, словно рожь. А пылевые пустыни…

Он на миг умолк и коснулся ее руки. Ее кожа покраснела.

— Пылевые вихри — это смерть. Самые большие достигали десяти метров в высоту и сотни километров в поперечнике. Не убежишь, не спрячешься. Мелкие пылинки въедаются в респиратор. А самые мелкие проникают внутрь и разъедают легкие. От пыли и статического электричества отказывают машины. Каждый день мы думали, что сегодня мы наконец сотворим что-нибудь непоправимое и уже не выберемся отсюда. Однако же выбрались!

— Так зачем же эту планету заселили?

— А зачем вообще заселяют планеты? От Земли близко, можно добраться даже на небольшом грузовом корабле. Она лежит на перекрестке торговых путей. Одна компания заманила туда красивыми брошюрками пятнадцать тысяч человек и выстроила город на их костях. Я знаю, вы тут не любите черных, и, возможно, не напрасно, но, если у людей может быть причина поднять восстание, у тех рабочих она была. Они работали за еду, воздух и койки, где они спали по очереди. Надсмотрщики и прочие паразиты закручивали гайки. Тебе кажется, что я говорю с предубеждением?

Она кивнула.

— Так оно и есть. Будь на то наша воля, мы бы вычистили этот город и отдали его работягам.

— Они взбунтовались… Он кивнул.

— Они поняли, что не их дети унаследуют землю обетованную. «Adde parvum parvo magnus acervus erit», — сказал Овидий. «Мало-помалу набирается много». Там был один мужик с классическим образованием. Он назвался Спартаком. По его совету рабочие дали надсмотрщикам по зубам их же пистолетами и плетками, а стражи порядка, бывшие на содержании у концерна, доложили ассамблее, что на планете восстание, которое должно быть подавлено. При этом корабли, которые направлялись в Даи-Ниппон, приземлялись и взлетали и даже не замечали, что на планете что-то происходит.

— А что он сделал?

— Ты лучше спроси, чего он не сделал. Он не перерезал паразитов и не сложил оружие, когда мы постучали к нему в дверь. «Bis peccare in bello поп licet» — «На войне дважды не ошибаются», — процитировал он, взяв в руки свой автомат и с отсутствующим видом поглаживая спусковой механизм. — Мы выкурили их из города. Выжившие ушли в горы, захватив с собой пищу. Мы занимались тем, что толкли воду в ступе, пока адмирал Накамура решал, кого и в каком порядке он будет расстреливать. Кончилось тем, что мы повесили пятерых директоров. За рабовладение. Хотя, конечно, паразитов доконал уже тот факт, что рабочие-рабы взялись за оружие.

— Выживает сильнейший? — спросила Ханна, слегка улыбнувшись.

Санмартин поморщился.

— Вообще-то Дарвин описывает это несколько иначе. Животные размножаются и изменяются, приспосабливаясь к экологическим нишам. А потом среда вдруг меняется. Падает метеорит, начинается оледенение и так далее. И прежние ниши исчезают. Те, кто сумеет найти себе новую нишу, выживают. Прочие вымирают.

Он отряхнул руки, взял трость, внимательно осмотрел ее и внезапно резко хлестнул по верхушкам хвоща.

— Вот и люди так же. Они приспосабливаются к определенной нише. А потом возвращается прилив и все песчаные замки смывает. Обычно приливом работаем мы. Военные.

Она заглянула ему в глаза. Видно было, что он пытается настроиться на очередное воспоминание.

— Их коммерческий директор… Я его видел. Маленький такой старичок. У него был огромный офис, но все свои вещи из этого офиса он вынес в маленьком чемоданчике. Наверно, ему просто никто никогда не говорил, что он убийца.

Капитан посмотрел на море.

— Я однажды видел маленькую черепаху, красно-бурую и коричневую, как лакированная шкатулка. В Вест-Пойнте на Гудзоне, к северу от коридора огня. Она была похожа на того директора. Она лежала у дороги, у нее был раздавлен панцирь. Она не знала, что на свете есть танки.

Он умолк.

— Я читала про коридор огня, — сказала Ханна, догадавшись, о чем он думает.

— Им повезло, — ответил капитан. — Тем, кто подцепил чуму во время войны волшебников, пришлось куда хуже.

— А что это за слово, которое хеэр де Канцов употребляет как ругательство?

— «Плесень»? Да, это с тех времен. Они распространили очень опасное заболевание, передающееся половым путем. Его жертвы походили на пораженных белой проказой.

Он помолчал.

— Как ни странно, катастрофа оказалась наилучшим выходом. Она дала нам шанс — не всем, но многим. Она, как Черная Смерть, дала толчок следующим поколениям.

— Четыре миллиарда жертв… — заметила Ханна.

— Это не слишком высокая цена за выживание и открывшийся путь к звездам. Нам все равно пришлось бы расплачиваться, рано или поздно. Мы отравили леса и реки и все продуктивные районы океана — а их и так было не много; сбились в такие кучи, что нечем стало дышать. Если бы катастрофа не случилась вовремя, мы деградировали бы настолько, что уже не смогли бы восстановиться.

Он подобрал сломанный хвощ и погладил его.

— Я знаю, — сказал он, не глядя на нее. — Быть может, было бы лучше, если бы мы все остались дома и любили друг друга? Господи Боже мой, мы ухитрились испакостить все миры, куда пришли, включая этот!

Пока он говорил, над горами, поросшими лесом, собрались пухлые облачка. Облачка потемнели, превратились в грозовые тучи. Небо рассекла молния, хлынул дождь, и через несколько минут пыль на дороге превратилась в непролазную грязь.

— Давай уберем все это в пикап, — сказал Санмартин, подхватив свою трость, рюкзак и автомат.

— Да ну еще! — ответила Ханна. — Спрячем под стол и поедим прямо тут.

Когда они управились с фруктами и жареным мясом, Ханна вновь заговорила. Она смотрела на струи дождя, стекающие по стенам их убежища и устремляющиеся в канавку, которую прорыл Санмартин. Она заговорила о том времени, когда еще жила на Земле.

— Мне было девятнадцать лет, когда я начала преподавать в лагерях. Там до сих пор есть лагеря для африканеров; которым не разрешают устроиться на работу. Однажды осенью я сказала детям: «Давайте организуем команду регбистов». Они сказали, что это здорово, только лучше сделать две команды, чтобы они могли играть между собой. Я сказала, что это хорошая идея. Я назначила двоих самых сильных мальчиков капитанами, и они стали подбирать себе команды.

Первую тренировку назначили на субботу. Я спросила, как Они решили назвать свои команды. Мальчишки сказали, что они об этом еще не думали, но если надо непременно как-то назвать, то пусть одна команда будет называться «Потгитеристы», а другая — «Маланисты». Потому что в одной команде были ребята из семей, которые поддерживали Пот-гитера, а в другой — из семей, которые поддерживали Малана. Я извинилась и ушла в комнату девочек. Мне стало плохо.

Позже — гораздо позже — мне позвонил отец, — продолжала она с таким видом, словно рассказывает историю, слышанную от кого-то другого и не имеющую к ней никакого отношения. — После того, как моя мать умерла, отец женился вторично. Мы никогда не были близки с ним, особенно с тех пор, как я уехала учиться. Но он позвонил и сказал, что выбил для нас пятерых — моей мачехи, ее двоих детей, его самого и для меня — разрешение на эмиграцию. Не то чтобы он был груб, но фактически приказывал улететь. Я ответила, что мне надо подумать. И вот тогда он принялся умолять меня, чтобы я согласилась. И я согласилась. Он меня никогда ни о чем не просил, кроме того раза.

— Твой отец умер? — спросил Санмартин.

— Да. Сердце отказало. Но на корабле… Понимаешь, корабль был битком набит африканерами, целыми семьями. Это было как воссоединение: половина моего класса летела там же. И только много дней спустя я заметила, что летели только «потгите-ристы». Никого из «маланистов» там не было. Вот тогда я поняла, почему отец так просил меня уехать.

— Я все собирался тебя спросить — почему ты с нами?

Она тихо рассмеялась.

— Я даже не знаю. Это было так странно… Они решили прекратить преподавание английского в младших классах, и я осталась без работы. А на следующей неделе те же самые люди пришли ко мне и умоляли, чтобы я помогла им договориться с имперским майором.

Санмартин вспомнил, как Ретталья провел первую неделю, отлавливая людей, которых власть имущие вырвали из привычной, нормальной жизни. Главное, говорил майор, это убрать всяких неудачников. Остальные сами утихнут.

— Они меня не понимали: что это за женщина, которая не стремится выйти замуж и уехать! — объясняла Ханна так, словно это было вполне естественно. — Я не знаю, что бы я стала делать. Я не хотела ничего понимать. Хотела просто жить, не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Многие так существуют — неприятно ведь видеть, как много вокруг плохого.

— Да, — медленно ответил Санмартин, — неприятно.

— Ты ведь понимаешь, люди задают себе вопросы…

Он кивнул.

— Вы управляете нами с помощью законов военного времени. Прекрасно. Но ведь это тянется уже три месяца! И трезвые, рассудительные, ответственные люди задаются вопросом, что вы будете делать, когда военные законы прекратят свое действие. Этот человек, Андрасси, которого ввели в Ландрост, они же видят его, знают, кто его туда назначил!

Он кивнул.

— Это — как бы сказать? — нарастает, медленно, постепенно. Но скоро сметет нас всех.

Ее дед и то несколько раз задавал этот вопрос. Страх — как зараза, эпидемия времен катастрофы, он не щадит ни старых, ни малых.

— Ты никогда не рассказываешь о своей родине, — сказала она после паузы.

На скулах у него заиграли желваки.

— У меня нет родины. Когда я уезжал, мне нечего было забрать с собой.

Теперь уже она не знала, что ответить.

— Однажды я взял отпуск на несколько месяцев и отправился под парусом вдоль Большого Барьерного рифа и на север к Соломоновым островам.

Я взял лодку с прозрачным дном и наблюдал за коралловыми рыбками, за подводной фауной. Местные не представляли, как можно на ночь глядя выходить за рифы в такой маленькой лодке. Они думали, что я псих. Возможно, они были правы. Когда-нибудь я сделаю то же самое здесь. Здесь, наверно, тоже есть на что посмотреть. Наверно, у вас тут никто еще не вылезал за рифы. Все так заняты добыванием металлов…

— Тогда расскажи, что ты там видел.

— Расскажу.

Он выставил руку под дождь и набрал горсть воды. Несколько минут прошло в молчании.

— Однажды у нас случилась перестрелка на бледе — то есть в пустыне. Пятеро нас, полдюжины рабочих. И вдруг в самый разгар боя наползли тучи и ливануло как из ведра. На Ашкрофте дождь по большей части испаряется, не долетая до земли, но в тот день был ливень, настоящий гнев Господень. Сверкали молнии, вади наполнились водой, и в них бурлило, как в узком заливе в час прилива. Мы все сбились в кучу на одном холмике, мокрые, продрогшие, несчастные. И обратно вернулись все вместе — рабочие и мы.

— И там был Исаак, да?

— Да. Если бы не этот дождь, я убил бы его или он меня, и нам было бы все равно.

— Вряд ли, — сказала Ханна, нахмурившись.

— Песчаные пустыни мне нравились, — сказал он, помолчав. — Барханы похожи на морские волны. Большие барханы стоят на одном месте по нескольку веков, лишь немного нарастая в одном месте и убывая в другом. Они изгибаются, как прекрасная женщина, что нежится на солнце. А по барханам ползет песок, словно поземка.

— А какого он цвета? — спросила Ханна.

— Песок — желтый. Пыль — красная, всех оттенков, от бледно-розового, как твои руки, до густокрасного, как бычья кровь. Такыры — коричневые и такие гладкие, что песок скользит по ним, как по стеклу. Это неглубокие низинки, куда веками стекает вода и высыхает, а пыль и ветер шлифуют их до блеска. Камни — черные, железо и окислы марганца. Местами попадается голубое и серое — там, где стоят остатки скал, источенных ветрами. Может, есть там и другие цвета; но я помню эти.

Он умолк — словно дверь захлопнулась и никогда больше не отворится. Убрал руку под навес, стряхнул с ладони воду.

— Когда я был на Ашкрофте, даже не подозревал, что бывают колониальные миры такие, как ваш.

Он обнял ее за плечи.

— Тебе это не нравится?

— У вас есть все, чего у рабочих-рабов нет и никогда не будет.

— И мы отказываемся от всего этого.

— Некоторым из вас нужно нечто большее. Они вместе смотрели на дождь.

— Все колониальные миры гноятся, гноятся и наконец загнивают. Ассамблея слишком бережлива, чтобы предотвратить это, зато они могут позволить себе посылать туда целые батальоны, когда запахнет жареным. — Он снова хлестнул тростью по зарослям хвоща. — Иногда мне кажется, что здесь тоже все скоро взорвется. Но потом я говорю себе: «Нет, Варяг у нас заговоренный. Его судьба бережет…»

Так или иначе… — Он хлестнул наискось по струям дождя. — Я давно не видел его таким напряженным. Я тебе говорил, что возьму лодку и уйду в море? Это я врал. Зачем Ретт послал тебя? Она зажала ему рот рукой.

— Тс-с! — воскликнула она. Капитан не стал возражать. Через некоторое время Ханна сказала: — Дождь утихает. Может, поедем обратно?

— Поехали, — сказал Санмартин, глядя на волны.

Орлов шагнул в лес и словно растворился. Его лицо и зеленый камуфляж полностью сливались с листвой, проявлялись лишь отдельные пятна, так что всю фигуру разглядеть было совершенно невозможно. Сверху костюм был темнее, снизу светлее, что делало тень незаметной.

Вокруг величественными столпами уходили в небо штыковники, вздымающиеся над гниющими стволами своих упавших собратьев. Все пространство между поваленными деревьями заполняла молодая переплетающаяся поросль. Тут и там виднелись угольно-черные бочаги, которые то и дело бурлили. Штыковники недаром считаются очень опасными деревьями. У них короткие корни, они легко падают. Лес был весь завален буреломом.

Сниман шагнул вперед. Поверхность озерца дрогнула, под ногами послышался шорох. Ян застыл. Но это была всего лишь амфитилия.

Там, где болота осушили как следует, штыковники вытеснялись древовидными папоротниками. В местах, где фермеры выкапывали канавы, вода уходила, корневая система деревьев нарушалась, и деревья падали. Из легкодоступных районов их вывозили лесозаготовители: штыковники шли на бумагу низкого качества.

Но здесь каждая впадина была заполнена стоячей водой и гниющей растительностью, и великанам ничто не мешало. Сниман представил себе этот лес, тянущийся на тысячи километров. Зрелище великолепное, но пугающее. Ни ковбои, ни буры не решались надолго углубляться в джунгли. А имперцы, в том числе и Ян Николаус Сниман, приспособились.

Мысли юноши блуждали. Он осторожно пробирался по тропе, оглядываясь то влево, то вправо, в пределах своего сектора обстрела, временами оборачиваясь к напарнику, идущему следом. Они уже три дня пробирались через болотистые леса, терпеливо отыскивая почти невидимые следы. Теперь можно двигаться быстрее. След был все более свежим, и они уже успели познакомиться с привычками тех, кого преследовали. Добыча все ближе и ближе!

Здесь требовалось не столько искусство владения оружием, сколько умение ходить по лесу, выносливость, способность довольствоваться половинным рационом и ночевать под дождем…

— Четные номера, привал десять минут! — послышался голос Орлова. Это вернуло Снимана к реальности. Отряд сразу остановился, выслали дозорных. Это был уже пятый или шестой привал — Сниман уже сбился со счета. Кажется, шестой — нечетные отдыхали первыми. Впрочем, какая разница? Орлов похлопал Яна по плечу. Юноша слабо улыбнулся.

Отряд был смешанным: двадцать три новобранца, одиннадцать кадровых, дюжина землян, десяток медиков, обучающихся нелегкой науке пехотинца. Сниман шел в паре с Кобусом, Орлов — с ковбоем по имени Нельсон Боланьос, из расформированного отряда.

Боланьос — парень что надо. В первую неделю, после второго этапа, их вместе выворачивало наизнанку. Но он первый, кто попал в одного из этих пижонов из десятого взвода. В тот день его разве что не короновали.

И тут на них из папоротников с трех сторон налетели сектанты, размахивая копьями и дубинами.

Раздались первые выстрелы. Сниман лихорадочно дернул предохранитель. Один смуглый человек бежал прямо на него. В него стреляли, но он почему-то не падал. Враг совсем рядом! Сниман вскинул автомат, прицелился… но не выстрелил.

Смуглый человек остановился. Улыбнулся. Сниман зажмурился, помотал головой, открыл глаза… Перед ним, опершись на копье, стоял Исаак Ваньяу. Он неторопливо стирал грим. Рядом стояли другие солдаты из десятого взвода, тоже в гриме.

Орлов мягко отобрал у Снимана автомат.

— Это был спектакль… — твердил юноша. — Патроны холостые…

— Да, но ты этого не знал, — сказал Орлов, поддерживая его за плечи. Кобус, прочищавший автомат, с недоумением оглянулся на них. Рядом стоял дрожащий Боланьос. Он пытался сменить магазин. Парень расстрелял сорок патронов.

Сниман подошел к Палачу.

— Существует много людей, которые не годятся в солдаты, — объявил Хенке. — Одни, как твой дружок Харрис, не могут научиться оставаться в живых. Другие не способны заставить себя убивать.

Палач обернулся к Орлову и посмотрел на него холодным, очень холодным взглядом.

— Его мы оставим! — сказал Орлов.

Хенке смерил Яна взглядом, как бы взвешивая его на незримых весах. И принял решение.

— Ну да, тебе, возможно, придется стрелять в своих. Давай попробуем тебя назначить куда-нибудь в другое место. Младшим медиком, например. Идет?

У Снимана только теперь перестали трястись руки.

В тот же вечер Петр Коломейцев услышал голоса, доносящиеся из столовой. Он направился на шум.

Двое его офицеров и сержант оживленно спорили.

— Эй, вы, молодняк! — добродушно окликнул их Коломейцев. — Из-за чего сыр-бор?

Лицо у Полярника было круглым и гладким, только на нижней губе выделялся небольшой овальный шрам, отчего улыбка всегда казалась насмешливой. Впрочем, улыбался он нечасто. Глаза серые и такие светлые, что при ярком свете казались белыми. В его внешности не было ничего особенного, кроме, пожалуй, рук. Очень длинные и тонкие пальцы, которые, казалось, жили своей отдельной жизнью. На тех, кто встречался с ним впервые, это производило неприятное впечатление.

Малышев, его заместитель, покраснел и обер-I нулся.

— Да вот ротный сержант Леонов вежливо просил нас удалиться, чтобы без помех побеседовать с первым взводом.

— Мы обсуждали военную теорию! — сообщил Янковски. Он все еще плохо слышал с тех пор, как они нечаянно взорвали гору, где оказался склад боеприпасов, принадлежавший майору Ретталье, и над ним постоянно подшучивали.

— Я не стану спрашивать, почему сержант Леонов просил вас удалиться, — сказал Коломейцев, прекрасно зная, что его ротный сержант бывает вежлив раз в год по обещанию. — А когда он просил вас вернуться?

— Через тридцать девять минут, сэр, — ответил Малышев, взглянув на часы. — В полночь по местному времени, — добавил он непонятно зачем, прислушиваясь к «соловьям» из третьего взвода.

Там пели. Третий был сегодня свободен, а песен там знали уйму, одна другой длиннее и неприличнее. Их похабный юмор был весьма заразителен.

Коломейцев непроизвольно сдавил пальцами плечо Пересыпкина.

— Хорошенькая военная теория! — сказал он, глядя на полупустую бутылку на столе. — А нельзя ли ротному командиру присоединиться к вашей дискуссии?

Видно было, что офицеры никак не ожидали подобной просьбы от чопорного Полярника. Коломейцев улыбнулся. Малышев торопливо уступил ему место и пододвинул пластиковую флягу с водкой.

— Да ради Бога, сэр! Извините, что мы не догадались вас пригласить.

Боги войны переглянулись.

— Ну, и какой же из многочисленных аспектов тщеты военного дела привлек ваш интерес на этот раз? — поинтересовался Коломейцев.

— Аркадий говорил о том, почему солдаты сражаются, — сообщил Малышев, кивнув на Пересыпкина.

— Ну что ж, взводный сержант Пересыпкин. Каковы были ваши доводы? — сказал Коломейцев, отхлебнув теплой водки. И внезапно уставился на крышку от фляги, ярко раскрашенную в зеленый, песочный и шоколадно-коричневый цвет, как змеиная шкура. — Откуда это? Вы что, из БТР ее нацедили?

— Никак нет, сэр! — дружно ответили Малышев и Пересыпкин.

— Вот майор Хенке, например, — добавил Коломейцев как бы между прочим, — безбожно грабит свою технику. Мне говорили, что он предпочитает добавку, от которой моча делается ярко-голубой.

Малышев и Пересыпкин уставились на Янковски. Тот принялся уверять, что купил водку в городе, но делал это как-то неубедительно.

— Впрочем, — перебил его Коломейцев, — меня куда больше волнует тот факт, что мои солдаты пьют водку такой… такой теплой.

Он произнес это слово с таким видом, словно на свете нет ничего гаже теплой водки.

— Льда не хватает, — сообщил Малышев, вежливо кашлянув.

— Для водки? — Коломейцев укоризненно покачал головой.

Янковски потянулся к холодильнику. Коломейцев отхлебнул еще водки и сделал Пересыпкину знак продолжать.

— Мы просто обсуждали, почему солдаты сражаются, сэр, — сказал Пересыпкин. Видно было, что он чувствует себя неуютно.

— Да? Ну, и почему же? Скажите вы, лейтенант Малышев!

Малышев посмотрел на Янковски. Полярник чрезвычайно редко ударялся в философию.

— Не ради чести, славы или загробного воздаяния, — сказал Малышев.

— Все это вместе взятое не стоит и чашки чаю. Из чувства долга, из преданности?

— Из преданности кому? Его Величеству императору, который царствует, но не правит? Этим пиявкам из ассамблеи? Лейтенант Янковски, как вы думаете? — настойчиво спросил Коломейцев.

Балтийские предки Детлефа Янковски страдали от польского, немецкого и русского гнета, пока их не разметало ветром истории.

— Говорят, что ученый Клаузевиц создал доктрину, согласно которой война есть продолжение политики иными средствами. Единственный серьезный недостаток этой доктрины состоит в том, что он забыл упомянуть, что политика есть продолжение экономики иными средствами. Другие ученые вслед за ним долго повторяли эту ошибку, что вело к серьезным погрешностям в историческом анализе, но уже во времена Клаузевица влияние экономики на политику было весьма заметно. Достаточно вспомнить знаменитые «сахарные войны» восемнадцатого века или «опиумные войны» девятнадцатого, — сказал Янковски, пытаясь определить, к чему же все-таки клонит Полярник. Это все, что он смог наскрести из политологии, — его знания предмета были довольно смутными.

На лице Коломейцева появилась ледяная усмешка.

— Насколько я помню, лейтенант, я спрашивал вас всего лишь о том, почему сражаются солдаты. Меня вовсе не интересует, почему люди воюют. Экономика имеет такое же отношение к бою, как ремесло оружейника к искусству фортификации.

В нашем случае «Юнайтед-Стил стандард» владеет шахтами, космопортом, транспортными сетями, большей частью вторичных производств и так далее, и тому подобное. Порядочное правительство вышибло бы их в два счета, но мне что-то никогда не приходилось слышать о порядочном правительстве. Правительство можно купить. Но стоит оно дорого. Из-за этого поднялась цена продукции. И ассамблея в бесконечной мудрости своей решила, что это плохо. Вот потому-то мы здесь. Но почему мы деремся? Сержант Пересыпкин, ваш ответ!

— Может, потому, что это наша профессия? — робко предположил Пересыпкин.

— А вам не кажется, что это сильно смахивает на тавтологию? — холодно отрезал Коломейцев.

— Да нет, я о чем… Понимаете, если вы профессионал, то вкладываете душу в свое ремесло. Вот как Варяг, к примеру, ну, и другие тоже. Но если не верите, что это дело нужное… — Пересыпкин говорил неуверенно — ему не очень нравилось, I что Полярник избрал именно его. — Это не значит, Кто у нас нет своей, личной жизни, но в определенный момент твоя профессия становится частью ее. И вообще, все мы смертны… Вы ведь об этом, Да, сэр?

— Да, это очень похоже на правду, — сказал Полярник. Но он явно не верил в то, что говорил. — Варяг ведет нас в бой. Он уже много лет служит в колониях и малость свихнулся. Наш командир поэт в душе. Мы воюем, и воюем хорошо. А что нам остается делать? — Полярник уже не отвечал на вопрос, а задавал его сам. — Есть два вида войны, джентльмены. Ограниченная война ради ограниченных целей с ограниченными средствами и война до последнего, цель которой — переустроить общество, не более и не менее. Но нас, солдат, редко спрашивают, за что мы хотим сражаться. Он оглядел своих собеседников.

— Сержант Пересыпкин! Приходилось ли вам посещать проституток в полевом борделе, который устроил полковник Линч, нам на радость, себе на пользу?

Пересыпкин слегка покраснел.

Янковски чуть не рассмеялся: так забавно видеть стыдливый румянец на физиономии Пересыпкина. Перцовка побывал на трех планетах и всюду оставлял за собой разбитые сердца, в том числе одно — на Ашкрофте, хотя специалисты утверждали, что это невозможно.

Но Полярник был терпеливым исследователем. Он обжег взглядом Янковски и вновь обернулся к Пересыпкину.

— Насколько я знаю, вы встречаетесь с мисс Котце, — продолжал он. — Разрешите дать вам один совет. Если вы работаете мясником, не стоит заводить дружбу со свиньями. — Полярник похоронил жену перед тем, как улететь в космос. Сжег корабли, как говорится. — Давайте выпьем, джентльмены! Завтра забастовка. Ее надо прекратить.

И прекратят. Куда они денутся?

Понедельник(12)

— Ну что, сегодня? — спросил Кольдеве, потирая руки.

— Ага. Через несколько часов. Буры любят поспать, — ответил Шеель.

— Надеюсь, они все-таки вылезут. Я так понимаю, идея давно назрела. Ты знаешь, что на прошлой неделе проповеди длились в среднем два часа?

— Я с удовольствием убрал бы с дороги кое-кого из этих горластых проповедников.

— Рауль говорил, цензор Лю Шу так рассвирепел, что собрался подать прошение об отставке. И то верно. Что толку вылавливать крамолу в телепередачах, если эти буры все равно целое воскресенье слушают ее в церкви? И еще восьмая категория! Была бы хоть седьмая — тогда бы мы могли швыряться в них грязью. Ну ладно. Что слышно из батальона?

— Я говорил с Малининым. Он велел разбить самогонный аппарат. Я так и сделал. А еще он говорит, что медики на острове гонят классный самогон. Если майор Хенке их не разгонит, можно будет поживиться.

— Да, это неплохо. — Кольдеве потянулся и зевнул. — А что, до сих пор неизвестно, что произошло с Менсиесом?

— Разведка пришла к выводу, что это был несчастный случай. Странный, однако, случай…

— А что это тогда были за мужики с пистолетами, которых положил одиннадцатый?

Шеель пожал плечами,

— Рауль встал?

— Я оставил его отсыпаться. Он выглядел усталым. А как ты думаешь… — начал он и не договорил.

Шеель рассмеялся.

— Если ты хочешь спросить, догадываются ли эти божьи коровки, к чему идет дело…

Кольдеве воздел руки к небу.

— …Если бы моя правая рука знала это, она не сказала бы левой, — закончил Шеель. — Не забывай, наша задача — наблюдать и не вмешиваться. — И, не упустив возможности отомстить, туманно добавил: — Я провел опрос общественного мнения…

— Да? И кого же ты опросил? — поинтересовался Кольдеве.

— Двоих. Нас с тобой.

— Руди, тебе кто-нибудь говорил, что ты старый мошенник?

— Малинин мне это твердит ежедневно. Вчера вечером они спорили о черных раковинах каури из Новой Каледонии.

— Ну, и как ты думаешь?

— Временами мне кажется, что она позволит ему взять верх.

— Я рад, что он все же послушался моего совета и нашел себе другое хобби, — сказал Кольдеве. — Пусть спит до восьми. А потом — за дело!

В восемь тридцать Окладников стоял в башне своего «кадиллака».

— С чего начинать? — спросил он у Санмартина, который осматривал пустынные улицы Йоханнесбурга.

— С магазинов. Хотя бы вон с той книжной лавки. И дальше по улице.

«Братья» хотели продемонстрировать единство народа. Задачей батальона было это единство нарушить. Симадзу, со свойственной ему расторопностью, щедро, как навоз по полю, разнес слух, что во всех лавках, которые не откроются вовремя, сорвут вывески. Помимо местных, бурских нечестивцев, город был наводнен ковбоями из Ридинга и множеством воров, которых Санмартин еще не видел. А у служащих пограничной полиции, которые, разбившись попарно, патрулировали город, было много более важных проблем, чем мелкое воровство.

Стрелки прикрепили к стальной дверной раме буксировочные цепи. Из ювелирного магазина по соседству, размахивая руками, выскочил его владелец.

— Рад вас видеть, сэр, — сказал Окладников. — Пожалуйста, не закрывайте сегодня слишком рано.

Ювелир сделал вид, что ничего не понял. Водитель Окладникова завел мотор, и дверь книжной лавки вылетела, как пробка из бутылки.

Ювелир исчез. Секундой позже ставни на окнах его магазина исчезли, как по мановению волшебной [палочки. Окладников двинулся дальше, к табачной I лавке. Санмартин спрыгнул на землю.

— Продолжай, Сергей! Школьные учителя соберутся минут через десять.

— Пока! — крикнул Окладников. — Желаю [удачи!

Санмартин быстро шагал по улице. Некоторые ла-вочники поспешно распахивали ставни. Хорошо. Это Добрый знак. На бульваре Ди-Таль его подвезли на самоходке, с которой предусмотрительно сняли миномет и заменили большой цистерной с брандспойтом. Мехлис лично держал в руках конец брандспойта и расставаться с ним не собирался.

Демонстранты, собравшиеся у школы Якобуса Юса, уже были взбудоражены.

— Imperialiste uit! Imperialiste uit! — скандировали они под предводительством трех ораторов. На двоих были деловые костюмы. Третья — женщина в меховом пальто и на высоких каблуках. Санмартин позволил себе слегка улыбнуться. Интересно, куда они дели духовой оркестр? Один из людей Мехлиса спокойно фотографировал демонстрантов — на память.

Здесь же стоял Муслар и при нем пол-отделения стрелков. Вид у него был неуверенный. Санмартин спрыгнул на землю, похлопал его по плечу.

— Что, Эдмунд, раньше не приходилось? Муслар кивнул. Скандирование прекратилось.

— Staan vas?! — вопросил человек с громкоговорителем.

— Die toets deurstaan! — ответила толпа.

— «Имперцы, прочь!» и «Стоять до конца!». Не оригинально. Не беспокойся. По сравнению с теми ребятами на Ашкрофте это цветочки. Вот они действительно были крепким орешком!

— Staan vas?

— Die spit afbyt!

Санмартин принялся не спеша надевать маску. Посмотрел на Мехлиса.

— Пусть сперва накричатся.

Мехлис кивнул. Санмартин обернулся к Муслару:

— Эдмунд, твои ребята свое дело знают. Наденька маску.

Из толпы полетели первые камни. Санмартин шагнул вперед с ручным громкоговорителем. Один камень ударил Санмартина в грудь и отлетел. Санмартин достал пилку для ногтей и, насвистывая песенку «Маленькие оловянные солдатики», принялся преспокойно чистить ногти. Вскоре толпа приутихла. Любопытство возобладало над агрессивностью. Санмартин подмигнул своим.

— Я видел, как Матти проделал такой трюк перед толпой рабочих-рабов.

— Подействовало? — спросил Муслар. Голос у него чуточку дрожал.

— Не-а! — ответил Мехлис с видимым удовольствием.

Санмартин убрал пилку.

— Представитель Его Императорского Величества уполномочил меня позволить вам тихо и мирно дойти до ратуши, никуда не сворачивая, — объявил он. Потом повторил ту же самую фразу на африкаанс — он заучил ее наизусть.

Один из ораторов, плотный мужчина, которого Санмартин знал по досье Реттальи, выхватил у хрупкой женщины лозунг и принялся размахивать им. То, что он при этом говорил, в переводе не нуждалось.

Санмартин снова включил электронное чудо, которое держал в руке, и его голос перекрыл шум толпы.

— Насколько я понимаю, вы не желаете кончить дело миром. В таком случае я приказываю вам разойтись. Все желающие могут принять участие в организованной демонстрации. Остальных просят разойтись по домам. Вам дается минута на размышления.

Он повторил то же самое на африкаанс и успел отступить назад прежде, чем на него обрушился град камней.

Мимо виска Санмартина просвистел здоровенный булыжник. Санмартин обернулся к Муслару. Тот пытался пересчитать толпу, но сбился на четвертой сотне. Ушли лишь немногие, стоявшие с краю.

— Надо их встряхнуть хорошенько, прежде чем они соберут к себе всякую шваль со всего города, — спокойно шепнул Санмартин Муслару.

— Imperialiste! Uit! Staan! Vas! — отрывисто выкрикивали демонстранты. Некоторые из стоявших в первых рядах выбегали вперед на несколько шагов, чтобы запустить камень, потом возвращались в толпу — там они все же чувствовали себя безопаснее.

Самые отчаянные уже надвигались на машину. Санмартин начал отсчет:

— Пять, четыре, три, два, один! — и махнул Мех-лису.

Мехлис не заставил просить себя дважды. В толпу хлынула струя жидкости под давлением. Толпа разбежалась с воплями. Мехлис для забавы полил еще и трибуну с ораторами. Лозунги разлетелись, как листья на ветру.

Санмартин оглянулся с довольным видом.

— Эдмунд, выводи своих ребят. И подбери челюсть. Если твоя маска лопнет, ты об этом пожалеешь. В ваших краях скунсы водятся? Такие зверушки вроде куницы, черно-белые? Ну вот, это искусственно полученный секрет скунса. Мы с Рейниккой потолковали с одним мужичком из биохимиков…

— Надеюсь, того толстяка не хватит удар, — заметил Мехлис, добросовестно поливая всех, кто замешкался.

— Эти бедолаги еще пожалеют, что мы использовали эту штуку вместо пуль, — пояснил Муслару Санмартин. — Дрянь въедается в кожу и вонять будет еще очень долго. А уж что будет с теми, кто носит контактные линзы!

— Вот вам и «Стоять до конца!». Теперь им будет не до демонстраций. От всех, кого мы пометили, еще несколько дней будут шарахаться как от чумы, — добавил Мехлис.

— Тиба тире два. Прием. Ханс, как дела? Кольдеве был на Стелленбошстраат.

— Неплохо. Вполне мирная демонстрация, человек тридцать. Было еще две группы, довольно шумные, но они утихомирились. Отловили с дюжину местных рекрутов, сказавшихся больными. Комендант их сейчас гоняет так, что скоро они пожалеют, что здоровы. Крупный инцидент пока только один. Снайпер.

— Снайпер? — резко переспросил Санмартин. Люди Варяга не испытывали особой любви к городским партизанам.

— Один остроумный парнишка залез на крышу и пару раз пальнул в Караева. Попал в руку. Караев жутко разозлился. Рука у него на перевязи, но в общем ничего страшного. Остроумного мальчика вздернули на фонаре, и на шею ему повесили его собственную винтовку. И рядом поставили часового, чтобы он повисел там некоторое время. Хотим узнать, кто его послал.

— Разумно. Как у нас с фотографиями?

— Полно. Твой сосед будет доволен.

Ретталье нужны были фотографии для опознания зачинщиков. Для них всегда бывало неприятным сюрпризом, когда на следующее утро они получали вежливое приглашение из имперской разведки. Это позволяло изолировать «героев», претендующих на лавры мучеников, от толпы и нейтрализовать их прежде, чем они успеют чего-нибудь натворить и их придется ликвидировать.

— Да, кстати! Знаешь этот дурацкий пистолет, который носит Руди?

— Здоровый, вроде пушки, да? — уточнил Санмартин.

— Он самый. Так вот. Компания пацанов принялась было грабить один из магазинов, которые ребята Сергея взломали своей открывалкой. Руди поднял свою глушилку и пальнул в фонарный столб. Видел бы ты, какие они сразу стали тихие! А у тебя как?

— Учителя отправились по домам, отмываться и палить одежду. Какие из них бунтовщики, из этих добрых бюргеров! Они клялись, что всеобщая забастовка продлится неделю. Но похоже, она кончится завтра к обеду.

— «Сын мой, некогда явится к тебе человек с нераспечатанной колодой карт…»

— Это что, снова Скай Мастерсон?

— Нет, это из Деймона Раниена. Ты, наверно, слышал…

— А по-моему, ты все эти имена сам выдумываешь. Кто он? Человек со скачущей лягушкой или янки, торговавший часами?

Кольдеве покачал головой, но Санмартин этого видеть не мог.

— За соломинку хватаешься!

— Ладно, Ханс, побазарили — и будет. Мне надо к Бейерсу. Конец связи.

Он направился к ратуше. Поглядев на широкие окна кабинета Бейерса, сказал себе, что надо приказать заложить их мешками с песком, а то как бы не пришлось подыскивать нового мэра.

Бейерс был у себя в кабинете. Он сидел в штопаном свитере и рассеянно жевал круассан. Увидев Санмартина, встал, отряхнул крошки и пожал капитану руку. Как только Бейерс вступил в должность мэра, его попытался завербовать Бонд. Он отказался, а на это требовалось немалое мужество.

Большая часть магазинов работала. Городские службы функционировали нормально: солдаты вытащили из постели достаточное число обслуживающего персонала. Немало способствовал поддержанию порядка в городе и тот парень, который болтался на фонаре на Врихайдсплейн.

Бейерс время от времени выдавал короткие, язвительные замечания — за последние несколько месяцев он успел достаточно хорошо выучить английский. Ничего этого не случилось бы, если бы не неуклюжие попытки Андрасси из Ландроста провести закон о конверсии и то, что директор Туг волевым решением поменял расценки.

На корявую мостовую Врихайдсплейн выкатился мячик. Огромный Руди Шеель перехватил его и изящным жестом бросил обратно. Санмартин и Бейерс подошли к окну. Шеель направлялся к кучке юных африканеров. Мальчишки лет по восемь (по земным меркам), пятеро или шестеро, мелкие чертенята (по всем статьям). Бейерс вопросительно посмотрел на Санмартина.

— Это наш ротный сержант Шеель, Руди Шеель. Да вы его, наверно, помните. Руди обожает детей, — объяснил Санмартин.

— Многие из наших людей ненавидят имперцев, — напряженным голосом произнес Бейерс. — Боюсь, что дети могут разделять это чувство.

— Сержант Шеель служит в батальоне двадцатый год, — загадочно пояснил Санмартин.

Мэр не успел ничего ответить: Шеель подошел к пацанам и наклонился к ним. Один из мальчишек плюнул ему в лицо и бросился наутек.

Бейерс подумал было, что Шеель бросится вдогонку. Но вместо этого сержант молниеносно сунул левую руку за пазуху и выхватил маленький пистолет.

Бейерс ахнул. Шеель вскинул пистолет и выпустил мальчишке в затылок… струю воды. Мальчишка поскользнулся, шлепнулся наземь, проехался на пузе и врезался в урну. Руди ухмыльнулся и продул дуло пистолета, как после настоящего выстрела. Сдвинул дулом набекрень свое кепи и потер лысину.

Бейерс все еще держался за грудь. Он растерянно посмотрел на Санмартина.

— Руди стреляет с правой руки, — пояснил Рауль.

Сержант подошел к лягушонку и поднял его, словно мешок с песком. Попытался отряхнуть, но безуспешно. Тогда Руди сунул мальчишку башкой в урну.

— Настоящий пистолет он носит на левом боку, — продолжал Санмартин. Бейерс хрипло перевел дыхание. — Ничего. Когда Руди в первый раз проделал такую штуку, меня тоже чуть удар не хватил.

Ханна осталась почти одна в опустевшей казарме. Она сидела у окна, смотрела наружу — там сияло солнце — и почти физически ощущала, как утекает время. Она не посмела выйти в город. Только не сегодня! И теперь чувствовала себя пленницей, как в лагерях.

Ее дед еще помнил, что лагеря — это место смерти.

Он во многом заменял ей отца. Как и большинство людей, которые провели большую часть своей жизни, пытаясь возделывать маис на месте осушенных торфяных болот, он прекрасно знал, как тонок и непрочен корень, на котором держится хрупкое буржуазное счастье, выстраданное африканерами.

Она не стала напоминать Раулю Санмартину о его подозрениях насчет того, что псевдОвзрыв, уничтоживший рис побережников, был устроен кем-то другим. Ханна вспомнила, как он мрачно хмыкнул:

— Побережники? А как их зовут твои новые друзья? Лесные сектанты! Я думаю, принцессочка, это дело рук кого-то из наших.

И зачем он называет ее «принцессочкой»? Ей это совсем не идет!

Среди людей Верещагина странности Ханны не имели значения. И потому она чувствовала себя свободной, как никогда в жизни.

И все же она тешилась иллюзиями. Ханне было страшно, и она сознавала это.

Вторник (12)

Хендрик Пинаар пришел, чтобы видеть «huurling ier»[16], и не собирался уходить, не повидав его. Он нехотя толкнул дверь и вошел в комнату.

— Здрасьте. Меня зовут Мигер, — сообщил наемник, сидевший на корточках на холодном бетонном полу с колодой игральных карт в руках. — А вы кто будете?

— Хендрик Пинаар.

— А-а. Ну что ж, Хендрик Пинаар, рад с вами познакомиться, — сказал Мигер, передвигая к средней кучке две пулеметные ленты и заново тасуя карты. — А зачем вы сюда явились?

— Влиятельные друзья просили меня об этом. Они хотят, чтобы я командовал вами и вашими наемниками.

— Хм. Очень интересно. — Мигер выбросил несколько карт и добавил к средней кучке еще несколько патронов. Похоже, он играл в нечто вроде пасьянса.

— Какого вы вероисповедания? — полюбопытствовал Пинаар.

— Как, генерал, разве вы не знаете? Все ирландцы — христиане. Просто некоторые помнят об этом всегда, а другие вспоминают, только когда случай подвернется.

Пинаар кашлянул.

— Как вы полагаете, каково положение ваших людей?

— Хреновое. Это все, что осталось от компании Чокера. Им еще меньше хотелось идти к вам, африканерам, чем мне, но деваться-то некуда. — Мигер внимательно разглядывал карты. — Я сумею удержать ребят недели две, ну, самое большее, три. Потом могу пристрелить кое-кого из них, если вам будет угодно, но они не останутся. Не нравится им это: войны нет, повсюду мир и покой для всех, кроме них самих. И торчать тут, в джунглях, безо всякого дела им совсем не нравится.

— Драться будут?

— Возможно. Но имейте в виду, они больше ни за какие деньги не попрут против машин Эбиля без надежного противотанкового оружия. До сих пор, генерал, у вас, африканеров, с ним было что-то негусто. — В голосе наемника звучала неприкрытая насмешка. — Вы что, собираетесь прямо сейчас вести нас в бой? Я предпочел бы, чтобы мне дали несколько дней на то, чтобы подготовиться как следует.

— Надо сказать, что вы, наемники, не пользуетесь всеобщей любовью.

— А, это все из-за бедного Хагги! Вообще-то не все наемники такие. Бедолага просто спятил. И что его в школу понесло, в его-то годы? Однако вы напрасно сердитесь. Мы все делаем свое дело. А долгонько им, наверно, пришлось отскребать его от стенки — вернее, то, что от него осталось!

Он в первый раз за все время посмотрел в лицо Пинаару.

— Видите ли, генерал Пинаар, с тех пор, как имперцы отказали нам, наемникам, в амнистии, нас осталось очень мало. И поневоле приходится держаться друг за друга.

— Вы играете недавно, — неожиданно сказал Пинаар.

— Недавно. Я взялся за карты, когда увидел, что вы идете сюда.

— Зачем? — спросил Пинаар.

— Видите ли, генерал, все эти сопливые юнцы, которых ваше начальство посылало сюда приглядывать за мной, были благочестивы и богобоязненны и на дух не переносили азартных игр. Увидев у меня в руках карты, они тут же смывались. Но, насколько я понимаю, вы потратили немало времени, чтобы добраться до этой крысоловки и разыскать меня?

— Да. Я хотел посмотреть, умеют ли ваши часовые стрелять из своих замечательных автоматов.

— Ах вот как? — сказал Мигер и сгреб все карты в пачку. — А что там за штурм вы задумали?

— Космопорт. В субботу обещали небольшой дождь, в воскресенье и понедельник — ливни и грозы. Возможно, погода отчасти нейтрализует артиллерию имперцев.

— Ничего себе! — сказал Мигер. — И много народу знают об этом плане?

— Кроме меня — никто. Вы будете вторым — если, конечно, сумеете держать язык за зубами.

Пинаар взял у Мигера колоду карт и принялся тасовать их.

Мигер задумчиво посмотрел на него.

— А знаете, Хендрик, пожалуй, вы нам подойдете.

Среда(12)

На деревянной доске стояли белые и черные ониксовые фигуры. Санмартин разменял коня — он стремился упростить игру, поскорее достичь развязки.

— Ретт, признайся! Тебе это даже играть не дает, я же вижу! Ну чья была идея распустить Бонд? Такое трогательное воззвание!

Ретталья, раздувая ноздри, изучал создавшееся на доске положение.

— Полковника Линча. Он был совершенно захвачен ею.

В волосах у него пробивалась заметная седина.

— И как же мы это сделаем? Губы Реттальи искривились.

— Вот то-то и оно! Адмирал говорил Линчу, что в Йоханнесбурге тоже выпустили указ, запрещающий внебрачные связи?

— Может, и говорил. С чувством юмора у него плоховато, но закидоны случаются. Как Ханна?

Санмартин поморщился.

— Она догадалась, что в школе наемники?

— Ваньяу, единственный из всех, высказал мнение, что мы блестяще исполнили дурацкую затею. Видимо, он имел в виду, что нам следовало дождаться, пока наемники прикончат этих детишек.

— Варяг сказал адмиралу то же самое. Тому это сильно не понравилось. — Ретталья передвинул пешку, стоявшую перед конем, чтобы открыть слону дорогу. — Батальон Кимуры переводят в базовый лагерь. Их сделают постоянным гарнизоном. А нас, значит, отправят вместе в женами, детьми и скотиной. Батальон Хигути отбудет, когда прибудут козы.

— И где же мы будем?

— Пока что здесь. Санмартин двинул вперед пешку.

— Знаешь, кто мы такие? Банда бродячих киллеров, и больше ничего.

Ретталья с любопытством уставился на него.

— Чего это ты вдруг?

Санмартин снова поморщился.

— Наверно, после разговора с Солчавой.

— Я так понимаю, вы с Альбертом Бейерсом отправили ее в госпиталь в Претории.

— Ну да. Единственное место на этом задрипанном шарике, где есть хоть что-то похожее на приличную медицину. Наш любимый доктор Девуку перед отъездом просил меня ей помочь. Альберт и Ханна все утрясли, но одно время я подумывал, не отправить ли туда пол-отделения стрелков. Можешь себе представить, какого мнения об этом Солчава.

— Ну да. Братья на Земле отбирали докторов по тому же принципу, что проповедников. Как она там?

— Варяг пытается помочь ей вписаться, но все равно она чужая.

Да, у Варяга есть свой шарм. Санмартин вспомнил, как Солчава задумчиво сказала: «Все-таки подполковник Верещагин — очень неординарный офицер. Не правда ли?» И уставилась в пространство.

— Она из штатских. Это дает себя знать.

Да, в самом деле. Папаша Клод прошел тот же путь. Врачи, которые хотели переселиться на другие планеты, часто обнаруживали, что единственный способ сделать это — стать военным медиком.

Санмартин улыбнулся.

— Она не понимает, почему нам приходится полагаться на оружие.

— Оружие заставляет подчиняться. И стоит не слишком дорого. И пока это так, им будут пользоваться, — благодушно заметил Ретталья.

— Видимо, да. Что нового на нашем комке тины?

— Видимо, мы близки к тому, чтобы заключить договор с Бондом. Первые шаги уже предприняты. Комитет «ответственных граждан» изъявил желание сотрудничать с нами. — Ретталья пошел конем. — Контр-адмирал Ириэ, Гамлиэль и я представим им безусловные требования.

— Насколько я понимаю, воззвание полковника Линча повергло их в страх и трепет. Вы ведь этого и ждали?

— Честно говоря, нет. Предложение Стридома повергло в изумление половину Совета. Здесь пахло каким-то хитрым замыслом, а этот старый фанатик тонкостью не отличается.

— Разумно. Какова вероятность? Процента три?

— Ну, может, процентов пять. Санмартин поднял глаза к потолку.

— То-то у тебя такая похоронная физиономия!

— Да, отчасти из-за этого. В результате адмирал принял решение передать полицию имперской службы безопасности Донгу.

Видя, что друг его не понял, Ретталья пояснил:

— Не считая того, что Донг глуп как пробка, все вопросы с арестами мне придется улаживать через него и Гамлиэля. Брехливый Луис считает, что новые задержания могут повредить соглашению. Соответственно, новых арестов не будет.

Санмартин разинул рот.

— Они что там, все с ума посходили? Или только этот Сниман?

— Сниман как раз умнее всех. Вам его не достать, ни тебе, ни Варягу. Гамлиэль воображает, что управляет Сниманом и кое-кем еще.

— Ретт, ты что, всерьез думаешь, что те, кто старается разворошить этот муравейник, работают на нас? Младший Сниман — неплохой солдат, но его папаша — такая заноза…

— Я не говорил, что они работают на нас. Я сказал, что Гамлиэль воображает, будто управляет ими. Половина из тех, кто мне нужен, числятся у него в списках, получают от него плату и вешают лапшу на уши.

Санмартин сник.

Ретталья спокойно поправил ладью.

— Рауль, пощади! Праздники ведь на носу! Шестого вы справляли финский День независимости, шестнадцатого гуляют буры, потом Рождество…

— Все-таки тридцать четыре дня в декабре — это уже чересчур! — проворчал Санмартин и ненадолго задумался. — Слушай, Ретт! В эти шесть недель ты дергал за все ниточки, а дело почему-то не идет. Как так? Что, есть еще какая-то сила, о которой я не знаю?

Ретталья помолчал, держа на весу своего последнего слона. Быть может, в Бонде и в самом деле действуют некие тайные силы, неизвестные мелким сошкам, которые болтаются на виду? Или, быть может, внутри организации формируется какое-то секретное общество, о котором еще ничего не известно? Эта мысль уже не раз приходила ему в голову. Человек по имени Герцог однажды уже проделал нечто подобное.

Но улик не было. Не за что зацепиться. И все же его преследовало чувство, что, вместо того чтобы вырвать сердце у Бонда, он своими тайными усилиями лишь расчистил почву для чего-то очень паршивого и неизмеримо более опасного.

— Рауль, мы допросили двести человек, — сказал он, чтобы выиграть время.

— «Alitur vitium vivitque tegendo». Серьезно, Ретт. Когда я слушаю тебя, мне и впрямь кажется, что все дело в Брехливом Луисе. Но я чувствую, что за этим стоит кто-то еще.

— «Порок процветает благодаря скрытности». Вергилий, кажется. Да, ты прав. Я это тоже чувствую. — Ретталья отодвинул доску. — Слушай, Рауль, приходи в пятницу, а?

— Зачем?

— Ну, если хочешь, можешь считать это моей причудой. Я хочу поговорить с тобой после того, как встречусь с этой делегацией.

— Ты что-то становишься странным, совсем как Ханс. Ну что ж, до пятницы.

Он хлопнул Ретталью по плечу и вышел, оставив того сидеть посреди циновок и пустых стаканов, погрузившись в размышления.

Четверг (12)

— Но подумайте сами, — говорил Кольдеве, — какая-то горстка зенитных установок…

Он явно наслаждался своей ролью «адвоката дьявола».

— Ну да, ни черта не стоит, если пилот знает свое дело. А что до пушек — покажите мне артиллериста, который способен подстрелить самолет без помощи радара. Ну, врубим мы радар, — Береговой рубанул воздух рукой, — ну и что? Их же надо понатыкать, как гробов, один радар — как мертвому припарки.

Кольдеве собрал офицеров в «гостиной Счастливого Кролика», как он именовал столовую. Береговой был его полной противоположностью. Сержант неплохо справлялся со своими обязанностями заместителя командира девятого взвода.

Рота не может расположиться так, чтобы обеспечить надежную защиту от нападения с воздуха. Приходится выбирать одно из двух: либо собрать всех в одну кучу, как это сделал Санмартин, либо рассредоточить так, чтобы они только-только могли поддерживать друг друга огнем. Собравшиеся никак не могли решить, что лучше. И тут вошла Брувер.

— Я сейчас! — объявил Береговой и быстро исчез. Кольдеве кивнул и обернулся к Ханне.

— Привет! А где Рауль? Чего он прячется?

— Он должен сейчас прийти. Я спрашивала Исаака, и он сказал, что Рауль сейчас будет. А этот творог соевый? Я никогда сразу не могу отличить, — выдала Ханна единым духом.

— Видимо, да, — ответил Кольдеве, внимательно глядя на нее. — У большинства людей умственное развитие прекращается в двадцать лет, а у остальных в двадцать лет прекращается эмоциональное развитие; но Снегурочка, видимо, является исключением.

И Рауль тоже, сумрачно добавил он про себя. Так что Хансу Кольдеве здесь делать нечего.

— А почему вы спрашиваете? Что-нибудь случилось? — спросила Ханна.

Кольдеве чуть поднял бровь.

— Да нет. Это я, наверно, просто от зависти. Ваш друг носится повсюду, как будто у него в ногах пружины. Он тут нашел какую-то штуку, которую ковбои зовут «вьюнком», и носится с ней как о-писаной торбой.

— Ах да, он мне говорил. Это действительно замечательное растение.

Кольдеве что-то пробурчал.

— Эта планета чем-то похожа на нашу.

— А, вы тоже заметили? Параллельное развитие…

— Что-что?

— Параллельное развитие, — повторила Ханна, потом осознала, что он ничего не понял. — Ну, это когда существа разного происхождения в процессе эволюции приобретают сходные формы, приспосабливаясь к одинаковой среде. Вот, к примеру, на Земле совершенно различные роды двустворчатых моллюсков, Mactridae, Solecurtidae и Solenidae, обнаруживают одинаковое развитие от закругленных, ребристых неглубоких норок к гладким, глубоким норкам в форме лезвия, с ярко выраженной щелью между створками. У представителей семейства кошачьих, живущих в Евразии, развились точно такие же саблеобразные клыки, как у сумчатых борхиенидов, обитавших в Южной Америке…

Дальше Ханс окончательно запутался в технических подробностях и из всей лекции запомнил только, что у Equidae — то есть лошадей — развилась опора на один палец, и то же произошло с южноамериканскими Proterotheriidae, животными из семейства литоптернов (хотя Кольдеве понятия не имел, кто такие литоптерны), у которых этот процесс зашел даже дальше, прежде чем они вымерли…

— Разумеется, эволюционное развитие всегда происходит в рамках, предписанных наследственностью, но тем не менее живые существа в этом мире близки — хотя и не идентичны — тем, что встречаются на Земле.

— Это вам все Рауль наплел? — спросил Кольдеве.

— У нас имеются свои библиотеки, — сухо ответила Ханна.

— Ханна, повторите, пожалуйста, то, что вы говорили об этих литоптернах, или как их там.

— Зачем?

— Чтобы помнить, какая вы умная. Положение спас Санмартин. Он появился в дверях, держа в руке конверт из плотной бумаги.

— А, Ханна, вот ты где!

— А я? — обиделся Кольдеве

— Привет, Ханс.

— Какие новости? Что у нас хорошего? Что у нас плохого?

— Всего понемногу. Цензор Лю Шу придушил наконец «Dagbreek». Он поставил перед адмиралом ультиматум: либо это издание прикроют, либо его, Лю Шу, отправляют домой. И адмирал сдался. Газету передали другому издателю. Первый выпуск вышел сегодня утром. — Он достал из бокового кармана газету. — Разошлась в два раза больше, чем обычно.

— Такое впечатление, что у прежних владельцев прибавилось яду после того, как Лю Шу заставил «Die Afrikaner» уволить четырнадцать служащих, — заметил Кольдеве.

А что там пишут? — спросила Ханна.

— А мне откуда знать? Я на африкаанс не читаю. Все, что я знаю, — это первая приличная газета, которая появилась у Альберта с тех пор, как «ответственные граждане» взяли дело в свои руки, — сказал Санмартин, передавая газету Ханне.

— Передовую написал Принсло Адриаан Смит, — сказала Ханна, перелистывая страницы. — Я его немного знаю. Озаглавлено: «Йоханнесбург: да или нет?» Очень приятная заметка про то, как хеэр Бейерс помогал нам спасать детей.

Она пытливо посмотрела на Санмартина. Тот отвернулся.

— Я так понимаю, что «братьям» это не по вкусу? — спросил Кольдеве.

— Половина членов организации ужасно злится, и Гамлиэлю это сильно не по вкусу.

— А почему только половина? — удивился Коль-i деве.

— Потому что некоторые из «братьев» втайне поддерживают Бейерса, хотя официально он с Бондом на ножах, — пояснила Ханна.

— Хорошо. Два уважаемых гражданина подали иск в суд Ландроста, заявив, что Бейерс избран незаконно, и Андрасси уже достал Альберта по этому делу.

— Как обидно, что адмиралу пришлось пойти на уступки Тугу! — заметил Кольдеве. — Ковбои хотели, чтобы он ушел, а Туг, вероятно, решил, что буры ничего лучшего не заслуживают. Но если у Андрасси хватает глупости ставить Бейерсу палки в колеса, адмирал рано или поздно с ним разберется, так ведь?

— Если бы знать! Допустим, Андрасси захочет покончить с ним и Бейерсу придется уйти. Тогда Туг может вмешаться и убедить адмирала, что нельзя терять ценного человека.

— Но зачем им это надо? — гнул свое Кольдеве. — Альберт — прекрасный мэр. Он даже не наживается на своей должности.

— Есть слишком много людей, которым невыгодно иметь дело с порядочным мэром, — заметила Ханна.

— Ретт ничего не говорит, но мне кажется, он подозревает, что за всем этим стоит Гамлиэль. Наше влияние на адмирала слишком мало. Слишком.

Кольдеве проворчал по-немецки что-то пренебрежительное.

— Бедный Луис! И зачем он только небо коптит! Он был бы куда полезнее, если бы лежал в земле и удобрял собой почву!

Ханна задумчиво посмотрела на Кольдеве.

— Ханс сердится?

— Человек со скачущей лягушкой! — сказал Санмартин с подчеркнутым отвращением.

— То есть? — не поняла Ханна.

— Марк Твен, — твердо ответил Кольдеве. Ханна покачала головой.

— Ну как же! Сэмюэл Лэнгорн Клеменс! «Том Сойер»! «Гекльберри Финн»! «Человек, который совратил Гедлиберг» и «Золотой век»! Неужели не чи7 тали?

Ханна покачала головой.

— Здесь хоть кто-нибудь читал Марка Твена? — громко поинтересовался Кольдеве.

Десятый взвод был давно знаком с этими причудами и оставил вопрос без внимания. Санмартин разглядывал стены. Каша демонстративно повернулась спиной.

— Где я, в Лехе или в храме? — вопросил Кольдеве.

— То есть? — снова не поняла Ханна.

— Книга Судей, глава пятнадцатая и шестнадцатая. Если я в храме, то вы Далила, мне обрежут волосы и поставят между столбами. Если я в Лехе, то веревки на руках моих сделаются как перегоревший лен, а Рауль пожертвует свою челюсть на благое дело.

— Ах ты, Самсон! Сколько гнева, сколько пыла — и все из-за какой-то скачущей лягушки! — пожал плечами Санмартин.

Ханна наконец не выдержала и рассмеялась. Унявшись, взглянула на Ханса и захихикала снова.

— Я воспрянул духом, снова свеж и полон сил! — объявил Кольдеве.

Ханна схватилась за голову.

— Ханс, слышишь? Телефон! — сказал Санмартин и раскрыл пакет. — Кстати, вот это тебе от Альберта. Йоханнесбургское общество любителей камерной музыки устраивает концерт, и нам прислали приглашение. Он тебя очень звал, Ханна.

— А ты пойдешь?

Улыбка исчезла с лица Санмартина. Он замотал головой.

— Не могу. Претория, потом ночные учения… Ханна встала и молча ушла.

— Ну что я теперь-то сделал не так? — пробормотал Санмартин.

Кольдеве вместо ответа сам спросил:

— Кого ты оставил вместо себя?

— Эдмунда. Ты знаешь, мы с тобой на пару, пожалуй, сумеем сделать из него адмирала.

— Руди говорит то же самое о тебе.

— Ну, Руди тоже может ошибаться. — Санмартин поудобнее устроился в кресле и окинул взглядом стол. — Слушай, Ханс, а почему ты улетел с Земли? Ты же, кажется, желал стать писателем…

— Писатели хотят говорить о Вселенной в целом и о Человечестве с большой буквы. Но Вселенная велика, и ей все до лампочки, а у Человечества с большой буквы нет адреса. В наше ублюдочное время литература наполовину порнуха, наполовину академическая грызня. И первое даже приличней второго. Я не хочу, чтобы люди смотрели на меня и говорили: «Бедный малый, всю жизнь дурью мается!» Санмартин положил подбородок на руки.

— И что же, тебе хочется смести с лица Земли эту дрянь? Просто все стереть и начать заново?

— Еще бы! А как ты думаешь, с чего бы я похоронил свой гений здесь, вместе с тобой и прочими Богом забытыми придурками?

— Нет, серьезно. Вымести мир начисто, и пусть все начнется заново…

— Друг мой, ты слишком много времени провел среди вояк.

— Может быть, Ханс. Может быть. А что бы сказали твои ученые, начитанные друзья, если бы увидели все это? — Санмартин очертил рукой круг.

— Я думаю, пришли бы в восторг от здешних меж-дусобойных разборок. В вояках они не очень разбираются, но наше ремесло обожают. Война — штука глупая и бесполезная, чего же им еще?

— Ну да, они все это говорят, особенно те, кто никогда не воевал и не желает. «Атака легкой кавалерии», воспевающая бессмысленную гибель на поле боя…

— Ну, а поэма о бригаде Скарлетта опоздала на двадцать лет. К тому же она плохо написана. Кто их теперь помнит? — Кольдеве нехотя ковырялся ложкой в каше. — Мы для них — всего лишь пешки их Наполеонов и Цезарей. Они не могут представить себя в роли простого копейщика.

— Ребята Скарлетта знали свое дело, — сказал подсевший к ним Береговой. — Люди не любят вспоминать о них. Это пугает. Как все, чем они управлять не могут, — неожиданно добавил он, протягивая Раулю чашку с чаем.

— Да, именно так, — медленно произнес Санмартин, глядя в чашку.

— Берри, как ты думаешь, какой должна быть хорошая книга? — спросил Кольдеве.

Береговой подумал.

— Простой, — ответил он. — Хорошие побеждают, плохим дают по мозгам, герой женится на своей возлюбленной.

— И хорошо бы, чтобы в жизни было так же, да? — сказал Санмартин.

На собраниях ячеек Стридом говорил быстро и энергично.

— Мы должны быть не менее беспощадны, чем имперцы. Мы должны уничтожить их, пока они не уничтожили нас. Мы должны уничтожить uitlanders, чужаков, этих ковбоев, которые помогают имперцам обращать нас в рабство. Мы должны поразить их, поразить тяжкой десницей Господней! И я говорю вам: мы должны сражаться и победить, чтобы народ африканеров жид!

Он тонко чувствовал и свое положение в Ордене, и реакцию аудитории. На этот раз она оказалась довольно прохладной. Ван Эден встал и попросил слова.

— Но что, если первое выступление провалится?

— За нами встанут силы народа! Народ поддержит нас! Главное — не позволять трусам и предателям подтачивать мощь народа африканеров изнутри, и тогда мы победим! — заявил Стридом.

Ван Эден нервно переминался с ноги на ногу, явно не готовый к тому, чтобы принять на веру столь глобальное утверждение. Он был делегатом йоханнес-бургской ячейки. И самым слабым и ненадежным из всех присутствующих. Надо следить за ним внимательнее, подумал Стридом.

— Народ должен быть очищен! Фермы, поставляющие продовольствие имперцам, сжечь! Дома, где живут предатели, сжечь, а самих предателей — расстрелять, как бешеных псов! Грядут последние времена, и избранным надлежит отбросить слабых, дабы одержать победу!

Все присутствующие ожидали услышать нечто подобное, и многие даже приветствовали эти слова, но по комнате пронесся легкий ропот. Председатель, Коос Гидеон Шееперс, махнул рукой, призывая всех соблюдать тишину, и сделал знак Стридому.

Ван Эден заговорил снова:

— Но если мы будем проводить тактику выжженной земли, города вымрут с голоду!

— Тогда пусть те грешники, которые не желают присоединиться к правому делу, погибнут! Я ожидал от вас большей веры, большей решительности, Аарон! — сказал Стридом. Ван Эден смущенно опустил голову и сел на место. Тем не менее, поняв намек Шееперса, Стридом резко сбавил тон, сменил его на увещевательный. — И тем не менее одержать победу после недолгой борьбы вполне в наших силах. Первый удар будет молниеносным и внезапным. Враг могуч, но его основные силы сосредоточены в стороне от сердца наших земель. — Он ткнул пальцем в штаб-квартиру Кимуры в Ридинге. — И к тому же пред Господом мы сильнее! Гнев Господень грянет над этим змеиным гнездом. — Он указал в сторону космопорта. — И здесь тоже, ибо мы завлечем сюда силы безбожников, дабы разрушить и повергнуть в прах их мощь. Могучая десница Божия сметет с небес корабли пришельцев, и мы с триумфом освободим города нашего народа от угнетателей!

И хотя даже четверо Избранных членов Ордена не знали подробностей плана, разработанного Стридо-мом, они дружно зааплодировали. Через десять минут Стридом уже надевал плащ, чтобы отправиться на другое собрание, заседание Совета Бонда, где он должен был играть роль лояльного члена бурского парламента, скрывая свою мощь и величие.

Пятница (12)

Будучи в дурном настроении, Ретталья имел привычку расхаживать из угла в угол. Санмартин прикинул, что, если так пойдет и дальше, через неделю придется перестилать полы.

— Рауль, это тянется уже четыре дня! Мы болтаем. Они треплются. Мы делимся на комиссии и работаем над текстом. Я выправляю запятые. Скажи, пожалуйста, сколько комиссий можно создать из трех делегатов, вооруженных ультиматумом? — риторически вопросил Ретталья, дойдя до дальнего угла комнаты и повернув обратно.

— А в самом деле, сколько? — спросил Санмартин.

— Больше всего беспокоит то, что поганцы, по-моему, даже и не пытаются связать концы с концами! Я-то думал, что они тут же представят два-три идиотских проекта, адмирал их рассмотрит и, естественно, пошлет к черту. Но идиотские проекты пока что поступают только от Ириэ и Гамлиэля. А буры ведут себя так, словно все эти бумажки не имеют ни малейшего значения. И нынешние переговоры для них просто…

— А ты уверен, что происходящее можно назвать переговорами? Такой вопрос мне задал Руди. Переговоры бывают между равными, а он что-то раньше не замечал, чтобы мы считали буров равными себе.

Ретталья посмотрел на него сверху вниз.

— Даже буры знают, что именно адмирал говорит Бонду, что он ожидает от него услышать. Такова плата за то, что их не депортируют. И все же мне хотелось бы, чтобы адмирал относился к этому серьезнее. Это дымовая завеса, и я отдал бы полжизни, чтобы узнать, что происходит за ней.

Буры понятия не имели о тонкостях дипломатического этикета, из-за которых приходилось тратить по неделе на обсуждение размера помещения и количества стульев в нем. Но помимо этого Ретталья чуял что-то неладное.

Из-за того, что делегации были превращены в комиссии по обсуждению договора, майора фактически отстранили от их работы и продолжали умело держать подальше от дела. Его и де Ру задвинули в угол и приставили к ним вместо охраны старого, фанатика Оливье. Это, скорее всего, было делом рук БрехливогО Луиса. Делать вид, что они с де Ру совершенно незнакомы, было не так-то просто: они слишком хорошо знали друг друга благодаря Симадзу и слишком много успели напакостить друг другу.

Контр-адмирал Ириэ исчез с середины заседания, уехал со всеми своими помощниками и охраной. Рессоры его машины надрывно стонали. Он уже привозил на «Графа Шпее» неизвестныйтруз, таинственный ящичек со стороной в тридцать сантиметров и весом в 580 килограммов, как сообщил потрясенный сержант, который его взвешивал перед загрузкой.

Очевидно, Ириэ подсунули взятку. Возможно, золотом. Впрочем, его влияние было не столь большим. Видимо, скоро адмирал Ли устанет от него, и беднягу отправят на Землю малой скоростью, в качестве балласта. А ведь буры наверняка знали, что контр-адмирал вряд ли сумеет убедить адмирала^ Ли предпринять какой-либо важный шаг!

Возможно, Ли собирались убрать. Но если бы Бонд обсуждал такую возможность, де Ру непременно упомянул бы об этом, изображая ужас и возмущение. Тем более что, если с адмиралом что-то случится, Ириэ окажется в таком положении, что свободно сможет отказаться от любых обещаний.

— И еще тебе не нравится, что Брехливому Луису предоставили полную свободу действий.

— И это тоже, — согласился Ретталья. — Гамлиэль держится так, словно абсолютно уверен, что его дружки из Бонда предоставят ему нечто такое, что позволит натянуть нос мне.

— Но ведь они знают, что ты имеешь возможность добывать сведения о том, что происходит в ячейках. Так что либо Бонд начал чистку рядов, либо адмирал скоро утратит свое корейское хладнокровие и начнет рубить головы.

— Я знаю. Единственное толковое объяснение, которое приходит мне в голову: всю игру затеяли фанатики ради того, чтобы дискредитировать миротворцев.

Что-то было не так в этих переговорах. Непонятное, тревожное, тянущее за душу ощущение. Какую бы игру ни вели буры, при четырех батальонах на материке и военных кораблях над головой выступать открыто им было опасно. Они уже видели, что могут натворить молнии, падающие с небес. Однако говорят же, что всякая рыбка может сорваться с крючка, а Оливье, к примеру, был куда больше похож на рыбака!

— И в этот момент Брехливый Луис иссякнет и испарится, а фанатикам придется либо уходить в горы, либо отправиться на «Сокаку» в наручниках. Неужели они настолько недальновидны? — спросил Санмартин.

— Если бы знать! А я тебе говорил об этой новой загадке?

— Весом в пятьсот восемьдесят кило? Говорил! Ты знаешь, я все-таки не могу понять, кому и зачем могло понадобиться подкупать Ириэ.

— Мне хочется думать, что фанатики просчитались и что на следующей неделе сторонники мира будут помогать нам их вылавливать, независимо от того, подпишем мы договор или нет.

— Ты в это веришь?

— Нет.

— Ну, что будешь делать? — тихо спросил Санмартин.

— Что приказано. Если адмиралу угодно, чтобы Гамлиэль трепался, пусть треплется. Но «братство» все больше боится своих собственных экстремистов. С каждым днем ко мне поступают все новые и новые сведения. Скоро ловушка захлопнется, и мы начнем охоту. По крайней мере, я надеюсь…

— А что, если все это — лишь затем, чтобы вывести тебя из игры?

— Ты уверен, что у них достаточно оружия для этого?

— Нет, — согласился Санмартин. — А что, если все это — лишь прикрытие, чтобы выиграть время для подготовки восстания?

— Возможно. Но маловероятно. Мне точно известно, что Бонд не предпринимал никаких шагов в этом направлении. В Совете предложение о восстании вряд ли наберет больше двух голосов. Они не дураки. Не забывай, что у нас в любом случае остаются военные корабли и четыре батальона. Адмирал мне об этом постоянно напоминает.

— Ты знаешь, Бонд почему-то представляется мне в виде кучи студня, но со стальным ядром в середине. Хотел бы я знать, что обнаружится, когда студень растает. «Caelum non animum mutant qui trans mare currunt», — сказал Гораций. «Те, кто переплывает море, меняют небеса над головой, но не свою натуру».

— Вспоминается один стих из Горация: «Amoto quaeramus seria ludo», — ответил Ретталья. Он бегло говорил на шести языках и кое-как понимал еще семь.

Рауль недоуменно пожал плечами.

— «Отложим шутки в сторону и займемся серьезным делом», — перевел Ретталья.

Санмартин рассмеялся.

— Если повезет, к следующей пятнице весь батальон Кимуры будет помогать тебе вычищать город, — продолжал Ретталья.

— То-то постреляем! — сказан Санмартин, не совсем в шутку.

Ретталья вздохнул.

— Ладно, Рауль. Я тебя и так задержал. Когда отправлюсь к черту, займу там тебе тепленькое местечко. Чао!

— Чао!

В другое время Габриэль с удовольствием арестовал бы Стридома — если, конечно, Стридом действительно распоряжается всем этим, а не служит ширмой кому-то другому. Но Гамлиэль все взбаламутил. Стридома теперь трогать нельзя — он считается агентом Гамлиэля. Если он арестует Стридома и не найдет никаких неопровержимых доказательств его вины, через три часа он сам окажется в каюте на «Сокаку», где его будет услужливо ждать пистолет. Гамлиэль никогда не забывает о таких мелочах.

Однако говорят, что во всех разрозненных, пестрых странах Империи общим является то, что богатые становятся богаче, бедные получают то, что осталось, а буйные обитатели колоний получают по заслугам.

И Ретталья намеревался сделать все от него зависящее, чтобы это изречение оправдалось.

Суббота (12)

Матти Харьяло томился в зале, слушая Солчаву, и уже в четвертый раз за пятнадцать минут задавал себе вопрос, все ли военные врачи психи или только те, что служат при пехоте.

Клод Девуку никогда не скрывал глубокой уверенности в том, что, если бы Вселенной правили такие, как он, в ней не было бы места явным недоразумениям типа батальона Верещагина. Матти Харьяло придерживался противоположного мнения. Если кто-то способен изгадить Галактику больше, чем ассамблея, то это кучка таких медиков, как папаша Клод. Охта, бывший батальонным врачом до него, ухитрился прожить в части Антона четыре года, пройти вместе с ней две кампании и так и не расстаться с трогательным убеждением, что каждый офицер носит в боковом кармане целый склад. Предшественник Охты тоже был хорош… Но Наташа Солчава — хуже всех!

Кто-то сообщил ей, что ее подчиненных отправили заниматься военной подготовкой, и она чуть не выцарапала глаза Эско Пойколайнену.

Она кудахтала, как наседка; лицо исказилось от неподдельной ярости. В конце концов Верещагин, который мог уболтать и каменную стенку, ухитрился выпроводить ее.

Война не считается с выкладками и рассуждениями теоретиков. На самом деле у нее один закон: око за око, зуб за зуб. На удар противника следует отвечать ударом. А на колониальной войне — тем более. Этот вид драки не приемлет рыцарства. Поэтому Верещагин полагал, что выпускать на поле боя врачей, которые не владеют искусством выживания, — есть преднамеренное убийство, караемое законами Империи.

— Вы отправили их на этот остров! — бушевала Солчава. — А ведь они врачи, а не солдаты! Их не этому учили! А этот… этот…

Грудь у Наташи была маленькой, и в своем мундире врач на первый взгляд казалась мальчишкой. Тем более что она пришла из батальона Евы Мур. Но, слушая ее повествование о самодурстве Варяга, Матти думал, что она на самом деле очень даже ничего!

Палач выслушал его мнение на сей счет с искренним недоумением.

— Солчава? Да ты что! У нее лицо лошадиное и характер тоже!

— А полковник Мур — старая стерва, — заметил Пойколайнен. — Матти ее пристрелит при первой же возможности, вот увидите!

Воскресенье(13)

Они встретились в сырой маленькой комнате. Оливье не пришел, и де Ру кипел от энтузиазма. Ретталья слушал его остроумные разглагольствования, и ему все сильнее становилось не по себе. Он уже не помнил, кто предложил устроить заседание в воскресенье. В любом случае идея была дурацкая.

Внимание Лю Шу привлекли несколько весьма туманных некрологов, появившихся в бурских газетах. Все покойники были членами Ландроста. Некое шестое чувство побудило его поинтересоваться, сколько братьев устранили люди де Ру. К удивлению цензора, тот с возмущением отверг это обвинение. Ретталья зачитал полдюжины фамилий, внимательно следя за его реакцией.

Гнев де Ру сменился изумлением и растерянностью.

Ретталья поджал губы. Значит, «братство» разделилось. То, что им удается держать такие важные решения в тайне от Совета, означает, что в информации, на которую опирался Ретталья, имеются существенные пробелы. Кроме того, это означает, что де Ру и его единомышленники в Совете, скорее всего, кандидаты в покойники. Он оставил де Ру, который беззвучно разевал рот, как рыба, вытащенная из воды, и неслышно подобрался к двери.

Она была заперта. Очевидно, кто-то из «братьев», терзаемых муками совести, решил, что следует помешать Ретталье плести свои сатанинские сети.

Ретталья достал из рукава маленький пистолет и принялся терпеливо ждать, когда дверь откроют.

В Вентерстадте четверо людей, прятавшихся в полях, застрелили Аркадия Пересыпкина, который возвращался со свидания.

Аркадий был еще молод, но уже достаточно давно служил под началом Полярника. Он сунул Даниэле Котце деньги в карман платья — словно знал свое будущее. Услышав выстрелы, девушка застыла на месте.

Потом эти люди пришли к ней. Они обзывали ее шлюхой, предательницей и еще по-всякому, грубо сбили с ног и обрезали волосы ножом.

На следующее утро, прежде чем уйти к комман-дос, ее проволокут по улицам Вентерстадта, стегая кнутом. Люди будут выбегать из домов и издеваться над ней. Они будут кипеть горькой ненавистью к предателям, которую могут испытывать только те, кто сам вынужден сотрудничать с захватчиками.

С нее сорвут платье и бросят на землю. И легкие бумажки будут разлетаться по ветру…

— Ну что, Рауль? — мягко спросил Верещагин. Санмартин попытался сглотнуть комок, стоявший в горле.

— Он убит. Солчава осмотрела тело — по-моему, она ни с кем, кроме меня, и не разговаривала. Буры были недовольны. Разумеется, она ничего не нашла. Де Ру трижды выстрелил в Ретталью, потом застрелился сам. Это подтверждают три свидетеля. Причины неизвестны. Чушь собачья.

Варяг потер переносицу. У него это был знак высшего неудовольствия.

— Объясни, пожалуйста, чтобы всем было ясно. Санмартин невольно расправил плечи.

— Ретт даже в туалет не ходил без карманного пистолета и маленького магнитофона. Ни того, ни другого при нем не нашли. Томияма и Аксу могут это подтвердить. Они будут работать на-меня, пока, адмирал не назначит другого исполняющего обязанности.

— Достаточно, Матти!

— Поступили еще три тревожных сигнала. У Петра один человек отправился к девчонке. Во время радиопереклички не отозвался. Ушел в Вентерстадт. Петр хотел сровнять этот городишко с землей. Я его пока что отговорил. Пауль устроил проверку, как вы просили. Очень многих буров нет на месте. Возможно, прячутся в джунглях. Плюс активность в периметрах. Что мы имеем? Полдюжины буров пытались этой ночью забраться в наш садик. Одному оторвало руку. Я подумывал о том, чтобы разыскать его. Что задумали буры, не знаю. Но подозреваю…

— А что там думают адмирал и полковник Линч? — спросил Хенке. — Они вообще что-нибудь думают?

— Полковник Линч, похоже, думает, что мы преувеличиваем, — ответил Верещагин. — По-моему, он так и не передал мой доклад адмиралу.

— Можем мы рассчитывать на помощь других батальонов? — спросил Хенке.

Верещагин хотел ответить, но его опередил Харьяло.

— Никоим образом. Эбиля вместе с одной ротой из батальона Хигути послали вновь утихомиривать Приозерный район. Хигути замотан, как собака, хотя толку с его деятельности мало. Людей ему самому не хватает. Батальон Кимуры стоит гарнизоном, половина в Ридинге, половина в Верхнем Мальборо. От волонтеров толку мало.

— Какого ж черта они так распылили резервы! — сказал Хенке. Видно было, что настроен он очень мрачно.

— Я с тобой согласен, Пауль. Но полковник Линч другого мнения. Он полагает, что округ Боксбурга наводнен сектантами и что это единственная опасность, которая нам угрожает. Он еще прислал приказ, чтобы мы отправили подкрепление в Боксбург.

Ёсида, всегда такой сдержанный, и тот не выдержал:

— Это же безумие! Какие там сектанты? Верещагин покачал головой.

— Тихару, ты же знаешь, что, если полковник Линч уперся, его уже не сдвинешь. У вас есть какие-нибудь конструктивные предложения?

— Ну и когда же они начнут боевые действия? — спросил Хенке. — Ведь все дело к тому идет. Сегодня? Завтра? Послезавтра?

— Как ты думаешь, Рауль? — спросил Верещагин.

— Несколько часов назад Ириэ одобрил черновой вариант этого идиотского соглашения. Если они не начнут действовать тотчас же, об этом станет известно, и люди могут отказаться участвовать в восстании. По их расчетам, мы уже должны были отправить людей в Боксбург двадцать часов назад. Сегодня День Завета, так что им не придется прилагать много усилий, чтобы поднять народ. Следовательно, все должно начаться сегодня ночью или, в крайнем случае, завтра утром.

— А интересно, чего ждет от нас полковник, если заварится вся эта каша? — спросил Хенке.

— Видимо, он ждет, что мы сделаем все, что сможем, — спокойно ответил Верещагин. — Рауль, что будем делать с Боксбургом?

— С Боксбургом?! — не выдержал Ёсида.

— Если продолжим тянуть с этим, полковник Линч может решить, что мы преднамеренно игнорируем его приказы. Надо же его успокоить, — усмехнулся Верещагин. — Пауль, сколько народу вам нужно?

— Шестнадцатый взвод я могу оставить Петру, но, если мне придется иметь дело с танками, мне понадобятся все мои, саперы, разведчики и два отделения из роты Рауля.

Палач не любил ничего делать, наполовину. Да, естественным выходом было «раздеть» третью роту. Полярник стоит слишком далеко, чтобы поддержать Хенке, а Ёсиде и так людей не хватает.

Санмартин быстро прикинул в уме.

— Я дам тебе Караева и два отделения из девятого взвода, — сказал он.

— Ждите нас к завтраку! — сказал Палач.

— Комментарии будут? — спросил Верещагин.

— Рауль! — ехидно окликнул Харьяло.

— Ах да, — сказал Санмартин. Прикрыл глаза и выдал: — «Ira furor brevis est».

— «Гнев есть преходящее безумие». Так? — сказал Верещагин.

— По-моему, это мы уже слышали, — заметил Хенке.

— Ничто не ново в этом мире! — сказал Харьяло. Палач хмыкнул.

Комната тихо опустела. Одной из странностей Малинина было то, что он терпеть не мог, когда скрипят стульями. А к странностям батальонного сержанта относились с уважением. Верещагин встал и направился к выходу.

В приемной сидел Тимо Хярконнен, почесывая затылок ручкой. Он кивнул Верещагину.

Выходя из штаба, Антон задержался, чтобы полюбоваться батальонным гербом. Он был повешен так, чтобы не бросаться в глаза. Герб существовал в единственном экземпляре: одка-единственная копия могла принизить его значение, а сотня сразу превратила бы его в дешевую побрякушку. Герб был одноцветным. Простая эмблема, нарисованная эмалью на деревянной плашке, слегка стершаяся от прикосновений двух поколений новобранцев. Временами из-за него возникали скандалы при погрузке на корабль: дерево слегка фонило.

На вершине герба красовалась саламандра, которая смотрела ему прямо в глаза. Бегущая белая саламандра, усыпанная черными точками, на черном фоне. Черное на белом, белое на черном — «янь» преобладает над «инь». Этот герб им подходит: существо цвета смерти, рожденное в огне, созерцающее выжженные равнины ада.

— «И услышали они глас Будды: дни приходят и уходят, ветер воет и волны шумят», — сказал себе Верещагин и пошел дальше.

Когда говорил Хендрик Пинаар, соседи слушали. Не потому, что у него были седые волосы; не потому, что его водянистые глаза горели. Его слушали как человека, который послушно приемлет таинственные замыслы Господни и внемлет слову Его.

Все знали, что отец Пинаара погиб во время войны с банту, что его мать и два брата умерли в лагерях и что сам он ушел оттуда на последнем корабле с винтовкой в здоровой руке в тот кровавый год, когда избранники Божий были навеки изгнаны из Хайвельда. А те, кто служил в Стейндорпском корпусе коммандос были преданы Пинаару душой и телом.

В эту ночь люди слышали многих ораторов. Говорили о мощи имперцев, о трудностях, об опасностях. Хендрик Пинаар вещал другое.

Он говорил об Afwyking, Отступничестве, и об Ondergang, Падении. Он говорил о предателях, которые утратили веру в своего Господа, сурового и справедливого, которые скрылись в городах, чтобы поклоняться золотому тельцу, и забыли слово Бо-жие и закон Божий. Их были сотни тысяч, но, когда пришел час испытаний, они попрятались в свои норы и лизали ноги кафрам, как когда-то другие трусы лизали ноги англичанам. Так было всегда, и так будет, ибо те, кто теряет связь со своей землей, мертвы в глазах Господа.

Он напомнил им о верных банту, которых враги убивали сотнями тысяч. Он напомнил об англичанах, которые звали себя южноафриканцами. Их тоже были сотни тысяч, но они бежали на кораблях или ползали на брюхе перед кафрами. И лишь горстка избранников Божиих стояла насмерть, сражаясь во имя Господне. И еще он сказал о лагерях смерти, которые построили англичане, чтобы сломить дух гордого народа.

Под конец он напомнил им, что народ африканеров провел много лет, скитаясь в пустыне, ибо утратил веру. Он говорил о Великом Походе, в котором Господь открыл народу Своему Свой истинный замысел. Хайвельд был лишь горнилом, которое должно было закалить народ для великого странствия к звездам, ибо им было назначено создать новую Южную Африку здесь, на этой пустынной планете. Затем Пинаар вернулся к нынешним временам и сказал, что настал час последней битвы с воинством Сатаны, которое явилось, чтобы отнять у народа Божия плоды его трудов. А соседи Пинаара слушали.

А потом они все вместе, распевая псалмы, пошли к берегам реки, которая называлась Кровавой, чтобы скрепить завет с Господом. И, слушая их пение, Хендрик Пинаар, бывший лейтенант полка Дани Терона Второй Республики, презирал себя за то, что он наделал.

В ту ночь первые отряды коммандос собрались нанести удар, как прежде они наносили удар ковбоям и наемникам, а до того — зулусам и кафрам.

«Разве люди, сражавшиеся у Слахтерс-Нек, дрогнули перед мощью англичан? Разве те, кто принес клятву посвятить свою победу славе Господа нашего, отвратились от Бога своего? Он избрал народ африканеров и назначил ему особую судьбу. Сегодня, как и в каждый Geloftedag, все сердца африканеров поют в унисон, сливаясь в общей гармонии божественного замысла Господа нашего; и найдется ли среди вас хоть один, кто настолько погряз во грехе, чтобы отрицать, что Бог назначил особую судьбу избранникам Своим?

Но вот я смотрю вокруг себя — и что я вижу? Вижу на лицах африканеров сомнения и страх, страх и нерешительность. Вижу, что сердца маловерных и робких духом трепещут пред мощью язычников! Неужели вы боитесь довериться Господу своему? Разве ваши слабые души не ведают, что Господь правит нами и каждый миг заботится об избранных Своих? Что страдания народа есть испытание, ниспосланное нам Творцом, и знак Его великой милости? Помните об этом! Не забывайте, что за страданиями приходит избавление!

Разве дрогнули воортреккеры? Разве были в их сердцах робость и нерешительность? Усомнились ли они в Господе своем? Нет, ни на миг! Самозабвенно, вдохновленные величием своей цели, они уходили в пустыню, как народ Израиля, бегущий от фараона. Они творили волю Божию, будучи защищены божественным промыслом. Господь призвал их, Господь вел их, Господь воздвиг их и явил им путь. И ныне Он призывает нас и ведет Своим путем.

Но в этот день Памяти я говорю вам не о провидении, но о позоре! О грехе! О праздности! Ибо народ Божий отвратил взор свой от Него, люди склонились пред медными идолами, они продали детей своих и детей детей своих в рабство египтянам! Они утратили веру в⁴ Творца своего и Его праведность, они покорились, трусливо и робко, как стадо овец! Может ли Господь стерпеть такое от народа Своего? Я говорю вам — никогда! Ибо мы — народ, коему назначена высокая участь, но для того, чтобы достичь ее, народ должен осознать себя носителем своей культурной миссии и быть достойным ее. И я говорю всем вам: восстаньте, и да пребудет над вами рука Господня!»

Отрывок из проповеди, произнесенной преподобным Луисом Преториусом Сниманом в Паульскирке, в Йоханнесбурге, на День Завета.

Зенит

Стал свин, боец бывалый, посверкивать штыком.

Вот пули прожужжали, а вояке нипочем!

Вздохнув — ах, бедолаги! — свалил он всех подряд.

И засвистал, довольный, — не писарь, но солдат!

Понедельник (13)

ВОЗЗВАНИЕ ВРЕМЕННОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА РЕСПУБЛИКИ ЗЕЙД-АФРИКА «ВОЗРОЖДЕНИЕ НАРОДА АФРИКАНЕРОВ»

Во имя Господа Бога и наших предков, от которых мы унаследовали традиции государственности, да объединит дух нашего великого народа всех нас под государственным флагом для борьбы за свободу.

Мы обучали наших мужчин военному делу в хрис-тианско-националистических организациях, мы терпеливо совершенствовали дисциплину, мы выжидали подходящий момент, чтоб в полной мере проявить силу нашего духа. И вот этот момент настал. Опираясь на силу сплоченного народа, мы наносим удар с полной уверенностью в победе.

Мы объявляем о праве африканерского народа на владение Зейд-Африкой и на возможность самостоятельно решать свою судьбу, о праве на суверенитет и территориальную целостность. Пусть права эти были узурпированы иностранцами и их правительством, но они не сгинули и не сгинут, пока жив африканерский народ и само имя африканера. Каждое поколение отстаивало право нации на свободу и суверенитет. Основываясь на этом незыблемом праве и заново отстаивая его перед лицом всех обитаемых миров, настоящим мы провозглашаем республику Зейд-Африка суверенным независимым государством. Мы и наши товарищи по оружию клянемся посвятить всю жизнь делу свободы и процветания нашего народа и возвышения его среди прочих наций.

Провозглашенная республика Зейд-Африка требует верности от каждого африканера. До тех пор, пока наше оружие не обеспечит благоприятный момент для создания постоянного национального правительства, представляющего весь африканерский народ и избранного всеми подлинными африканерами, временное правительство будет решать все гражданские и военные вопросы на основании доверия народа.

Мы просим у Господа защиты республики Зейд-Африка и благословения нашему оружию. В этот ответственный момент весь африканерский народ должен своей доблестью, дисциплиной и готовностью к самопожертвованию ради общего блага доказать, что достоин великой судьбы.

Подписано от имени временного правительства.

Через три метра первый африканер в сумерках задел натянутую проволоку, полагая, что путь свободен. Мина подпрыгнула и взорвалась на уровне пояса. Шедшие следом двое йоханнесбургцев тоже погибли. Четвертый прижался к земле и принялся отстреливаться, но град мин, выпущенных из минометов, привлек к штурмовой группе внимание Мехлиса с его 105-миллиметровкой.

Санмартина разбудил грохот, доносящийся из окопов, где стояли минометы, и ответный огонь из того же оружия. У минометов, установленных на подставки, широкий сектор обстрела. Они защищены стальными пластинами, произведенными на Новой Сибири; внутрь вел люк. Сейчас пластины звенели под градом осколков.

Руди Шеель внес разнообразие в шумовой фон, запустив в дверь чем-то тяжелым. А еще он насвистывал сквозь зубы, как делал всегда, когда был чем-либо взволнован.

— Пятый и шестой сторожевые посты. Сенсоры раззвонились, как целая колокольня. Я тут кое-что сделал, чтоб обезопасить минное поле.

Основное поле, приведенное в состояние готовнос-. ти, состояло из противопехотных мин, и саперы буров расчищали путь ценой собственной жизни. Земля вокруг бугорка была буквально нашпигована смертоносными ловушками.

Рауль надел ремень, избегая смотреть на пустующий матрас Кольдеве. Кольдеве вместе с Гаврило-вым и двумя отделениями десятого взвода застрял в Йоханнесбурге. Если их застанут врасплох, им придется туго.

Санмартин вышел в траншею. Навстречу ему попалось второе отделение десятого взвода, которым командовал Ваньяу. Исаак ненавидел минометы с тех пор, как однажды ему на голову обрушился блиндаж. Он улыбнулся.

— Полковник Линч будет возражать. Санмартин в ответ тоже изобразил некое подобие улыбки. Даже неудачная шутка лучше истеричных воплей, сеющих панику.

Последний взвод, одиннадцатый, уже ушел через ведущий наружу ход с бетонными перекрытиями и теперь вел ответный огонь, наугад посылая мину за миной в темноту и моросящий дождь. Одиннадцатый взвод мог похвастаться уже дюжиной минометов — на девять больше, чем им полагалось. «ЮСС» вложила слишком много средств в маскировку их разбросанных огневых позиций, чтобы теперь позволить противнику легко их засечь. Зазвонил телефон.

Миша сидел рядом с телефоном и делал вид, что его это не касается. Рауль поднял трубку.

— Это похоронное бюро Ван дер Шлахта?

— Что там у вас, Ханс? — Крыша и стены бункера грохотали под градом осколков.

— У нас проблемы.

— Продолжайте поддерживать связь. — Санмартин передал трубку Мише. — Что там?

— Пока ничего серьезного, всего двое раненых, — ответил Миша.

Санмартин кивнул. Он сел и стал прослушивать радио на разных частотах.

На той стороне улицы, которая была не видна Кольдеве, раздался несильный взрыв. Светало. Они уже целый час устанавливали управляемые мины в неприметных местах. Над головой жужжала пара «Щебетунов», пожинающих плоды своих трудов.

Для африканеров этот час был слишком ранним, что не делало их благодушнее. Кольдеве и десятому взводу уже пришлось покинуть Бюргерстраат. Их положение оставалось довольно шатким. Ракетные пусковые установки, которые милиция буров до сих пор пыталась установить в том, что некогда звалось Маджубалаана, превратились в неприятную проблему. Ратуша с ее толстыми кирпичными стенами Бонда и железобетонным фундаментом до сих пор была бурам не по зубам.

Укрепленная позиция позволяет небольшим силам расквасить нос противнику, а пока он будет отмахиваться, переломать ноги. Буры очень скоро обнаружат это. Нетерпеливые молодые африканеры до сих пор не до конца осознали, что первое отделение десятого взвода провело несколько часов, про-, пиливая бойницы в кирпичной кладке. Инженеры Рейникки произвели замеры и оставили после себя отборную коллекцию надписей на стенах. Хотя подобная преграда едва ли могла защитить даже от одиночных попаданий выпускаемых бурами ракет, за обманчивым фасадом стрелки Кольдеве были укрыты надежным коконом защитных матов. Они сидели, уютно устроившись и вполуха слушая отрывки из «Веаи Geste», которые декламировал их командир.

Сквозь щель Кольдеве видел, как юноша в коричневой куртке прыгнул, оказавшись прямо под ним, и открыл стрельбу по внутреннему двору. Он успел сделать четыре шага, прежде чем попал под пулеметную очередь, ценой своей жизни подтвердив верность законов вероятности.

Ханнес ван дер Мерве сжимал в руках тяжелый пулемет, ежась под дождем. Он ждал, молясь, чтобы никто не заметил, как его трясет от страха. Занятый имперцами холм содрогался под ударами ракет и артиллерийских снарядов, и ходящая ходуном земля вокруг надежно скрывала дрожь, охватившую человека. Он уже выпустил три обоймы, хотя не видел, куда стреляет.

Карты были неверны. Ходили слухи, что йохан-несбургские коммандос перебиты до последнего, а командиры второй группы вежливо предложили главнокомандующему временного правительства попробовать посидеть на гвозде.

Курт Воэвард внезапно зашатался и рухнул на землю — его настигла пуля снайпера. Ханнес пригнулся еще ниже, бормоча молитвы и нетерпеливо ожидая, когда появится танк.

По крайней мере, у них есть свой танк! Генерал Пинаар ошивался в другом месте, но хотя бы это им дал.

Муслар лежал, подставившись дождю, чувствуя полную беспомощность. Грохот боя оглушил его. С ним находился Береговой и второе отделение одиннадцатого взвода. Половина людей несла караул, остальные спали или играли в таро, пользуясь непромокаемыми картами. Отряд прикрытия окопался в двухстах метрах на юго-восток от казармы и в полукилометре от ближайших позиций буров, в тылу у них. Обнаружь их противник раньше времени, жить бы им осталось не долго, но, несмотря на опасность, сержанта Берегового, не слишком искусно игравшего в таро, сейчас куда больше заботила проблема, как отыграть четыреста иен.

Берри со своими шестнадцатью парнями должен дождаться подходящего момента и ударить в спину шайке буров. А задача Муслара сводилась к тому, чтобы не путаться под ногами.

Раздался сигнал рации.

— Санмартин. Эдмунд, Берри, у нас появились некоторые проблемы. Действуйте по плану «Джи» — «Джифу». Жду подтверждения.

Береговой с видимым отвращением сгреб свои карты и отдал несколько коротких команд по портативной рации.

Отделение разбилось на четверки и начало продвигаться к высоте 8 — 10, находившейся в вось-миста метрах от них. Эта ничем не примечательная высота, протянувшаяся в северо-восточном направлении, имела важное стратегическое значение. Стоило поставить там пару ракетных установок, и ребятам Палача было бы очень сложно продвинуться вперед — по крайней мере, до тех пор, пока какие-нибудь добрые души не обеспечат- атаку огневой поддержкой.

Они нужны были Санмартину. Он переключился на частоту девятого взвода, проклиная вертолеты, Палача, который куда-то делся, и буров, воскресивших идею бронепоезда.

— Миша, что сказал Палач?

— Еще сорок минут.

— Что, ребята наверху до сих пор не готовы?

— Они ждут, пока погода улучшится, чтоб не намочить себе хвост. Говорят, условия неблагоприятные.

— Тиба тире три. Прием. Санмартин. Руди, что там с бронепоездом?

— С этой дрянью надо побыстрее разделаться.

— Можем мы использовать минометы? — спросил Санмартин. Кириакос, с запавшими от хронического недосыпания глазами, забрался на радарную установку и вручную устанавливал складную решетку, не обращая внимания на обстрел. До Санмартина доносилось сопение Мехлиса.

— Язви твою душу, Кириакос, дай мне закрепиться!

Окопы для минометов были уничтожены.

— Нет, — ответил Шеель, — они полностью обложили этот чертов поезд стальными плитами и особенно старательно укрыли колеса.

Если Палач их не поддержит, роте Санмартина придется драться с противником, имеющим десяти — двенадцатикратный перевес в силах. Наспех укрепленного бронепоезда, который сейчас подбирался к ним, скрываясь за дымовой завесой, было вполне достаточно, чтобы нанести серьезный урон их тылам.

— Ладно, Руди, пускай 88-й берет бронепоезд. — Подразделение выдавали с головой тучи пыли. Их сразу обнаружат. — Используйте минометы и гранатометы. Да сам я знаю, не надо говорить. Дай мне три минуты, я попробую что-нибудь сообразить своими силами. Конец связи.

Санмартин повернулся к связисту.

— Миша, мы не можем ждать. Узнай, будут что-то предпринимать корабли или нет. Только точно. Скорее всего, у них ничего не выйдет. Соедини меня с ними, если они откажутся.

Буры использовали 81-миллиметровые минометы с устаревшими электронными взрывателями. Рытов изучил несколько снарядов, которые специально для этого отыскали. Если корабли смогут накрыть район, где находятся минометы буров, и пробить тучи заряженными частицами, буры останутся без снарядов.

— «Эксетер» и «Ахиллес» говорят, что они попробуют. А по наземной линии с вами пытается связаться какой-то тип, называющий себя вельдт-генералом Мальхербе.

Санмартин нахмурился.

— Чего он хочет?

— Несет что-то насчет судьбы африканерского народа и предотвращения бессмысленного кровопролития.

— Соедини меня с ним.

— Он на связи.

— Записывать?

— Ага.

— Я пойду наверх.

Его лицо овеял пахнущий гарью воздух. После одиночных разрывов одновременно прогремели два, и блиндаж содрогнулся. На дальней высоте сдето-нировали снаряды буров. Огненный шторм забушевал над холмом, служившим прикрытием артиллеристам 88-го. Прозвучали еще четыре взрыва, более сильные, чем предыдущие. Это 88-миллиметровые, снаряды поразили жизненно важные центры бронепоезда и подожгли его запасы горючего. В ту же. секунду Санмартин услышал знакомый голос:

— Докладывает Береговой. Вариант «Джи» выполнен. Потерь нет. Конец связи.

Огонь буров утих. Третья рота дорого заплатила за успех. Рауль не хотел знать, сколько людей они потеряли. Но Палач уже добрался сюда, и вертолеты тоже. Если буры немедленно не отступят, «кадиллаки» наделают из них хлопьев к завтраку, а вертолеты будут вести обстрел с воздуха. Санмартин подумал, что, даже если они провоюют здесь еще сотню лет, второй раз им не удастся так удачно, вложив бездну труда, умения и воображения, провести операцию.

Брувер осторожно выглянула наружу сквозь отверстие в защитной ткани, которой Каша занавесила окно. На склоне холма виднелись останки бронепоезда. Коричневая пластиковая обшивка вагонов-платформ горела, и клубы дыма поднимались прямо в небо.

Верещагин настроил свой передатчик на волну Ёсиды, стараясь понять, что происходит и какую роль в этом играет Консервный Оскал. В последовавшей за началом боев с бурами истерией трудно понять, что к чему. К счастью, африканеры не слишком преуспели в штурме укреплений Претории.

Санмартин был занят, и его обязанности исполнял Симадзу. Сейчас он обрабатывал поступающую буквально по капле полезную информацию. Буры отлично хранили свои тайны, но внезапно обнаружили, что их собрали отнюдь не на пикник, а на войну, и принялись бешено названивать своим женам.

Это дорого обошлось противнику. Несмотря на истинные чудеса организации, из пяти штурмовых групп только одну, ту, которая атаковала космопорт, сформировали как полагалось. Коммандос, которые должны были штурмовать Комплекс, были так плохо организованы, что в конце концов их перебросили на помощь тем, кто атаковал Йоханнесбург. Санмартин доложил, что их возня не представляет опасности. Еще большее фиаско буры потерпели в Блумфонтейне. Непрерывное патрулирование окрестностей ребятами Петра, по-видимому, подтолкнуло их к тому, чтобы отойти подальше, вместо того чтобы стянуть силы в ближайшие к городу села. Засады и пулеметные очереди вертолетов Войцека, неустанно шнырявших среди дождевых туч, заставили основную массу африканеров утратить боевой дух. Тех немногих, кто все же решился идти дальше, накрыли минометным огнем. Одна из групп не дошла даже до зоны действия вертолетов — с них хватило трех радиоуправляемых мин, которые поставили на пути врага ребята из второго взвода.

Хярконнен осторожно тронул Верещагина за руку.

— Сэр, вызывает майор Донг, срочно. Он чем-то чрезвычайно взволнован.

— Скажи этому гомику, что я занят, Тимо. Нет, постой. А чего он, собственно, хочет?

— Я сейчас узнаю… Сэр, он говорит, что штаб подвергся нападению. Требует, чтобы к ним немедленно были отправлены две роты.

— Тьфу, а я-то думал, он хочет сказать, что буры штурмуют космопорт. Матти!

— Он что, свихнулся? Даже если бы у нас были две резервные роты, где бы мы взяли транспорт для них? — ответил Харьяло. — А еще я хотел бы знать, где эти чертовы голландцы наскребли столько людей, чтобы хватило для штурма космопорта, если принять во внимание, какие силы они бросили против нас.

— Донг все еще на линии, сэр. Он утверждает, что этот приказ исходит непосредственно от полковника Линча, — добавил Хярконнен.

— Так я и думал. Этот педераст, когда его жареный петух в задницу клюнет, начисто забывает, кто он по должности и что ему до полковника Линча еще тянуться и тянуться. По крайней мере, днем, когда они не трахаются, — прокомментировал Харьяло.

— Не смешно, Матти. Есть там у них кто-нибудь здравомыслящий?

— Фува вроде бы нормальный.

— Тимо, скажи этому гомику, чтобы он передал трубку лейтенанту Фуве. А потом соедини меня с Раулем.

— Сэр, Донг поднял крик.

— Ладно, отключи его и дай мне Рауля. Матти, что ты собираешься делать, контратаковать?

— Дайте мне еще десять минут. Ёсида заколебался. Антон, я просто не знаю, где они возьмут столько народу. Здесь всего несколько сотен солдат.

— Капитан Санмартин на связи, — доложил Хярконнен.

— Хорошо. Потом соединишь меня с Войцеком. И проверь также, не вышел ли на связь Фува. Алло, Рауль? Ну как там у вас?.. Очистили территорию? Отлично. Слушай, у меня тут есть небольшая работенка. У вас имеется свободная посадочная площадка?.. Вот и хорошо. Космопорт атакуют крупные силы, и в остальных местах тоже жарко. Распихай по вертолетам Войцека взвод и несколько минометов, возьми на себя командование… И постарайся не зарываться, Рауль. Это полчаса пути, у тебя будет достаточно времени все обдумать. Да, свяжись с лейтенантом Фувой… Ладно, Рауль, в любое время… Пока.

— Ну что ж, с этим разобрались, — сказал Харьяло.

Верещагин улыбнулся.

— Рауль сейчас наводит порядок в городе. Около сотни африканеров решили, что лучше отсидеться по квартирам, чем пытаться удрать от Пауля. Большинство пытается смешаться с мирным населением. Рауль прочесывает дома и выискивет среди жителей тех, у кого на руках следы пороха или масла от оружия.

— Кстати, насчет Пауля. Он все еще обижается, что ты запретил ему преследовать их?

— Скажем так: Тихару его разочаровал. Он не профессионал. Думаю, можно сказать, что у Тихару был удобный случай показать себя, и он провалился. После того, как вы очистите периметр, я хотел бы получить из второй роты резервы.

— А можно я пристрелю Тихару? Их перебил Хярконнен:

— Сэр, лейтенант Войцек на связи. Лейтенант Фува готов выйти на связь.

— Подожди минуту, Матти. Тимо, скажи Фуве, что я посылаю ему подкрепление под командованием капитана Санмартина. Передай ему координаты Рауля и соедини меня с Войцеком. Стае?.. Ты мне говорил, что у тебя боекомплект на исходе. А обратно вернуться не хочешь?.. У меня есть для тебя одно небольшое поручение. Космопорт сейчас штурмуют, и я посылаю туда Рауля, чтобы он с ними разобрался. Он сейчас расчищает для тебя новую посадочную площадку. Пожалуйста, выдели транспорт и сгоняй за ними в Йобург. Ты переходишь под его командование… Да ничего особенного, Стае, взвод и пара минометов… Ну спасибо, Стае, я буду считать это комплиментом. Ладно, пока.

Он повернулся к Харьяло.

— Потерпи, Матти. Я знаю, что Тихару — придурок, но, если начать отстреливать наших собственных придурков, мы можем вообще остаться ни с чем. Просто замени его кем-нибудь, чтобы мы могли спокойно продолжать боевые действия.

— Какие именно? — спросил Харьяло, направляясь к двери. — Против голландцев или против бри-

гады?

— Матти, так как насчет контратаки?

— Хай, о Антон-сан, уже иду. — И Харьяло по-пластунски выбрался из туннеля под дождь. Первым из офицеров ему на глаза попался Мидзогути.

— Что происходит, Мидзогути?

— Мы ждем капитана Ёсиду, чтобы занять крааль, и ведем снайперский огонь. Потери роты — девять человек. По крайней мере, мы их приучили не прятаться в зарослях папоротников.

— Вы хотели сказать «научили», Хироси. А есть там какая-нибудь стоящая цель для наших минометов?

— Абсолютно ничего. Я совершенно уверен, что они достаточно получили днем и отступили.

Наверное, правильнее было бы сказать, что африканеры дали деру. Севернее отсюда по мере сил развлекался Пауль. Пока Ёсида не сумеет очистить ферму Влаккрааль, каждый бур, которого спугивали ищейки Палача, спасался бегством в лес, что тоже являлось тяжким испытанием. Десятый взвод и инженеры до сих пор наводили порядок в Йоханнесбурге, и у Пауля не хватало пехоты, а возможно, и терпения. Замена Ёсиды станет, настоящим благодеянием. Харьяло потянулся за рацией.

— Беппу тире команда. Прием. Ёсида, это Харьяло. Ты все еще на позициях?

Ёсида принялся ныть что-то насчет снайперов.

— Ах так?! Сиверский, вы ведете перехват? С этого момента капитан Ёсида отстранен. Командование переходит к вам. Если вы через десять минут не сдвинетесь с места, я и вас заменю. Ёсида, доложите подполковнику Верещагину. Конец связи. — Харьяло переключился на волну Хенке.

— Дата тире один. Прием. Пауль, что ты думаешь?

— Мы готовы, выступить в любой момент, — холодно ответил Палач. Ему явно хотелось вздернуть Ёсиду.

— Я только что отстранил Ёсиду от командования. Со мной Мидзогути. Мы начинаем наступление и готовы отсечь часть их сил.

— Я сомневаюсь, но в любом случае мы будем рады, — донесся ответ Хенке.

— Да, пожалуй, ты прав. Конец связи. Заместителем Палача был флегматичный капитан по имени Вильям Швинге, с Маарианхамины. В четвертой роте его прозвали Дик Висельник. Он погиб вместе со своим экипажем, когда какая-то хорошо замаскированная пусковая установка влепила ракету прямо в борт их «кадиллаку» и разворотила броню. Из всей роты Палача только Швинге и его водитель, Йоуни Майннинен, были женаты.

В небе появились вертолеты Войцека — возвращение в Йоханнесбург откладывалось. Сидя во второй машине, вжавшись в сиденье, Полежаев деловито заявил:

— Слушай, Кокос, а ты здорово управляешься с этой штукой.

Бородатый пилот, сержант авиации по имени Ко-ковцев, не удостоив Полежаева ответом, резко рванул вертолет вперед, так что тот взмыл, едва не задев верхушки деревьев. Бортстрелок, он же второй пилот, был еще менее общительным. Полежаев посмотрел в окно — до деревьев моЖно было дотянуться рукой.

— Когда начинают говорить ваши крупнокалиберные пулеметы, к ним волей-неволей приходится прислушиваться, — высказал он свое мнение.

Стрелок кивнул и продолжил внимательно осматривать местность под ними — не видно ли какого-нибудь движения. Остальные ребята из взвода Полежаева уже дрыхли, а сам он еще не успокоился после боя.

— Капитан Санмартин сказал, что здесь полчаса лету.

С таким же успехом Полежаев мог пытаться заговорить с ветром, да и тот, наверное, ответил бы быстрее. Коковцев снова резко изменил курс, следуя за летевшим впереди вертолетом Войцека — на тот случай, если они все-таки не заметили какую-нибудь зенитную установку. Ремень безопасности врезался Полежаеву в живот.

За ними следовали три легких вертолета, в которых разместились два отделения и пара минометов. Еще два вертолета прикрывали их с тыла.

— Держу пари, что большая часть ниобия, из которого сварганена эта машина, пришла отсюда, — заявил Полежаев.

И снова никто не поддержал разговор.

— Знаешь, Кокос, я уже третий раз лечу на этом вертолете и еще ни разу не слышал, чтобы ты произнес хоть слово. Ты не очень-то разговорчив, а?

— Или болтать, или летать. Я не попугай, — огрызнулся Коковцев. Он не отрывал взгляда от машины Войцека, время от времени уклоняясь от обстрела, который велся с земли.

Впереди вертолет вдруг резко накренился. От рывка Санмартин едва не вылетел из бокового люка. Санмартин вцепился в ремень безопасности, ухитрившись при этом не выпустить микрофон. Войцек и его подчиненные гораздо заботливее относились к своим машинам, чем к пассажирам.

— Стае, ты бы хоть предупреждал! Я же пытаюсь выйти на связь. Лейтенант Фува? Вы меня слышите? Это Санмартин. Как обстоят дела? — Санмарти-ну приходилось кричать, чтобы его было слышно за грохотом винтов.

— Капитан Санмартин, слышу вас отлично. В настоящий момент в нашем распоряжении две роты батальона волонтеров. Третья рота покинула позиции. Мы получили подкрепление — четвертую роту и батальон подполковника Хигути. Отдельные подразделения подполковника Хигути сейчас перебрасываются по воздуху в Комплекс. Предполагалось, что инженерный батальон будет переброшен таким же образом, но связь между адмиралом Ли и штабом подполковника Кимуры прервалась и все еще не восстановлена. «Эксетер», «Аякс», «Ахиллес» и «Граф Шпее» находятся в состоянии готовности, но слишком плотные облака делают невозможной эффективную поддержку силами космофлота. Они готовы запустить управляемые ракеты, если цели находятся в пределах досягаемости.

— Кто-нибудь ведет прослушивание канала связи с кораблями?

— Нет, сэр. После того как полковник Линч переговорил с командиром «Графа Шпее», он приказал, чтобы этот канал не использовался.

Ким, командир «Графа Шпее», был известен своей язвительностью. Среди летчиков ходили слухи, что однажды контр-адмирал Ириэ отказался выходить из своей каюты, пока Ким находится на мостике.

Санмартин пытался справиться с тряской.

— Фува, запросите разрешение немедленно установить связь. Похоже, дело пахнет керосином.

— Слушаюсь, сэр. — Последовала недолгая пауза, потом Фува заговорил снова: — Сэр, полковник Линч отсутствует, а без него майор Донг отказывается выдать разрешение на связь со звездолетами.

— Послушайте, Фува, я полагаю, это очень важно. Своей властью, хоть она и сомнительна, приказываю вам узнать у кораблей, что происходит в Ри-динге.

— Да, сэр. Одну минуту, — ответил Фува.

— Господь небесный, хоть бы я ошибся, — вполголоса пробормотал Санмартин. Он взглянул на пилота вертолета. — Стае, притормози. Не приближайся к порту.

— Что? — обернулся к нему Войцек.

— Я говорю, притормози, Стае. Не приближайся к порту. На сколько мы можем зависнуть, чтобы это не вызвало проблем с горючим?

— Минут на десять.

— Ну давай.

Войцек подчинился. Санмартин задумался над загадкой, которая уже давно мучила Ретталью. Что могло находиться в ящиках шириной в тридцать сантиметров и пятьсот восемьдесят килограммов весом? И зачем буры пытались подкупить Ириэ за неделю до войны?

Через минуту Фува снова вышел на связь.

— Сэр, корабли докладывают, что и Ридинг, и Верхний Мальборо выглядят так, словно они уничтожены небольшими ядерными взрывами. Последние семь минут они пытались передать нам эту информацию. Майор Донг грозится меня расстрелять, — добавил он.

— Фува, атакуют ли сейчас какое-либо подразделение из находящихся в периметре?

— Одна из рот волонтеров сообщила, что они попали под сильный обстрел, но все подразделения подполковника Хигути не докладывают ничего. На их частотах только помехи. Они просили разрешить им продолжить преследование. Им было отказано.

Санмартин почувствовал, что у него пересохло в горле.

— Послушайте, Фува, космопорт сейчас взорвут. Это просто само напрашивается. Доберитесь до Хигути и Линча, скажите, чтобы они немедленно сматывались оттуда.

— Я сделаю все, что в моих силах, сэр. Бледный как мел Войцек обернулся к Санмартину.

— Но ведь все корабли, которые сейчас не на орбите, стояли или в Ридинге, или в космопорте!

Санмартин ничего не ответил. Он продолжал упорно размышлять о репутации Ириэ, о том, как ловко он присвоил эти ящики, а главное — что же могло иметь такую высокую плотность. Это вещество было тяжелее и золота и свинца. Может, платина? Или что-то замаскированное под платину?

— Фува, срочно! Вызовите контр-адмирала Ириэ и передайте ему, чтобы он немедленно вышвырнул свой платиновый куб как можно дальше! Скажите, что там внутри ядерная бомба и что сейчас каждая секунда дорога.

С Фувы мигом слетела вся нерешительность.

— Приложу все усилия, сэр.

Через несколько минут подал голос Войцек.

— Если мы не будем приземляться в космопорте, то надо или возвращаться в Преторию, или брать курс на Комплекс.

— А у нас хватит горючего до Претории?

— Впритык.

— Тогда поворачивай обратно. Сообщи Варягу, что мы возвращаемся. Который сейчас час?

Прежде чем Войцек успел ответить, вмешался Фува.

— Фува вызывает капитана Санмартина. Подполковник Хигути сместил полковника Линча и начал эвакуацию личного состава. Мне приказано продолжать поддерживать связь. Вам разрешено вернуться. Я передал ваше сообщение кораблям, как вы и просили, так что они в курсе событий. — Последовала короткая пауза. — Я застрелил майора Донга. Больше новых сведений не имею. Удачи вам, сэр. Конец связи.

— И тебе удачи, япончик, — пробормотал Санмартин. Он взглянул на свои руки. Кулаки были стиснуты, и ногти впились в ладони.

— Четыре пятьдесят шесть, — запоздало сообщил Войцек.

Они стали ждать дальнейших сообщений.

— Они могли бы и получше сверить свои часы, — проворчал Санмартин, неизвестно к кому обращаясь, возможно к Войцеку. Прошло четыре минуты. Затем небо раскололось, и все вокруг залил слепящий белый свет. Ударная волна швырнула вертолеты, словно это были детские игрушки.

— Потери есть? — крикнул Санмартин. Войцек с трудом удерживал машину на прежнем курсе, едва справляясь с ветром.

— Григорий разбил голову. Остальные в порядке, — долетел чей-то ответный крик.

Санмартин вытер кровь с подбородка.

— Стас, проверь, есть ли связь. Вызови Верещагина, объясни ему, что произошло, — тихо произнес он и начал читать памятную еще с детства заупокойную молитву — за всех, кого поглотила эта вспышка.

На земле, в Претории, Верещагин разговаривал с Хярконненом. Голос его был неестественно спокоен.

— Тимо, будь так добр, соедини меня с контр-адмиралом Ириэ. Узнай, что происходит и какие будут приказы. — Верещагин лишь однажды встречался с Ириэ, во время совещания на «Сокаку»; сто лет тому назад. Здание содрогнулось, и потрясенный Верещагин онемел.

— Сэр, на связь вышел командир «Аякса». Он ждет приказаний, — ответил Хярконнен.

— Он в курсе, что адмирал Ли исчез и скорее всего мертв? — спросил Верещагин.

— Да, сэр. Одну минуту. Они говорят, что «Граф Шпее» уничтожило ядерное устройство — предположительно в две килотонны. «Ахиллес» и «Эксетер» также уничтожены. Когда произошел взрыв, контр-адмирал Ириэ находился на борту флагманского корабля. Он и адмирал Ли числятся пропавшими без вести, предположительно погибшими. Из старших офицеров отозвались только подполковники Мур и Эбиль. Командир «Аякса» сообщает, что корабль получил повреждения, но сохраняет боеспособность, и спрашивает, что ему делать.

Верещагин расхохотался и смеялся до тех пор, пока не почувствовал, что по лицу текут слезы.

— Прости, Тимо. Передай «Аяксу», чтобы он перекрыл движение транспорта на дорогах западнее Претории и Йоханнесбурга и ожидал дальнейших указаний.

Несколько часов спустя пришло время оценить произошедшее.

— Так что там у вас, Ева? — спросил Антон у Евы Мур, принявшей на себя командование Комплексом и жалкими остатками подразделений, выбравшихся из превращенного в ад космопорта.

Мур несколько мгновений поколебалась, прежде чем ответить.

— О Ридинге и Верхнем Мальборо можно забыть. На их месте осталась оплавленная пустыня. Выживших нет. Из тех, кто сумел уйти из космопорта, пятьдесят семь человек можно считать покойниками. Большинство из них — люди Хигути, они шли впереди, и им досталось меньше прочих. На некоторое время они будут вполне боеспособны. Из них сформирован взвод. У меня шестьдесят семь человек в госпитале, с разными шансами выкарабкаться.

Благодаря предупреждению Рауля Санмартина Хигути успел отослать весь имевшийся под рукой авиатранспорт, набив его пассажирами, как сумку картошкой, но сам улетать отказался. Почему не улетел полковник Линч, осталось неизвестным.

— Спасибо, Ева. Пожалуйста, передай всем, что через час я сделаю сообщение. — Верещагин твердо намеревался выполнить это обещание. Это было дело чести. Его батальон всегда выполнял свои обещания — не важно, были они даны живым или погибшим.

— И еще одно, Антон. Когда в Ридинге произошел взрыв, там находился Клод Девуку. Я его туда отправила, прогнала лечиться от венерической болезни.

Мур догадывалась, что потеря остроумного, вежливого Клода для них будет значить больше, чем уничтожение Ридинга. Верещагин мгновенно понял, что не стоит рассказывать о стечении обстоятельств, которое привело Девуку к гибели. Это была одна из жестоких шуток, на которые не скупится война.

— Передай привет Солчаве, — быстро сказала Мур, почувствовав настроение Верещагина, и связь прервалась.

Наташа повесила над госпиталем Претории крест и полумесяц. Руки у нее были заняты, а за ноги цеплялась маленькая девочка с узким личиком, напоминающим мордочку хорька. Главное сейчас — раздобыть транспорт, чтобы переправить пострадавших солдат и мирных жителей в Комплекс, к полковнику Мур, где имелось необходимое оборудование. А пострадавших больше чем достаточно.

Солчава собрала сюда треть личного состава, и пока что они справлялись даже лучше, чем можно было ожидать. Врачи-африканеры по большей части сами угодили под удар. Первый из них появился в госпитале в качестве пациента, с осколочным ранением спины — он вел свое отделение в бой рьяно, но неосторожно.

А в целом сообщения поступали самые мрачные. Батальон Эбиля потерь не понес — они были расположены в тихом глухом местечке на территории ковбоев. В таком же положении оказалась и рота «Джи» — одна из рот Хигути. Из уцелевших солдат штурмовой группы Хигути был сформирован взвод — «кадиллаки» и для поддержки — прыгункй. Два взвода из роты «Эхайм» были отправлены обратно в Комплекс, а разведвзвод пересадили на тяжелые грузовики. Еще один взвод подавил мятеж на океанской энергетической установке, хотя и ценой больших потерь. Из остальных людей Хигути можно было набрать пять-шесть взводов артиллеристов и саперов для несения гарнизонной службу.

В батальоне Верещагина погибло сорок четыре человека из второй и третьей рот. Это можно было считать легкими потерями. Но на подхвате у Антона остался только минометный расчет и солдаты, отбившиеся от своих частей, а прорех больше чем достаточно.

У космофлота, персонала космопорта и снабженцев потери были куда серьезнее. Значительное количество авиатранспорта удалось спасти, но с боеприпасами было очень плохо. Так что теперь им предстояло воевать чем Бог пошлет. Что касается гражданского населения, ковбои потеряли каждого десятого, в том числе своих лидеров. При взрыве космопорта погибло больше сотни служащих «ЮСС».

Верещагин чувствовал себя обязанным отдать дань памяти Косэя Хигути, без которого потери оказались бы намного выше., Возможно, нужно считать удачей, хотя и нелепой, что внезапное озарение Рауля подтвердилось. Несколько спасшихся солдат рассказывали, что, когда отправлялся последний самолет, Хигути сорвал нашивки с мундира и раздал в качестве награды, чтобы обеспечить порядок при эвакуации.

Многие изменялись самым неожиданным образом. Робких маленьких людей, страдающих язвой желудка, над которыми вечно насмехались в штабе полковника Линча, было просто не узнать.

Верещагин печально улыбнулся. В Косэе Хигути и семерых смуглых парнях, носивших фамилию Гу-рунг — как почти все из их клана и из их роты, — до конца остававшихся на боевом посту, чувствовалось что-то притягательное, как и во всех героях.

Размышления Верещагина прервал Тимо Хярконнен.

— Здесь капитан Ёсида, довольно злой. Не могли бы вы на минуту отвлечься и избавить меня от него? Санмартин тоже здесь.

— Не стоит тянуть, Тимо. Пришли ко мне Ёсиду, — приказал Верещагин.

Ёсида отвлек Антона от его печальных мыслей. Хярконнен погрешил против истины, сказав, что Ёсида довольно зол. Он просто кипел.

— Подполковник Верещагин, майор Харьяло не имел права отстранять меня от командования в присутствии всех моих подчиненных, как он это сделал! Он вообще не имел права меня отстранять! Он…

— Я полагаю, майор Харьяло приказал вам доложить обо всем мне. Вам известно, капитан Ёсида, как положено докладывать старшему по званию?

Голос Верещагина подействовал на Ёсиду отрезвляюще. Он заставил себя подтянуться и отдать честь.

— Сэр, капитан Ёсида прибыл. Я был отстранен от командования, о чем и докладываю, согласно полученному приказу, сэр!

— Вот это уже лучше. Майор Харьяло сместил вас по моему приказу. Меня не устраивало, что ваша рота совсем не продвигается вперед. Вторая рота перейдет под командование майора Хенке, в дополнение к его собственной. Когда у нас появится время, можете подавать жалобу согласно установленным правилам. А в настоящий момент мы находимся в состоянии войны. Вы получите другое назначение.

— Сэр, моя рота продвигалась вперед настолько быстро, насколько позволяли превосходящие силы противника. Я протестую против отстранения меня от командования!

— Ваш протест будет надлежащим образом оформлен, но решение останется в силе. Тихару, у вас множество талантов, но в полевые командиры вы не годитесь, — ответил Верещагин, чувствуя себя так, словно он играет роль в какой-то пьесе.

— Сэр, я уверен, что меня незаслуженно опозорили, и почтительно прошу восстановить меня в должности. В противном случае я буду вынужден жаловаться командиру бригады.

— Давайте-давайте, капитан, — прокомментировал из-за двери Санмартин. — Перед вами командир батальона, командир бригады и командир оперативной группы — и все в одном лице. Буры постарались на совесть.

— Тихару, — мягко сказал Верещагин, — мы получили тяжелый удар и теперь должны хотя бы на время забыть об обычных дрязгах и объединить свои усилия. Вы не подходите на должность полевого командира. Я подберу для вас другое назначение, более соответствующее вашим способностям.

При всех своих недостатках Ёсида все же не был дураком. Он попытался что-то еще сказать, но тут же поперхнулся.

— Простите, сэр. Не знаю, что это на меня нашло. Я действительно был не в себе, — в конце концов произнес Ёсида.

В его банальном ответе Верещагину почудилось что-то родное, спокойное. Но этого, однако, уже не смог выдержать Санмартин. У него сегодня выдался слишком тяжелый день. Во время наступления какой-то мальчишка всадил очередь в грудь Руди Шеелю.

— А в ком вы были, Тихару? — крикнул он через дверь.

— Тихару, — все так же мягко сказал Верещагин, — я ожидаю Рауля Санмартина. Если вы встретитесь с ним, то, пожалуйста, пришлите ко мне.

Ёсида извинился, пропустил Санмартина и вышел. Капитан плюхнулся в кресло. Верещагин воспользовался минутной паузой, чтобы присмотреться к Раулю. Взятый Санмартином несерьезный тон насторожил Верещагина. Ясно было, что он вымотан до предела.

Верещагин решил, что жалость здесь не поможет.

— Сожалею о гибели Руди. Поставь на должность ротного сержанта Берегового. Жаль, но я не могу позволить тебе долго отдыхать. — Даже странно, но он перестал думать о сегодняшних событиях. — Ты будешь исполнять обязанности офицера разведки. Ребята Матти и Саки будут по мере необходимости исполнять другие обязанности, помимо своих прямых. Собери весь персонал Реттальи и начинай обучать Муслара, чтобы он мог помогать тебе.

Возможно, Мидзогути на эту роль подошел бы лучше Муслара, но он ранен в голову и ослеп. Маленькая костяная нэцке, передававшаяся в его семье из поколения в поколение, теперь осталась на попечении Тимо Хярконнена.

Санмартин хотел было что-то сказать, но Верещагин оборвал его:

— Рауль, сейчас наступил ключевой момент. Мы не должны позволить политическому движению объединиться.

Санмартин вопросительно взглянул на подполковника, но тот ловко уклонился от ответа на этот немой вопрос.

— Широкие массы африканеров сейчас колеблются. Мы должны подчинить их своей воле прежде, чем они присоединятся к мятежу. Может показаться странным, что я говорю об абстрактных вещах в такой неблагоприятный для нас момент, но Петр уверен, что несколько солдат, оказавшись в нужное время в нужном месте, могут менять судьбу государств.

— Наполеон говорил, что Бог на стороне того, у кого больше пушек, — подумав, тихо ответил Санмартин.

— Он также говорил, что дух войска важнее его численности. Иногда, — осторожно произнес Верещагин, — война становится не столько столкновением грубой силы, сколько тонким противоборством высшего и низшего начал в решительный момент. Сейчас наши силы равны, но это равновесие легко нарушить. После сегодняшнего дня мы не можем вести переговоры, и у нас недостаточно сил, чтобы навязывать свои решения традиционными армейскими способами. — Он развел руками. — Мне нужно чуточку безумия, Рауль. Мы можем сотнями уничтожать буров, из которых наделали солдат, но так и не добраться до сердца тьмы. Где оно находится? Найди мне рычаг, которым можно все перевернуть, — попросил Верещагин и безжалостно ждал, пока проявится решимость, которую он вселил в Рауля. — Кстати, — добавил он, — я должен поговорить с госпожой Брувер. Пожалуйста, устрой это.

Эта фраза взбудоражила Санмартина больше, чем вид выжженной пустыни, оставшейся на месте космопорта. Мысли капитана так явно отразились на его напрягшемся лице, что Верещагину не составляло труда ихпрочесть. Война быстро отучает людей от притворства.

Рауль повернулся, чтобы уйти. Не успев выйти за дверь, он начал обдумывать этот разговор.

Когда Матти Харьяло увидел, что Санмартин вышел, он шагнул к двери, осторожно постучал, повернул ручку и вошел. Верещагин сидел в своем плетеном кресле и постукивал новой трубкой по колену. Харьяло кашлянул.

— А, Матти, привет. — Верещагин повнимательнее присмотрелся к Харьяло. — Что у тебя на лбу?

— Наверное, кровь. Может, даже моя собственная. Сиверский и Киритинитис сейчас приводят в порядок силовую установку, и я оттуда убрался. Они стараются работать поосторожнее. После того как они расчистят место, там будет неплохо. Я тоже должен навести у себя порядок.

— Успеешь.

— Тебе бы поспать. Рауль и Петр отправились в погоню, а мы с Юрием управимся со всем остальным. Завтра будешь нужен нам отдохнувшим.

— Всему свое время, — сдержанно ответил Верещагин. — Как там Солчава, справляется?

— Справляется, и очень неплохо, если принять во внимание, в какой обстановке ей приходится работать. Напрасно мы позволили Раулю разместить Кольдеве в Йоханнесбурге. Город оказался под перекрестным огнем. Солчаву с Евой по уши завалят ранеными штатскими. Ханс только что отправил еще два грузовика.

Район вокруг Маджубалаана просто сровняли с землей. Вдоль Бюргерстраат все хорошенькие домики были украшены хорошенькими белыми звездочками — следами попадания пуль.

Харьяло вытер лоб.

— Что там у Петра?

— Его роте не слишком повезло, особенно взводу Пересыпкина. На первый взгляд это незаметно, но они не особо старались брать пленных. Я говорил с Петром.

В гневе Полярник предпочитал не говорить, а действовать, причем очень решительно.

— А с Бейерсом что? Юрий сказал, что с ним вы тоже разговаривали.

— Там дела неважно. Он хочет в отставку. Я его убедил подумать еще, но его отношение к делу мне не нравится.

— А что такое? — спросил Харьяло.

— Отчаяние вперемешку со страхом. Он ждет, что его вот-вот убьют. Я и хотел бы его использовать, но не могу. — Он вновь принялся постукивать трубкой по колену. — Мне он необходим, Матти. С военной точки зрения инициатива в настоящий момент принадлежит нам, но в политическом смысле мы сейчас держим оборону. — И он снова погрузился в размышления.

Харьяло задумчиво посмотрел на него.

— Антон, а почему бы нам не позволить Петру заняться разведкой? Ему это неплохо удается.

— Петр — это наш разящий меч. А у нас иногда появляется наклонность пускать меч в ход по каждому поводу. Мне иногда приходит в голову, что, если бы у Петра была хоть крупица воображения, он уже десять раз был бы покойником. Хотя это и несправедливо по отношению к нему. И тем не менее я точно знаю, что можно ожидать от Петра.

— Ты собираешься поручить политику Тихару?

— Завтра. Как бы мы ни притворялись, что презираем политику, это нелегкое дело, а у Тихару есть, к этому способности.

— Так что он советует?

— Полную передислокацию. Перевезти население на острова, чтобы язва не могла распространяться.

— На войне умеренность не лучше слабоумия. А ты что скажешь?

— А что я могу сказать? Это довольно проницательный анализ нашего положения, и, возможно, лучшего выбора у нас нет.

— Возможно. А от Туга ничего не слышно?

Верещагин едва заметно поморщился от отвращения.

— Он чрезмерно высокого мнения о собственной персоне, считает себя незаменимым. К сожалению, я слышал, как он намекал, что рад оказаться посредником между нами и Бондом. По-моему, он был пьян. Его контора закроется, влияние сойдет на нет, а его Комплекс перейдет под мой контроль, пока я не распоряжусь иначе.

Харьяло рассмеялся.

Верещагин положил руки на колени и прикрыл глаза.

— Ну так скажи мне, Матти, какой выбор у нас есть?

— О Боже! — Харьяло рухнул в кресло. — Мы можем спрятаться в свою раковину, выпотрошить очистительные заводы и укрепить Комплекс. Тогда им придется либо перейти на нашу сторону, либо вернуться к первобытному состоянию.

— У лидеров буров, которые пытаются заполучить бразды правления, слишком много крови на руках, чтобы они могли допустить это.

— Тогда остается вариант Ёсиды: бросить буров за колючую проволоку, выжечь всю зелень и оставить коммандос подыхать от голода.

— Но многие сбегут и продолжат сражаться. В результате целое поколение озлобится и прольются моря крови, причем немалая ее часть будет нашей.

— Мы можем просто пойти напролом, — заупрямился Харьяло. — Мы вытрясем из тех, кто работал на Ретталью, имена нескольких руководителей, выследим коммандос, загоним их в болото и придушим. Если мы будем действовать решительно и жестко… — Он не договорил.

Если бы они действительно могли это сделать, тогда еще куда ни шло. Но если у них не хватит сил действовать подобным образом, им придется подавлять буров. А те, в свою очередь, постараются устроить батальону Верещагина кровавую баню, которой им до сих пор удавалось избежать. Если слишком часто лезть в драку, в конце концов тебя пристукнут — это одинаково справедливо и для одного человека, и для целого батальона. И храбрость могла смениться трусостью за несколько месяцев, несколько часов, а иногда и за несколько минут.

— А чем мы располагаем, Матти? Десятью ротами? И с такими силами подавить выступление сотен тысяч буров? Впрочем, есть еще один вариант.

— И какой же?

— Когда другого выхода не останется, тогда я тебе скажу, — ответил Верещагин.

— Ну что за черт!

— Будем просто выполнять свой долг. Матти, тебе никогда не приходила в голову мысль жениться?

— Нет, всерьез — никогда. У меня пока не появлялось желания обзавестись наследником.

— Мы слишком долго были вдали от родины, Матти, и потеряли связь с ней. Все мы. И это пугает меня. Что это ты прячешь за спиной, бутылку вина? Если это действительно вино, так давай выпьем — поводов у нас предостаточно.

— Это действительно вино, и сейчас мы его разопьем. А еще у меня есть один анекдот — о том, как несколько фанатиков решили нанести удар по империализму, подпалив плавильный завод в Мариентале. А рабочие-африканеры отлупили их и вышвырнули прочь.

Верещагин невольно растянул губы в улыбке. Харьяло встал и потянулся.

— Так что передать Наташе? — с невинным видом поинтересовался он,

Верещагин открыл глаза.

— И ты туда же? Ну почему каждая сволочь норовит лишить меня свободы и передать в руки женщины?

Харьяло ухмыльнулся.

— Не-ет, Антон. Ты точно так же отмечен Каиновой печатью, как и я. — И он выразительно посмотрел на лоб Верещагина.

Во время бесконечного отступления под льющимся с неба дождем Мигер шагал рядом с Пинааром. Никто не разговаривал с тех пор, как они двинулись прочь от того места, где прежде был космо-

— Для простого фермера вы слишком хорошо говорите по-английски, — сказал Мигер, небрежно перешагивая через чью-то винтовку.

Пинаар кивнул.

— Надеюсь, вы знаете, куда мы идем?

Пинаар снова любезно кивнул, чувствуя, что его задницу сейчас сведет судорога. Годы не стояли на месте, и у этой чертовой задницы было достаточно времени, чтобы отвиснуть.

— Если хоть десятая часть доберется до места, можно будет считать, что нам здорово повезло.

— Они изголодались и расползаются по домам. Но некоторые все-таки пойдут дальше, — нарушил молчание Пинаар. Горстка его стейндорпцев шла позади, подгоняя плетками тех, кто пытался отстать. Десять лет назад он сам шел бы с ними.

— Что за идиотская случайность, — мрачно заметил Мигер. — Ведь это ядерная бомба разнесла космопорт вместе со всеми проклятыми дураками. А вы и не знали, так, что ли?

На этот раз Пинаар промолчал, отрицательно мотнув головой. Он упорно пробирался вперед через болотистые заросли.

— Значит, вам просто было приказано в определенный момент отступить. Правильно я говорю?

Пинаар кивнул.

— Но вам не положено было говорить об этом мне, да? — спросил Мигер.

Пинаар еще раз кивнул.

— Значит, кто-то намеревался оставить меня там, чтобы прищучить имперцев, если эта штука не сработает, как вы думаете?

Пинаар кивнул в пятый раз, продолжая тащиться вперед. Он изо всех сил старался не обращать внимание на боль в ногах.

— Вы неплохо поработали. А я ожидал, что ваши — щенки разбегутся точно так же, как эти недоумки ковбои. Скажите, Хендрик, у вас жена есть?

— Нет.

— А была?

— Была.

— Подумать только. Хотя вообще-то это заметно. А дети есть?

— Дочь. Тоже была, — ответил Пинаар. У него перед глазами встала малышка дочь и жизнерадостная жена. А потом она заболела чумой, и у него осталась только дочь.

— А где она сейчас?

— В могиле. На Земле. У меня осталась внучка.

— Такая же упрямая, как вы?

Пинаар на мгновение задумался.

— Еще упрямее.

— Ладно, не буду больше совать нос в ваши дела. Вы хороший человек, Хендрик. Слишком хороший, чтобы так и оставаться ничтожным фермером.

Пинаар улыбнулся. Струйки дождя текли у него по лицу и забирались под воротник.

— Вы тоже слишком хороший человек, чтобы быть всего лишь ничтожным наемником. — Немного погодя он добавил: — Фермер из меня паршивый.

Когда окончательно стемнело и пришлось остановиться, их оставалось около пятидесяти человек. Из них примерно половину составляли ковбои Мигера, которым действительно больше некуда было идти.

Дэнни развязал ботинки и вылил из них воду.

— Господи Боже, наши расползлись по половине континента, — заявил он.

— Они вернутся, и тогда мы сможем сделать из них что-нибудь приличное. Может, у нас будет другая возможность, — задумчиво произнес Пинаар.

— Да они хоть знают, куда идти? Я вот не знаю! — возмутился Мигер.

— У нас есть друзья во всех селах, хотя они и были слишком заняты, чтобы выступить сегодня. Они наверняка им скажут, — ответил Пинаар. По его тону чувствовалось, как именно он относится к этим «друзьям». Они с Мигером переговаривались всю ночь напролет. — Я вам не говорил, Даниэл, что мы владели виноградниками? — начал Пинаар. — Неподалеку от Каапстада. Семья моей матери заложила их в 1770 году. После того как братья были убиты, виноградники должны были перейти ко мне, а потом к моей внучке. У меня была горсть земли оттуда, и я хотел отдать ее внучке, но они не позволили мне взять ее с собой. Я высыпал ее землю, и у меня ничего не осталось, но я все помню.

— Мы, ирландцы, еще хуже, Хендрик. Мы можем не помнить, что было на прошлой неделе, но до сих пор помним имена женщин, которых изнасиловали пуритане Кромвеля.

— Когда я услышал от своей внучки, что мы разрушаем этот мир и наше будущее, я сказал себе, что надо что-то делать. — Пинаар сильнее сцепил пальцы.

Мигер насмешливо посмотрел на Пинаара.

— Ну скажите мне, Хендрик, зачем вы влезли во все это? Ведь ясно же видно, что вы презираете этих людей.

— Даниэл, мы, африканеры, держимся вместе. В этом наша сила и наша слабость. К добру или к худу, но мы держимся вместе.

— Ах, друг мой Хендрик! Вы можете обманывать себя, но не меня. Вот сейчас мы идем, и вы утешаете себя мечтами, как и любой из них: «Один лишь Господь мой господин, и никто больше». Разве не так? — Он ненадолго умолк. — Вы скандалист по природе своей, друг мой Хендрик. Такой же, как и я, — признайтесь хоть теперь.

— Нет, вы ошибаетесь. Я скажу вам, почему я пошел на это. — Он достал вышитый носовой платок и вытер грязь с лица. — Я старый человек, Даниэл. Я помню, ради чего мы сражаемся. Я знаю, какую цену нам придется заплатить за победу или в случае поражения. В конце концов, это мой народ. А прочие? До тех пор, пока я им нужен, я не позволю им об этом забыть.

— Друг мой Хендрик, — задумчиво произнес Мигер, — при нашей профессии дожить до наших с вами лет — просто преступление.

В ночном Йоханнесбурге Ханна Брувер сидела в крошечной комнате в маленьком кресле и раскачивалась взад-вперед. Она ходила по городу и помогала, чем могла, пока убитые горем люди не прогнали ее прочь.

Санмартин тихо вошел в комнату и присел в другое кресло. Он позволил себе расслабиться и бессильно опустил голову на грудь. Во рту у него пересохло. За окном, с которого были сорваны клочья развешанных Кашей циновок, царила глухая ночь. Аванпосты занимали позиции. При свете луны был виден холм, перепаханный минометами четвертой роты.

Последние четыре часа Санмартин провел, разбираясь с делами, которые следовало решить после того, как умолкли автоматы. Где-то рядом горланили стрелки. Он был на грани полного изнеможения, но теперь уже было лучше дотянуть до утра, чем ложиться спать, — все равно бы не сомкнул глаза. Конечно, после такой драки нужно дня три приходить в себя, только где же их взять, эти три дня? Береговой присматривал за ним и в конце концов отобрал запасной магазин и отправил отдыхать.

Санмартин заметил на полу кусочки вазочки, которая разбилась, когда неподалеку принялись вести огонь минометы. Брувер посмотрела на него и заговорила, словно сама с собой.

— Мой дедушка, принимавший участие в Войнах, говорил, что, когда он был мальчиком, люди относились друг к другу с уважением. А потом оно исчезло, и он за всю свою жизнь так и не понял, как же это могло произойти. Получается, мы были не правы? Мы лишились земли, которая была нашей больше трех столетий, и мы же еще не правы?

Санмартин ничего не сказал, и она продолжила:

— А теперь мы потеряем и эту землю…

У Рауля не было слов для того, чтобы утешить ее. Он машинально потянул затвор, чтобы проверить, хорошо ли вычищено оружие. Ханна заметила это движение, и на душе у нее стало горько.

Рауль, как и его командир, был человеком сдержанным. Иногда даже чересчур сдержанным.

Около полуночи Солчава наконец-то извлекла пулю из груди Руди Шееля. Зубцы его энцефалограммы превратились в прямую линию. Ее ждали другие раненые, а Руди в помощи больше не нуждался — он был мертв.

Составили список выбывших из строя имперских частей. В конце красовалось: «Добровольцы с Бей-кер-стрит».

Вторник (13)

— De God onzer voorvaden heeft ons heden een schit-terende overwinning gegeven! Бог наших отцов даровал нам блестящую победу, — провозгласил Шееперс, но слова эти невольно прозвучали иронично.

Ликования у окружающих эти слова не вызвали.

— Вчера у нас было четыре пушки, тридцать шесть минометов, двадцать девять ракетных установок, двести двенадцать пулеметов и четырнадцать зениток. А сколько осталось к утру? Сколько еще подобных «побед» мы сможем выдержать? — прямолинейно поинтересовался банкир Клаассен.

Пинаар подумал, что хуже всего было тО, что Коос Гидеон Шееперс так злился, что приходится отдавать свое новое, блестящее, замечательное оружие, что не позаботился обучить людей, которым это оружие было роздано, управляться с ним. Как было известно Клаассену, большая часть тяжелых орудий или уничтожена, или захвачена, не успев сделать ни единого выстрела. Кроме того, Клаассен был из Йоханнесбурга. В бронепоезде погибло пятьдесят семь человек, и всех их он знал.

Но все-таки потери были не так велики, как этого можно ожидать. Ведь основная масса коммандос в подметки не годилась имперским солдатам, а большая часть молодых африканеров вместе с оружием еще не подтянулась. Обстрелянных людей было совсем немного.

С боеприпасами дело обстояло гораздо хуже. Клаассен показывал Пинаару цифры. Люди, закупавшие оружие для африканеров, имели самое смутное представление о том, сколько патронов и снарядов армия, состоящая в основном из неопытной молодежи, расходует впустую. Еще несколько таких «побед» — и у них ничего не останется.

Клаассен еще не угомонился, и на этот раз его выпад был направлен против Шееперса.

— Интересно, а кто-нибудь подумал, — с кислой миной сказал он, — откуда мы теперь получим оружие и боеприпасы, если на планете уже не осталось ни одного космопорта?

Но большинство все еще оставалось на стороне Шееперса. Его преподобие Стридом счел нужным успокоить Клаассена.

— Если народу потребуется космопорт, мы построим его своими руками, — сказал он таким тоном, словно, говоря об очевидных вещах, Клаассен тем самым предавал память павших.

Очень храбрые слова для человека, никогда не пачкавшего руки грязной работой, подумал Пинаар. Новые боеприпасы может прислать только «ЮСС», и нашему народу придется добывать их силой. Не нужно обладать умением читать мысли, чтобы понять, что Клаассена смешали с грязью. Когда бедняга замолчал — скорее от отчаяния, чем оттого, что нечего было больше сказать, — никто не шагнул вперед, чтобы подобрать выскользнувшее у него из рук знамя.

Даже когда последователи де Ру утратили влияние, вокруг вопроса о создании нового исполнительного органа Бонда и единого правительства продолжали кипеть споры. Только после того, как Стридом снял свою кандидатуру и в качестве компромисса избрали Кооса Гидеона Шееперса, удалось предотвратить полный раскол между различными фракциями, составлявшими армию, в которую каким-то чудом превратился Бонд.

Не нужно было особой политической проницательности для того, чтобы заметить, что все важные посты в новом правительстве сосредоточились в руках сторонников Шееперса и группировавшейся вокруг него молодежи. Добавить атмосферу скрытности и сопутствовавшую мобилизации неразбериху, и все это начинало удивлять, особенно после уничтожения космопорта.

Шееперс снова заговорил, но Пинаар был слишком поглощен своими мыслями, чтобы обращать на него внимание. Под конец речь многим показалась слишком безрадостной, хотя в ней и говорилось о великой победе. Те, кто не готов платить любую цену, пользоваться любыми методами тоже обычно не готовы.

Когда Пинаар вернулся, его встретил Мигер.

— А, Хендрик, вот и вы. Ну что скажете? — поинтересовался он.

— Слишком много политики. Кто-то сообщил Коосу Гидеону, что вы помогали составлять черновик воззвания. Он очень неохотно попросил меня передать вам его благодарность.

Наемник усмехнулся.

— Считайте это подарком. Так сказать, запоздавший сюрприз. Хотя я по-прежнему думаю, что сначала надо согласовать состав временного правительства, а потом уже писать воззвания. Ну и сколько нам придется здесь сидеть? Сколько они еще будут грызться?

— Несколько дней. А может, вечность. Не знаю. Коос Гидеон и его генералы хотят мобилизовывать народ тысячами, и они боятся, что, если они недостаточно внимательно будут присматривать за птенчиками, те разлетятся.

«А кто у нас есть? — сказал Христос Клаассен. — Шееперс, Стридом, Оливье и Сниман».

Пинаару предложили стать помощником командира дивизии имени Поля Крюгера. Командовать ею должен был Сниман.

— Со всеми этими историями об отставших солдатах им понадобится чертовски много времени на то, чтобы убедить людей, что все идет хорошо, — язвительно сказал Мигер. — Он что, всерьез уверен, что надо собрать парней со всей страны в одну кучу? Ему бы стоило почитать в Библии историю Гидеона.

— Он и так читает одну лишь Библию. Это безумие, Даниэл. Некоторые из них думают, что мы уже победили, и беспокоятся исключительно о чистоте учения. Остальные, похоже, считают, что имперцы подождут, пока мы будем готовы сдвинуться с места. Я, по крайней мере, мог бы объяснить им, как собрать сюда новобранцев без того, чтобы те привели за собой имперцев.

— Вы думаете не так, как прочие? — с усмешкой спросил Мигер.

— Если они узнают, что мы стягиваем силы, уж как-нибудь найдут способ определить наше местонахождение. И что тогда? — Он взмахнул руками. — Но для этих идеологов и доморощенных маршалов все, что я говорю, — чушь собачья. У имперцев осталось самое меньшее два батальона. Эти умники говорят, что у них нет космических кораблей, но ведь атмосферная авиация есть, и им понадобится не много времени, чтобы соорудить приличную взлетно-посадочную полосу.

— Это правда, — согласился Мигер. — Они только что объявили, что начиная с вечера вторника передвижение сухопутных транспортных средств без пропуска запрещено, из чего можно сделать вывод, что им по силам проследить, чтобы этот запрет выполнялся. До завтра господину Шееперсу и компании придется побегать. Но кое-что беспокоит меня еще больше — слухи о том, что Шееперс ведет переговоры с «ЮСС».

— С планетным директором компании? У-у, крыса! Два сапога пара, — не без удовольствия ответил Пинаар. — Я присутствовал при их встрече.

Мигер вогнал обойму в винтовку и только после этого позволил себе высказаться.

— Знаете что, друг мой Хендрик? Я начинаю думать, что слишком предвзято относился к имперцам. В конце концов, они всего лишь хотели расстрелять меня.

— Крысиная морда в костюме из акульей кожи. Он принял Шееперса с распростертыми объятьями и заявил, что «ЮСС» не станет предпринимать никаких действий, которые могли бы помешать нашим законным притязаниям. После этих слов я немедленно полез в карман, чтобы удостовериться, что мой кошелек все еще при мне. Но я уверен, что если утром нам доставит боеприпасы сам дьявол, то и ему окажут самый благожелательный прием, — сухо пояснил Пинаар.

— Да, действительно. Я не стану больше ничего говорить, Хендрик, но за мной остались кое-какие долги, с которыми я еще не расплатился. И я не забыл о «несчастном случае» в космопорте, — сказал Мигер. Лицо его осунулось. Он немного помолчал, потом спросил: — Шееперс и его компания знают, кто теперь командует имперцами?

— Они не знают, но командует ими Верещагин. Опасный и проницательный человек. Мы с ним встречались.

Мигер осторожно погладил спусковой крючок и посмотрел в лицо Пинаару.

— Хендрик, я тут бегло обдумал имеющиеся сведения, и мне крайне интересно, откуда вы получаете информацию.

— Я не ожидала вас увидеть, подполковник Верещагин. Мне не сообщили о вашем приходе, — сказала Солчава, машинально убирая назад прядь своих коротко подстриженных темных волос.

Ее голос был хриплым от усталости. Верещагин внимательно посмотрел на нее. Минуты, подобные этой, позволяют многое узнать о человеке.

— Присядьте и отдохните. Время у вас есть. Мы с вашим анестезиологом устроили заговор, — мягко ответил он.

Мгновение Наташа неуверенно смотрела на него, потом оглянулась в поисках стула. Когда она села, державшаяся за ее руку маленькая девочка-африка-нерка вскарабкалась ей на колени.

Верещагин на миг удивился, откуда здесь взялась малышка. И кому же теперь ее возвращать? Сейчас это неразрешимая проблема, но Альберт Бейерс обещал к концу дня найти ответ на нее, а он свое слово держать умел.

— Вы знаете, как обстоят дела? — спросил Верещагин.

— То, что мне нужно, знаю, — ответила Солчава. Она начала вставать, но Верещагин взял ее за руку.

— Вы, похоже, слишком устали, чтобы уснуть, но часок отдыха вам совсем не помешает. Так, значит, ради этого вы и отправились в колонии?

Солчава попыталась улыбнуться.

— Да, ради этого. Несправедливо, что богатые получают все, в чем нуждаются, а бедные остаются вообще без медицинской помощи. Но без денег ничего не сделаешь. Так они говорят. Когда начну думать так же, вернусь на Землю, — сказала она, поглаживая девочку по голове. Даже по этому движению было заметно, как она устала. Слова сочились, словно вода, — капля по капле.

Солчава была по-своему безжалостным человеком. Она этого просто не понимала и, возможно, не поймет никогда.

Верещагин печально улыбнулся. Даже при пред-, шественнике Антона, которого заставили уйти в отставку, так что теперь он выращивает капусту на Эсдраэлоне, батальон всегда как магнитом притягивал разочаровавшихся идеалистов вроде Рауля Санмартина, до сих пор продолжавшего сражение, век назад проигранное экологами, или покойного Швинге.

Ева Мур, при всем ее цинизме, была куда проницательнее остальных. Верещагин подозревал, что ее решение насчет Солчавы не было таким жестоким, как казалось на первый взгляд. Солчава никогда не вернется. Ее запас знаний устареет за то время, пока она будет накапливать то, чего искала. Верещагин был уверен, что она и сама это понимает.

На Эсдраэлоне или даже на этой планете человек еще не зашел настолько далеко, чтобы его «курс» нельзя было подправить. Здесь все еще можно было мечтать. На Земле человеческое общество слишком разрослось, и грезам места уже нет.

Солчава продолжала говорить. Девочка все держала ее за руку. Верещагин понял, что она беседует не столько с ним, сколько с самой собой. Наташа твердила о своих надеждах, мечтах, грандиозных планах… Антон закрыл глаза.

В Йоханнесбурге тоже было тоскливо. Миша достал из ящика пневмочпочты депешу, но Кольдеве придержал его за локоть.

— Я сам заберу. Ахилл все еще у себя в шатре? Миша кивнул.

— Симадзу чем-то занят, а он его ждет. Кольдеве локтями проложил себе дорогу к дверям помещения, которое занимал Санмартин, и вручил капитану послание. Рауль посмотрел на него невидящим взором, не делая ни малейшей попытки вскрыть конверт.

— Кстати, Ханс. Попроси Ханну позвонить Альберту. Передайте ему, что он может в любой момент, как только у него появится такое желание, пустить Андрасси на отбивные.

Кольдеве посмотрел как-то странно, но кивнул.

— А что в сводке?

Санмартин еще раз тупо посмотрел на послание, которое сжимал в руках, потом стал его просматривать.

— Что-то от авиаторов, — уныло сказал он. — Про-. шлой ночью Коковцев врезал по коммандос, которые засели в горах. Их там было человек семьдесят, четырнадцать километров на юго-восток от Мулдерсдриф, в квадрате 13 — 4617…

— Что такое пехота? — меланхолически спросил ни с того ни с сего Кольдеве.

— Кавалерия, которая прошла через скотобойню. Кончай, Ханс, — сказал Санмартин. — Коковцев доложил, что там были ракеты класса «земля — воздух».

— А мачеха Ханны, случайно, не в Мулдерсдриф живет?

— Ханс, заткнись! — Сводка выскользнула из рук. Санмартина и упала на пол.

Кольдеве молча поднял ее.

— Рауль, расслабься. Что у вас за отношения с Ханной?

— Возможно, она поняла, что я делаю для того, чтобы выжить. Ну и черт с ним. — Мгновение спустя он добавил: — Мне нужно каким-то образом разобраться в делах, которыми ведал Ретт. Мне необходим ответ. Я не знаю, что говорить Варягу. — На лице его появилось ожесточенное выражение. — Знаешь, Ханс, что самое смешное? Я могу стереть этих чертовых буров в порошок. И ведь есть за что. Ретт и Руди были единственными близкими мне людьми. Все, что мне хочется, — покончить с этим. Вот, пожалуй, единственное, с чего Варягу может быть хоть какой-то толк. Не волшебник же я, в конце концов!

Кольдеве надо было идти. Но он задал новый вопрос:

— Кто у них распоряжается?

— Не знаю. Я не уверен в том, что у них вообще есть кто-то главный. Но могу поспорить, что они пляшут под дудку человека по имени Стридом.

— А почему?

— Он человек умный, но скверный. Знает, чего хочет, и готов добиваться этого любой ценой.

— Так что же они будут делать? — спросил Кольдеве.

Санмартин с раздражением отвел взгляд.

— Понятия не имею! Зализывать раны. Строить планы. Может, сами еще не знают, что будут делать. Спроси у Ханны. Она знает об этом больше, чем кто-либо другой, — сказал он, потом добавил: — Я не привык иметь дело с чудесами, Ханс.

Кольдеве ничего не ответил. Рауль, казалось, смотрел сквозь него.

— Принимай роту, Ханс. Старайтесь присматривать за волонтерами из буров. Завтра мы силой покончим с этой проблемой.

Кольдеве кивнул и вышел.

Время текло медленно. Санмартин услышал стук в дверь. Это был Симадзу.

— Что там, сержант? — мрачно спросил Рауль.

— Сэр, майор Ретталья приказал в случае его гибели передать эту запись вам, лично в руки. Я пришел, чтобы выполнить его приказ. Сожалею о-задержке.

Произнеся это, Симадзу отдал честь и вышел.

Несколько мгновений Рауль разглядывал кассету — запись голоса, дошедшего из могилы. Потом сунул ее в магнитофон.

«Версия 3.3. Рауль, если ты это слушаешь, значит, ад выбрался на волю и теперь подбирается к нам. Пожалуйста, не выключай. Через пять секунд ты услышишь серию звонков с интервалом в три секунды. После третьего назови свое полное имя».

Несмотря на горе, Санмартин невольно улыбнулся. Еще в. Академии Ретталья любил доводить его, величая полным именем.

Раздался звонок. После третьего Санмартин набрал побольше воздуха и произнес:

— Рауль Танкредо Морган Ллевеллин Санмартин де Санмартин у ап Рис.

Магнитофон щелкнул.

«Братишка, это моя последняя воля и мое завещание. Я не хочу умирать, и мне не нравятся мысли о смерти, но желаю, чтобы ты знал, — я любил тебя. И твою маленькую смышленую африканерку тоже. У меня нет семьи и детей —#по крайней мере, таких, о которых мне было бы известно, так что скажи Варягу, чтобы он отправил все мое имущество на Эсдраэлон. Сантименты, конечно, но ты меня понимаешь».

Санмартин кивнул, словно Ретталья находился здесь и искал одобрения своим действиям.

«Теперь о том, что переходит к тебе по наследству. Здесь имена агентов…»

Ретталья перечислил сорок два человека, которые, по его мнению, прекрасно подходили для того, чтобы обеспечить отборные неприятности. В какой-то момент Рауль почувствовал, что ему на глаза наворачиваются слезы, но сумел взять себя в руки. Времени предаваться горю не было. Теперь, когда у него был этот список, его расплывчатые идеи начали приобретать более четкую форму.

Береговой наблюдал за работой саперов, когда к нему присоединился Санмартин. Настроение сержанта тоже трудно было назвать радужным.

— «Божественный ветер». Слыхал? — спросил Береговой, шагая рядом с Санмартином по искореженному тротуару.

Санмартин кивнул.

— Насчет камикадзе? Еще раньше тебя. Меня поставили заниматься разведкой. Два самолета. Один из них сбил «Аякс», а второй — наша зенитка. Как по-твоему, они ошиблись в расчетах?

Береговой покачал головой.

— Они знают, что делают. Поумнели. Проблемы с новобранцами. Им нужны мученики, — пояснил он.

— Тренировка для снайперов, — заметил Рауль.

— И сколько мы загребли?

— Четыреста тридцать семь человек, — быстро подсчитал Санмартин. — Петр только за утро арестовал человек двадцать и до сих пор с ними разбирается.

— Проследить за ними? — спросил Береговой.

— Я говорил с Хансом и с Евтушенко. Нет возможности. После того как распались на мелкие группы, они поменяли тактику. Приходят в село и получают указания, куда им идти дальше. Мы тщательно уничтожили телефонную сеть, но у них до сих пор остаются какие-то средства связи. Отловив группу, мы можем выйти на один источник информации, но прежде, чем доберемся до следующего, они его уже ликвидируют. У них достаточно пушечного мяса, но большинство сознательно возвращается обратно.

Единственным имеющимся в наличии воздушным транспортным средством служили вертолеты Войцека, а имперцы были разбросаны по значительной территории. Источники информации полностью иссякли. Формировался парк бронированных машин, и любого бура, у которого хватило бы глупости задавать вопросы, быстро попросили бы убраться прочь.

— Плесень их всех побери… С тобой все в порядке?

— Да, Берри. Я в порядке.

Береговой немного подумал.

— А что мы собираемся делать с теми, кого прихватим? — спросил он, думая о чем-то другом.

— С пленными? Большую часть отправим на острова в качестве мишеней для новобранцев.

— А с остальными?

— Если Варяг не будет возражать, отпустим, после того как доктор Солчава окажет им медицинскую помощь.

Береговой сглотнул и мрачно посмотрел на Санмартина.

— Думаю, нам нужно лететь в Комплекс, — сказал Санмартин.

Госпиталь располагался в грязно-коричневом-строении. Крохотные отсеки биохимиков были спрятаны в подвальном помещении. Начальник отдела с десяти до двух отдыхал. Впрочем, Санмартин и не собирался просить у него позволения. Толстый химик, синтезировавший секрет скунса, оказался толковым мужиком. Однако сейчас в лаборатории нашелся только старший инженер и его неприметный помощник.

К несчастью, первый так обрадовался, что нашел собеседника, что вопросы лились нескончаемым потоком. Санмартин посмотрел на Берегового и прервал этот пышный монолог.

— Господин старший инженер, я хочу знать, какие биологические препараты у вас хранятся. Их характеристики, количество доз, прививки.

Техник картинно махнул рукой и ткнул сигаретой в пепельницу.

— У нас все есть, капитан. Все, что угодно! — Он хихикнул. — Для большинства персонала одной дозы вполне достаточно. Но послушайте меня, капитан, не обманывайте себя. Бактериологическое оружие никому не нужно. Если вам скажут устроить опрос, не трудитесь и не тратьте время зря. Бактериологическое оружие не нужно никому. Все его боятся. А потом, как можно контролировать распространение чумы на этом вонючем шарике? Поверьте мне на слово, капитан…

В подвале, куда подполковник Мур загнала Боевых Магов, была плохая вентиляция. У Санмартина щипало в носу от дыма. У главного инженера явно было не все в порядке с головой.

Первоначально Рауль собирался устроить все это через адъютанта Мур. Но Береговой разочаровал его. Мисс Молли носила прозвище «Металлистка»: у нее было золотое сердце и чугунная голова. Санмартин начал понимать, почему других претендентов на это место не находилось. До него внезапно дошло, что пренебрежение Евы Мур к вверенной ей биохимической секции не имеет ничего общего с их задачей, но зато напрямую связано с теми, кто там работает.

Он медленно сосчитал до десяти, чтобы успокоиться.

— Договоритесь с медиками по поводу прививок. Нам нужно будет сделать самое меньшее тысячу прививок в первые семьдесят два часа.

— Договоритесь? Ха! Да они с нами и разговаривать не станут, не то что договариваться! И почему тысячу? Самое меньшее — сто тысяч, для каждого штатского, если вы хотите их защитить. Хотя, по мне, пусть бы они себе сгнили. Но давайте будем реалистами. Тот, кто послал вас сюда, не представляет, о чем идет речь. Через семьдесят два часа начнется такое, что стараться защититься от него прививками — все равно что пытаться убежать от лесного пожара. Если вы меня спросите, я вам скажу, что это дурацкая затея. Можете так и передать тому, кто вас послал.

Санмартин не собирался его ни о чем спрашивать. Он пытался взвесить, что важнее: знания в области биотехники, которыми, возможно, обладает этот придурок, или очевидная, вызывающая тупость, которая никаких сомнений не вызывает? Биохимик продолжал барабанить пальцами по металлическому столу; стук уже начинал отдаваться болью в висках Санмартина.

— Нет, я ничего не говорю, возможно, этот ваш Верещагин — человек вполне толковый для своей должности, — продолжал рассуждать идиот. — Но на его месте я уж показал бы этим паршивым бурам, где раки зимуют! Я заставил бы их заплатить за то, что они натворили! Если вы меня спросите, я вам скажу, что половина наших бед — оттого, что мы слишком мягко обходились с этими штатскими, вместо того чтобы прижать их к ногтю!

Санмартин переглянулся с Береговым, занявшим место покойного Руди Шееля. Руди презирал таких «полувоенных» даже больше, чем настоящих штатских. Береговой спокойно накрыл своей лапищей бегающие по столу пальцы коротышки и легонько сжал. Коротышка испуганно прижал руку к груди, потом внимательно осмотрел свои пальцы, словно хотел убедиться, все ли на месте. Он разинул рот, широко раскрыл глаза и уставился на Санмартина. Рауль многозначительно кашлянул.

— Простите, капитан. Так что вам было нужно?

Санмартин поморщился, взял пепельницу, стоящую на куче бумаг, и сунул ее в мусорную корзину вместе с вонючим содержимым. Потом облокотился на стол.

— У меня имеется несколько технических вопросов относительно вашей работы. Будьте любезны отвечать, причем немедленно.

Санмартина интересовало не мнение коротышки, а факты. Если понадобится узнать, что думает коротышка, пускай его выслушивает Береговой.

Ханнес ван дер Мерве простукивал стены своей камеры. В животе холодной скользкой змейкой свернулся страх. Ему было даже страшнее, чем тогда, когда он потерял шляпу и пулемет, когда в лицо ему уставилось узкое рыло пушки с бронетранспортера и он поспешно вскинул руки вверх.

Дирки Руссу увели. Ван дер Мерве услышал один-единственный выстрел, а потом наступила тишина. Вторым, сразу после Дирки, увели Магнуса, сидевшего в соседней камере. И снова раздался выстрел.

Ван дер Мерве услышал звон ключей. Низенький, коренастый имперец с густыми и длинными черными усами перешагнул порог и остановился посреди камеры. В дверях встал еще один, с автоматом, нацеленным на юношу.

— Ну что, шуметь будешь? — грозно спросил коренастый.

Ван дер Мерве отчаянно замотал головой. Имперец вздохнул с облегчением.

— Ну, вот и ладно. Я этого тоже не люблю. Как тебя зовут?

— Ханнес Маннетиес ван дер Мерве, Боксбург, — поспешно ответил ван дер Мерве, боясь, как бы имперец не рассердился.

— Резит Аксу из Антакии, это на Земле. Есть там такой город — Антиохия. Святой Павел в нем бывал. Знаешь святого Павла?

Святого Павла ван дер Мерве знал. Аксу подал ему сигарету и дал прикурить. Потом вздохнул.

— Эх, парень! Жалко мне тебя!

— Почему? — спросил ван дер Мерве и закашлялся. Он не курил.

— Этот ублюдок Симадзу думает, что все вы — убийцы и диверсанты.

— Но это же глупо! — воскликнул ван дер Мерве.

— Так он же псих, этот Симадзу. Поэтому поостерегись, — посоветовал Аксу. — Ведь с убийцами и диверсантами у нас разговор короткий. — Он сделал вид, что целится и стреляет. — Бац — и все!

— Но мы же не диверсанты!

— Ну да, рассказывай! Небось форму носили?

— Нет у нас никакой формы!

— Ни командования, ни формы… Бац! — И Аксу печально покачал головой. Тот, что стоял у двери, кашлянул. Аксу взглянул на часы.

— Нам пора!

Они поднялись наверх и вышли в коридор. Там было неожиданно светло. Ван дер Мерве зажмурился от солнца. Они остановились перед одной из дверей.

— Входи, — сказал Аксу. Ван дер Мерве растерянно поблагодарил его и шагнул вперед.

«Псих» Симадзу оказался невысоким человеком с мягкими чертами лица. Он вежливо приветствовал ван дер Мерве. На столе перед ним лежала длинная трость цвета слоновой кости. Он задавал вопросы тихим голосом, вежливо поддакивал, выслушивая ответы, зачем-то поправлял диктофон, нацеленный на ван дер Мерве.

Неожиданно лицо у него изменилось. Он наклонился, чтобы поменять кассету, и вдруг резко выпрямился, схватил ван дер Мерве за грудки и с размаху шмякнул об стену..

— Лжец! Убийца! Это ты подбросил нам атомную бомбу! — Симадзу схватил со стола трость и ткнул ею в ван дер Мерве. Тот едва успел увернуться. — Ты явился сюда, чтобы врать и устраивать диверсии?

Он подсек тростью ноги юноши и обрушился на него.

Несколько томительных минут трость свистела над головой ван дер Мерве, а он корчился на полу, пытаясь прикрыть голову. Иногда палка опускалась, оставляя рубцы. Ван дер Мерве бормотал, что это ошибка, но Симадзу не слушал его, продолжая гортанно браниться и хлестать его тростью.

Внезапно сержант остановился. Он задыхался. Через несколько секунд ван дер Мерве решился поднять голову — и едва увернулся от последнего удара. Симадзу позвал Аксу.

Тот сразу вошел и отдал честь. Симадзу стиснул трость так, что костяшки пальцев побелели. На губах у него выступила пена.

— Забери его. Этого я хочу расстрелять лично, — хрипло сказал он.

Аксу снова отдал честь. Он вывел ван дер Мерве на улицу, провел вдоль здания и завернул за угол. Здесь обнаружился ряд свежих могил с аккуратными белыми крестиками. На последнем блестело свежей краской только что написанное имя. У края могилы виднелось нечто, напоминающее пятна еще не свернувшейся крови.

— Ну что, парень, — мягко сказал Аксу, — давай, копай. Я бы тебе помог, но это запрещено.

Ван дер Мерве замер, глядя на имя, написанное на кресте.

— Что, друг твой, что ли? — спросил Аксу. Юноша разрыдался.

— Ну что ж поделаешь, — все так же мягко сказал Аксу. — Ты давай копай. Времени у тебя не так уж много, а могилу лучше иметь поглубже.

— Он меня даже не слушал!

— Да я знаю. Я ведь говорю — псих.

— Но мы же не диверсанты! — в отчаянии повторял ван дер Мерве.

— Я бы тебе помог, да не могу, — сказал Аксу. — А ты копай, копай.

— Мы не диверсанты и не убийцы! А он даже не слушал!

Мимо проходил Санмартин в сопровождении Берегового, Томиямы и стрелка.

— О! — просиял Аксу. — Вот, может быть, капитан Санмартин тебе поможет. Если ты его уговоришь, тебе, может быть, удастся спасти и себя, и своих друзей.

Он перешел на английский.

— Сэр! Сэр, можно вас на минуточку? Санмартин неторопливо ответил на приветствие.

— В чем дело, Аксу?

Ван дер Мерве лихорадочно принялся объяснять, то и дело перескакивая с ломаного английского на африкаанс. Санмартин слушал скептически.

— Аксу, это правда? — спросил он.

— Я ему верю, сэр, — ответил Аксу. — Парень, похоже, не врет.

— Сержант Береговой, а вы как думаете?

Береговой задумчиво почесал подбородок.

— По-моему, проверить не помешает, — задумчиво сказал он.

— Томияма! Загляните в дело этого парня. И выслушайте его. Если он говорит правду, я потолкую с Симадзу. Ну, а если врет…

Санмартин сделал многозначительную паузу. Аксу добросовестно перевел.

— Есть, сэр! — Томияма коротко отсалютовал. Санмартин приложил руку к виску в ответ.

— Пошли со мной! — приказал Томияма ван дер Мерве.

Когда они скрылись за углом, Санмартин спросил у Аксу:

— Послушай, говорят, Иуда Искариот был турком?

— Нет, сэр! — рассмеялся Аксу. — С вашего разрешения, пророка Иисуса предал грек! У турок есть поговорка, что, если ты поздоровался с греком за руку, не забудь после пересчитать пальцы.

Стрелок подошел, выровнял очередной холмик земли и воткнул в него крестик со свежей надписью «Ван дер Мерве». Он постоял, посмотрел на Аксу, на неприметную охапку соломы, лежавшую в стороне.

— Слушай, парень, — сказал ему Аксу, — если ты не выстрелишь, мы выбьемся из графика. Ваша честь, я прошу прощения, но мне надо заглянуть к нашим первым клиентам, прежде чем отправиться к остальным.

Санмартин кивнул.

— Со следующими столько же будете возиться? — спросил он. Они управились с шестерыми, а осталось еще человек пятьдесят.

— За час разберемся, ваша честь. Ну, может, чуть подольше. Может быть, нам стоит прибегнуть к наркотикам? Я мог бы распорядиться… — Аксу отдал честь. Санмартин ответил тем же, и Аксу удалился.

— Разведка трудится в поте лица, — заметил Санмартин.

Береговой снова потер подбородок. На этот раз он по-настоящему задумался.

— А док?

Санмартин поморщился.

— Я ей сам скажу.

— Правду?

— Правду, но не всю.

— Как можно меньше.

— Если придется, — сказал Санмартин, — я сам буду заливать им в глотку эти наркотики, причем ржавой ложкой.

Береговой кивнул и удалился, по-прежнему погруженный в размышления.

— Я хочу увидеть, что на душе у парня! — сказал Санмартин, ни к кому не обращаясь. Стрелок, выравнивавший холмик, не обратил на него внимания.

Кроме горе-вояк, которых они брали в плен целыми толпами, у них набралось еще человек пятьдесят, попадавшихся по одному, по двое. Они оказались без оружия и более или менее убедительно доказали, что они вовсе не участвовали в мятеже, а просто вышли погулять. Их отпустили, но поступить так же с теми, кто был захвачен с оружием, было нельзя — начались бы нежелательные разговоры.

Санмартин достаточно хорошо знал людей, которые втянули в эту авантюру таких, как Ханнес ван дер Мерве, и мог предвидеть последствия. Очень возможно, они снова загребут отпущенных на свободу к себе в войско. Это, конечно, не помешало бы бывшим пленным распространять среди гражданского населения сведения о поражении и о великой мощи имперских войск. Но предводители буров — народ недоверчивый. Они захотят провести собственное расследование. А Раулю нужно было знать, что думает Ханнес ван дер Мерве. И, как это ни смешно, могут ли они положиться на ложь.

— Я хочу сжать его душу в горсть и выдавить все, что там есть, — тихо добавил он. Посмотрел на стрелка. — Ты ведь был в Пустынях с девятым взводом?

Стрелок кивнул, продолжая формовать холмик с пристрастием художника. Он отлично помнил эти тяжелые дни в пустыне.

— Помнишь, как Виеру прострелили яйца, когда он передавал воду? Ох, мы и ржали! Мы прозвали его «Дик в яблочко».

Стрелок тоже рассмеялся. Это было на девятнадцатый день. Двое из рабочих, которых они преследовали, накануне покончили жизнь самоубийством.

Санмартин посмотрел в сторону Ридинга.

— А теперь вот это, — сказал он.

Стрелок кивнул. Он завершил приготовления и пальнул в охапку соломы.

Среда (13)

Кекконен сидел, прислонившись спиной к брустверу, и развлекался тем, что играл в пасьянс насквозь промасленными картами. Серый зевал, не снимая пальцев со спусковых крючков своей ракетной установки.

Со стороны Блумфонтейна показался небольшой грузовик. Серый загнал в ствол первый заряд с ловкостью, которая приобретается только годами практики, и лениво ждал его приближения. Машина прибавила скорость. Глаза Серого сузились. Он привстал и снял ракетную установку с предохранителя.

Машина не остановилась перед шлагбаумом. Она проломила его, не обращая внимания на выстрелы часового. Но тут же замедлила ход, объезжая первый из надолбов. Серый успел увидеть напряженное лицо водителя и выстрелил сразу из всех стволов.

Грузовик взорвался. Кекконен судорожно вцепился в бруствер, сжимая в руке второй, уже ненужный заряд.

— Jumalan kiitos! — прошептал он.

Серый со скучающим видом прочистил орудие и снова установил его на треноге, направив стволы вверх. Карты Кекконена плавно опускались на землю. Почерневшее шасси грузовика осталось лежать между первой и второй надолбой.

С того дня энергию с океанской электростанции подавали только по три часа в день.

Брувер закрыла за собой дверь и на какое-то мгновение застыла, явно раздираемая сомнениями, — это дало Верещагину возможность оценить ситуацию. Тонкое лицо ее выражало одновременно и замешательство, и предельное волнение.

Матти Харьяло звал ее «проходной пешкой» — крошечную пылинку среди сильных мира сего. Пешки почти всегда непредсказуемы. Но все равно надо пользоваться тем, что под рукой.

Верещагин тихонько постукивал о ладонь курительной трубкой, перебирая в уме крупицы информации, которые выудил у Рауля Санмартина за все эти месяцы. Она любит яркие цветы, вдруг вспомнилось ему, хотя на планете ничего подобного не растет. Когда рука женщины наконец соскользнула с дверной ручки, он вежливым жестом пригласил ее присесть на потертую скамейку рядом с собой.

— Добрый день, юффрау Брувер, — поздоровался он, вставая и пожимая ей руку.

Брувер, запинаясь, пробормотала что-то в ответ и села. Мягкие карие глаза Верещагина внимательно изучали ее. Кожа у женщины была очень светлая, а такую стройную фигуру редко встретишь среди африканеров. Верещагин заметил и свежий синяк, очень маленький, в нескольких сантиметрах ниже локтя.

Настала пора заговорить.

— Выражаю самые искренние соболезнования в связи с кончиной вашего сводного брата. Наверное, ему было не так уж много лет.

Женщина недоуменно уставилась на него. Поколебавшись еще несколько мгновений, она пробормотала слова благодарности.

— Прошу, не надо меня благодарить. Мне слишком мало известно о ваших истинных чувствах, чтобы я мог искренне сопереживать или жалеть вас, — и, достаточно высоко оценивая ваш ум, не буду делать вид, что это не так. И все же, когда я срубаю дерево, то всегда возношу молитву за духа, которого при этом уничтожаю. Точно так же я поступаю и в отношении людей.

Он помолчал, выжидая, не выплеснутся ли за стену отчужденности какие-либо потаенные мысли, потом заговорил снова:

— Расскажите мне о себе.

— О чем бы вам хотелось узнать? — с вызовом спросила она.

— О ваших надеждах, страхах, мечтах. Я хочу знать все, что вы посчитаете нужным сообщить. Мне надобно понять вас как личность.

Она сидела не шелохнувшись, с прямой спиной, сложив руки на коленях, словно растерянная школьница.

— А на что мне надеяться? — с горечью спросила она. — Что до моих страхов, то их слишком много и они слишком глубоки. А мечты мои разбились в прах.

— А как же Йоханнесбург? — мягко спросил Верещагин.

— Я смотрела в окно, когда начался обстрел. Кат-рина уговаривала меня спрятаться, но я осталась у окна, чтобы видеть все. Я была так беспомощна, так зла. А потом я вышла на улицу. Это вы хотели от меня услышать? Cicatrix manet.

— Я хотел услышать от вас только то, что вы сами хотите сказать, — полагаю, это вы понимаете. — Потом помолчал и прибавил, давая понять, что понял латинское изречение: — Время лечит любые шрамы — или, по крайней мере, мы делаем вид, что это так. Кстати, похоже, вы достаточно долго пробыли в обществе Рауля.

— Я сама изучала латынь. Потому что он так любит этот язык. — И Брувер вдруг рассмеялась коротким нервным смехом, задетая за живое и этим воспоминанием, и странными манерами Верещагина, и вообще столь неожиданным возвращением к нормальной жизни. Потом поспешно прибавила: — Я никак не могу успокоиться.

Верещагин одарил ее удивленным взором исподлобья, но тут расслышал шаги на лестнице.

— Трудно заподозрить Рауля в неискренности, не правда ли?.Прошу прошения, отвлечемся на секунду. Входите, Тимо.

Женщина, вздрогнув, обернулась к дверям. Хярконнен широко распахнул дверь и почти бесшумно вкатил складной столик. На нем красовалась круглая тарелочка хрустящих овощных хлопьев и чайник.

От чая Брувер отказалась. Верещагин налил себе чашечку и поставил чайник на место. У них уже вошло в традицию в неполевых условиях после чьей-то гибели пользоваться не квадратными тарелками, а круглыми.

— Вы знакомы с Тимо? Юффрау Брувер, разрешите представить вам. старшего сержанта связи Хяр-коннена. Тимо, как по-вашему, Рауль говорит на латыни?

— Нет, не говорит, — равнодушно ответил Хярконнен.

— Но он всегда… — начала было Брувер.

— Я знаю, что он заучил три-четыре сотни латинских фраз, но это вовсе не означает, что он владеет языком.

Брувер выглядела куда более изумленной, чем Тихару Ёсида, когда тот увидал первый разорвавшийся снаряд.

— Мне говорили, что в одиннадцатом ударном батальоне большое значение придается «римской дисциплине и самурайской доблести». Даже младшие офицеры открывали штабные совещания уместными по случаю цитатами. У Рауля вошло в привычку демонстрировать свою эрудицию и по другим поводам, — извиняющимся тоном пояснил Верещагин.

— На Ашкрофте этому не придавали значения. Ведь с камнями беседовать на иностранных языках вовсе ни к чему, — прибавил Хярконнен.

Брувер на мгновение прижала ладонь ко лбу.

— Думаю, мне все же не худо бы выучить латынь. Хярконнен поглядел на нее мрачно и, прежде чем выйти, слегка поклонился Верещагину.

Верещагин проследил направление взгляда Брувер, провожавшего Тимо до дверей.

— У Тимо в привычке быстро составлять мнение о людях, хотя в этом он весьма осмотрителен. А теперь вернемся к нашему взаимному допросу.

— Попытаюсь ответить — если смогу.

— Что ж, этого довольно. Итак, как считаете, вы небезразличны Раулю?

Женщина ответила не сразу.

Думаю, небезразлична, — призналась она. — Но я не уверена.

— В этом никто никогда не уверен. Достаточно и того, что вы так думаете. Кстати, и я того же мнения.

— Но вот проявляется это у него как-то странно, — с горечью вздохнула она.

— Я ему об этом пока не говорил, так что, вполне возможно, он ничего еще и сам не знает. У него и без того есть о чем подумать. Мы, как вы уже наверняка заметили, на пороге войны.

— А разве то, что происходит, еще не война?

— Нет, юффрау Брувер, это не война. Нынешняя нестабильная ситуация отличается от настоящей войны примерно так же, как рай от ада. Покуда африканеры не взяли в руки оружия и я не сказал: «Fiat justutia, ruai саеШт» — «да свершится правосудие, пусть даже небо упадет на землю», — война еще не началась. — Помолчав, Верещагин смягчил тон. — Согласен, создается впечатление, что небо уже валится на нас. Вы, бургомистр Бейерс и кое-кто еще стоите перед разверзшейся пропастью, края которой неумолимо расходятся. И все же, даже если война начнется на следующей неделе, было бы опрометчиво утверждать, что она уже идет. Терпеть не могу неточностей.

— Я вас не понимаю. Так вы говорите, что войны нет? — Брувер явно растерялась.

Очевидно было, что причудливая манера собеседника выражать мысли сбила ее с толку.

Верещагин же спокойно поглаживал пальцами трубку.

— Позвольте уточнить. Ситуация крайне нестабильна. В течение каких-нибудь нескольких дней, если никто им не помешает, фанатики, которые разожгли этот бесплодный конфликт, окончательно потеряют выдержку. И тем не менее на данный исторический момент африканеры как нация еще не сделали выбора. Я убежден, что вы, работая с Симадзу, поняли, сколь ничтожной поддержкой пользуются фанатики на данный момент. Брувер несколько минут молчала.

— Вы хотите сказать, что войны может и не быть? — очень серьезно спросила она.

— Ручей у истока можно перегородить и прутиком, но, превратись он в реку, даже слон не сможет ее пересечь, — ответил Верещагин.

Некоторое время он выжидал, проверяя, верно ли оценил собеседницу.

— А что может помешать? Кто может помешать?

— Этого я не знаю. Я не слишком-то хорошо разбираюсь в политике, которую ведут ваши люди, — решительно заявил, хотя и не вполне искренне, Верещагин. — Из всех африканеров, кое-чего стоящих в политике, я знаком лишь с бургомистром Бейер-сом, но, к несчастью, трагические обстоятельства разлучили нас. Не возьмусь руководить его действиями.

— Вы настолько бесчувственны, что… — начала было Брувер.

— Прошу вас, поймите. Я символ имперской власти. Любой импульс к разрешению конфликта должен возникнуть именно среди местных. Ведь стоит мне показать свою заинтересованность, уверяю вас, как люди, жаждущие крови, захватят всю власть в свои руки — до тех пор, пока я не поставлю африканерский народ под жесткий контроль. Надеюсь, вы понимаете, почему я не хочу этого?

Она глядела на него не мигая.

— Подумайте! Они поставили себя в такую ситуацию, что уже не могут пойти на согласие, а могут лишь осуществлять диктат. Они никогда теперь не поверят, что кто-то может положиться на то, что сами они выполнят договор. Они должны либо править, либо подчиниться. В противовес им другие африканеры должны сказать то, к чему я прислушаюсь, — я же сперва продемонстрирую силу, а лишь потом милосердие. Об этом я искренне сожалею. Обстоятельства, не предоставляя мне права выбора, вынуждают меня совершать то, что Рауль так любит называть «внешним давлением».

— А что, если мы не изъявим готовности к примирению? — спросила Брувер, замерев.

— Тогда мне придется стать строгим учителем. Впрочем, довольно. Извините, что позволил себе отвлечься. Мы должны обсудить сейчас ваше будущее.

Теперь она молчала, слушая его. Ее воинственности как не бывало.

— Вы понимаете, — продолжал Верещагин, — что, когда начнется война, вам придется выбирать. Во многих отношениях наши руки будут ничуть не чище, нежели у ваших соотечественников.

Она не отвечала.

— Некоторые, и даже многие из ваших, возьмутся за оружие. Вы можете примкнуть к ним. Или же можете связать свою судьбу с нами, рискуя при этом тем, что вас отлучат от вашего народа, и, возможно, навсегда. Единственное, чего вам не удастся, — это избежать выбора. Вам, — как, впрочем, и нам, третьего не дано.

— Я верю вам.

— Благодарю. Я редко прибегаю ко лжи.

— А если я выберу второе? Что будет тогда с Раулем?

— Предоставьте Рауля мне.

— Неужели вы никогда не прекратите играть им, словно марионеткой, дергая за ниточки?

— Юная леди, уже многие годы я привык говорить себе: «Этому — жить, а этому — умереть». Не принимать решения — уже само по себе решение.

— А какой выбор вы оставляете мне? Предать своих или предать себя?

— Слово «предательство», по моему мнению, тут неуместно. Прежде вы должны решить, какого будущего хочет ваш народ, а уж потом я позволю вам говорить о предательстве.

— А какое будущее предлагает нам Его Императорское Величество? — задала она контрвопрос.

Верещагин то и дело внимательно поглядывал на трубку, которую вертел в руках.

— Доверю вам одну государственную тайну. Какие бы инструкции ни дал Его Величество, вице-адмирал Ли, похоже, принял ванну в ядерном огне. Подозреваю, что к тому времени, когда я выясню наконец, что это были за инструкции, оба мы состаримся и поседеем. Для блага планетарной политики мне, по-видимому, придется действовать совершенно самостоятельно, на свой страх и риск.

Он дал время собеседнице осмыслить его слова. Глаза ее расширились.

— Но ведь вам все равно придется решать, не так ли? Хотите совет? Разумеется, не хотите, но все равно вы послушаете, ибо вы предельно вежливы. Выбирая сторону, я чаще всего полагаюсь на собственную совесть. Но, поскольку это худой советчик, кончается дело тем, что я выбираю тех, кто мне приятнее.

Брувер помимо воли рассмеялась: какой деликатный ответ!

— Кое в чем могу твердо вас заверить. Если вы пожелаете связать свою судьбу с Раулем, то я любыми средствами, правыми или неправыми, добьюсь, чтобы вы улетели с этой планеты на борту того же корабля, что и ваш Рауль.

— Странное решение, — нерешительно произнесла она.

— Вы даже не представляете себе, насколько оно необычное.

— Мне надо подумать. Возможно, я Поговорю с Раулем. Что же до остального, то мне все равно. Поступайте так, как сочтете нужным.

— Недурно. Поклонитесь от меня вашему дедушке. — Женщина некоторое время глядела на него, а потом вышла, ни слова не сказав.

Мгновение спустя на своем привычном месте материализовался Харьяло.

— Ты отвратительно выглядишь, Антон.

— Матти, я никогда и ничего не делал в жизни глупее. С того самого дня, как сэр Гарри Смит завоевал

обе республики буров, а британское правительство заставило его отказаться от содеянного, африканеры сопротивляются судьбе. Прекрати так улыбаться, челюсть свернешь.

— Антон, эта твоя привычка проверять людей, замучивая их до полусмерти, рано или поздно приведет к тому, что ты загубишь кого-нибудь, кто тебе особенно дорог! — вздохнул Харьяло, на мгновение посерьезнев.

— У нее есть шанс выдержать экзамен. Ты сам это предсказывал. Поживем — увидим.

— Да я вовсе не о ней беспокоюсь, — ответил Харьяло, теперь уже совсем серьезно. — Почему бы не предоставить еще десяти поколениям африканеров свободу рвать глотки друг другу? Что проку лгать и изворачиваться — и все ради того, чтобы предотвратить грошовую войну на грошовой планетке из-за грошового дивиденда «Юнайтед-Стил» по привилегированным акциям? Не лучше ли нам рвать когти на «Сокаку» и улететь на Эсдраэлон?

— Помнишь, что Арто говорил об Ашкрофте? Харьяло захохотал.

— Еще бы! Он говорил: «Разумеется, это важная война! Ведь на ней воюю я!»

— Надеюсь, операция по пересадке кожи прошла успешно и у него все пальцы действуют. — Лицо Верещагина погрустнело. — Арто — благородный человек.

— Ну вот ты и поговорил с малюткой Брувер.

— Скажи мне, Матти, мне только кажется или я действительно становлюсь мягкотелым?

— Да, да и еще раз да!

— Но ведь батальон состоит из живых людей.

— И если ты когда-нибудь об этом забудешь, мне придется пристрелить тебя и принять командование. — Матти просиял. — Конечно, потом я мог бы с тем же успехом застрелить и Консервный Оскал.

По иронии судьбы Рауль Санмартин занимался тем же, чем и Верещагин.

Сидя за столом напротив Рауля, Наташа Солчава нерешительно протестовала:

— Но ведь медицинской необходимости нет!

В связи с последними событиями непоколебимая Наташа явно сдавала позиции. Санмартин не преминул этим воспользоваться.

— Не припоминаю, чтобы я говорил, будто такая необходимость есть. Я говорил, что есть военная необходимость, а это вовсе не одно и то же. — Он взял в руки одну из стеклоновых сенсорных иголок и принялся внимательно изучать схему находящегося перед ним прибора. — Вы понимаете, мы делаем это вовсе не для забавы.

— Нет, не понимаю, — резко ответила она, — Должна быть медицинская цель! Я никогда не режу людей ради забавы, как вы изволили выразиться.

Он положил на стол электронный ответчик и извлек из кармана документ.

— Прочтите это.

Она нерешительно взяла у него бумагу и внимательно прочла. Солчава явно была выбита из колеи бессмысленным на первый взгляд насилием, которое творилось на планете последние несколько дней. Рауль подумал было, что лучше бы он занялся поисками одного из вертолетов Евы Мур, но слухи, распространяемые тем типом из биохимии, взбудоражили весь госпиталь. Риск, что кто-то совершит опасный просчет, был слишком велик.

К тому же он знал Солчаву. Младшему составу всегда приходится делать самую грязную работу, и на мгновение он ощутил презрение к Еве Мур, которая так усердствовала поначалу, а потом оставила всю свою работу Варягу.

Солчава подняла глаза от документа.

— Это согласие, по форме напоминающее согласие на медицинскую операцию. Он принимает имперскую власть и соглашается на любые меры, необходимые для того, чтобы это согласие подтвердить. Я не понимаю.

Санмартин снова залез в карман и вынул оттуда пачку документов.

— У меня таких еще тридцать девять штук, — примирительно сказал он. — А выглядит это похожим на медицинский документ потому, что я сам того хотел.

Эти аккуратные листочки могли оправдать все, что угодно. Он небрежно бросил их на стол.

— Здесь документы, подписанные каждым из сорока. Уж не хотите ли вы и теперь оспорить наше право запихнуть им эти ответчики куда надо?

Солчава задумалась.

— А с какой целью это делается? — спросила она, сдавая первую позицию.

Санмартин глубоко вздохнул. Если уж Солчава ставила под сомнение законность происходящего, то куда более трудным делом было бы добиться согласия от бригадного адвоката, который превратился в шлак вместе с космопортом.

Он достал из ее кармана скальпель, включил его и отрегулировал рубиново-красное режущее лезвие по глубине на сантиметр и по длине на два.

— Им ведь велено было сидеть дома — и мы не шутили. Если я отпущу их под честное слово, а неделю спустя мы изловим их с ружьями в руках, то всех до единого перестреляем.

Он протянул Солчаве один из ответчиков, которые предлагал вживить в тела всех сорока буров. -

— Эти штуки не дают о себе знать, покуда не подан сигнал, — и тогда мы узнаем, где в данный момент находятся эти люди. — Этим дело далеко не исчерпывалось, но Санмартин предпочел не раскрывать карт до конца. — Если в хвостах у этих парней будут сидеть такие штучки, а ребята попадут не туда, где должны быть, у нас будет возможность убедить их одуматься, прежде чем возникнет суровая необходимость всех поставить к стенке. Если им, конечно, повезет.

Солчава сурово взглянула на него, подумав, возможно, о том, сколько уже пролилось крови.

— А если их не удастся уговорить?

— Доктор, всю жалость, которая во мне есть, я распределяю между достойными. В этом батальоне принято предупреждать лишь единожды — и те, кто этого удостоился, считают при этом, что им крупно повезло.

И он выключил лазерный скальпель.

— А что им еще оставалось? Если бы они не подписали бумаг, что было бы?

Санмартин невесело ухмыльнулся.

— Двое отказались. Полагаю, сейчас они на острове Хенке, где проведут остаток жизни, весьма плохой жизни.

Он предпочел умолчать, чтО для них было бы лучше не жить. Он просто положил скальпель на стол и поглядел на собеседницу.

— Доктор, когда я сообщаю своим правила игры, мы играем по этим правилам. При этом мы можем действовать в обход этих правил, но все равно это игра по правилам. А некоторые правила очень и очень строгие. Но я предлагаю вам сделку. Мы не станем брать на себя труд стрелять этих парней, если изловим их на следующей неделе с ружьями. Они будут ваши. Мы отдадим их вам.

Надо было обладать недюжинным хладнокровием, чтобы представить важный стратегический и тактический шаг как гуманный и красивый жест — но, как только что сказал сам Санмартин, он не нарушает правил, а лишь обходит их.

Он снова взял со стола скальпель и протянул Сол-

— Вы хирург. Вот и режьте.

Солчава медленно кивнула.

Разумеется, на стороне Санмартина было одно существенное преимущество, о котором он знал. Некая частица души Солчавы более всего на свете хотела угодить Варягу — это и была позиционная слабость противника, и эту прореху в обороне удалось использовать на все сто.

Роту Полярника в ту ночь обстреляли ракетами. Четыре взорвались внутри расположения подразделения, но пятой не суждено было отправиться в путь — минометные расчеты засекли местоположение пусковой установки и расстреляли ее. Солдаты Полярника не успели выловить охранение бурских стрелков, зато принесли с собой исковерканную пусковую установку и тела двух погибших, старших из трех братьев одной блумфонтейнской.

Последняя ракета угодила в поле фермера, метрах в пятидесяти от комнаты, где спали его дети. А мэр Блумфонтейна той ночью был убит в своей постели, отклонив перед этим предложение Коломейцева переночевать для безопасности в расположении подразделения.

Четверг (13)

Жалким остаткам инженерно-строительного батальона понадобилось три дня напряженной работы, чтобы соорудить взлетно-посадочную полосу для космических челноков на острове Хенке — в дополнение к тем объектам, что уже существовали там для самолетов с фиксированным крылом. Но для того, чтобы эта посадочная полоса заработала на должном уровне, нужно было еще несколько недель. У Верещагина в запасе этих недель не было. Тогда он сел на один из «Шайденов» и поднял самолет до самого его потолка.

На высоте в двенадцать километров он выбросил швартовочное устройство, которое поймал медленно и низко летевший челнок с «Сокаку», на котором он и продолжил свое путешествие. После стыковки с кораблем он поблагодарил команду и вошел в стыковочный отсек. Там он молча отдал честь старшему офицеру, тот так же молча ответил ему.

Молодой офицер горел желанием произвести благоприятное впечатление — возможно, даже слишком. Он показал Верещагину все, что было подготовлено для транспортировки самых упрямых африканеров, и, пережив эту и несколько других утомительных формальностей, Верещагин поблагодарил наконец молодого человека, к полному удовлетворению последнего. Он расстался с офицером возле каюты адмирала Ли, когда открыл опечатанную дверь и вошел в каюту, держа под мышкой увесистую полевую сумку. Несколько обескураженный офицер остался стоять в коридоре.

Три часа спустя он молча вышел из каюты и еще минут двадцать отдавал дань вежливости. Отказавшись от обеда, он сел в челнок и отправился в обратный путь.

Когда челнок вошел в атмосферу, пилот появился в пассажирском отсеке и сказал:

— Сэр, нам придется выбросить вас в трех километрах к северо-западу от острова — из-за сноса.

Верещагин кивнул. Этого он ожидал.

Когда загорелся сигнал готовности к прыжку, он со словами благодарности прошел мимо члена команды, облаченного в блестящий металлокера-мический скафандр, и шагнул в разреженный воздух. В течение долгих минут свободного падения он ждал, пока не раскроется его парашют, и следил, как челнок исчезает из вида. Потом стал неторопливо отстегивать от пояса полевую сумку.

Когда парашют раскрылся, Верещагин наметил место посадки и выпустил сумку из рук. Натягивая стропы так, чтобы приземлиться прямо на недостроенную посадочную полосу, он проводил взглядом сумку со всем ее содержимым, которая вскоре плюхнулась в воду. Жребий был брошен.

Предвкушая возвращение в Преторию, Тимо Хярконнен спешил по коридору из мастерской Буханова.

Буханов был по горло занят планом переселения буров. Он состоял в том, чтобы максимально сконцентрировать сельское население, а из части его создать прочный щит против ядерной атаки. Операция по насильственной эвакуации шестидесяти или семидесяти тысяч человек не могла не превратиться, как считалось, в настоящий кавардак, но, раз за дело брался Варяг, это могло стать хорошо организованным кавардаком. Главные трудности составляли строительство, транспортировка и массовое сопротивление переселению.

Если на то будет воля Варяга, Тихару Ёсида сыграет в этой операции главную роль. Хярконнен заглянул в полуоткрытые двери временных покоев Ёсиды.

Ёсида сидел за низеньким столиком, держа на расстоянии вытянутой руки кисточку, терпеливо ожидая, пока не успокоится биение его сердца. Хярконнен был хорошо знаком с японской культурой и искусством и завороженно наблюдал.

Ёсида занимался каллиграфией ежедневно. Сегодня он рисовал достаточно простые иероглифы «хи-рагана» — для просветления разума.

Хярконнен хорошо понимал по-японски, но не говорил. По мнению Хярконнена, иностранцы, пытающиеся говорить по-японски, в конце концов начинают строить ладные и гладкие вежливые фразы, не имеющие никакого отношения к истинным чувствам, спрятанным за этими словами. Ему странно было, что японцы не ладят с бурами, — ведь и та и другая нация были продуктами весьма замкнутых обществ. Он бесшумно отошел от дверей, пока Ёсида его не заметил.

Взрыв эмоций Консервного Оскала в присутствии Верещагина был совершенно нехарактерен для японца вообще. По мнению Хярконнена, эта его взрывная реакция на тщательно взвешенную грубость Матти Харьяло послужила неким очищением и должна была со временем помочь ему восстановить душевное равновесие.

Если же этого не произойдет — что ж, тогда война.

Ёсида продолжал грациозно и красиво делать выпады кистью. Потом с облегчением выдохнул и поглядел на результат.

Левый иероглиф «ро» был начертан не вполне уверенно. Он был даже немного кривоват. Ёсида взял листок, одним движением разорвал его на две равные части, и половинки отправились в стопку творческих неудач. Еще один листок испорчен. Он был очень огорчен этим.

Художник вымыл и убрал кисточки. Глаза Тихару Ёсиды потухли, он вновь задумался о заботах, которыми обременяет его мир.

Кольдеве огляделся, ожидая и не ожидая увидеть малышку Брувер.

— Каша, ты не видела Рауля и Берегового? Брувер вновь вернулась к прежнему распорядку и приходила в столовую всякий раз в разное время, а после пряталась в конторе Симадзу, словно мышка в норке.

— Нет, — мрачно ответила Каша. — Не знаешь, что творится с этими двумя?

Кольдеве покачал головой. Если Каша чего-то не знала — значит, безопасность на высоте.

— А ничего не известно об этом сукином сыне? — спросил он.

Каша встряхнула прической.

— Он был в порту, когда тот накрылся.

Кольдеве недовольно заворчал. Нелегко будет найти кого-нибудь, столь же последовательно бесчестного, как Григоренко.

— Через час придут ребята с патрульной службы. Они будут зверски голодны.

— Накормим.

— Ты видела Брувер?

Каша утвердительно наклонила голову.

Насколько Кольдеве было известно, Брувер не разговаривала с Санмартином вот уже несколько дней — с тех самых пор, как жители Йоханнесбурга собирали по улицам тела своих сыновей и любимых, а порой и жен и дочерей. Некоторые плевали в нее, а кто-то даже кинул камнем, который угодил ей в руку.

Две сильных и молчаливых личности, язвительно подумал Кольдеве. Санмартин успел позабыть то немногое, что делало его человеком, а Брувер и забывать было нечего. Он принял чашку чаю из рук Каши. Тепло постепенно разливалось по телу, но он так и не смог согреться. Когда он вошел в здание, ночная усталость и предутренняя прохлада окутали его тело словно ледяным саваном. Он прислонился к косяку двери.

— Привет, Ханс. Ну как, удачно? — спросил Санмартин. Он подошел к стене и уперся в нее ладонями — так высоко, как только мог.

— У меня двенадцать команд на двадцать четыре фермы и деревни. Может быть, завтра мы очистим все двадцать четыре.

— Нет. Отзови их. Им нужен отдых, — кратко приказал Санмартин, переходя к противоположной стене.

Кольдеве не спрашивал и не возражал. Санмартин взглянул на него.

— Ты и сам передохни. Выглядишь так, будто всю ночь провел на ногах.

— Так оно и было. Ладно, сейчас посплю. Ну а ты?

Санмартин не ответил. На низеньком столике стояла шахматная доска. Белые явно разыгрывали один из вариантов атаки Макса Ланге: старинный, рискованный и один из самых сложных шахматных дебютов. Кольдеве подержал в руке «съеденного» коня, поставил рядом с доской, а потом опустился на свою подвесную койку.

— Так вот вы где, — раздался женский голос. Кольдеве сделал слабую попытку открыть глаза.

— Выражаю вам свое соболезнование по поводу гибели вашего сводного брата.

Но она будто и не слышала.

— Я попросила Кашу проводить меня сюда, — сказала она.

Непонятно было, к кому из присутствующих она обращалась. Брувер робко присела на единственный в комнате стул. Она молчала. Санмартин продолжал внимательно изучать трещину на стене.

Кольдеве присел на койке и скрестил руки на груди.

— Ну хорошо. Эй, вы, двое! Мне плевать на то, что вы доводите друг друга, но вы начинаете действовать на нервы даже мне. Согласен быть судьей в вашем споре, если хотите.

Санмартин оторвался от созерцания стены.

— Ну, так что сейчас происходит? Есть у тебя на этот случай латинская поговорка? — резко спросила его Брувер.

— «Ното homini lupus». Плутарх. Человек человеку волк. Ты что, не понимаешь, что творится? Мы Убиваем, потом вновь и вновь убиваем. Это как гангрена. Если не принять экстренных мер, она расползется по всей планете. Жаль, что у нас нет еще хотя бы пары тысяч людей — это могло бы кое-кого заставить задуматься. Владыка небесный, некоторые идиоты там, наверху, возможно, считают, что одержали победу.

— Но вы тоже не можете победить!

— Но назовем это победой. Спорим? — спокойно произнес он.

— Нет, ты слишком уверен. Ты что-то скрываешь, — возразила она, пристально вглядываясь в его лицо.

— Да. И не только я. Как по-твоему, что все это значит? Что-то вроде глупой игры из романов Ханса?

Комната была узка, и Брувер стояла достаточно близко. Ее кулак с размаху ударил в скулу.

Голова его дернулась. Глядя на нее, он заговорил намеренно бесстрастно:

— Так ты только руку повредишь. Если хочешь драться, делай это с умом. Возьми кусок железной трубы.

С этими словами он вышел. Но когда Брувер бросилась за ним, Кольдеве оказался рядом и крепко схватил ее за запястье. Она попыталась вывернуться, но сила этого щуплого человека весьма удивила ее.

— Вы не понимаете. Но все же он прав. Дышите глубже, не то взорветесь.

Она вздохнула. Злоба постепенно утихала.

— Он так переменился. Это из-за Руди и майора Реттальи?.

— Как это — переменился? — спросил сбитый с толку Кольдеве.

Она судорожно подыскивала слова, смущенно глядя в пол.

Кольдеве вздернул подбородок и взглянул прямо ей в лицо.

— Сдается мне, я понимаю. Изменились обстоятельства. Он остался прежним. Он не переменился ни с тех пор, как оказался здесь, ни вообще. Пока нет. — Он поглядел в ее пронзительно синие глаза. — Неужели вы думаете, что Варяг дал ему роту потому, что мальчик получил приз по правописанию? Тому немногому, что он знает, его научила мать — она была профессором, до того — как попала в черный список. Она подарила ему на день рождения транзитный билет и пошла на Плаза-Федерале, чтобы получить приговор на двадцать лет. Если бы она не заставила его поступить на военную службу, теперь они, может быть, сидели бы в одной камере. А про его отца вам все известно.

Она молча кивнула.

— Вы встречались с Варягом. Он добр и благороден, но спросите Кашу о том, как этот батальон очистил Новую Сибирь. Белые и красные не могли выносить друг друга — и этому батальону пришлось хорошо поработать после того, как Исидзу под перекрестным огнем потерял больше людей, чем мог себе позволить. Он раздобыл списки самых фанатичных с той и другой стороны и послал туда Полярника. Полярник захватил пятьдесят агитаторов и выстроил их пО двое у стены. Они были похоронены с воинскими почестями, их семьи высланы, а оставшиеся в живых получили представление о том, как надо себя вести.

Он выпустил ее руку, на нежной коже остались красные отметины от его пальцев.

— Мы с Раулем не так долго были там, но на Ашкрофте мы оба делали дела не слишком мирные. Ведь именно для этого нас и послали. Мы заканчиваем войны, начатые другими. Вашему другу про это хорошо известно. И вам вовсе не обязательно ему это растолковывать. Не думаю, чтобы это было ему по вкусу.

Брувер опустила голову.

— В деревнях жены сами выталкивают мужей за двери, на войну.

— Вчера с нами связалась супруга Альберта Бей-ерса — возможно, единственная женщина на планете, обладающая хотя бы долей здравого смысла. Ее сын хотел вступить в армию, и она просила Рауля сграбастать его и хорошенько всыпать, дать пинка под зад, пока эти идиоты не прекратят играть людскими жизнями.

Он указал рукой туда, куда ушел Рауль.

— Можете счесть это за комплимент: вы единственная, кого он любит настолько, что позволяет бить себя. Манерам я его еще научу. Возможно, и уму-разуму. А коль скоро вы так любите латинские крылатые выражения, то приобщите к вашей коллекции еще одно, он все время повторял его на Ашкрофте: «Mutatis mutandis».

— Сделав соответствующие изменения, — перевела она.

Говорят, что когда-то давным-давно жил один особенно благородный викинг, которого прозвали «любитель детей», потому что он не нанизывал за- хваченных ребятишек на копье, в противоположность своим собратьям.

Пятница (13)

— Матти, если нам понадобится заполучить качественную электронику, куда нам лучше отправиться? — спросил Верещагин, ожидая прихода остальных старших офицеров.

— Все, до чего еще не добрался Корягин, находится внизу, в Комплексе, — если вообще существует. Видит Бог, мы с Юрием наворовали достаточно. А почему ты спрашиваешь?

— Можешь называть это любопытством.

— Вот ты говоришь «любопытство». Не хочешь ли объяснить мне, что вы с Раулем задумали? Ты притих дня на три. Рауль суетится, словно пчелка, и вовсе не надо им с Береговым лететь на Комплекс, чтобы до меня дошло, что происходит нечто странное.

— Иногда терпение — великая добродетель, Матти.

— Разумеется. Я сыграю свою роль лучше, если предварительно не прочитаю сценария. Полагаю, тебе известно, что у ковбоев на юге неприятности. Их пшеницу поразила какая-то грибковая зараза. Конечно, она может быть и местного происхождения, но…

— Время слишком уж подозрительно подходящее. Буры не умели выращивать пшеницу — только сорго с повышенным содержанием клейковины и просо.

— Верно. — Харьяло еще сильнее нахмурился. — Слышу шаги Юрия. Что, уже пора?

Действительно, уже слышалась неровная прихрамывающая походка батальонного сержанта. Невезучая команда Ласотовича не вернулась, и теперь Малинин выглядел старше своих лет.

— Да, Матти. Думаю, самое время, — ответил Верещагин, Потом обратился к Санмартину: — Как у тебя, Рауль?

— Мы обнаружили три лагеря. Можем обстрелять их вечером. Но не раньше.

Нужно было видеть лицо Харьяло в этот момент. Человек Эбиля, лейтенант с сонным лицом по имени Ольрогге, тоже поднял глаза с явным интересом.

Санмартин оглядел присутствующих и обратился к Матти:

— Матти, помнишь тех невинных ребятишек-африканеров, которых я отпустил?

— Тогда я подумал, что у тебя в голове замкнуло. Из этих сорока гаденышей сейчас все сорок палят по нам. Лично мне уже осточертело слышать: «Мы бедные маленькие голландские мальчики…»

Санмартин холодно улыбнулся.

— Всего двадцать семь — остальных мы с извинениями повязали. Но, хоть двадцать семь человек и палят сейчас по нам, необходимо помнить, что мы послали их в большой мир с ответчиками в казенных частях. Я привел аппаратуру в действие три часа тому назад. Мы не сможем повторить этот трюк дважды, но, возможно, этого и не понадобится. Что касается меня, я таскался на экскурсию в Кругерсдорп.

Харьяло изучал его лицо.

— Ретталья был прав, — сказал он наконец. — Ты Человек с двойным дном. А не было ли у нас сегодня предложений поприличнее, Антон?

— Нет, насколько припоминаю, — простодушно ответил Верещагин. Он оглядел присутствующих. — Тебе достается ферма Эландслаагте, Пауль. Можешь взять двадцать шестой взвод гуркхов и самолеты. Нельспрейт — Петру. У Эбиляесть две роты в зоне действия, они тоже твои, а еще оперативно созданный взвод гуркхов. В распоряжении Рауля двадцать седьмой взвод. Разведчиков и инженерно-саперный взвод поделите пополам… Остальные гуркхи отходят к службе безопасности. Помнить о маскировке и карантине. Матти, прошу, не лезь вперед, — прибавил он твердо, и никто не спросил, почему это. Чуть погодя с оттенком былой веселости в голосе он поинтересовался: — Ну что, джентльмены, чего мы ждем?

Санмартин поднялся со стула. Ханс говорил, что на этот раз все будет иначе, победят хорошие парни.

— Я не переиграл? — спросил Харьяло, когда все разошлись.

— Нет, ты сделал все как надо, Матти, — задумчиво пробормотал Верещагин.

Эти игры нужны для того, чтобы сделать из них настоящих солдат, подумал он. И тотчас же мысленно оговорился: из тех, кто выживет.

— Матти, командир седьмой роты рвется в бой, но опыта у него маловато. Мне понадобится твоя твердая рука, чтобы он не наломал дров и сохранил голову.

— А Рауль?

— Рауль растет. Думаю, можно предоставить ему самостоятельность. К тому же Лев будет рядом.

К тому времени, как Санмартин возвратился в Йоханнесбург, «Аякс» трижды прошел над Кругерс-дорпом и окрестными лесами и сделал все нужные снимки. Евтушенко и Береговой получили копии и, разложив их на полу, стали изучать с помощью увеличительного стекла, ползая на коленях. Евтушенко получил четыре команды из разведвзвода.

— Ты времени даром не терял, — бормотал он, подползая к фотографии церкви.

Кругерсдорп был самой маленькой из трех целей. Населенный пункт состоял всего из пяти десятков строений. Буры набьются туда как сельди в бочку — им будет там слишком тесно, чтобы они смогли достойно защищаться.

— Они все там, в поселке, все нормально, — спокойно отозвался Береговой. Он указал на одно из строений. — Если это не бункер, то я куплю эту штуку и передам по наследству внукам.

— У Льва как?

— Там шатается слишком много народу. Погляди на эти следы, ведущие к складам на северо-западе. Бараки. Может быть, кто-то еще есть в лесу — там, где снимок слегка пестрит, — заметил Евтушенко.

— А что насчет бункеров?

— По одному на каждом краю. Еще три вдоль дороги. Их скрывает опавшая листва, но в инфракрасном свете видны пластиковые сетки.

Санмартин поднялся и потянулся.

— Мне кажется, Берри, что у нас есть наметки плана.

Солнце уже садилось, для обмена мнениями это был не вполне традиционный час. Двое гостей Верещагина явно чувствовали себя не в своей тарелке.

Надин Джоу похоронила сестру. Джеймс Мак-клосленд, Маленький Джим, занял место отца. Эти двое могли говорить за всех фермеров.

Верещагин пригласил гостей сесть.

— Готов сообщить вам, что мы предпринимаем все усилия к прекращению конфликта с африканерами. Для восстановления мира мне потребуется ваша помощь — вам нужно будет только придержать своих сторонников и их последователей.

Маленький Джим ожидал чего угодно, только не подобного заявления.

— Вы что, к бурам нанялись? У нас нет ни одной семьи, где бы не оплакивали чью-то смерть! Они убили моего отца! На их совести пара тысяч имперцев! Они там покатываются со смеху с ружьями в руках — а вы говорите о мире?

Губы Надин Джоу искривила еле заметная циничная усмешка. Верещагин заморгал.

— Бесспорно, но, если поляжет еще несколько тысяч буров, это все равно не вернет к жизни вашего Отца. Мы довольно потрепали буров и на этом не остановимся. К тому же ваша помощь хоть и желательна, но не так уж необходима. Возможно, вам интересно будет узнать, что директор «ЮСС» слишком много разъезжал, не давая этому удовлетворительных объяснений. Это оказалось связано с некоторым дефицитом на складах боеприпасов компании — он явно не ожидал, что мы следим за этим. Мы казнили его четверть часа назад.

Молодой Макклосленд, отпрыск влиятельного рода, понятия не имел, что это значит, — в отличие от Надин Джоу. Юго Туг до самого последнего момента, пока его не удавили в собственном кресле, продолжал верить в то, что дело можно уладить «в рабочем порядке». Он умер очень нехорошей смертью.

— Терпеть не могу, когда что-то творится у меня за спиной, — продолжал Верещагин. — Я не намерен проводить геноцид против африканерской нации. Мое дело — направить энергию в нужное русло. Мы поняли друг друга?

И, поручив молодого Макклосленда нежным заботам Надин, Верещагин занялся более насущными проблемами.

Когда стемнело, войска бесшумно выступили в путь. Это была легкая трехкилометровая прогулка — в конце пути их должны были подобрать вертолеты.

Под командованием Санмартина были три его стрелковых взвода и отделение разведки. Кольдеве и Окладников возглавляли другую половину клещей, они должны были получить по дороге бронетехниг ку, группу из инженерно-саперного взвода, три миномета, а также группу разведчиков и гуркхов.

Береговой был оставлен на месте с четвертым минометом, осиротевшими птенцами Хигути и изрядным количеством тяжелого вооружения, прилипшего в разное время к рукам Матти Харьяло. Его делом было создать иллюзию, что 3-я рота находится там, где ей и надлежало быть, — именно так должны были думать повстанцы, скрывающиеся в лесах.

Шестерни хитроумного механизма бесшумно завертелись. Ночные действия разворачивались вовсю. После того как Санмартина подберут большие птички, они вернутся за Полярником. Оперативный взвод гуркхов назначили передовым отрядом Полярника. Лучевая болезнь уже начала сжимать их в своих объятиях — они не слишком маневренно передвигались, но были очень, очень злы. Роты Эбиля двигались на север по дороге вдоль Красной реки из Чалктона, они представляли собой молот, который должен будет вдребезги разбить самый крупный из трех лагерей противника, а Коломейцев — наковальню. Третьей силой был Палач. Штурмовикам и вертолетам до поры до времени велели держаться в стороне.

Было тепло, около двадцати пяти градусов, но Санмартина знобило. Ему становилось лучше, только когда он думал о предстоящем сближении с противником.

Одиннадцатый взвод десантируется с самолета. На стереоскопических снимках, сделанных с борта «Аякса», видно было, что по горам вдоль Жемчужной реки растут древовидные папоротники высотой метров в тридцать.

Спустившись с хребта, Санмартин и одиннадцатый пройдут черным ходом без лишнего шума. Взвод Караева обеспечит защиту флангов, пока они не окажутся в городе. Затем они захватят изолированный квартал из четырех домов и блокируют северо-восточный край города. Гаврилов и 10-й взвод выполнят функцию пробки — они отрежут огнем путь всякому, кто вознамерится прорваться к рудникам.

Ну а когда с черным ходом все будет в поряд-

ке, Ханс и Сергей Окладников вышибут парадную дверь.

Если верить сведениям с «Аякса», буры уходили из поселка в леса, которые местные жители некогда посадили без всякой задней мысли. Санмартин надеялся, что, когда они услышат звонок в дверь, у них тоже не возникнет никаких задних мыслей. В противном случае Евтушенко и его подручным придется взяться за ножи.

Это был совершенно идиотский план, который вполне мог сработать. Так Санмартин объяснял и Ханне.

Как нелегко это было — сидеть и рассказывать Ханне, что он уже сделал и что собирается сделать. Он помнил, как оставил ее. Она сидела на кровати, тупо глядя в стену, а руки ее были судорожно стиснуты.

Команда к выброске прозвучала совершенно внезапно.

Молча, осторожно обходя деревья, колонна Санмартина двигалась вперед, доверяясь в кромешной тьме лишь биноклям ночного видения.

Идущий впереди Евтушенко останавливался через каждые десять метров и, щелкнув кнопкой наручного прибора, сверялся с показаниями компаса. Хотя разведчик хорошо ориентировался на местности, но никогда не полагался только на чутье. Пробираясь сквозь ночную тьму, он мысленно считал шаги, поэтому всегда знал, насколько далеко ушел.

Хребет был совершенно скрыт густыми девственными джунглями, тут царили торжественная тишина и сдержанные цвета — черный и зеленый. Толстые высоченные стволы устремлялись в небо, словно гигантские зеленые копья. По толстым чешуйчатым стволам ручьями стекала вода. Огромные деревья представляли собой первую крышу, перекрывавшую свет звезд на высоте двадцати — двадцати пяти метров над их головами. Вторая крыша располагалась пониже — метрах в десяти, образованная ветвями другого вида папоротниковых деревьев.

Ян Сниман шел с 11-м взводом Муслара в качестве помощника-медика при Марио Винсенте.

— Кто выбрал эту дорогу? — спросил он шепотом у соседа. — Он явно разбирается в дерьме.

— Не знаю кто, — отвечал Санмартин тоже более-менее неслышно. — Но пристрелить его не мешало бы.

Смущенный Винсент зашипел:

— Тише! Не шуметь.

Санмартин похлопал Яна Снимана по спине и пошел к голове колонны.

Хярконнен поднял глаза от радиостанции.

— Майор Коломейцев считает, что утратил преимущество внезапности. Он требует инструкций.

— Передай, чтобы действовал по обстановке, Тимо, — резко бросил Верещагин.

Хярконнен прикрыл ладонью микрофон.

— Сэр, я уверен, что он будет действовать по. прежнему плану, если я передам это. Большой риск потерь.

— Тимо, в долгосрочном плане нам это обойдется дешевле, если они запомнят, что в эту ночь их победили в честном бою, а не заманили в ловушку или сразили вирусом.

Уже в течение девяти часов двадцать семь человек со вживленными ответчиками успешно распространяли инфекцию, которая призвана была сокрушить армию буров, но лучше будет, если их сыновья воспримут эту чуму как милость, избавившую их от нового проявления имперского гнева.

— Несколько тысяч человек, — добавил Верещагин, присовокупив до кучи батальон Эбиля и прочих, — не могут управлять целым миром, даже таким, как этот. И командование противника прекрасно это понимает. К несчастью, в этом их сила. Но вот другого они не понимают: в наших силах изменить существующую ситуацию так, что мы вполне сможем ее контролировать.

Удовлетворенный Хярконнен кивнул и принялся выдавать Полярнику краткие инструкции.

В окрестностях Нельспрейта пробил назначенный час. Толпа низкорослых солдат высыпала из леса с криками: «Айо гуркхали!» Пятеро погибли — один по имени Али, другой — Пан и трое — Тапа. Но остальные легко смяли растерянных буров из бетле-хемских ополченцев. Те окопались мелко и кучно, словно поросята, сбившиеся в одну кучу для тепла и компании.

Тем из жителей Бетлехема, кто успел запереться, крупно повезло. Другим пришлось близко познакомиться с кривыми кинжалами гуркхов. Взвод номер один под командованием Янковски оставил людей Хигути заканчивать дела в Бетлехеме и двинулся дальше.

В это время в Йоханнесбурге Ханна Брувер встала и переоделась. Она надела серый пуловер и темные брюки и обулась в грубые башмаки. Дом совершенно опустел. Никого не встретив, она направилась к юго-восточному сторожевому посту и помахала рукой двум низкорослым гуркхам. Поскольку им строжайше приказано было ни при каких обстоятельствах не стрелять в нее, они помахали ей в ответ. По потаенной тропинке она направилась через пшеничное поле к пустым, словно вымершим, улицам города.

Она остановилась у дома 27 по Вильунстраат, вспоминая слова Рауля. Возможно, это было глупо — так сблизиться с ним, поставив себя под удар, но так случилось. Он говорил, что подобно тому, как в природе существует равновесие, оно существует также и в политике — и его нельзя серьезно нарушать, не опасаясь при этом непредсказуемых последствий. Да, это правда.

Он рассказал ей, что собирается предпринять. Потом высказал еще очень много сугубо личного — ведь он полагал, что не вернется.

Ханна вспомнила, как он ушел, тяжело увешанный всевозможной амуницией, вселив в нее против воли огромную веру в себя.

Она тихонько постучалась. Внутри мелькнул слабый свет — и только.

— Я одна, тут больше никого нет, — тихо сказала она на языке африкаанс. — Можете спокойно открывать.

Свет пропал. Дверь открыл сам Альберт Бейерс. Лицо его было мрачно.

— Быстро входите, — отвечал он на том же языке. Закрыв за нею дверь, он запер замок и только после этого Отважился зажечь свет. За его спиной стояла его супруга. В руках она сжимала увесистую каменную скалку.

— Вы что, спятили? — хрипло прошептал- Бейерс. — .Что на вас нашло? Вы что, забыли про комендантский час?

— Полно, Альберт, — вмешалась его жена, уже гораздо спокойнее. Она подалась вперед, прищурясь. — А-а, это же девочка Брувер — теперь я вас узнаю. Простите, я близорука. Надо было вставить контактные линзы, да вот все недосуг. Ну, что у вас?

— Хеэр бургомистр, у меня есть для вас предложение.

Брувер мешком опустилась на стул и принялась массировать щиколотки. Напряжение последней недели давало о себе знать. Голос ее звучал хрипло.

Жена Бейерса направилась прочь.

— Нет, останьтесь! — попросила Брувер. — Это касается и вас.

И она начала рассказывать.

Шаркающей походкой совершив нечто подобное круговому обходу сторожевого поста, скучающие часовые остановились у входа в нечто похожее на бункер, располагавшийся на лесной опушке близ Кру-герсдорпа. Прямо у них за спиной возвышалась. южная оконечность горного хребта, окаймлявшего равнину, где раскинулся городок. Хотя такой обход подошел бы скорее при охране почтового отделения, чем военного сторожевого поста, молодые шахтеры чувствовали себя при этом настоящими бойцами.

Когда двое охранников приблизились друг к другу в процессе кругового обхода, в кустах, метрах в десяти от них, послышался тихий шорох, и часовые попадали, словно марионетки, когда их изображают пьяными.

У входа сидел парень. Спасаясь от жары, он выбрался из бункера и поднялся на верхнюю ступеньку без всякого оружия. Лицо его исказило беспокойство. Но стоило парню выпрямиться, как в грудь ему ударил тонкий кувыркающийся осколок пластика и повстанец завалился на спину.

От опушки отделились две фигуры. Они бежали прямо к бункеру. Когда первый из них достиг входа, он поскользнулся в луже крови, но ему удалось удержаться на ногах ровно столько, чтобы опорожнить магазин в чрево бункера. И лишь потом он позволил себе плюхнуться на пятую точку.

Щелканье затвора сопровождалось более глухими звуками — это пули рикошетили от стен. Евтушенко с величайшей осторожностью поднялся на ноги — две пули просвистели прямо у него над головой. Посветив внутрь фонариком, он увидел три скорчившиеся фигуры. Разведчик выдернул свой нож из груди трупа, валявшегося у него под ногами, и вошел внутрь.

Выйдя, он увидел стоящего на верхней ступеньке Томаса — на тощем лице его сияла идиотская усмешка. С каменным лицом Евтушенко сменил магазин. Потом вытер окровавленное лезвие ножа о брюки убитого африканера.

К ним присоединился Санмартин.

— Ну вот мы и пришли, — тихо сказал он. Евтушенко кивнул.

Санмартин поднял глаза на тонкий церковный шпиль, устремленный в небо, потом вновь посмотрел на Евтушенко.

— Лев, как говаривал ежик ежихе: будь попроще.

Окладников мог свободно браниться: все равно гул двигателей транспорта заглушал его цветистые проклятия.

Когда легкие штурмовые взводы перебрасывали по воздуху, для крупных транспортов «в большинстве случаев» назначали вполне приличные посадочные полосы, где Окладников мог хоть в белых перчатках выводить свою боевую технику. Однако это бывало как яичный рулет у одного лоточника: он также удавался «в большинстве случаев» — вчера, завтра, но только не сегодня. Если район высадки не оказывался болотом, то или хорошо простреливался, или был покрыт лесами. Гуркхи Кольдеве и даже минометы и прыгунки вполне могли лавировать между деревьев, но вот «кадиллакам» оставалось лишь плюхаться прямо в реку.

Когда транспорт стал снижаться, Окладников почувствовал, как его желудок неумолимо стремится к горлу. Он монотонно крыл все поколения буров, а особенно предшественников тех, кто поселился на Зейд-Африке, и не прекратил этого и в тот момент, когда хвост аппарата раскрылся и выбросил круглый парашют.

Окладников все еще ругался, когда парашют раскрылся и рывком выбросил его «кадиллак», а потом буквально швырнул его с высоты примерно двух метров в грязное озерцо.

Бронированная машина закачалась на воде. Все обошлось. Окладников продолжал монотонно изрыгать проклятия, освобождая машину от парашютных строп. Броневик захлестнула волна — это рядышком плюхнулся другой «кадиллак». Над их головами ревели моторы следующего транспорта. Окладников с ухмылкой отстегнул привязные ремни и положил их на место. С каким-нибудь Пригалом, у которого вечно не заводится двигатель, машину тут вовсе унесет в море.

Он высунул голову из люка. Кольдеве уже поджидал его на берегу.

— Привет, Сергей. Дорога вроде ничего. Ребята Жеребцова сняли охранение.

Дорога, построенная для вывоза леса, извивалась как змея и была, скорее всего, заминирована. Что же до охраны, буры были тут больше теоретиками, на практике же их навык оставлял желать лучшего. Компьютер на борту «Аякса» засекал все транспортные средства на планете, ведь даже после того, как вступил в силу запрет на передвижение транспортных средств, буры продолжали перевозить людей, оружие и боеприпасы — не таскать же это все на себе.

— Никто не пострадал при посадке? Белые зубы Кольдеве блеснули в темноте.

— Полтора несчастных случая. Окладников удивленно уставился на него.

— А половина откуда?

— Сальцын сел на дерево, запутался в стропах, а ребята Жеребцова заняты, им некогда его снимать: они сейчас ржут во все горло.

Окладников, от души гогоча, выводил мокрые машины на берег. Гуркхи взобрались на броню, и колонна двинулась по дороге. Первым шел маленький и легкий вспомогательный автомобиль, шныряя из стороны в сторону. Сапер, сидящий на пассажирском месте, то и дело поднимал глаза от приборов и бросал на дорогу пригоршню белого порошка — возможно, муки, — отмечая подозрительные места для идущих следом машин. Там, где поверхность дороги была рыхлой, из-под выхлопной трубы выведенной впереди машины поднималось облачко пыли.

— Как думаешь, они знают, что мы приближаемся? — спросил Окладников у Кольдеве.

Пока Кольдеве обдумывал ответ, шофер идущего впереди автомобиля взял вправо, и вдруг ее резко повело в сторону. Мелкие частицы, выбрасываемые или поднимаемые выхлопной трубой, разбудили мину. Та была запрограммирована на минимальную задержку, и взрыв произошел под передними колесами. Машина наклонилась и легла набок, а трех метров дороги как не было. Взрыв разбудил относительную тишину. Сапер схватился за ушибленное и окровавленное плечо, но кровь принадлежала погибшему шоферу. Переднее колесо, развороченное, бешено вращалось, разбрасывая расплавленный пластик.

Кольдеве ответил:

— Вполне может быть.

В шести километрах от этого места Хендрик Пинаар проснулся и обнаружил, что почему-то не может уснуть. Он задумчиво почесал седую бороду и принялся обуваться.

Иногда интуиция стоит дороже тысячи учебников по военной тактике. Его подняло странное ощущение, которое никак нельзя было выразить словами. Он не испытывал ничего подобного с тех самых пор, как ракетный катер принял его на борт в заливе Хейдьес в те последние дни.

Томас приблизился к ближайшему из бетонных строений и внимательно осмотрел стену. У самой земли виднелся ряд маленьких окошек. Они были закрыты.

— Хвала тебе, Господи, за кондиционеры, — прошептал он, глубоко вздохнув.

Он посветил своим невидимым светом ночного видения в окно и разглядел внутри длинный ряд коек. Повернув голову, он увидел, что Евтушенко колдует у двери. Удовлетворенный осмотром, Евтушенко достал небольшой тюбик смазки и выдавил чуть-чуть на замок. Потом кивнул Томасу — его профиль в крапчатой маске выглядел очень странно.

Убрав в сторону автомат и сунув фонарь в чехол, Томас достал эластичную чашечку и прилепил ее к оконному стеклу, проверив, хорошо ли та держится, затем стеклорезом очертил на стекле круг вокруг чашечки и легонько постучал по кругу обратной стороной руки в перчатке. Кружок стекла поддался, и Томас отложил его в сторону.

Потом он осторожно отстегнул от портупеи химическую гранату в пластиковой оболочке. Выдернув чеку, он сосчитал до трех, просунул руку в отверстие и метнул гранату в самый центр комнаты, где та упала под койку и взорвалась с негромким хлопком.

Евтушенко спокойно передал Томасу четыре куска ленты, которые оторвал от рулона, лежавшего у него в ранце. Не обращая внимания на тех, кто умирал в комнате, Томас осторожно заклеил дыру в стекле. Потом он отрезал еще кусочек клейкой ленты и тщательно заклеил дырочку на рукаве — там, где ткань разрезало острое словно бритва стекло.

Потом он присоединился к Евтушенко, который уже находился возле следующего бетонного строения, похожего на амбар, где трудились еще двое из их команды. Другая команда работала в соседнем ряду.

Именно в этом бункере и лежал Хендрик Пинаар, охваченный непонятными ощущениями, и то напрягал, то расслаблял затекшие мускулы. Наверное, правы те, кто говорит, что он стареет, мрачно подумал Пинаар.

Вдруг в большой соседней комнате послышался хлопок, а потом тихое шипение. Не успев даже ни о чем подумать, он птицей пролетел в Окно у самого изголовья, сжимая в руках ружье. Еще не коснувшись земли, он выстрелил в смутную фигуру, маячившую впереди.

Глухой щелчок выстрела, убившего Евтушенко, послужил первым сигналом к штурму Кругерс-дорпа.

В это же время на окраине Кругерсдорпа другой подчиненный Евтушенко, Жеребцов, изумлялся тому, что у буров, расположившихся лагерем в лесу, не оказалось подготовленных позиций, Да и выставили они лишь нескольких часовых. Мало того, даже те, что стояли в охранении, прямо-таки лезли на глаза, даже не пытаясь замаскироваться.

Было их тут всего человек сто пятьдесят — сто семьдесят пять, возможно, две маленькие группы коммандос. Среди расположенных по кругу палаток кто-то пытался завести норовистый грузовик, предоставив прекрасную возможность прыгункам Оклада никова спокойно выйти на позицию.

Сняв очки ночного видения, разведчик подался обратно, чтобы набросать карту для прыгунков. Сальцын сделал одно неглупое, хотя и неуместное замечание:

— А зачем нам по ним стрелять? Почему бы не артиллерией сразу?

Капрал поглядел на Сальцына так, словно тот за полночи в лесу подвинулся разумом.

— У нас, между прочим, минометы, а не церковные свечи. Эти тупые буры расползлись по всему лесу и залегли. Если хочешь увидеть муравьев, сперва развороши палкой муравейник. — Но тут его чуткое ухо уловило слабый треск, похожий на отдаленную перестрелку. — Похоже, пора начинать, — приказал Жеребцов и тут же услышал по радио подтверждение.

Спавший на церковной скамье Дэнни Мигер рывком сел, едва расслышав тот же звук. Он перескочил через стоящую рядом койку, опрокинув ее и свалив на пол спавших там людей.

— Вставайте! Шевелитесь, шевелитесь, если хотите встретить Рождество! — Он сгреб одного за плечи. — Одеваться нет времени! А ну-ка, живо на колокольню и звони что есть мочи!

Сам он привычным движением быстро накинул на себя снаряжение, схватил чье-то ружье и бросил его владельцу, который еще не отошел ото сна и удивлялся с нагретой койки, с чего это Мигер разбушевался.

Наемник склонился, чтобы зашнуровать ботинки, а когда поднял голову, то увидел направленные на него беспощадные глаза Пата — этот парень был прирожденным бойцом, а не выученным на такового.

— Прикрой меня сзади, — приказал он молодому наемнику, открывая дверь на улицу.

Очутившись в ночной темноте, он силился разобраться в звуках боя, но ему мешал шум за спиной.

Может, там уже весь город погиб, судя по звукам стрельбы. А у них над головами, на колокольне, бедняга ковбой, так и не успевший одеться, трезвонил во всю мочь в церковный колокол.

Там, где Кольдеве оставил первый орудийный расчет, Мехлис, вслушивавшийся в звон колокола, взял радиопередатчик.

— Си тире один. Точка. Мехлис. Это что, церковный колокол?

— Да. Уберите его. Санмартин, связь окончена.

Команда Мехлиса уже разворачивала гидравлическую орудийную платформу с приданного грузовика, готовясь к стрельбе. Мехлис свистом просигналил второй машине, чтобы она встала бок о бок с первой. Расчет номер пять уже передавал четвертому боеприпасы.

Мехлис проверил еще раз показания компьютера, чтобы узнать, прочно ли встали на кочковатой почве гидравлические опоры. Он быстро проделал необходимые для стрельбы расчеты. Его команда выпустила девять снарядов большой мощности, промахнувшись едва ли на волосок.

Звон, доносившийся с колокольни Питерскирка на той стороне улицы, разбудил и Элизу Лаув. Свернувшись в постели, она гадала, что это может значить. Внезапно она вскочила с кровати, подбежала к окну и распахнула его в тот самый момент, когда часть церкви взорвалась. Каменные осколки дождем ударили по стене, над улицей повисло облако пыли и дыма.

Лаув отшатнулась от окна, а тем временем еще три снаряда напрочь снесли верхушку колокольни. Она кинулась в соседнюю комнату. Слушая доносящуюся через разбитое окно канонаду, насмерть перепуганная женщина вжималась в стену.

Под ее окном лежал Дэнни Мигер. Оглушенный, наемник потряс головой. Потом, подняв голову, увидел рядом Патрика, тоже лежащего навзничь. Все его лицо было в мелких порезах. Орудийные расчеты имперцев были весьма пунктуальными: разнеся церковь, они прекратили стрельбу.

Мигер поднялся на колени и пополз вперед, чтобы поглядеть, что там, за разрушенной дверью. Уже второй раз за время пребывания на Зейд-Африке Мигеру приходилось командовать подразделением, которого больше не существовало. Поднявшийся Патрик кивком указал куда-то в темноту.

— Ага, церковь. А чего ты хочешь от ребят этого Верещагина? Ладно, пошли, Пат.

Подумав, он прибавил:

— По крайней мере, мы выиграли другу Хендри-ку несколько минут. Полагаю, пора нам пойти и поглядеть, как он там.

Пат с трудом поднялся на ноги и трусцой побежал по улице, Мигер последовал за ним.

Когда две маленькие группы бурских коммандос только поднимали головы, в лагерь пришли прыгунки, вооруженные пушками. Они уделили особое внимание неровным рядам маленьких зеленых палаток.

Жеребцов наблюдал за тем, как семьдесят седьмые, покрытые неуклюжими охлаждающими чехлами, держат под прицелом растерянных буров. Те сдались, не выдержав минометного огня. Они с Сальцыным неторопливо выбрали четырех наиболее активных.

Прыгунки, шустро крутясь на колесах, выпускали целые тучи пуль. Ошарашенный, но практически нетронутый бурский контингент проявлял высокий дух. Хотя такое положение ожидалось и было вполне объяснимо, менее глупым от этого не становилось. Какими бы легкими и хрупкими ни казались прыгунки, их угловатая броня делала машины практически неуязвимыми — в них можно было сколько угодно палить и что угодно кидать. Чего нельзя было сказать об африканерах.

Половина буров опомнилась и вела огонь, когда Жеребцов приказал всем трем минометам прекратить огонь и перейти на «Щебетуны».

Потом Жеребцов критически оглядел произведенные разрушения и заговорил по радио:

— Двенадцать тире один. Точка. Вы попали по шахтам? Выпустите еще дюжину снарядов по тому же месту — и это будет то, что надо.

Прыгунки уже направились на помощь окладни-ковским «кадиллакам», и Жеребцов последовал их примеру. То, что осталось от бурского контингента, в лесу было уже никому не нужно — по крайней мере, как только закончится бой за Кругерс-дорп, они станут бесполезными.

Орудия выполнили свою боевую задачу и сразу приготовились отойти, чтобы обстрелять намеченные цели в черте города. Следуя инструкции, Мехлис и его команда подняли гидравлические опоры минометных установок, чтобы переместить огневые средства на другую позицию. Не успели машины отойти на сотню метров, как три залпа со стороны противника ударили из центра города по тому месту, с которого они только что ушли. Город пробудился.

В лесу светало. За какой-нибудь час под лиственным шатром воцарился странный полусвет, не дающий теней. И вдруг каждый лист загорелся зеленым светом — это солнечные лучи заиграли в каплях воды.

Лес стал зеленым.

Чехов сказал однажды, что лучшее описание снега, какое он когда-либо слышал, принадлежало одной школьнице. Она сказала: «Снег был белый».

Кольдеве сидел на «кадиллаке» Окладникова и размышлял, когда тот откинул люк и высунулся.

— Привет, Сергей. Интересуешься? Окладников покачал головой:

— Просто хочу подышать воздухом.

Кольдеве кивнул. Потом поглядел вниз — взгляд его остановился на шинах.

— Ты знаешь, прежде они делали эти штуки из резины.

— Ага, вроде жвачки, — уныло отвечал Окладников, которого совершенно не интересовала история.

— Не ячеистые, а просто длинные трубки, наполненные воздухом.

Окладников промычал что-то невразумительное.

— Для полноты картины тут недостает только ворон, — подытожил Кольдеве.

Ночной бриз ласкал его лицо. Он прислушивался к треску выстрелов.

— Точно, точно, — прошептал Окладников, слушая, как усиливается канонада, но тут его на время отвлек радиовызов со стороны Санмартина.

Он смотрел, как Кольдеве надевает маску, и небрежно отдал честь. В роте Палача чтили собственные ритуалы. Когда заворчал мотор, Окладников захлопнул люк и пошел впереди колонны.

— Услышьте меня, братья мои. Дуют райские ветры. Где вы, те, кто жаждет рая?

И они двинулись вперед, чтобы сокрушить любые препятствия.

Санмартин вошел в пролом пятым. Спускаясь на второй уровень, он почувствовал, как у него дрогнули колени, когда один из пехотинцев Муслара кинул в подвал связку гранат.

Они были хорошо натренированы приемам боя внутри зданий. По обеим сторонам улицы, начиная с верхних этажей, подразделения крушили взрывчаткой внутренние переборки домов и очищали гранатами комнаты. Пулеметы на уровне улиц и на крышах прикрывали бойцов.

Это было несколько жестоко по отношению к мирным бурам, но подвалы кишмя кишели повстанцами.

То и дело в доме взрывались гранаты, распространяя кругом клубы голубоватой пыли. Санмартин приказал очистить верхние этажи при помощи гранат с газом, вызывающим временную недееспособность, и голубой туман теперь висел повсюду. Санмартин видел голубые частицы на стенах, на полу, на маске Муслара. Гранаты с таким газом — самое гуманное оружие, известное на данный момент. Они прекрасно действовали в замкнутом пространстве. Санмартин собирался ограничиться ими до тех пор, пока первый бур не наденет защитную маску. Тогда дело примет более серьезный оборот — и мирному населению придется много хуже.

Муслар сжимал в руках автомат — приклад упирался в его согнутую в локте руку. В левой руке у него был саперный топорик, который он отобрал у Тюленева, после того как тот, здоровый дубина, оступился и потянул колено.

Краем глаза Санмартин заметил, как боковая дверь распахнулась от взрыва и, ударив Муслара, отбросила его на обломки стены. Потом неожиданно в дверях появился голый мужчина с ружьем и вывалился в коридор, где огонь Санмартина пересекался с огнем с лестницы. За мужчиной показалась женщина. Она стояла на коленях, целая и невредимая, закутанная в простыню. Она робко протянула к мужчине руку и отдернула ее, окровавленную. Санмартин приподнялся на один локоть и посмотрел на Муслара.

Муслар, недвижимый, лежал на ступеньках. Над его телом склонился солдат, покачал головой, показал на свою щеку и грудь, а затем направление, откуда шел ответный огонь, которого не заметил Санмартин. Первый же выстрел перебил Муслару аорту. Лицо Муслара на глазах разглаживалось и бледнело. Он умер, даже не пошевельнув головой. Солдат аккуратно разжал его пальцы и взял его топорик, вонзившийся в перила.

Санмартин спрыгнул на лестничную площадку, поднял ружье бура за ствол и разбил о стену. Поднявшаяся от удара голубая пыль дошла до женщины, и она села на пол. Бесчувственная, нагая, она была похожа на ребенка, на существо из мира эльфов. У него появилось внезапное желание пнуть ногой это невинное существо.

Подошел командир группы и подобрал оружие Муслара.

— Прощай, брат, — тихо произнес Санмартин. Он услышал, как снизу, с лестницы, кто-то спросил:

— Так вы идете, капитан? Бронетранспортеры пришли.

Санмартин поспешил к окну и посмотрел на главную улицу города.

На уходящих в стороны переулках стояли барьеры, способные остановить заблудившуюся скотину, но не бронемашины. Бункеры по обеим сторонам главной улицы искрошили бронебойные снаряды минометов, и теперь Окладников врубил сирены и вывел на главную улицу свои «кадиллаки». Его стрелок полил обе стороны улицы из высокоскоростного импульсного орудия — на случай, если там затаились группы гранатометчиков, — и прошелся просто разрывными снарядами против всех остальных. Барьеры разлетелись, как картонные.

Главная улица была обработана, и Окладников, составив свои машины плотным ромбом, направился влево. Перенося огонь, они очистили улицы и слева и справа, разворотив фасады домов. В двадцати метрах от того места, где они вошли в город, вспыхнул красный свет выпущенной ракеты. Мощный белый огонь размазал бура по стене вместе с его пусковой установкой. А позади гуркхи Кольдеве укрепляли занятые позиции, окружая ошеломленных буров — военных и гражданских. Санмартин убрал голову из окна.

Винсент, казалось, спал, прислонившись к бетонным ступенькам. Сниман слушал треп по радио: вдруг назовут его фамилию или имя приятеля.

Глядя на убитых, Сниман поймал себя на мысли, что такой картины он совершенно не ожидал. Некоторые были очень молодыми. Тлевшая в душе Снимана вера в военную славу, которой Орлову так и не удалось выбить из него, улетучилась, стоило ему увидеть мертвого Корнелиуса дю Туа, изрешеченного 5-миллиметровыми пулями. Старый бургомистр несколько раз бывал в гостях у Сниманов.

Дю Туа всегда представлял себя в качестве одного из героев возрожденной Первой Республики. Он не должен был так умереть. Винсент облегчил его страдания уколом опиата.

Вот показались несколько перепуганных пленных. Руки у них были связаны, на шее у каждого болталась веревка. На улице раздалась стрельба: то стрелял из автомата какой-то бур, пытаясь дать уйти своим товарищам. Капитан Санмартин послал отделение 9-го взвода на помощь 11-му.

По ту сторону улицы Сниман увидел группу из 9-го взвода с 88-миллиметровой пушкой. Они обошли дом и скрылись из поля зрения. Тут же длинные пальцы Винсента вцепились в него и дернули в сторону. Автоматные пули ударили в стену как раз в том месте, где только что была голова Снимана. Сниман многозначительно взглянул на Винсента. Винсент снова прилег на лестницу и включил радио.

— Слушай! Куда торопиться? Мы уже пару ходок сделали, так что к чему спешить? Они хорошие ребята. Они сами скажут, когда мы им понадобимся. — Винсент закрыл один глаз и снова обратился к Сниману: — Разве Орлов учил, что надо вот так высовывать голову к месту и не к месту?

Сниман понимающе кивнул и облизал пересохшие губы.

— Ну, Марио, с меня пиво.

Винсент закрыл глаза и сложил руки на груди.

— Достоинство, мой друг, достоинство, — не надо позволять, чтобы его выбили из нас… Ты пока послушай радио и пни меня ногой под ребра, если назовут мой номер.

И он тут же, заснув, захрапел. Команда де Канцова обеспечивала поддержку Ми-иналайнену с его 88-миллиметровКой.

— Девять тире два дробь три. Точка. Фрипп, раздолбай, ты что, с мамой Еленой потерялся, что ли? — пропел он в свое наручное переговорное устройство, когда автоматные пули сняли краску со стены у него над головой.

Не поднимаясь с места, де Канцов со знанием дела послал в ответ через разбитое окно гранату с помощью гранатомета, висевшего у него под автоматом, и зарядил вторую. Граната никак не повлияла на интенсивность обстрела. В чистом поле буры представляли собой форменную толпу, но здесь, среди домов, их надо было выкуривать по одному.

Де Канцов знал, что центр города еще держится. Кто-то сумел сплотить буров, перегруппировать их силы, прекратить отход. Хотя они и понесли потери, но гуркхов Кольдеве они остановили намертво. Однако если обнаружить бура, то не так уж и трудно разобраться с ним. Правда, для обнаружения имелся всего один сенсор на отделение. Существовал еще и старый способ — высунуть голову и посмотреть, будут по ней стрелять или нет.

Тереби выполз с автоматом из укрытия.

— Эй, Грязный Дэ-Ка! — шепотом позвал он. Де Канцов обратил на него ноль внимания.

— Фриппи, раздолбай, ты слышишь меня? — снова крикнул он в переговорное устройство и стал ждать ответа.

В ответ он услышал пение, и совсем не по случаю — про райские колокола и безграничную любовь к Господу Иисусу.

— Фриппи, черепашья башка хренова, чего это ты про свое хреново Рождество там затянул?

Пение прервалось.

— Молитва и терпение, Дьякон. Иерусалим не в один день строился.

Де Канцов выключил радио, прекратив ругань в эфире. Только теперь он обратился к Тереби, который занимался соскребыванием штукатурки с потолка.

Ты что, офонарел, Тереби? Какого хрена ты там делаешь? — прошептал он.

— Дэ-Ка, под штукатуркой — золото. Маленькие слитки, много.

— Иди ты!

— Вот тебе и «иди ты». И это все, что ты можешь сказать, да?

— А что тебе еще сказать? Можешь пить его, есть, — можешь спать с ним, можешь… Берри тебе знаешь что сделает?

— Дэ-Ка, но ведь…

Очередь из невидимого пулемета дошла до их здания, вышибив остатки того, что когда-то было окном. Де Канцов повернулся спиной к Тереби и включил свою мини-радиостанцию.

— Девять тире два дробь три. Точка. Эй, ты, Фрипп! Вы чего там с мамой Леной, козу, что ли, доите?

Три выстрела из миномета Еленина, наконец-то установленного, решили вопрос к полному удовлетворению де Канцова.

Сниман увидел, как на улицу вышло несколько буров с высоко поднятыми руками, кашляя от дыма и пыли. Фрипп вскочил и бросился к ним. С верхнего этажа посыпался град пуль, сдавшиеся моментально рассыпались, а голова Фриппа неестественно дернулась, когда четыре пули прошили его тело.

Тереби и де Канцов обрушили огонь на верхний этаж. Сниман видел, как Еленин выпрыгнул прямо на улицу и стал посылать снаряд за снарядом по окнам, едва успевая перезаряжать.

Винсент помахал ему рукой и похвалил:

— Молодец, малыш!

Еленин исчез в дыму, выплывавшем из дверей.

— Помогите ему там внутри! — крикнул Винсент, становясь на колени рядом с Фриппом, который на глазах умирал.

Сниман вскочил. Когда он догнал Еленина, тот схватил его за руку и оттащил к стене.

— Уберись со света, — раздраженно бросил ему «мама Лена».

Приклад миномета упирался в изгиб руки Еленина, под рукой на ремне болтался миномет. Еленин исчез в дыму здания. Сниман неуверенно пошел за ним. Сквозь разбитые перекрытия между этажами внутрь проникал утренний свет.

— Штаб их, — прошептал Еленин. Он поднял автомат и выпустил с десяток пуль сквозь закрытую дверь. — Прикрой меня, — приказал он и двинулся к двери, чтобы попытаться открыть ее ударом ноги.

Как в полусне Сниман снял свой автомат с предохранителя. Маленькая комнатка была пуста. В ответ на знак со стороны Еленина Сниман перешел к тому месту, откуда он мог бы лучше прикрыть лестничную клетку. Еленин исчез из вида, осторожно обследуя. последний участок верхней части дома. Вновь появился он почти тут же.

— Ну что, хочешь поработать? Там парень на самом верху лестницы, он еще дышит, но плох. О других можно не беспокоиться. Я скажу Винсенту. — Еленин включил радио. — Тиба тире один. Точка. Еленин. В здании номер четырнадцать был штаб. Он готов. Много документов. Еленин связь закончил.

Не дожидаясь ответа, он выключил радио и мимо Снимана выскочил на улицу. В человеке, одетом в черную форму и лежащем на верхних ступеньках, Ян Сниман узнал своего отца. Старший Сниман был без сознания, дышал поверхностно, из виска сочилась кровь. Ян Сниман провел отцу по глазам и стал раскладывать носилки. Вновь появился Еленин.

— Винсент занят. Сам справишься? — спросил он, по привычке шаря в карманах, не завалялась ли там пара гранат. Он посмотрел на лежащего бура, затем на Снимана и удивленно бросил: — Вы так похожи. Ты знаешь его?

Сниман кивнул.

— Это мой отец. Помоги мне снести его. — Между делом он продолжал говорить: — Видать, он очень любил меня, если нашел, какой выбор сделать. Возможно, его не было бы сейчас здесь, если бы я не сделал свой выбор в вашу пользу. А впрочем, кто знает. Он был слишком большим патриотом. Но в конце концов, я достаточно большой, чтобы самостоятельно нести ответственность за свои действия.

Положив отца на разборные носилки, Ян Сниман зафиксировал его положение быстро затвердевающей пеной. Еленин подогнул ноги раненого. Сниман стал поднимать носилки и сказал Еленину:

— Иди первым.

Еленин послушно двинулся впереди. Они вышли на улицу, прошли мимо убитого Фриппа и трех трупов африканеров. По дороге им попался де Канцов.

— Какие новости? — поинтересовался Еленин.

— Будем перескакивать с места на место. Через три минуты. — Де Канцов взглянул на Снимана. — У нас там пара доходяг, кровь идет. Другие двое могут двигаться. Сможем забрать лежачих?

— Винсент свои носилки отдал для одного. Другому можно предложить вон те полдвери, — показал Еленин.

Сниман кивнул.

— Нормально. Скажите этим раздолбаям, которые ходят, что им хрен знает как повезло, чтс нарвались на нас с нашим милосердием. Только не подходите к ним близко, у них из носа хрен знает. как течет.

Де Канцов бросил Сниману штурмовой автомат Фриппа, и Сниман прошелся по нему взглядом с привычным осмотром готовности к стрельбе. Де Канцов взглянул на Тереби, пристроившегося у дыры в стене: он прикрывал какую-то другую действующую команду.

— Тереби занят по самую… — ответил де Канцов и нагнулся за баллоном с пеной, принадлежавшим Винсенту, чтобы «припаять» раненого бура к разбитой двери, которую решили использовать в качестве носилок.

Сниман подошел ближе и осмотрел импровизированные носилки и носильщиков.

— Мы берем этих людей на лечение, — объявил он на африкаанс двум еще стоящим на ногах бурам. — Если вы станете создавать мне проблемы, я застрелю вас.

Еленин прокомментировал:

— Может, лучше пусть они сами тащат их?

— Нет, я хочу показать, что тоже помогаю, так будет меньше проблем. Я так хочу. — Его глаза казались совсем белыми за зеленой маской. Он посмотрел на Еленина и добавил: — А Марио я должен пиво. А то и два.

— Как закончишь, найдешь нас дальше, — тихо сказал Еленин.

— Найду, — пообещал Сниман.

Когда рассказ Брувер подошел к концу, Бейерс поднял руки.

— Это безумие, четыре месяца назад никто и знать не знал моего имени.

Его жена внимательно посмотрела на гостью, даже подавшись вперед. Брувер сидела, вцепившись левой рукой в ручку кресла. Рукава ее пуловера были аккуратно закатаны, открывая пульсирующие вены на руках.

— Что ты, Альберт. Девочка права, — возразила жена.

Бейерс перестал ломать руки и задумался над словами жены.

— Я помню, Вроу Райнах бросила в вас на днях камень. Хотела бы попросить вас простить ее. Есть в ней что-то от гусыни, конечно, но, поймите, ведь она потеряла мужа. — При этих словах женщина посмотрела на своего мужа. — И его вы должны извинить. В его возрасте мужчины не должны спать урывками.

Бейерс окончательно перестал жестикулировать и вместо этого стал потирать кончики пальцев о ладонь.

— Ну что, мать? — ласково спросил он жену.

— Некоторые мужчины всю жизнь рвутся к величию. Ты вон сколько ждал этого.

С таким вытянутым и худощавым лицом она никогда не могла быть красивой. Бейерс выбрал ее не за красоту.

— Война скоро кончится, — продолжала она. — Либо ты вобьешь это в твердые лбы фермеров, либо это сделает кто-то еще. Только сделать это надо без позы, мобилизации сторонников и прочих вещей, к которым вы, политики, так часто прибегаете.

— Ты права, мать. Кто бы подумал… — тихо произнес Бейерс.

— Я подумала. А то как бы я вышла за тебя, если бы не думала? — Она взглянула на часы. — Я думаю, найдется достаточно мужчин, которые перед тобой в долгу. Только вот связи никакой нет, да еще комендантский час. С чего же нам начать, Ханна?

Брувер достала миниатюрную радиостанцию.

— С этого. Только извините меня, я сейчас, на минуточку, — опустила глаза Ханна, чуть помявшись. — Я чувствую, что мне сейчас будет нехорошо, а у вас такой красивый ковер. Это не болезнь, — поспешно добавила она.

— Вон там, — указал Бейерс рукой.

Ханна встала и вышла. Когда послышался звук бегущей воды, Бейерс повернулся к жене.

— Как ее отблагодарить, мать?

— Ты ее не благодари, а используй. Видит Бог, надо тебе сделать ее ландростом или даже бургомистром. Кому еще ты сможешь доверять?

Бейерс рассмеялся.

— А ты как же, мать? Тебе-то какой пост дать?

— Никакой, спасибо. Мне с детьми и их папочкой хватает забот, чтобы хоть как-то удерживать от глупостей, которые во всех вас заложены с рождения, — чопорно произнесла она.

— Мать, а в форт ты со мной сегодня не поедешь? — спросил он больше из приличия.

То ли это зародилось уже в колонии, то ли взяли из давних времен, но йоханнесбургскую ратушу издавна называли Форт-Циндернейф.

Церковь была сложена из камня, не хуже средневековой крепости. Швырнув для порядка гранату, Кольдеве осторожно прошел внутрь мимо развалин колокольни. За ним по пятам следовали два гуркха.

Низкорослые гуркхи старались вовсю, но в основном в рамках команд «За мной! Делай, как я!». И все же они смотрелись неплохо — простые крестьянские парни, которые получили возможность заработать кое-какие деньжата вдали от дома и увидеть большой мир.

Северная стена была испещрена отметинами от 88-миллиметровых снарядов. Звезды в вышине одна за другой исчезали в сером мареве рассвета. Шальной снаряд осквернил жилище пастыря, но за развороченной стеной открылась то ли подземная часовня, то ли просто погреб, и это помещение осталось нетронутым. Кольдеве тут же устремился вниз по лестнице и распахнул дверь.

Внутри находились два с половиной десятка буров, включая нескольких гражданских. Высокая девушка с бледным лицом стояла чуть ли не в одной рубашке. В углу сидел молодой человек с перевязанной рукой и автоматом на коленях. Несколько мужчин держали в руках гранаты. Двое выдернули чеки, когда появился Кольдеве, и бросили их на пол.

Двое гуркхов в нерешительности покосились на Кольдеве. Офицер пожал плечами.

— Добрый день, я Ханс Кольдеве, из Тюбингена, — представился он на не слишком беглом африкаанс.

Молодой парень вежливо кивнул.

— Кто здесь главный? — спросил Кольдеве. Никто не подал голоса. Кольдеве показал на высокую девушку в ночной рубашке.

— Как ваше имя?

— Элиза Лаув, хеэр Кольдеве.

— Вы назначаетесь главной среди этих людей. Пусть они составят оружие у этой стены. Переведите их в дом ван Ренсбурга. Вы знаете, где это?

Она кивнула.

— Бахадур вам поможет. Если вас остановят бронемашины, скажете, что это я направил вас.

Бахадур был один из гуркхов, тот, что повыше, единственный, чье имя запомнил Кольдеве. Кольдеве пробежал взглядом по лицам.

— Поднимите чеки гранат, — приказал он. Потом обратился к гуркхам, которые не поняли ни слова. — Помогите им.

Молодой человек снова кивнул, не меняя вялого выражения лица, и аккуратно поставил свой автомат к стене, наклонно, дулом вверх. Несколько человек начали копаться в пыли в поисках чек. Лаув велела и другим последовать примеру молодого человека. Кольдеве обернулся к гуркхам.

— Бахадур, покажешь этим людям дом ван Ренсбурга. А ты остаешься стеречь оружие! — приказал он другому гуркху.

Оба встали навытяжку и четко отдали честь. Второй подошел к стене и занял свой пост.

Выйдя на теплый воздух улицы, Кольдеве подумал, что они зачищают уже самые последние дома и что он мог бы стать почти что последним пострадавшим.

Он сделал себе в мыслях пометку проверить Лаув.

На окраинах города 10-й взвод растянулся широким клином. Справа от группы Анатолия Полежаева до самого моря кроме леса ничего не было.

Не меньше чем на полкилометра по обеим сторонам от Полежаева вверх, до самых гребней холмов, уходили совершенно голые поля. Он же притаился посередине, в болотистой долинке, по которой на приличной планете протекала бы река. Если не считать впадины, вся остальная местность находилась под прицельным смертельным огнем. Так что болото должно будет притягивать буров, как магнит железо. Сидя в воде по самое свое достоинство, Полежаев приготовился к стрельбе.

Первые буры, покидавшие подвергшийся нападению город, бежали без всякого порядка, толпой. Стрелки с одной стороны клина положили большинство из них, остальным дали уйти. Полежаеву нужно было кое-что получше.

Наконец и он Дождался группы из трех человек, державшихся плотно и явно имевших определенную цель.

Полежаев уже приготовился было нажать на гашетку, но его отвлекло появление на линии огня девочки с золотистыми волосами. Она прыгала по лугу, размахивая потрепанной одеждой. Какое-то время Полежаев колебался.

Девочка крикнула что-то мужчинам, находившимся под прицелом Полежаева, и показала на его позицию. Вся тройка тут же словно растворилась в болоте, оставив девочку любоваться природой.

— Дьявол! — с чувством выругался Полежаев.

Никак не ожидавший засады, потрясенный Дэн-ни Мигер кинул взгляд в сторону девочки, вприпрыжку бежавшей к городу, и с неимоверной скоростью пополз в сторону леса, предлагавшего укрытие всего в нескольких сотнях метров поодаль. На полпути он услышал над головой шум моторов и обмер.

«Шайден»-одиночка на низкой высоте подходил к долине, изрыгая настоящий поток небольших шариков. Мигер словно шкурой почувствовал, как вокруг стучат мелкие градинки, потом услышал тихие звенящие звуки, с которыми крохотные мины становились на боевой взвод. Он грустно обернулся к Патрику, зная, что Пинаар полз у него за спиной, и произнес:

— Ну что, Пат, Хендрик. Говорила мне моя мамочка, не ходи-ка ты, сынок, в солдатики.

Суббота (13)

— Ну, как у нас дела, Тимо? — спросил Верещагин, ожидавший свежих новостей.

Хярконнен стащил с головы свои радиопричиндалы и попытался осмыслить поступавшие отовсюду противоречивые сообщения.

— Майор Хенке окружил фермы и работает с ними. Они обрабатывают газом туннели. Капитан Санмартин по-прежнему продолжает зачистку Кру-герсдорпа, город и пригороды. Майор Коломейцев прекратил преследование, ему надо заправиться горючим и привести своих солдат в порядок. Полярника так просто не укокошишь. Если учесть репутацию, полученную им в других мирах, то бурам не на что рассчитывать, воюя с этим человеком.

Хярконнен посмотрел на часы. Еще четырнадцать минут. Наметанный глаз уловил, что Варяг едва держится в рамках своей обычной обходительности.

— Хотелось бы мне там быть, — тихо произнес Верещагин. — Потери какие?

— По последним данным, восемьдесят семь. Самолетов — один, три машины. Меньше, чем ожидалось.

— Но больше, чем мы можем себе позволить. Так что скажешь, Тимо?

— Если они не поймут, что их разбили, то уже никогда этого не поймут.

В Эландслаагте буры, охваченные паникой, попытались прорваться к востоку, по дороге, но «Аякс» заметил беглецов и так полил их своими средствами, что даже алюминий их машин воспламенился. Оставшиеся в живых жители Эландслаагте, Нельспрей-та и Кругерсдорпа, которые не сдались противнику, должны были разнести полученную заразу по всей округе. Альберт Бейерс знает о ситуации на планете столько же, сколько и любой другой житель планеты. И если эта ситуация его ни в чем не убедит, то ничто и никогда не убедит.

Хярконнен слишком долго был при Варяге, чтобы поверить в то, что внезапная перемена в Бейерсе произошла сама по себе. Так или иначе, они что-то замыслили. Симадзу, Томияма и^Аксу разослали повсюду команды с громкоговорителями и радио, и по ним выступали пленные, обращаясь к своим бывшим товарищам. Хярконнен не сомневался, что они могли бы затеять должное представление, даже если бы Бейерс и изменил намерения.

Ключом к биологическим операциям против населения является хорошо контролируемое распространение инфекции. Неконтролируемое распространение создает многочисленные инфекционные очаги, и тогда малейшая мутация ведет к пандемии. За последние несколько часов Харьяло подначитал-ся кое-чего.

Штамм пситтакоза известен своим быстрым распространением. Помимо самой одиозности проведения биологических операций против людей, трудности контроля над распространением пситтакоза сделали его применение неприемлемым отклонением от Нормы. Но какая война следует нормам, разве бывают нормальные войны?

Штамм пситтакоза-тридцать семь, который Рауль выпустил на волю посредством вживленных ответчиков, выделялся среди других штаммов низкой летальностью и поздним проявлением симптомов. Инфекция проникала в дыхательную систему и дальше распространялась через кашель и слюну. Болезнь проявлялась в сильном жаре, потере ориентации в пространстве и боли в мышцах. Полное выздоровление достигалось через несколько месяцев. Прививки против штамма давали девяносто восемь процентов успеха.

Те тринадцать буров, которые оказались верными данному обещанию, были «отловлены» и помещены в карантин до того, как успели заразиться. Они выслушали извинения и получили компенсацию. Ева Мур через Солчаву представила все это своим так, будто этих людей привезли с подозрением на чуму. Некоторые грязные дела лучше было не разглашать даже перед пехотой.

Мур рассказывала, что на Солчаве в этот период лица не было. Про себя же Мур без тени жалости говорила, что, когда придет ее час, никакой ад не покажется слишком глубоким.

Хярконнен снова взглянул на часы. Что касается Бейерса, то пройдет еще тринадцать Минут и все решится так или иначе.

Верещагин попытался улыбнуться. Хярконнен не расслышал, что сказал Верещагин, потому что переключил свое внимание на связь.

— Муравьев, сэр. Сообщение. — Он еще немного послушал. — Его «кадиллак» номер три получил ракетой.

Верещагин кивнул.

— Передай, что моим приказом Пригал восстановлен в звании ефрейтора. Что скажет сам Пригал?

— Спросим. — Хярконнен передал вопрос и подождал ответа. — Пригал утверждает, будто подумал, что Йохан уснул в пересменках, и взял управление на себя, но с Йоханом все будет хорошо. Муравьев также упоминает о несоответствии в выплате денежного содержания. Пригал признался, что он все это время получал как ефрейтор, но до сих пор боялся сказать.

Верещагин сделал строгое лицо.

— Пожалуйста, попросите Муравьева передать ефрейтору Пригалу, что батальонный сержант не привык ошибаться. Я тоже.

— Понял. Хирург Солчава вернулась с Комплекса. Просит разрешения как можно скорее увидеть вас.

Верещагин рассеянно кивнул, увидев, что появившийся перед камерой Бейерс готовится говорить.

Бейерс наклонился над столом. Начал он тихо:

— Мои друзья, мои враги. Меня зовут Бейерс. Некоторых из вас я знаю. Некоторые из вас знают меня. Другие из вас знают мою жену. Она моя совесть.

Перед этим Бейерс съездил в Преторию. Говорил он медленно и подчеркнуто официально. Он скорее чувствовал, чем видел, присутствие за спиной своей жены и молодой Брувер. Обе они поражали своей мрачностью. Бейерс подумал, что это проклятие нации, раз люди настолько серьезно воспринимают идеи, что даже умирают, за них.

— Убит мой коллега из Блумфонтейна, убит африканерами. Его заместитель два дня назад вышел в отставку в страхе за свою жизнь. Вчера вышел в отставку мой коллега в Претории, как и его заместитель. Я последний.

Обе отставки произошли по принуждению, но Бейерс предпочел не портить хода повествования подобным упоминанием.

— Мой коллега в Претории и его заместитель обещали выделить несколько миллионов иен на облегчение страданий нашего народа. И я всем сердцем благодарен им за это.

Это тоже было сделано по принуждению.

— Теперь, как я уже говорил, я остался последним представителем власти. Посему на меня и возлагается тяжкая обязанность. Я должен поведать вам одну историю. Это история позора, позора, касающегося каждого из нас.

Почти все колонисты сидели по домам. Газеты перестали печататься. Электричество включали, только чтобы было на чем готовить. Жители слышали только новости, которые стряпали для них оставшиеся в живых цензоры Шу, и эти новости дополнялись слухами и дикими россказнями, переходившими от человека к человеку. Из Комплекса ничего не поступало, люди ограничивались приобретениями из старых скудеющих запасов, за деньги, к которым больше не питали доверия; самые разумные поняли, что они потеряли, когда вместе с портом были разрушены склады, заполненные товарами с Земли.

Когда же прекратилось всякое движение грузового транспорта и ко всем бедам добавилась изоляция, слухи поползли один ужаснее другого.

Поэтому, когда дали электричество, все поспешили включить телевизоры. И увидели и услышали Альберта Бейерса.

Бейерс старался придерживаться грубой откровенности, действенность подобного стиля проверена временем и оправдывает себя. Бейерс говорил. Время от времени он делал паузу, чтобы прочесть по бумаге имена — убитых, раненых и взятых в плен. От паузы до паузы он зачитывал по полсотни имен, африканеров и имперцев.

Он пытался растолковать своему народу три вещи.

Он рассказал им об Ордене. Орден превратился в паразита, в раковый нарост на теле африканерского народа. Он рассказал им о том, как Орден заключил дьявольский союз с «ЮСС», чтобы развязать войну с имперцами, как Орден нанес удар по Ридингу и кос-мопорту во имя прошлого, которое давно умерло.

Он рассказал им о цене. Цена измерялась развернувшимися сражениями, потому что если смерть нескольких соотечественников взывает к отмщению, то гибель тысяч заставляет людей заглянуть в свои сердца; он рассказал им и об инфекции, лихорадке пситтакоза, распространенной среди измученных в боях и обманутых буров в порядке возмездия.

Наконец, он разъяснил им предложения, которые сделал подполковнику Верещагину. В своих контрпредложениях Верещагин прибегал больше к кнуту, чем к прянику, и Бейерс не пытался смазать этого факта. Он говорил об амнистии, автономии в местных делах, восстановлении. Он подчеркнул, что хочет иметь мир, ради которого никому не нужно будет больше умирать.

И делал паузу, чтобы зачитать новую порцию из списка. Даже те африканеры, которые оскорбляли его, следя за выступлением, прислушивались к списку погибших, раненых, пленных.

Он собирался говорить до тех пор, пока не опустится ночь или пока он не упадет. Он предлагал людям надежду.

— Значит, там, говоришь? — переспросил Санмартин у пленного.

Как и большинство других, этот был захвачен ночью. И вроде бы был из сговорчивых. Санмартин выбрал одного из солдат, который не изображал занятость, и приказал:

— Эй, ты, ну-ка пригляди за ним!

Молодой солдат уперся дулом автомата в спину бура так, что оно спряталось в складках одежды.

— Пожалуйста, не двигайся. Иначе мне придется отчитываться за расход лишнего патрона.

Санмартин сложил ладони рупором и выкрикнул в направлении входа в арсенал:

— Рауль Санмартин, капитан, первый батальон, тридцать пятый имперский пехотный стрелковый полк. Прошу вас сдаться.

— Очень жаль, но ничего не выйдет, — было ему ответом.

— Если вы не сделаете этого, мы собираемся выбить вас оттуда. Самоубийство бессмысленно. И бесполезно.

— Не так уж и бесполезно. Моя последняя задача — чтобы боеприпасы здесь не попали в ваши руки. Это мои боеприпасы, видите ли. — Человек говорил приятным, хорошо поставленным голосом. — Меня зовут Клаассен. Вы могли бы меня узнать по известному вам обращению.

Санмартин ввел имя в свой компьютер.

— Не глупите, Христос. Вы же не такой безголовый, как эти, которые с Шееперсом. Мы сегодня вечером заканчиваем зачистку. Все кончено, и нам нужны люди, которые смогут подбирать камни, — предпринял он еще одну попытку.

— У меня есть своя вера. Я сделал выбор, это вопрос моей чести, хеэр Санмартин. Я как-то слышал одну поговорку, вы, может, поймете ее: вино горькое, но это наше вино, — ответил Клаассен и подчеркнул свою речь короткой очередью, повернулся к Оливье, чтобы узнать его позицию. Тот весь дрожал от страха. — Хочешь уйти? Что ж, хватит и одного. Иди, я уверен, они не причинят тебе вреда, — спокойно промолвил Клаассен.

Оливье отрицательно покачал головой, не в силах произнести ни слова. Клаассен тяжело кивнул.

— Значит, вдвоем вознесемся. Все мы умрем когда-нибудь. Но, чтобы быть смелым, надо вначале научиться бояться. Я по-прежнему думаю, что ты проявил себя полным идиотом, когда связался с Орденом и его действиями, ну да Бог с тобой.

Оливье держал руку в руке, чтобы не так заметна была дрожь. Пальцы онемели и не слушались. Многие из тех, кто кричал громче всех, первыми же выпали из борьбы, стоило имперцам нанести удар. Но не все.

— В подвале есть особое оружие. Почти все, что у нас осталось, — произнес Оливье, клацая зубами.

Клаассен подумал о словах Оливье.

— Можем называть его атомными бомбами, нас никто не слышит. А ты знаешь комбинацию?

— Нет.

— Жаль. Спроси у Стридома, если увидишь его раньше меня. — Выражение глаз его смягчилось. — Все равно ни в коем-случае не стал бы применять их.

Оливье кивнул, понимая чувства соотечественника.

— Если дойдет до этого, — сказал он, стараясь побороть страх, — то ты нажимай на кнопку. Я не думаю, что смогу. — Потом Оливье перевел глаза на вход. — Кто это?! — воскликнул он.

К ним подходил Санмартин, размахивая вышитым носовым платком.

— Не стреляйте, это флаг перемирия, я без i оружия.

— Подходите, — пригласил жестом Клаассен. — Вы не сдаваться пришли?

— Боюсь, что нет.

— А не страшно, что мы можем взять вас в плен? — спросил Оливье на отличном английском.

— Опять же боюсь, что нет. Плохое обращение с парламентером — это высшее военное преступление. Лучше стрелять в императора. В противном случае ваша семья будет выслана, лишенная гражданских прав. Депортация с гражданскими правами — уже достаточно плохо. Это вы — Оливье? У вас же две маленькие дочери. — Санмартин с досадой покачал головой. — Когда их высадят где-нибудь, они смогут добывать на жизнь только попрошайничеством, воровством или проституцией. Перерезать им горло — куда гуманнее.

— Насколько я понимаю, у вас есть какая-то причина, по которой вы пришли сюда, — сухо произнес Клаассен. -

— Клаассен, все кончено, а вы могли бы помочь склеить все заново. Вашему народу позарез нужно несколько честных людей. — Он достал из кармана маленькую радиостанцию. — Вот Альберт Бейерс объяснит вам все лучше меня.

Санмартин взглянул на Оливье.

— Вы можете оставаться, но ваша семья все равно будет депортирована — с гражданскими правами. И им наверняка захочется, чтобы вы были с ними.

— А как насчет боеприпасов? Мы же не можем оставить их вам! — протестующе заявил Оливье.

— А-а, это. Одну минуту. — Он достал из другого кармана взрывное устройство. — Идите и сделайте это, только профессионально. Но если вы не сделаете этого через час, то мы выполним всю работу за вас.

Санмартин повернулся и пошел на улицу, под солнечный свет.

Через сорок минут он спросил:

— Есть там что?

Лейтенант Рейникка из инженерно-саперного взвода лишь покачал головой в ответ.

— Ладно, — с досадой буркнул Санмартин, махнув рукой. — Приготовиться очистить надшахтное строение.

— Стойте, они идут! — вдруг выкрикнул Рейникка. — Вся работа насмарку!

— Мы избежали большой беды, это только кажется, что опозорились. На сколько мы поставили заряд? На час? — Санмартин сложил руки рупором и закричал Клаассену и Оливье, которые шли с высоко поднятыми руками. — Быстрее, торопитесь!

С помощью шахтного оборудования в шахту закачали электролит. За четыре минуты до взрыва Рейникка направил туда 88-миллиметровый зажигательный снаряд, чтобы поджечь выделившийся водород. Почти сразу раздался приглушенный взрыв и они увидели огромное облако пыли, взметнувшееся к небу.

— Оставайтесь здесь и проверьте уровень радиации. Пошлете в счет «ЮСС», — приказал Санмартин Мусегьяну и его коллеге по инженерно-саперному взводу.

— Ну, этот Бейерс та еще штучка, Хендрик. Он мажет грязью все, что ты сделал. Что, переключить? Что-то плохо я выбрал, где мне воевать, — заметил Мигер, продолжая слушать выступление Бейерса.

— А я и не подозревал, что ты знаешь африкаанс, Даниэл, — с рассеянным видом произнес Пинаар.

— Знал бы, если бы я потрудился сообщить тебе об этом. — Тут Дэнни показалось, что он узнал одно из названных по радио имен. — Ле Гранж — это не футболист?

Пинаар не знал и пробурчал нечто невразумительное.

— Многие сердца разорвутся, если это так, — мрачно заметил Мигер.

Бейерс закончил читать имена, и вдруг раздался другой голос.

— Ты был прав, Хендрик, это твой друг Верещагин. Тонкий человек, как ты говоришь. Разве то, что он предлагает, — это получше того, что я мог бы придумать, будь я на его месте? И это после того, как он так накостылял нам.

У Пинаара проявился интерес.

— А имперское правительство согласится, хотел бы я спросить?

— Как правильно выразился ваш доктор Бейерс, к тому моменту, когда имперское правительство родит ответ, каша уже действительно остынет.

Пинаар проворчал:

— Что там Бейерс теперь говорит?

— Сейчас не он. Кто-то из компании Шееперса, марионетки этого Шу, выступает правдивым свидетелем событий. Заловили какого-то простачка, вот он сейчас и спасает шкуру.

А Бейерс называл людей по имени и говорил, чтобы один покаялся, что другой инфицирован, а третьему надо прийти домой. Некоторые прислушивались. Что касается комитетов общественной безопасности, то он призвал к их роспуску. Многие из тех, кто не состоял в ополчении, как и некоторые состоявшие, с радостью узнали бы об их роспуске. Многие теперь займутся выяснением старых счетов. Пинаар мрачно заметил:

— Шееперс только что объявил, что слушать эту передачу — преступление, за которое следует отправлять под военный трибунал.

— Я вот все никак не пойму, с чего это вы выбрали его своим оловянным божком? Полпланеты сейчас слушает. — Мигер ткнул пальцем в сторону расположения лагерей. — Неужели человек думает, что если он запрещает, то и слушать никто не будет?

— Я больше не знаю, что думает этот человек. Стоит всей этой братии собраться да начать восхвалять друг друга, как здравый смысл тут же улетучивается в трубу, — ответил Пинаар.

Пинаар имел тяжелый разговор с Шееперсом утром, при солнце, до дождя. Шееперс был окружен своей свитой. Изолированный от происходящих на планете несчастий и вообще от всего, он пытался оказать влияние на Пинаара.

— Вы же последним выбрались из Кругерсдорпа! — громко воскликнул Шееперс, как будто в этом факте было что-то героическое и Кругерсдорп был чем-то большим, чем кровавое фиаско.

Пинаар тогда только посмотрел на героические физиономии облепивших генералиссимуса приспешников, потом на пораженные артритом колени и хилые ноги вождя. Если спасение Пинаара из Кругерсдорпа и казалось чудом, то выход Шееперса из Эландслаагте был дорого куплен.

«У меня больше нет коня, — сказал он тогда, и это было правдой. — А сам я не могу бегать так же быстро, как в молодые годы».

Бедный Коос Гидеон дышал тяжело, как лягушка. А дурной и опасный Стридом шипел, словно змея. Пинаар подумал, что, если дьявол придет в день Страшного Суда, чтобы взять свое, Шееперс выступит с восторженной приветственной речью.

Пинаар вспомнил все это и болезненно улыбнулся.

— Откуда у них здравый смысл! — повторил он Мигеру, который весьма снисходительно относился к непонятному бормотанию старика.

— Не мешало бы вбить в них этот здравый смысл, — ответил Мигер. — Скоро этот ваш Бейерс зачитает еще имена. Имперцы ведут регистрацию захоронений, и цифры отрезвляют. Грубо говоря, соотношение — двадцать к одному. Это здорово понижает дух. А тут еще поветрие, которым мы инфицированы. Пситтакоз — так это назвал Бейерс. Жуткая штука. Ваш маленький оловянный божок подумал, что мы будем с этим делать? — Мигер приятно улыбнулся. — А знаете, Хендрик, до сих пор мне никогда не приходилось видеть, чтобы войну останавливали по телевизору.

Пинаар продолжал смотреть в бесконечность.

— Не мели ерунды, — проворчал он.

Мигер усмехнулся. Голос его прозвучал игриво, но слова были до жути серьезными:

— Все кончено, Хендрик. И теперь те, кто поглупее, чувствуют растерянность, а остальные из нас начинают думать о себе. Может быть, это моя личная повышенная чувствительность, Хендрик, но я очень не люблю, когда меня употребляют. А это факт, что кое-кем из нас попользовались самым бессовестным образом, и это особенно неприятно.

Пинаар не ответил, и Мигер в какой-то миг подумал, что он его и не слышал. Тогда, поменяв тему, он сказал:

— Вы сегодня утром так задержались с прибытием, что я начал думать, будто с вами приключилась неприятность.

Чуть не приключилась, подумал Пинаар. Самолет имперцев накрыл их и превратил передний грузовик в пылающий факел. У Пинаара были ожоги на руках и лице.

— Я остановился в сельском доме, чтобы позвонить своей внучке, — пояснил он.

— С моей точки зрения, это нарушение правил конспирации и безопасности. Разве Гидеона Кооса это не могло обеспокоить?

— Вы не знаете и половины всего, Даниэл, — сухо ответил Пинаар.

— Так. А она что сказала?

— У нее было свое мнение. Она хотела узнать, не свихнулся ли я.

— Ну и что вы ей сказали? — полюбопытствовал Мигер.

— Когда я узнал, что она сделала, то задал ей аналогичный вопрос. — Пинаар покачал пальцем. — Спокойно, Даниэл. Мне надо подумать.

Он поплотней завернулся, чтобы защититься от дождя, и ушел в раздумья — раздумья солдата и мужчины.

Это была очень умная проделка имперцев — выпустить против них всадника на бледно-зеленой лошади. Пинаар знал его имя — Смерть. С помощью вручную изготовленных тифа, холеры, тифоидов, дизентерии он менял ход тысяч кампаний и по своей прихоти свергал династии. Ему была дана власть над всей Землей.

Мысли путались, обгоняли друг друга. Пинаар не считал себя человеком, любящим копаться в себе, но старый солдат знал, что он беспощаден к себе так же, как и к другим.

В окруживших его изможденных липах он уже заметил признаки лихорадки. Люди принадлежали к разным лагерям. Они, может, всего через день поймут, что с ними, но уже в обстановке всеобщей паники.

На планете Зейд-Африка карантин, обеспечиваемый космической изоляцией, и отсутствие местных заболеваний сделали местных жителей, к тому же в большом количестве сосредоточившихся в лагерях, беззащитными перед неизвестной инфекцией. Пинаар не знал, как имперцы распространили среди них инфекцию, но это было и не важно. Факт оставался фактом: все было сделано быстро и эффективно и избежать этого буры не сумели. Пинаар дожил до того, что увидел разобщенную нацию и разбитую армию.

Коос Гидеон и его подручные не сумели удержать под контролем своих людей. Удар, нанесенный по ним, и бесчисленные жертвы привели к эрозии их веры.

И этой вере никогда не суждено будет возродиться. Повстанческие группы, создававшиеся Стри-домом, уже не вернутся. Разметенные имперцами, лишенные боевого духа солдаты будут отнюдь не но-. сителями памяти о славных победах над имперским кулаком. В них останется только страх и холод в сердце и семена инфекции.

Насмерть перепуганные люди толпами повалят к имперцам за лечением. Фермы и поселки будут закрывать двери перед людьми, гонимыми имперскими волчьими стаями по всей планете, и след их будет отмечен больными и умирающими.

Разве не может смертность при таких условиях в перспективе достигнуть двадцати, тридцати, а то и семидесяти процентов? Это знают только имперцы. Но они этого не скажут, а слухи вздували эту цифру до небес.

Пинаар понимал, что незапятнанные люди потянутся к Альберту Бейерсу. Его голос был ясен, а руки чисты от грязи поражения и диких потерь, позора атомного уничтожения. В тот момент, когда война-переросла в войну Кооса Гидеона Шееперсалгего обшарпанного Ордена против Бейерса и его голоса надежды, она была обречена на поражение.

Но даже в этих обстоятельствах, забыв о первоначальных причинах раздора, обезумевшие братья будут бить по братьям. Те, кто успеет раньше поднять руки, будут притеснять тех, кто не успел этого сделать, а эти, со своей стороны, станут убивать первых из ненависти и горя. Лихорадка и голод расползутся по стране, поскольку люди оказались оторванными от домов и полей. Бурский народ окажется разделенным, нация угаснет.

В конце концов на планете останется жалкое подобие страны африканеров, страдающих, истекающих кровью. Лишь самые безжалостные люди способны спокойно наблюдать за таким исходом. Но гораздо чаще безжалостных людей войны начинают маленькие, запуганные людишки, которые закрыва-> ют глаза на посланные Богом знаки.

Кто-то сказал, что бурский народ может спастись бегством… Может вернуться к дикости, вверив свою судьбу в руки Господа, чтобы он кормил их, как первых переселенцев.

Они могут погибнуть, нация дикарей.

Пинаар взглянул на свои руки и подумал о собственных заброшенных полях. И решил, что тут не о чем дебатировать и состязаться в доводах. Он видел все безжалостно ясно и не был настолько безжалостным, чтобы пожелать своему народу плохого.

Он знал, что есть люди, которые не согласны с ним и думают иначе. Он также знал, что есть люди, безжалостность которых не имеет границ — в силу их личных амбиций.

После всех этих размышлений Пинаар с холодным бесстрастием обратился к Мигеру.

— Моя внучка свое дело сделала, и сделала правильно, — сказал он загадочно. — Теперь я должен сделать свое. — Он снял головной убор, тщетно стараясь стряхнуть с него воду. Потом он произнес: — Мой ирландский собрат, Коос Гидеон, скоро соберет встречу. Я думаю, самое время поговорить.

Перед собранием, на которое Шееперс созвал всех своих генералов, Пинаара беззастенчиво обыскали у дверей на предмет наличия оружия. Пинаара это даже немного позабавило — тем, что Шееперс или Стридом так дрожат за свою старую шкуру.

Обе ноги у него были натерты, правая так, что на нее было невозможно наступать. Пинаару впервые пришло в голову, что он, похоже, действительно старик. Он сжал губы. Он подумал, что есть такие вещи, которые старые люди не могут просто так оставить молодым.

Говорил Стридом, но Пинаар почему-то не слышал ни слова. Пинаар обводил глазами зал и буквально физически чувствовал смердящий запах страха. Многие кашляли. Пинаара поразило, как мало осталось из тех, кто начинал все это. Что Бог ни делает, все к лучшему.

С потерей Клаассена здесь не осталось никого, кого Пинаар мог бы назвать другом, возможно, это тоже было к лучшему.

Стридом говорил о повстанческой войне, совершенно не чувствуя иронии того, что говорил. Одной из характерных слабостей, свойственной африканерский воинским частям, включая элитный полк «Дани», была тенденция обходить самые вопиющие факты и сглаживать неприятности неопределенными увещеваниями и взыванием к Богу, и все это пестрое собрание напуганных заговорщиков никак уже нельзя было рассматривать в качестве важной в военном отношении силы. Пинаар взглянул на свои часы, подождал тридцать восемь секунд и начал крадучись пробираться к трибуне, с которой выступал Стридом.

— Вельд-генерал Пинаар, вы нарушаете порядок! — взорвался Стридом, но в его голосе почувствовалась растерянность.

Пинаар твердо продолжал наступать на него, Стридом даже отодвинулся на шаг. Этого было достаточно.

— А ну тихо! — прикрикнул Пинаар голосом, который обычно применял, лишь чтобы напугать рекрутов. — Хватит, наслушались. Настало время, чтобы мы были правдивы друг перед другом.

Повернувшись спиной к Стридому, Пинаар обращался ко всем, ко всем им.

— Хватит притворяться, будто мы играем игрушками, а не человеческими жизнями. Мы разбиты. Возможно, мы были разбиты не в честном и рыцарском бою, но это не игра, а война, и жаловаться некому, особенно после того, что мы сделали. Да, именно после того, что мы сделали, ибо на всех нас пятно греха.

— Вы предатель, вы подрываете нашу борьбу! — крикнул Стридом и потянулся к своим охранникам.

— Нет уж, это вы помолчите! В зубах навязло, как вы клевещете на людей, которым в подметки не годитесь. Давайте продолжайте, Хендрик! — неожиданно поддержал Пинаара кто-то с места.

Вдохновленный поддержкой, Пинаар глубоко вдохнул, полный решимости завоевать аудиторию.

— Вы тут говорили о предательстве. Но правду, которая жжет мое сердце, вам не заглушить! Да, я прекрасно помню всю эту чушь насчет того, каким должен быть бравый африканер, а когда банту восстали от безысходности, то те, кто все это проповедовал, бежали за тридевять морей, оставив нам воевать за них. Я знал вас тогда, и я знаю вас сейчас. Вам не заткнуть мне рот, потому что я знаю вас. Вы — сатана.

Он угрожающе выбросил вперед руку, словно был юношей семнадцати лет, и старые медали зазвенели у него на груди.

— Бросьте, Хендрик, — боязливо подал голос Шееперс, — все мы в одной лодке. Мы должны держаться вместе и быть верными друг другу. Вы не подумали о том, что здесь не найдется ни одного человека, которого имперцы не вздернули бы без малейших колебаний?

— И что с того?! — воскликнул Пинаар. Он переходил взглядом с одного лица на другое. — Я молчал целые недели, но мои убеждения больше не позволяют этого делать. Я отлично помню тех самозваных образцовых африканеров, которые копошились за нашими спинами, нашептывали, клеветали на тех из нас, кто по-настоящему воевал и потерял на войне здоровье. Даже теперь, когда я смотрю вокруг, я вижу страх! Страх в лицах бравых воинов, которые боятся, как бы какой проходимец не сказал, что они вроде бы не настоящие африканеры! Есть ли сомнения в моем сердце? Да, есть, потому что путь, которым мы вели наших людей, оказался ошибочным, а у нас нет мужества свернуть с него в сторону. Мы разбиты, нас обманули, но наш народ не должен платить за наши ошибки. И я говорю вам, что если мы не отведем наш народ от края пропасти, то Бог отвернется от нашей нации из-за нашей ненависти и наших преступлений, наших грехов, нашей гордыни. Пинаар перевел дыхание.

— Кто вы такой, Коос Гидеон, чтобы осуждать наш народ на смерть и страдания? Вся эта кровь на ваших руках, все эти ваши смелые доктрины — что они нам дали и дадут? Склоните голову! Склоните все головы и молитесь, чтобы Бог простил нас за все содеянное нами!

Он взял всю эту публику за живое, Пинаар чувствовал это. Краем глаза он видел, что Шееперс просто перетрусил, а Стридом от гнева лишился дара речи. Пинаар понял, что Бог действительно ответил на его молитвы, он приморозил Стридому его лживый язык к нёбу и теперь можно сказать всю правду. Только теперь застарелый, мрачный юмор Пинаара начал утверждать себя.

Пситтакоз-орнитоз. Попугайная лихорадка, проявляемая в болтовне. Повышенный галдеж среди галок.

Пинаар улыбнулся, показав свои желтые зубы.

— Бог — мой свидетель, а я — его слуга. Я похоронил своего отца и братьев. Я больше не буду воевать за это отнюдь не священное дело. Только послушайте! Разве вы не видите, что лихорадка подобралась к нашей молодежи? Может ли кто-нибудь из вас усомниться в том, что мы не потерпели бы такого страшного поражения, если бы Бог благословил наше дело? Неужели ради своей греховной гордыни и амбиций мы подвергнем угрозе все то, что построил наш народ? Вот тут болтают о повстанческой войне. Но мы разбиты, не успев начать ее. Если это наша доля — чтобы нами правили имперцы и такие люди, как Бейерс, имеющий смелость говорить словами, которые никто из нас не хочет слышать, то да исполнится воля его. Пусть будет так. И давайте не будем больше проливать африканер-скую кровь за иллюзии. С этого момента мы сами должны установить прочный мир и восстановить единство народа в нашей милой отчизне.

Малан, искусный стрелок, набрался-таки смелости. Послушавшись энергично жестикулировавшего Стридома, он выстрелил в Пинаара. Один раз. И пистолет выпал из его дрожащих рук.

Пинаар упал на колени. Он попытался что-то сказать, но ни слова не вылетело из его уст. Малан сделал рубящий знак левой рукой. Один из его людей подошел сзади к Пинаару и выстрелил в затылок мятежному генералу.

— Так будет со всеми предателями! — возбужденно выкрикнул Стридом, вдруг снова обретший дар речи.

Мигер ожидал снаружи. Во рту у него никак не исчезал неприятный привкус. Привкус крови.

Почему сыновья ирландцев должны ехать умирать на чужой войне? Пинаар всегда хотел знать это. Была на это, конечно, и красивая сказочка.

Дети Эрин[17] были детьми Лира, зависть и бедность превратили их не в изящных лебедей, а в диких гусей, быстрых на подъем, гордых. Тысячи лет они налетали на поля и всегда готовы были в любой миг сняться и лететь с одного поля на другое. А когда они возвратились из своих странствий домой, то услышали звон христианского колокола. Их оперение спало, и они вновь обрели человеческий облик, но какой — костлявые, сморщенные, хилые и седые. Их похоронил святой Кемок, и над их могилой насыпали холмик земли.

Дэнни Мигер поправил свое оружие и сплюнул. Еще рано. На звук первого выстрела Мигер сказал:

— Вот этого мы и ждали, парень.

Он хлопнул по плечу Патрика Шонесси и, выскочив из укрытия, тут же мастерски срезал короткой очередью обоих часовых у дверей. Шонесси подскочил к двери и одним ударом ноги снес ее с петель. Влетев внутрь, он уложил двух вооруженных людей, глупо склонившихся над телом Пинаара. Заодно он скосил и двух делегатов, оказавшихся сразу за ними.

Третий охранник начал было от стены палить в их сторону. Шонесси осел на пол, и остаток обоймы ушел в потолок. Мигер, ворвавшийся в помещение сразу вслед за Патом, всадил в грудь стрелку пять пуль. Потом Мигер обратился к Шееперсу, который все еще отчаянно жестикулировал:

— Не буду читать тебе лекций, парень. Увидишь моего друга Хендрика, передавай ему привет, хотя я не уверен, что вас обоих направят в одном направлении.

Мигер с какой-то вежливостью пристрелил Шееперса, а пока Стридом вытаскивал пистолет, прикончил и его.

Спокойно перезарядив автомат, он уложил Малана, потом отобрал семерых обмерших делегатов и убил всех выстрелами в голову. Напоследок Мигер склонился над Патриком Шонесси и проверил, нет ли признаков жизни. Через секунду он выпрямился. Сам он получил легкую рану, из нее сочилась кровь.

— А остальным — всего хорошего, — пожелал он и легко выпрыгнул в окно.

Воскресенье(14)

— Насколько я понимаю, Петр сегодня утром прочесал Вентерстадт, — сказал Верещагин.

Малинин кивнул в знак подтверждения.

— Петр всегда исполняет все до тонкостей. — Сержант устало прикрыл глаза, дав своему лицу отдохнуть. — Редзап вызывает.

— Да, он проводит проверку. Альберт Бейерс привел нам одного — по крайней мере — новообращенна. Это помощник казначея Ордена.

— По убеждению?

— Да как сказать… Де Ру приходился ему каким-то родственником.

Малинин снова подтверждающе кивнул. Верещагин слышал монотонный голос Редзапа.

— Предмет вашей заботы конфискован. В свой офис не сообщайте. Обратитесь завтра в казарму в Претории, чтобы поменяли ваши компьютерные коды, и после этого меняйте их ежедневно. Вы будете получать зарплату до тех пор, пока ваши действия не придут в противоречие с вашим статусом имперского служащего.

Редзап и Лю получали при этом не меньшее удовольствие, чем когда они ворочали банковской системой в Новой Сибири.

Малинин встал и собрался неспешно уйти. Между стаккато-фразами Редзапа послышался робкий стук в дверь.

— Санмартин. Береговой хочет, чтобы я сказал вам, что у него теперь новая кличка, — бросил Малинин напоследок, небрежно взмахнув рукой.

— Какая же? — поинтересовался Верещагин.

— Маленький Вэ.

— До этого еще надо дорасти.

— Он может. Мне остаться? Верещагин отрицательно покачал головой.

— Если я буду большим адмиралом, то у меня будет свой кабинет со столом, как ты думаешь? — спросил Верещагин, улыбаясь своим мыслям вслух.

Малинин кивнул в последний раз и вскинул руку, отдавая честь. Харьяло чуть не налетел на него, когда открыл дверь.

— Сегодня я хорошо состыковал все по времени, один уходит, другой приходит, — отметил Верещагин, когда майор вошел в комнату.

Выглядел тот каким-то набычившимся. Он был чем-то недоволен. Верещагин добродушно кивнул, и Малинин закрыл дверь.

— Ты сказал Солчаве, что это была твоя идея… — начал Харьяло, еле сдерживая яд.

— Ответственность моя, — ответил Верещагин, и на лице его сразу проявилась усталость. — Она завтра вернется в госпитальную роту, как только Ева решит, кого можно будет поставить на ее место. Харьяло стоял с открытым ртом, но ни слова не сказал.

— Так вот, Матти. Я знаю, твое преимущество перед Раулем в основном состоит в том, что ты уже несколько лет читаешь мои мысли. Но ты не подумал, что и я мог научиться читать твои? Как я говорил Раулю, очень редкие из нас имеют реальную возможность выбрать дорогу в этой жизни. У меня ничего нет для себя, только батальон. У тебя, я думаю, тоже. А если ты будешь добр запереть дверь, то у меня найдется полбутылки. Судя по твоему виду, ты не откажешься выпить.

Харьяло наконец закрыл рот и посмотрел на свои руки таким взглядом, словно у него случилась осеч- ка. Верещагин тем временем слазил в рюкзак и извлек оттуда флягу и пару стаканов. Налил, передал Харьяло.

— Бонд начинает распадаться как организация. Думаю, что боковые Ответвления не намного переживут его, — заметил Верещагин.

— Значит, все кончено, — констатировал Харьяло. Верещагин взглянул на Харьяло.

— Брось, Матти, ты же знаешь, что так просто не бывает.

Он поднял стакан и посмотрел на прозрачную жидкость.

— Несмотря на все наши благие намерения и чаяния, через пару дней мы будем иметь полдюжины инфицированных населенных пунктов. Через четыре дня их будет в два раза больше, как минимум. Альберт Бейерс уже принял срочные меры по сооружению оград вокруг Претории, Йоханнесбурга и Блумфонтейна. Это не поможет, но пренебрегать этим не следует. Ему нужна собственная военная сила. У нас есть кое-какие люди, которых мы можем одолжить ему. В частности, это один африканер по фамилии Сниман. После того как заболевания начнут расползаться своим ходом, можно ожидать вспышек насилия. И может быть еще много крови, куда больше, чем мы пролили. В конечном итоге мы обнаружим, правильно ли мы направили ход истории.

Он неожиданно улыбнулся, а от его печального взгляда на душе у Харьяло похолодало.

— Через четыре дня, — продолжал Верещагин, — ты станешь командиром батальона. Возьмем к себе, что сможем, от гуркхов. Кольдеве мы оставим его роту, Сиверскому — тоже.

Харьяло поразмыслил, прикрыв глаза, а потом, распахнув их, медленно произнес:

— Зачем это, скажи. Что-то я тебя сейчас не понимаю, Антон.

— Что, батальон? Ты подумай, Матти. У меня будет четыре, максимум пять лет, чтобы преобразить лицо этой планеты. Ты думаешь, меня оставят на службе Его Императорского Величества после того, что я сделаю здесь? Уверяю тебя, нет. Что же касается Наташи, она смотрит на мир через цветные очки. Мы разбили их с Раулем прямо, я бы сказал, у нее на лице, и я видел, как у нее в глазах появилась кровь. Она простит, может, пожалуй, даже забыть, но что-то в ней умрет, а я не Христос, чтобы воскрешать мертвых. Мы делаем то, что должны делать, Матти.

— И расстреливать тех, кого не можем переделать, — закончил за него Харьяло.

— Она неунывающая женщина. Она довольно высокого мнения о тебе. Уверен, ты и сам об этом знаешь. — Он остановился. — Восемьдесят семь единиц потерь, — пробормотал он, чтобы заполнить паузу.

— Плюс чуть побольше на другой стороне. — Харьяло замолчал, но потом снова открыл рот. — Антон, а что мы тут делаем? Я имею в виду — сейчас?

Верещагин оставил в покое свои руки, трубка свободно закачалась в воздухе, что означало: вопрос серьезный, надо подумать.

— Мы закладываем новый фундамент здешнего общества, Матти, — наконец произнес он. — Используя то, что можно спасти из старого.

— Не часто ли это происходит? Во вторник Рождество. Не странно ли? — сказал Харьяло.

— Это мне напоминает кое-что, — сказал Верещагин. — Ты знаешь, что среди активов батальона, спасенных подполковником Хигути в космопорту, были его волынщики?

— Волынщики? Гуркхи-волынщики?

— В юбках. Они очень даже неплохи. Я сам слышал, как они играют.

— Волынщики? — недоверчиво переспросил Харьяло.

— У нас никогда не было оркестра, — с ребячьей невинностью завершил Верещагин. — У нас есть остаток сегодняшнего дня и весь завтрашний. Надо научить их играть «Маленького оловянного солдатика» и «Свистящего свина».

Санмартин подошел к группе беженцев, которых пограничники и люди Бейерса отловили по подозрению в заболевании. Санмартин выбрал одного человека, одетого в чужую одежду, явно не подходящую ему. Он был похож на ястреба, на лице отросла двухдневная щетина, волосы были тронуты сединой.

— Не староваты ли для такой одежды? — спросил Санмартин.

— Вы еще как правы. Это жуть, они не имели права призывать меня в таком возрасте, — небрежно ответил Мигер.

— А ты здорово похож на одну фотографию, которая у нас есть. На Дэнни Мигера.

— О, вы льстите мне. Насколько я знаю, он куда симпатичнее.

Санмартин улыбнулся, вспомнив историю Ёсицунэ и Гинкэя.

— Меня зовут Санмартин. Рауль Санмартин. Глаза Мигера загорелись.

— Капитан Санмартин, рад с вами познакомиться. Вы себе сделали имя. Третья рота, Йоханнесбург, я помню. Зовите меня Дэн, прошу вас.

— Ладно. — Санмартин смерил Мигера взглядом. — Ну, так что думаешь?

Мигер подумал как следует.

— Хорошо, Рауль. Я видел ковбоев, буров, а теперь вижу и имперцев. Вы то еще сборище негодяев. Я в вас всех не вижу разницы, но не мне об этом говорить. — С этими словами Мигер полез в карман и извлек оттуда пластиковый конверт. — Мой друг просил меня передать это, письмо адресовано его внучке, женщине по имени Брувер. Мне кажется, что вы сможете передать это ей и сделаете это лучше, чем кто-либо другой.

Санмартин посмотрел на имя. И кивнул. Теперь у него появился хороший повод увидеть ее — теперь, когда Варяг приказал Мише, чтобы тот перестал прослушивать ее линию.

Санмартин вспомнил конец истории о Ёсицунэ. Благодаря военной доблести Ёсицунэ его брат стал сегуном, но сёгун никого так не боялся, как сверхсильного вассала. Будучи преследуемым беглецом, Ёсицунэ переоделся слугой своего вассала Гинкэен. Но его узнал начальник стражи брата. «Ты похож на Ёсицунэ!» — воскликнул начальник стражи. Гинкэен немедленно начал бить своего хозяина по голове, плечам, приговаривая: «Как ты смеешь быть похожим на Ёсицунэ!»

Капитан отпустил всех, а Мигеру сказал только: «Удачи тебе, старик. Проверься и сделай укол».

Несколько часов спустя на площадке, выровненной бульдозерами, Кольдеве прочел хриплым голосом эпитафию — первые строки из поэмы Гейне:

Verloren Posten in dem Friedenskriege,

Hielt ich seit dreissig Jahren treulich aus.

Ich kaempfte ohne Hoffnung, dass ich siege,

Ich wusste, nie komm ich gesund nach Haus.

Потом он перевел:

Обреченные посты в войне за свободу

Я верно защищал тридцать лет.

Я сражался без надежды на победу,

Я знал, что никогда здоровым не вернусь домой.

У него за спиной Корягин запел:

«Война тут подвернулась, давай и ты в наш стан».

И свистнул свин, довольный, лупить стал в барабан.

«Мундир у нас получишь, ружье тебе дадим».

Свин засвистел, польщенный радушием таким.

Словно десяток кошек сразу дернули за хвосты — это гуркхи завели волынки. Корягин не так уж хорошо передавал мелодию, и попытка гуркхов подхватить ее не увенчалась успехом.

Кольдеве посмотрел на почву, разровненную поверх трупов, и прочел про себя еще одно четверостишие Гейне. Немного юмора, немного ужаса, много гибели и разрушений — вот что такое война, как сказал однажды Руди Шеель.

Небесконечны войны, и расплатились с ним:

С него мундир сорвали, ружье ушло к другим.

Сказав спасибо, евина заклали впопыхах

И запекли с свистулькой и яблоком в зубах.

Кольдеве послушал.

— Не Гейне, но сойдет, — буркнул он, глядя, как бульдозеры уродуют тонкий слой плодородной почвы. На последнем куплете он присоединился к хору.

И после адского труда Планету свин купил.

Всех тех, за кем имелся долг, он попросту убил,

А остальных заставил он в манерах преуспеть:

Свин научил их и свистеть, и эту песню петь.

Примечания

1

«Амиш» — существующее в США ответвление меннонитского течения в протестантизме — по имени основателя, священника Аммана, или Амена, из Швейцарии. (Здесь и далее примеч. перев.)

n_1

2

«Граф Шпее» — название немецкого линкора, который был поврежден союзниками в декабре 1939 года, а затем затоплен немцами.

n_2

3

Цифра в скобках обозначает неделю с начала операции.

n_3

4

Доброе утро. Мы имперские солдаты.

n_4

5

Четырехцветный флаг.

n_5

6

Это грех, не так ли? Мне очень жаль (фр., нем.).

n_6

7

Маджонг — старинная игра китайского происхождения, отличающаяся обилием фишек — 144 штуки.

n_7

8

Эльба — средиземноморский остров.

n_8

9

Библейское выражение.

n_9

10

Юффрау — голландское (бурское) обращение к незамужней женщине

n_10

11

Махди — в странах арабского Магриба — вождь и пророк, который должен нанести поражение неверным.

n_11

12

«Фолькскасе» — народный банк, сберегательная касса (гол.).

n_12

13

Суси — японское блюдо из риса.

n_13

14

Мэнеэр — обращение типа «мой господин».

n_14

15

Флоренс Найтингейл— знаменитая британская медсестра и филантроп.

n_15

16

Ирландский наемник (африкаанс).

n_16

17

Эрин — старинное название Ирландии

n_17