Гладиатор Гора

( Хроники противоположной Земли - 14 )

Джон Норман

Джейсон Маршал — аспирант престижного Нью-йоркского университета — влюбился в Беверли Хендерсон с первого взгляда. Когда ее похитили и продали в рабство на варварскую планету Гор — двойник Земли, — он последовал за ней.

Джейсон не знал, что ему придется пройти через ужасы горианского рабства, стать непобедимым чемпионом гладиаторских боев, не раз взглянуть в глаза самой смерти и научиться выживать, несмотря ни на что, чтобы найти здесь, на Горе, ту, которую потерял на Земле.

Джон Норман

«Гладиатор Гора»

1. РЕСТОРАН; ТАКСИ

— Я могу поговорить с вами откровенно, Джейсон? — спросила она.

— Конечно, Беверли, — ответил я.

Мы сидели за маленьким столом, в угловой кабинке небольшого ресторана, расположенного на 128-й улице. На столе горела свеча в миниатюрном подсвечнике. В ее отсвете скатерть казалась белой, столовое серебро — мягким и глянцевым.

Беверли выглядела смущенной. Я никогда не видел ее такой. Обычно она вдумчива, чопорна, собранна и спокойна.

Мы не были по-настоящему близкими друзьями, скорее — просто знакомыми. Я не понимал, почему Беверли попросила о встрече в ресторане.

— Очень мило, что вы пришли, — сказала она.

— Я рад встретиться с вами, — ответил я.

Беверли Хендерсон — двадцатидвухлетняя аспирантка на отделении английской литературы в одном из престижных университетов Нью-Йорка. Я тоже аспирант в том же самом университете, но на отделении античности. Моя специальность — греческие историки. Беверли — молодая женщина небольшого роста, с прелестной грудью, изящными лодыжками и красивыми бедрами.

Она совсем не похожа на рослых плоскобедрых особ женского пола, которые царят в университете. Однако ей приходится изо всех сил стараться, чтобы отвечать их стандартам, — манерами, одеждой и самоуверенным видом. Беверли заимствовала самоуверенное поведение и суровое выражение лица, принятые в ее окружении, как нечто само собой разумеющееся. Однако я не думаю, что эти особы и в самом деле считали ее своей. Мисс Хендерсон была не из их породы. Они это чувствовали.

У нее очень темные, почти черные волосы, гладко зачесанные назад и собранные в пучок. Она светлокожая, с темно-карими глазами. Росту в ней около пяти футов, и весит Беверли примерно девяносто пять фунтов.

Меня зовут Джексон Маршал. У меня темные волосы, карие глаза. Я — белый. Рост — шесть футов и один дюйм, а вес, предполагаю, около ста девяноста фунтов. В день нашей встречи мне было двадцать пять лет.

Я потянулся, чтобы коснуться ее руки. Беверли сказала, что хочет поговорить со мной откровенно. Хотя я выглядел спокойным, сердце мое готово было выскочить из груди. Могла ли мисс Хендерсон догадаться о тех чувствах, что я испытывал к ней все эти месяцы, с тех самых пор как узнал о ее существовании? Я находил ее одной из самых волнующих женщин, каких когда-либо встречал. Это трудно объяснить. Дело вовсе не в том, что она на редкость привлекательна, а в некой тайне, скрытой в ней. Эту тайну я не мог разгадать до конца. Не однажды в мечтах я видел Беверли обнаженной в моих объятиях. Иногда, что было довольно странно, — в железном ошейнике. Я с усилием прогонял эти мысли. Конечно, я много раз приглашал мисс Хендерсон пойти со мной в театр, на лекцию или концерт, или даже в ресторан, но она всегда отказывалась. Что ж, в этом я не уникален. Многие молодые мужчины терпели неудачу с юной очаровательной мисс Хендерсон. Насколько мне известно, она мало с кем встречалась. Пару раз я видел Беверли в студенческом кампусе с теми, кого можно было бы назвать друзьями мужского пола. Они выглядели достаточно безобидно и невинно. Их мнения, я полагаю, соответствовали тому, что принято называть правильным взглядом на жизнь. Ей нечего было опасаться их, если, конечно, она не боялась скуки.

Но в один прекрасный вечер Беверли позвонила мне, пригласив встретиться с ней в ресторане. Она ничего не объяснила, просто сказала, что хочет поговорить со мной. Удивленный, я поехал в ресторан на метро. Домой, конечно, я повезу ее на такси.

Мисс Хендерсон спросила, может ли поговорить со мной откровенно. Я коснулся ее ладони. Беверли отдернула руку.

— Не делайте этого, — сказала она.

— Извините, — ответил я.

— Мне не нравятся такие вещи.

— Извините, — повторил я, чувствуя раздражение и вместе с тем удивляясь еще сильнее.

— Не старайтесь проявлять передо мной свое мужское начало, — заявила Беверли. — Я женщина.

— Это обнаружилось только сейчас? — улыбнулся я.

— Я имею в виду, что я личность, — сказала она. — У меня есть разум. Я не сексуальный объект, не вещь, не игрушка, не безделушка.

— Я уверен, что у вас есть разум. Если бы его не было, ваше состояние внушало бы тревогу, — ответил я.

— Мужчины не ценят в женщинах ничего, кроме их тел.

— Я этого не знал. Звучит так, словно это говорит женщина, которую трудно ценить за ее тело, — парировал я.

— Я не люблю мужчин, — продолжила мисс Хендерсон. — Себя, впрочем, я тоже не люблю.

— Я не понимаю смысла нашей беседы, — признался я.

В своих коротких, но категорических утверждениях Беверли коснулась двух главных заблуждений, на которых, как я понял, и зиждились ее жизненные взгляды. Первым было настойчивое утверждение женского начала, соединяющееся одновременно с подавлением этого начала и восхвалением бесполого, асексуального идеала человека. С одной стороны, она признавала себя женщиной, а с другой — не желала признавать свою женскую сущность. Идеал человека, бесполого и асексуального, был противопоставлением откровенной сексуальности, орудием, призванным сдерживать и уменьшать сексуальность, а то и разрушать ее. Конечно, для определенного типа женщин это удобный способ добиться удовлетворения своих жизненных амбиций.

Я думаю, что в некотором смысле это мудро с их стороны. У подобных особ хватает здравого смысла признать, что разнополая любовь и здоровая сексуальность человеческих существ являются главным препятствием для осуществления их жизненных программ. Женская жажда любви может оказаться в данном случае фатальной.

Вторым заблуждением во взглядах мисс Хендерсон являлась парадоксальная комбинация: враждебность к мужчинам сочеталась в ней с завистью к ним. Если сформулировать кратко и просто, такие женщины ненавидят мужчин, но хотели бы ими являться. Иначе выражаясь, они ненавидят мужчин, потому что ими не являются. Будучи не в ладу с собой, женщины такого типа испытывают неприязнь и к себе самим.

Преодолеть эту трудность можно только внутренним согласием с тем, что ты есть, во всей полноте и глубине. Для мужчин важно признание своего мужского начала, для женщин — женского, что бы ни стояло за этим определением.

— Не существует половых различий, — произнесла она.

— Я не знал этого, — снова сказал я.

— Я такая же, как и вы.

— Не вижу смысла вдаваться в споры на эту тему, — ответил я. — Что могло бы убедить вас в обратном?

— Какие-то несущественные, мелкие различия в анатомии — только это и разделяет нас, — не слушая меня, заявила Беверли.

— А как насчет десятка тысяч поколений диких прародителей, как насчет генетических особенностей, заключенных в миллиардах клеток, из которых ни одна в вашем теле не похожа на те, что есть в моем?

— Вы сексист?

— Возможно. Что такое сексист?

— Сексист — это сексист, — сказала мисс Хендерсон.

— Очень логично, — заметил я. — Яблоко — это яблоко. Аргумент не очень убеждает.

— Это понятие еще не определено, — пояснила она.

— Дело не в понятии, — высказался я. — Данное слово является сигнальным, вы выбрали его из-за эмоциональных дополнительных значений, а не по смысловому содержанию. Это слово договорились употреблять как некое орудие, чтобы отбить охоту задавать вопросы и тем самым навязать согласие. Сходные выражения, когда-то полнозначные, теперь по большей части ценятся как риторические приспособления, например: «шовинист», «сексуальный объект», «личность», «консерватор», «либерал». Одним из главных достоинств этих слов, лишенных своего истинного содержания, является то, что они делают мысль вообще необязательной. Не удивительно, что люди так высоко ценят их.

— Я не верю вам, — сказала мисс Хендерсон. — Просто вы не разделяете моих взглядов.

— Это беспокоит вас? — поинтересовался я.

— Нет, — быстро ответила она. — Конечно нет.

Я почувствовал, что начал злиться, поднялся и пошел к выходу.

— Нет, — вдруг взмолилась Беверли. — Пожалуйста, не уходите.

Она подалась вперед и взяла меня за руку. Затем поспешно отпустила, проговорив:

— Простите меня. Я не хотела быть женственной.

— Отлично, — произнес я раздраженно.

— Пожалуйста, не уходите, — повторила мисс Хендерсон. — Я на самом деле во что бы то ни стало хочу поговорить с вами, Джейсон.

Я опустился за столик. Мы почти не знали друг друга, а она назвала меня по имени. Я проявил слабость. Я смягчился. К тому же меня одолевало любопытство.

И потом… она была красива.

— Спасибо, Джейсон, — прошептала Беверли.

Я был сильно удивлен. Она поблагодарила меня! Я не ожидал этого и почувствовал: эта женщина действительно испытывает необходимость поговорить со мной. Хотя почему со мной — догадаться не мог. Наши взгляды недостаточно совпадали, чтобы можно было надеяться на согласие.

— Но почему я? — спросил я. — Вы ведь и дня со мной не провели.

— Есть причины, — коротко заметила Беверли.

— Раньше у вас не возникало подобных желаний.

— Потому что вы внушаете мне страх, Джейсон.

— Почему? — удивился я.

— В вас есть нечто, — начала она. — Я не знаю на самом деле, что это такое. В вас чувствуется сила вашего мужского начала. — Беверли быстро подняла глаза. — Я нахожу это оскорбительным, понимаете?

— Отлично понимаю, — отозвался я.

— Но это делает меня слабой, — начала оправдываться она. — Заставляет чувствовать себя женщиной. Я не хочу быть женщиной. Я не хочу быть слабой.

— Прошу прощения, если я сказал или сделал что-нибудь, что обеспокоило вас, — произнес я.

— Вы ничего такого не говорили и не делали. — Беверли покачала головой. — Я просто чувствовала, что в вас что-то такое есть…

— Что именно?

— Нечто отличающее вас от других.

— Что именно?

— Мужчина, — проговорила мисс Хендерсон.

— Это же глупо, — возразил я. — Вы, должно быть, знаете сотни мужчин.

— Они не похожи на вас.

— Вы боялись, что я отправлю вас на кухню и прикажу готовить еду?

— Нет, — улыбнулась она.

— Или что я силком затащу вас в спальню и заставлю устроить стриптиз? — продолжал я.

— Пожалуйста, Джейсон! — Беверли опустила голову и покраснела.

— Извините.

Внутренне я, однако, улыбнулся, подумав, что это было бы весьма приятно — увлечь очаровательную мисс Хендерсон в спальню моей маленькой студенческой квартиры и там раздеть.

— Существуют различные причины, по которым я хотела бы поговорить с вами, — обратилась ко мне Беверли.

— Я вас слушаю.

— Вы мне не нравитесь, это вы понимаете?

— Прекрасно понимаю.

— И мы, женщины, больше не боимся таких мужчин, как вы.

— Очень хорошо.

Мисс Хендерсон замолчала и опустила голову.

Я никогда раньше не видел ее одетой так, как в этот вечер.

Обычно Беверли одевалась в соответствии с тем, что предписывалось ее окружением. Слаксы или брюки, рубашки и пиджаки, иногда — галстук. Довольно интересно, что одежду в мужском стиле часто носят особы, наиболее страстно заявляющие о своем женском начале. Впрочем, те, что кричат о женской самостоятельности, имеют в себе женского меньше других. Но проблемы такого рода, наверное, лучше оставить психологам.

— Вы сегодня очаровательно выглядите, — подметил я.

Фигуру Беверли обтягивало белое атласное платье с приспущенными плечами. При ней была маленькая, расшитая серебряным бисером сумочка. Руки и шея открыты. Округлые предплечья изящны, руки с тонкими запястьями и маленькими ладонями очаровательны. Пальцы рук нежны и тонки, ногти не покрыты лаком. На ногах — легкие лакированные туфельки с позолоченными шнурками.

— Спасибо, — тихо произнесла она.

Я продолжал разглядывать ее восхитительные волнующие плечи и догадывался, что грудь Беверли — белоснежна. Атлас платья подчеркивал выпуклость бюста. Мне захотелось сорвать с нее одежду и повалить ее, обнаженную и беспомощную, на стол, а когда бы она заплакала от этого, бросить ее на пол и там овладеть ею…

Усилием воли я прогнал эти мысли.

— Такой наряд совсем не похож на стандартную униформу, обычную в вашем окружении, — насмешливо заметил я.

— Я не знаю, что со мной происходит, — печально молвила мисс Хендерсон, покачав головой. — Мне необходимо с кем-нибудь поговорить.

— Почему именно со мной?

— Есть причины, — повторила Беверли. — Одна из них — то, что вы отличаетесь от других. Обычно я всегда догадываюсь, что будут говорить и думать эти, другие. Но сейчас мне нужен кто-то, умеющий мыслить. Человек, который в состоянии быть объективным. Из наших коротких разговоров мне стало ясно, что вы — один из тех, кто мыслит не на языке слов, а на языке вещей и понятий. Когда вы думаете, то не проигрываете без конца одну и ту же пленку, а скорее — фотографируете факты.

— Тысячи индивидуумов мыслят на всеобщем языке, на языке природы и бытия, — сказал я, — а не на языке лозунгов и словесных клише. Правда, те, кто управляет миром, не могут обойтись без затасканных словесных формул. Они используют эти клише, чтобы манипулировать массами, но в собственном мышлении не ограничиваются ими. Иначе они не добились бы такой власти.

— Я привыкла к тем, кто строит свою мысль вербально, — отозвалась мисс Хендерсон.

— Академический мир слишком часто становится убежищем и раем для неудачников, которые не в силах достичь большего, — произнес я. — Академическое мышление в меньшей степени зависит от успеха или неудачи, чем мысль практическая. Инженер по аэронавтике совершает ошибку, и самолет разбивается. А историк пишет тупую книгу — и преуспевает.

Беверли опустила глаза.

— Давайте закажем что-нибудь.

— Я думал, вы хотите поговорить, — заметил я.

— Но сначала закажем что-нибудь, — повторила она.

— Хорошо, — согласился я. — Хотите выпить?

— Да.

Мы заказали напитки, а потом обед. Официант был внимателен, но не навязчив. Ужин прошел в молчании. После десерта мы принялись за кофе.

— Джейсон, — нарушила наконец молчание Беверли. — Как я вам говорила уже, я не понимаю, что происходит со мной. Я и в самом деле этого не понимаю…

— И вы хотели с кем-то обсудить это.

— Да.

— Продолжайте.

— Не диктуйте мне, что делать! — гневно произнесла мисс Хендерсон и повторила эту фразу еще раз.

— Отлично! Я попрошу чек?

— Нет пока… Пожалуйста, подождите. Я не знаю, с чего… с чего начать!

Я отхлебнул кофе. Я не видел смысла торопить ее. Меня переполняло любопытство.

— Вы думаете, я сумасшедшая?

— Если вы позволите мне столь дерзкое наблюдение, — начал я, — то я сказал бы, что вы кажетесь мне скорее напуганной.

Мисс Хендерсон внезапно взглянула на меня и торопливо начала рассказывать:

— Несколько месяцев назад я впервые стала испытывать необычные чувства и желания.

— Какие именно? — перебил я. Беверли ответила:

— Что-то вроде того, что люди принимали за проявления женского начала, когда еще верили в это.

— Большинство людей до сих пор верят в это, — отозвался я. — Ваша позиция, какова бы ни была ее ценность, противоречит не только истине, но и биологии.

— Вы так считаете? — спросила она.

— Да, я так считаю, — ответил я. — Но на вашем месте я бы меньше беспокоился о том, что люди принимают за истину, а больше интересовался бы самой истиной. Если вы испытываете глубоко женские побуждения, продолжайте испытывать их. Это же так просто! Пусть люди, которые никогда не испытывали этих женских побуждений, спорят, существуют они или нет. Пусть те, кто знает, что они существуют, испытав их, займутся другими проблемами.

— Но я боюсь природы моей женственности, — сказала Беверли. — Я видела такие страшные сны…

— Что это за сны? — спросил я.

— Я с трудом осмеливаюсь говорить о них с мужчиной. Эти сны были ужасны!

Я не произнес ни слова. Мне ни в коем случае не хотелось давить на нее.

— Мне часто снилось, что я — рабыня, что меня держат в отрепьях или даже обнаженной, что на мою шею надет железный ошейник, будто я заклеймена и меня подвергают наказанию, будто я должна служить мужчине.

— Понимаю, — выговорил я.

Мои руки вцепились в стол, на миг все поплыло перед глазами. Я смотрел на маленькую красавицу. Я никогда не предполагал, что способен почувствовать такое вожделение, такое пугающее, удивительное, сумасшедшее желание. Я не осмеливался даже пошевелиться.

— Я пошла к психиатру, — продолжала мисс Хендерсон. — Но он был мужчиной. Психиатр сказал мне, что подобные мысли абсолютно нормальны и естественны.

— Понимаю, — повторил я.

— Тогда я нашла психолога-женщину.

— И что было?

— Было странно. Когда я заговорила с ней об этом, она вдруг рассердилась и назвала меня похотливой и сладострастной маленькой сукой.

— Не слишком профессионально с ее стороны, — улыбнулся я.

— Впрочем, — продолжила девушка, — она тотчас извинилась и снова стала сама собой.

— Вы продолжали посещать ее?

— Несколько раз, но после этого все уже было не то. В конце концов я прекратила визиты.

— Видно, вы задели ее за живое, — заметил я. — Или, может быть, то, что вы сообщили ей, не вполне совпадало с ее теориями. Есть множество других психиатров и психологов, как мужчин, так и женщин.

Беверли кивнула.

— В этой области существует большое разнообразие мнений, особенно в психологии. Если вы хорошенько поищете, то, без сомнения, найдете специалиста, который скажет вам то, что вы хотите услышать, что бы это ни было.

— Я хочу услышать правду, — решительно произнесла мисс Хендерсон, — какой бы она ни была.

— Возможно, меньше всего вы хотели бы услышать именно правду.

— Что? — воскликнула она.

— Да-да. Предположим, истина заключается в том, что в глубине сердца вы — рабыня.

— Нет! — вскрикнула Беверли. И, смутившись, понизила голос: — Нет!

Помолчав, она добавила:

— Вы отвратительны, просто отвратительны.

— Вы не в состоянии признать даже возможность такого?

— Конечно нет!

— Потому что это неприемлемо в вашем окружении?

— Да! Кроме всего, это не может быть правдой. Это не должно быть правдой! Я не могу даже осмелиться думать, что это могло бы оказаться правдой!

— Но вы очень красивы и очень женственны, — сказал я.

— Я вообще не верю в женственность, — ответила Беверли.

— Вы сообщили об этом гормонам, которых так много в вашем прелестном маленьком теле?

— Я знаю, что женственна, — вдруг призналась мисс Хендерсон. — Я не могу ничего с собой поделать. Вы должны верить мне. Я знаю, что это неправильно и достойно презрения, но я ничего не могу изменить в себе! Мне так стыдно! Я хочу быть настоящей женщиной, но слишком слаба, слишком женственна для этого.

— Разве быть собой — неправильно?

— И еще, — продолжала Беверли, — я напугана. Прошлым летом мне даже пришлось отказаться от развлекательного круиза на Карибы.

— Вы испугались знаменитого Бермудского треугольника? — спросил я.

— Да, — ответила она. — Я боялась исчезнуть. Я не хотела, чтобы меня похитили, чтобы из меня сделали рабыню на другой планете.

— Тысячи самолетов и кораблей из года в год пересекают Бермудский треугольник, — напомнил я.

— Я знаю об этом.

— Вы понимаете, что глупо себя ведете?

— Да. — Беверли помолчала и затем спросила: — Вы слышали когда-нибудь о планете Гор?

— Конечно, — ответил я, — это довольно известный фантастический мир.

Внезапно я рассмеялся.

— Бермудский треугольник и Гор, насколько мне известно, не имеют абсолютно ничего общего! Если работорговцы с этой планеты решили бы забрать вас, моя дорогая, они не стали бы дожидаться, пока вы отправитесь в путешествие на Карибы.

И я внимательно посмотрел на мисс Хендерсон. О, как она была красива! Если горианские работорговцы существуют на самом деле, Беверли оказалась бы именно той женщиной, которую они бы предпочли. Мысль об очаровательной мисс Хендерсон в роли беспомощной горианской рабыни так подхлестнула мою страсть, что я с трудом мог дышать, хоть и старался держаться спокойно.

— Вы правы, — произнесла она. — Гор и Бермудский треугольник, очевидно, не имеют между собой ничего общего.

— Конечно.

— Вы успокаиваете меня, Джейсон. — Голос Беверли звучал благодарно.

— Кроме этого, — улыбнулся я, — если работорговцы явятся сюда и заберут вас, возможно, когда-нибудь вы найдете хозяина, который будет добр с вами.

— Горианские мужчины, — содрогнулась она, — очень суровы со своими рабынями.

— Я тоже об этом слышал.

— Мне страшно.

— Это глупо. Не бойтесь.

— А вы верите, что Гор существует в реальности? — спросила Беверли.

— Конечно нет, — ответил я. — Это просто занятные фантастические романы. Никто не верит, что такое возможно на самом деле.

Беверли снова заговорила:

— Я провела некоторые исследования. Существует множество фактов, не поддающихся объяснению. А вдруг книги о планете Гор в действительности — просто способ подготовить Землю и ее людей к осознанию существования внеземной цивилизации? Не выгодно ли для горианцев время от времени позволять другим поверить в их существование?

— Ну конечно нет, — ответил я. — Не будьте смешной.

— В этих книгах встречается много мелких деталей, которые писателю-фантасту даже не придет в голову включать в повествование. Малоинтересные и бессмысленные вещи вроде устройства седла или способа чеканить монеты. Об этом обычно не пишут.

Мисс Хендерсон замолчала.

— Действительно! Похоже, эти детали пришли в голову не писателю, а тому, кто интересуется бытовыми мелочами и хотел бы упомянуть о них.

— Да, — согласилась она.

— Выкиньте это из головы, — посоветовал я. — Гор — всего лишь выдумка.

— Я не верю, что именно Джон Норман написал книги о Горе, — заявила Беверли.

— Почему?

— Я была напугана своими предположениями, — объяснила она. — Поэтому встретилась и поговорила с ним. Мне показалось, что стиль его речи и остальной прозы не соответствует общей стилистике книг о Горе.

— Он никогда не утверждал, что являлся кем-то большим, нежели редактором этих романов. Подразумевается, насколько я понимаю, что это работа других авторов. Обычно называют некоего Тэрла Кабота.

— Существовал некий Кабот, который исчез.

— По-моему, Норман получает рукописи от человека по имени Харрисон Смит. Возможно, он и есть настоящий автор, — заметил я.

— Харрисон Смит — только псевдоним, придуманный Норманом, чтобы защитить друга. Но я разговаривала с этим так называемым Харрисоном Смитом. Он получает рукописи, но, как и остальные, мало знает об их происхождении.

— Я думаю, вы принимаете все это слишком близко к сердцу, — сказал я. — Без сомнения, сам Норман считает рукописи фантастикой.

— Да, — согласилась Беверли. — Я уверена в этом.

— Если он, их автор или редактор, полагает Гор обычным вымыслом, вы имеете все основания думать так же.

— Можно я расскажу вам, что случилось со мной, Джейсон? — неожиданно спросила мисс Хендерсон.

Ощутив ее беспокойство, я сказал:

— Конечно!

И, улыбнувшись, предположил:

— Вы видели горианского работорговца?

— Возможно, — ответила Беверли.

Я пристально посмотрел на нее.

— Я знала, что вы сочтете меня сумасшедшей, — добавила она.

— Рассказывайте же, — попросил я.

— Возможно, это глупо, — начала мисс Хендерсон, — но я не делала секрета из своих расспросов о Горе. Десятки людей, так или иначе, должны были знать о моем интересе.

— Продолжайте.

— Однажды мне позвонили и велели прийти по определенному адресу, если я действительно интересуюсь горианским вопросом. Вот этот адрес. — Беверли открыла сумочку и показала мне листок бумаги. На нем значилось: «Ист-Сайд, 55-я улица».

— И вы отправились по этому адресу? — спросил я.

— Да, — ответила она.

— Это было неосторожно. Что же там произошло?

— Я постучала в дверь одной квартиры…

— Которая помешалась на пятом этаже, — добавил я, посмотрев на номер.

— Да, — подтвердила Беверли. — Меня пригласили войти. Квартира была хорошо обставлена. В ней находился высокий человек, тучный, с большими руками, лысоватый, немолодой. Он сидел на диване за кофейным столиком.

«Подойди ближе, — сказал этот незнакомец. — Не бойся».

Он улыбнулся мне.

«В настоящий момент тебе ничего не угрожает, дорогая».

— «В настоящий момент»? — переспросил я.

— Это были его слова.

— И вы не боялись?

— Боялась.

— Что же случилось дальше?

— Незнакомец велел мне: «Подойди ближе и встань перед кофейным столом».

Я выполнила его приказ.

«Ты хорошенькая, — произнес он. — Возможно, у тебя есть кое-какие способности».

— Что он имел в виду? — снова перебил я.

— Не знаю, — ответила Беверли. — Я назвала ему мое имя, но незнакомец поднял руку и сказал, что ему известно, как меня зовут. Я посмотрела на него со страхом.

На кофейном столе перед ним стоял графин с вином и тяжелый, богато украшенный металлический кубок. Я никогда не видела таких кубков. Он был очень примитивный, грубой варварской работы.

«Я полагаю, — сказала я этому человеку, — что вам что-то известно о планете Гор».

«Встань на колени перед кофейным столом, моя дорогая», — велел незнакомец, не отвечая на вопрос.

— И что же вы сделали? — спросил я.

— Я встала на колени, — ответила Беверли, покраснев. Я испытал горячую зависть к этому человеку, к его власти над прекрасной мисс Хендерсон.

— Затем незнакомец приказал: «Налей вина в кубок. Наполни его ровно до второго кольца».

На наружной стороне кубка было пять колец. Я налила вино, как он просил, а затем поставила кубок на кофейный стол.

«Теперь расстегни блузку, — приказал он. — Совсем».

— И вы закричали от ярости и бросились вон из квартиры? — предположил я.

— Я расстегнула блузку, — призналась Беверли. — Совсем.

«Теперь расстегни брюки», — потребовал незнакомец.

— И вы подчинились?

— Да, — ответила мисс Хендерсон.

«Сними блузку и опусти брюки до колен», — продолжал мужчина.

— Вы опять повиновались?

— Да.

«А теперь опусти трусики, — произнес он. — Так, чтобы обнажился пупок».

Я сделала и это. Теперь я стояла перед ним на коленях в трусиках, с обнаженным пупком, со спущенными до колен брюками, моя кофточка валялась на ковре позади меня…

Я с трудом заставлял себя верить в услышанное.

— Вы понимаете, что означает обнажение пупка? — спросила меня Беверли.

— Кажется, на Горе это называется «живот раба», — припомнил я.

— Да, — подтвердила мисс Хендерсон. — Но конечно, Гор — это фантастика.

— Бесспорно, — ответил я.

«Теперь возьми кубок, — продолжал незнакомец, — и приложи к своему телу, прижми его поплотнее».

Я взяла кубок и плотно прижала его к телу, как раз под бюстгальтером.

«Ниже. Прижми его к животу».

Тогда я опустила кубок ниже.

«Сильнее!» — скомандовал он.

Я подчинилась. До сих пор чувствую прикосновение холодного металла! Я ощущаю его даже сквозь белье на животе.

«Теперь, — распорядился незнакомец, — поднеси кубок к губам и медленно поцелуй, затем предложи его мне, вытянув руки и опустив голову».

— И вы сделали это?

— Да…

— Почему?

— Я не знаю, — сердито ответила Беверли. — Прежде я никогда не сталкивалась с такими мужчинами. В нем чувствовалась сила, какой я не встречала ни в ком. Это трудно объяснить. Но я понимала, что должна повиноваться ему, и повиноваться как следует, потому что у меня нет другого выбора.

— Интересно, — заявил я.

— Выпив вино, — продолжила мисс Хендерсон, — незнакомец поставил кубок на стол. Затем сказал: «Ты неуклюжая и нетренированная, но хорошенькая. Мне кажется, тебя можно обучить. Теперь вставай, одевайся и уходи».

— Как вы поступили? — поинтересовался я.

— Я встала и оделась. А затем сказала ему: «Я — Беверли Хендерсон». Мне казалось, что я хочу удостоверить тем самым свою личность.

«Твое имя мне известно, — еще раз подчеркнул незнакомец. — Тебе оно нравится, не так ли?»

«Нравится», — заявила я ему.

«Наслаждайся им, пока можешь, — сказал он, — скорее всего, ты недолго будешь носить его».

— Что он имел в виду? — спросил я.

— Не знаю. Я тоже настаивала на объяснении. Но незнакомец повторил, что я могу идти. Тогда я почувствовала злость.

«Что вы должны были сообщить мне о Горе?» — спросила я.

«Без сомнения, сегодня ты кое-что узнала о Горе», — отвечал мужчина.

«Я не понимаю вас», — сказала я.

«Жаль, что ты такая тупая. Иначе за тебя можно было бы получить более высокую цену».

«Цену!» — воскликнула я.

«Да, цену, — улыбнулся незнакомец. — Без сомнения, ты знаешь, что существуют мужчины, которые заплатят за твою красоту».

— Продолжайте, — попросил я.

— Я страшно рассердилась. Я сказала ему: «Никогда меня так не оскорбляли!» Потом закричала: «Я ненавижу вас!»

Незнакомец продолжал улыбаться.

«Отсутствие дисциплины и капризы приемлемы только в свободной женщине, — сказал он. — Капризничай, пока можешь. Потом тебе не позволят».

Тогда я повернулась и пошла к двери. «Не бойтесь, мисс Хендерсон, — продолжал этот толстяк, — мы всегда имеем в запасе одну или две капсулы помимо тех, что положены нам по официальной заявке. На случай, если обнаружится что-то стоящее».

Он ухмыльнулся. «А вы, я думаю, окажетесь вполне стоящим товаром после хорошей тренировки, упражнений и диеты. Можете идти».

Я заплакала и выбежала вон.

— Когда это произошло? — спросил я.

— Два дня назад, — ответила Беверли. — Как вы думаете, что это значит?

— Думаю, это была жестокая шутка, которая могла бы оказаться опасной. Советую вам никогда больше не ходить на подобные свидания, — ответил я.

— Не имею таких намерений, — пробормотала она.

— Но все это позади, и больше не о чем беспокоиться, — попытался утешить ее я.

— Спасибо вам, Джейсон! — вздохнула Беверли.

— Вы сообщили в полицию?

— Да, но только на следующий день. Ведь никакого преступления не произошло. Я ничего не могла доказать. Однако мне показалось, что все это заслуживает расследования.

— Согласен с вами, — кивнул я.

— Два детектива отправились со мной по этому адресу, — начала она.

— Что же произошло?

— Ничего. Квартира оказалась пуста. Ни мебели, ни штор на окнах. Домоправитель утверждал, что квартира свободна уже неделю. У полицейских не нашлось оснований усомниться в его словах. Может быть, ему заплатили. Возможно даже, он заодно с этим толстяком. Полицейские, рассерженные ложной тревогой, строго предупредили меня о возможных последствиях глупых шуток и отпустили. Это дело обернулось для меня только болью и смущением.

— Все это смахивает на хорошо подготовленную мистификацию, — заметил я.

— Кому понадобилось ее устраивать?

— Не имею представления.

— Вы думаете, мне следует чего-то опасаться?

— Нет, — сказал я, — конечно нет.

Я поднял руку, подзывая официанта.

— Я должна оплатить половину счета и половину чаевых, — заявила Беверли.

— Я заплачу сам, — ответил я.

— Нет, — с внезапным раздражением возразила мисс Хендерсон. — Я не желаю зависеть от мужчины из-за пустяка!

Я видел, что Беверли чересчур раздражена, и подумал со злорадством: плеть горианского работорговца, если такая существует, быстро успокоила бы ее.

В гардеробе мы получили одежду. Гардеробщица оказалась блондинкой в белой блузке и короткой черной юбке.

Мисс Хендерсон взяла свою легкую пелерину и положила монету в двадцать пять центов в маленький деревянный ящик на перилах гардероба. Я забрал свое пальто и дал девушке доллар. У нее были очаровательные ножки и милая улыбка. Она понравилась мне.

— Спасибо, сэр, — сказала гардеробщица.

— Не за что.

— Отвратительно, как некоторые женщины эксплуатируют свое тело, — заявила мисс Хендерсон, когда мы вышли из гардероба.

— Она очень мила, — сказал я.

— Думаю, вы не стали бы возражать, если бы она принадлежала вам, — заметила Беверли.

— Конечно, я ни за что не стал бы возражать. Должно быть, это приятно — обладать ею.

— Все мужчины — монстры.

Пока я надевал пальто, она продолжала держать пелерину в руках. Я спросил:

— Почему вы так оделись сегодня? Не боитесь, что кто-нибудь из «сестер» с вашего отделения увидит вас? Это рискованно.

Беверли мгновенно встревожилась. Вообще-то я пошутил, но шутка вышла недоброй. Любой студент может заметно испортить репутацию другого студента в глазах однокашников и даже всего факультета. Это делается с помощью невинной обмолвки на семинаре, намеренно — случайным замечанием за кофе или же просто выражением лица в аудитории. Правила соответствия общим стандартам и карательные меры против того, что отличается от общепринятого, редко бывают явно выражены. Само наличие таких правил и мер обычно отрицается. Однако они очевидны для тех, кто знаком с психологией групп. К сожалению, из-за них пострадала карьера не одного аспиранта.

Обыкновенно негативное отношение отражается в оценках работы студента и в рекомендательных письмах, особенно в тех, что пишутся строгими профессорами «правильных» убеждений, каковые присущи данному учреждению.

— Нет ничего дурного в том, что женщина иногда проявляет свою женственность, — высказалась Беверли.

— Возможно, — ответил я. — Вопрос, конечно, спорный.

— Я слышала, он обсуждался, — добавила она.

— Вы шутите? — удивился я. — Я-то думал, что это я шучу!

— Нисколько.

— Понятно.

— На мой взгляд, чуть-чуть женственности — это вполне естественно.

— Конечно, — согласился я.

«Интересно, — подумалось мне при этом, — существует ли где-нибудь мир, в котором женщины — или, по крайней мере, какой-то определенный тип женщин — не имеют другого выбора, кроме женственности, абсолютной и постоянной?» Еще я подумал о фантастическом мире планеты Гор, который, к очевидному сожалению, — всего лишь вымысел. Горианские мужчины, насколько я знал, не принимали ложной мужеподобности в невольницах, и это не давало рабыням выхода. Им оставалось только одно: быть настоящими женщинами.

— Но сегодня вы женственны не чуть-чуть, — заявил я. — Вы женственны восхитительно!

— Не говорите со мной в подобном тоне, — приказала мисс Хендерсон.

— Даже если это правда?

— Особенно если это правда.

— Почему? — спросил я.

— Потому что я личность, — ответила она.

— Вас устроит «восхитительно женственная личность»? — поинтересовался я.

— Не унижайте мое личное достоинство!

— А как насчет «восхитительно женственного маленького животного»? — спросил я.

— Вы чудовище! — воскликнула Беверли. — У меня такое чувство, будто вы хотите надеть на меня ошейник и потащить в свою кровать.

— Это было бы приятно! — пошутил я.

— Вы находите меня сексуально привлекательной, не так ли?

— Нахожу, — подтвердил я. — Это вас беспокоит?

— Нет, — сказала Беверли, — на самом деле нет. Я чувствую, что многие мужчины считают меня сексуально привлекательной. Некоторые даже пытались заключить меня в объятия и поцеловать.

— Ужасно! — воскликнул я.

— Я не позволила им добиться успеха, — заявила она.

— Очень хорошо.

— Я настаиваю на полнейшем уважении.

— А вам не приходило в голову, — поинтересовался я, — что ваша жажда уважения вступает в противоречие с развитием вашей сексуальности?

— Секс, — сказала Беверли, — это только ничтожная и неважная часть жизни. Секс необходимо рассматривать с правильной точки зрения.

— Сексуальность, — ответил я, — является основополагающей для человеческого существа.

— Нет-нет, — возразила мисс Хендерсон. — Секс не важен и несуществен. Как я уже сказала, его следует рассматривать с правильной точки зрения. Это понимают все просвещенные и развитые личности, как мужчины, так и женщины. Бесспорно, сексуальность является угрозой и помехой для развития настоящей цивилизации. Ее необходимо безжалостно обуздывать и контролировать.

— Чушь!

— Чушь?

— Да, чушь. Секс может быть помехой цивилизации определенного рода, — признал я. — Но не думаю, что оценил бы такую цивилизацию. В самом крайнем случае я согласился бы рассматривать форму общества, которая бы не была враждебна природе человеческих существ, но считалась бы с их желаниями и потребностями. Но в таком обществе не было бы нужды подавлять сексуальность, напротив, она бы расцветала.

— С вами невозможно разговаривать, — ответила Беверли. — Вы слишком невежественны.

— Возможно, — согласился я. — Однако среди всех этих умозрительных предположений одно совершенно очевидно.

— Что именно? — поинтересовалась она.

— То, что вы бесспорно и неоспоримо привлекательная и восхитительная молодая женщина, — промолвил я.

— Вы ужасны, — опустив голову, ответила мисс Хендерсон.

— Легко понять, почему работорговцы с планеты Гор могли бы заинтересоваться вами.

— Вы просто чудовище! — рассмеялась она.

Я был рад, что мне удалось хоть немного отвлечь ее от тревожных мыслей.

— Сегодня ваш наряд, — сказал я, — как и вы сами, нравится вам это или нет, восхитительно женственен.

Беверли посмотрела на себя и машинально провела рукой по бедрам, разглаживая атлас платья. Это был очень естественный жест. Я предположил про себя, что рабов на Горе наверняка учат таким жестам. Но у мисс Хендерсон он был абсолютно органичным. Я находил ее чрезвычайно привлекательной. Существуют ли рабы по природе своей? Если существуют, я уверен, что очаровательная Беверли Хендерсон из их числа.

— Какой вы отвратительный и невежественный грубиян! — улыбнулась она.

— Я никогда раньше не видел, чтобы вы надевали что-то по-настоящему женственное, — сказал я. — Кроме того, оказывается, вы признаете, что некая доля женственности вполне допустима. На вас это не похоже.

Беверли опустила голову.

— Безусловно, каким-то образом вы изменились, — добавил я.

— Возможно, — подтвердила она.

— Вы ведь недавно купили этот наряд? — спросил я.

— Да.

— Когда именно?

— Сегодня утром, — сердито взглянув, как бы защищаясь, призналась мисс Хендерсон. — Я подумала, что мне не повредит иметь хоть что-то нарядное.

— Вы сегодня больше чем просто нарядны, — заметил я.

— Спасибо, — ответила она.

— И вы сегодня немного накрашены, на глазах — тени, — добавил я.

— Да, — согласилась она.

— К тому же от вас пахнет духами.

— Да… Я искренне надеюсь, что никто из моего факультета не увидит меня такой.

— Они стали бы высмеивать вашу привлекательность, — начал я, — и попытались бы отомстить вам из зависти?

— Да, думаю, так, — кивнула Беверли.

— Эта перемена в вас так неожиданна! Должно быть, она связана с вашей встречей с толстяком в той загадочной квартире? — спросил я.

Беверли снова кивнула.

— Да, — сказала она. — Это странно… Никогда в жизни я не чувствовала себя такой женственной, как в то мгновение, когда он приказал мне встать на колени и прислуживать ему.

— Это высвободило вашу женственность? — подсказал я.

— Да. Это так странно! Я не могу объяснить этого.

— Вы попали во власть мужчины, — пояснил я. — Первый раз в вашей жизни вы, возможно, испытали прелесть естественных биологических отношений.

— Я отказываюсь признавать ваш анализ! — воскликнула она.

— А еще вы были сексуально возбуждены, — добавил я.

— Откуда вы знаете? Я ничего об этом не говорила.

— А вам и не требовалось говорить, — продолжал я. — Это было заметно по выражению вашего лица, по голосу, по тому, как вы вспоминали пережитое.

— Вы отвратительны, — раздраженно сказала мисс Хендерсон.

— Позвольте помочь вам с пелериной? — предложил я.

— Я справлюсь сама, — ответила она.

— Без сомнения.

Беверли оглянулась на девицу за перилами гардероба. Та отвернулась.

— Хорошо, — вдруг произнесла мисс Хендерсон немного громче, чем следовало. — Вы можете помочь мне с моей накидкой.

Она замерла, и я, стоя позади нее, набросил пелерину ей на плечи. На очень короткое мгновение после того, как пелерина уже была на ней, я задержал свои руки на ее плечах. В эту секунду она почувствовала объятие. Затем я отпустил Беверли. Ее тело было напряженным, готовым к защите, к отпору.

— Не пытайтесь подчинить меня вашей власти, — зло прошептала она. — Я никогда не покорюсь мужчине.

А затем четко, вежливо, немного громче, чем нужно, специально для девицы из гардероба, мисс Хендерсон произнесла:

— Спасибо.

Внезапно она тихо застонала, а потом радостно воскликнула:

— Привет, как дела? Как здорово встретить вас здесь! Произошел обмен приветствиями. Я увидел двух особ женского пола, которые вошли в ресторан. Одна была повыше, другая пониже, и обе напоминали лошадей. Они злобно оглядели меня, а затем с восторгом обратились к Беверли:

— Какая вы хорошенькая сегодня, мисс Хендерсон, — сказала та, что повыше.

— Иногда вполне допустимо надеть платье, — ответила Беверли. — Это свобода!

— Конечно, правильно, — ответила высокая. — Вы выглядите очаровательно, просто очаровательно.

Та, что поменьше, ничего не сказала. Обе прошли в обеденный зал, где их приветствовал метрдотель.

— Мне ни за что не надо было сюда приходить, — проговорила Беверли.

— Это знакомые из университета? — спросил я.

— Да, — ответила Беверли, — они участвуют в двух моих семинарах.

— Вы выглядите больной и несчастной, — заметил я. — Неужели вам не все равно, что они думают?

— Они обладают большим влиянием на моем отделении, — ответила мисс Хендерсон, — особенно та, высокая. Даже некоторые мужчины-профессора боятся их.

— Хватит об этом! — воскликнул я.

— Аспиранты, не имеющие постоянной должности, боятся оценок студентов, — объяснила она, — и, что более важно, их влияния на оценки других. Большинство наших молодых преподавателей обоего пола делают то, что от них ожидают, и стараются угодить студентам. Они не хотят потерять свою должность.

— Я знаком с этим, — сказал я. — Это называется академической свободой.

Беверли завязала свой капюшон. Мы вышли из ресторана.

— Я возьму такси, — предложил я.

— На самом деле я не настоящая женщина, — печально сказала она на улице. — Я слишком женственная. Но я пытаюсь побороть свою женственность, стараюсь справиться с ней.

— Вы могли бы удвоить свои усилия, — сказал я. — Вы могли бы лучше стараться.

— На отделении со мной покончено, — простонала Беверли. — Они опозорят меня и уничтожат.

— Вы можете перевестись в другой университет и начать сначала, — предложил я.

— Возможно, — согласилась она. — Но боюсь, это бесполезно. Все может повториться. Или на новом месте кто-нибудь скажет, что я неправильная…

— Неправильная? — не понял я.

— Не такая, как они, — объяснила Беверли.

— Не такая, как эти две женщины, которых мы встретили в ресторане? — уточнил я.

— Да, — ответила она. — Они сильные и похожи на мужчин. На таких мужчин, какими те были раньше.

— Женственность неправильна для женщин, а мужественность — для мужчин? — продолжал выспрашивать я.

— Конечно, ведь это мешает быть личностью.

— Нужно, чтобы женщины были как мужчины, а мужчины как женщины?

— Конечно, — подтвердила мисс Хендерсон. — Мужчин необходимо обучить нежности, мягкости и женственности.

— Неужели вы не можете понять, — спросил я, — что женщины, желающие сделать мужчину таким, на самом деле не интересуются тем, что представляет собой истинный мужчина? Они хотят не мужчину, а просто женщину необычного сорта!

Беверли с ужасом посмотрела на меня.

— Похоже на правду, не так ли? — спросил я.

— Я никогда раньше не встречала таких, как вы. Вы смущаете меня, — сказала она.

— Откровенно говоря, — начал я, — вы тоже не такая, как те две женщины, которых мы только что видели. Вы совершенно другая. Они ведь даже и не женщины вовсе, а нечто среднее между мужчиной и женщиной. Не удивительно, что они враждебны, полны ненависти, злобны и воинственны. Почему бы им не отплатить за столетия недооценки, утвердив себя идеалом для представительниц своего пола? Прежде они отвергали мир, почему бы теперь не попытаться переделать его под свои нужды? Вы их оправдываете? Разве вы не чувствуете их ненависти к женщинам, похожим на вас? Ведь вы — настоящий биологический вызов всем их претензиям и планам! Вы с вашей красотой гораздо опаснее мужчин, которыми они пытаются манипулировать и которых они запугивают при помощи интриг. Я посмотрел на Беверли сердито.

— Ваша желанность и красота, — продолжал я, — большая угроза для них. Поэтому им необходимо наказывать и подавлять женщин вашего сорта.

— Мне нельзя слушать вас, — проговорила мисс Хендерсон. — Я должна быть истинной женщиной!

— Не сомневаюсь, что вы более образованны и имеете больше способностей, чем они, — продолжал я. — Но вы не сможете успешно состязаться с ними. У вас нет их агрессивности и напористости, которые присутствуют в них от переизбытка мужских гормонов. Они будут благодаря своей жестокости побеждать вас в споре, унижать и обижать вас, когда потребуется.

— Я никогда не пускаюсь в споры с ними, — призналась Беверли. — Я их боюсь.

— Вы не желаете, чтобы вас словесно высекли, — заметил я.

— Не знаю, что и думать, — ответила она.

— Постарайтесь проанализировать и понять свои чувства, — посоветовал я. — Подумайте о возможности быть честной с собой.

— Возможно, они все-таки женщины, просто пока не раскрытые, — сказала Беверли.

— Возможно, — пожал плечами я.

— Что такое женщина в действительности? Рабыня? Я поразился тому, что мисс Хендерсон задала этот вопрос, и внимательно посмотрел на нее. Она была эмоционально истощена. В ее глазах стояли слезы.

Я знал, что Беверли жаждет услышать от меня слова утешения, ждет, что я стану опровергать истину, прозвучавшую в ее вопросе. Но я не утешал и не опровергал. Именно такого рода вопросы, по причинам, мне непонятным, занимают так много времени у женщин с подобными жизненными убеждениями и требуют преувеличенного, на мой взгляд, отрицания. Почему они вообще находят нужным опровергать это фантастическое, голословное утверждение так часто и так отчаянно?

— Вы думаете, мы все — только рабыни? — настойчиво спросила Беверли.

Я бросил на нее взгляд. Она была миниатюрной и изысканно красивой. Губы слегка тронуты помадой, на глазах — тени… Я мог почувствовать запах ее духов. Белизна ее груди и шеи просто поразительна. Как изумительно атлас платья скрывал и одновременно подчеркивал ее красоту! Я хотел сорвать с мисс Хендерсон этот атлас.

— Ну? — потребовала она ответа.

— Возможно, это так, — сказал я.

Беверли в гневе и ярости отскочила от меня. Я ничего не сказал, просто наблюдал за ней, рассматривал ее. Мысли беспорядочно бродили в моей голове. Я представлял, как смотрелась бы Беверли без одежды, стоя на изразцовом полу дворца. Странно, подумалось мне тогда, что общество развилось таким образом, при котором столь изысканные и желанные существа получили свободу! Безусловно, их место в ошейнике у ног мужчины.

Мисс Хендерсон почувствовала мой взгляд на себе, но не посмотрела на меня прямо. Она вскинула голову. Это было очаровательное движение девушки, которая знает, что за ней наблюдают, подумал я. Движение рабыни.

— Вы собираетесь извиниться? — спросила Беверли.

— За что? — поинтересовался я.

— За то, что сказали.

— О нет!

— Я ненавижу вас!

— Хорошо. — Я продолжал рассматривать девушку, мысленно раздевая и примеривая на нее различные типы ошейников и цепей.

— Вы грубый и отвратительный человек, — заявила она.

— Извините, — сказал я и представил, как бы Беверли Хендерсон выглядела на рынке рабов.

Наконец она сердито посмотрела мне в лицо.

— О чем вы думаете?

— Я представлял вас на ярмарке рабов, — ответил я, — выставленной на продажу аукционистом, хорошо знающим свое дело.

— Как вы смеете говорить такое!

— Вы спросили, о чем я думаю.

— Вы не должны были говорить мне об этом.

— Вы предпочли бы нечестность?

— Вы самый отвратительный человек, которого я когда-либо встречала, — заявила Беверли.

— Простите, — сказал я в ответ.

Мисс Хендерсон, сердясь, подошла ко мне, чтобы продолжить спор, но затем отвернулась.

— Я не вижу никаких такси, — сказала она.

— Я тоже не вижу, — ответил я.

Беверли повернулась ко мне лицом.

— Я была хорошенькая?

— Когда? — не понял я.

— В вашем воображении, — лукаво пояснила она.

— Поразительно хорошенькая! — улыбнулся я.

Она улыбнулась в ответ.

— Как я была одета?

— Вы были выставлены нагой, — сказал я ей. — Так, как продаются женщины.

— О! — произнесла Беверли.

— Если это вас утешит, — продолжал я, — ваши запястья были скованы длинной цепью. Аукционист демонстрировал ваши достоинства при помощи хлыста.

— Хлыста… — повторила Беверли, вздрагивая.

— Да, хлыста, — подтвердил я.

— Значит, мне надо было подчиняться ему, правда?

— Вы подчинялись ему, — ответил я.

— Как следует?

— Как следует.

— Если бы я не проявила старательности, он бы использовал хлыст, верно?

— Конечно использовал бы, — ответил я.

— Значит, я правильно поступала, что подчинялась, — размышляла Беверли вслух.

— Я полагаю, правильно, — согласился я.

— Я была хорошенькой? — снова спросила она.

— Изумительно волнующей и прекрасной, — еще раз подтвердил я.

Беверли покраснела и улыбнулась. Какой женственной она была!

— Вы бы купили меня, Джейсон? — спросила она.

— А что еще было в продаже? — улыбнулся я.

Мисс Хендерсон с внезапной яростью сильно ударила меня по лицу.

— Отвратительный монстр! — воскликнула она и отвернулась от меня, повторяя как заклинание: — Я не рабыня! Я не рабыня!

В этот момент я заметил зажженные фары машины. Она стояла уже какое-то время в квартале от нас и теперь подъехала к самому входу в ресторан.

— Эй! — крикнул я и поднял руку, разглядев, что это такси. Автомобиль остановился у края тротуара.

— Я отвезу вас домой, — сказал я.

— Этого не нужно, — ответила Беверли. Она была сердита, огорчена и расстроена. Водитель вышел из машины и открыл правую заднюю дверцу.

— Я был очень груб, — проговорил я. — Искренне прощу прощения. Я не хотел расстроить вас.

Девушка даже не взглянула на водителя.

— Я не из тех особ, что нуждаются в вашей опеке, — заявила она. — Я настоящая женщина!

Она села в такси, сердитая, расстроенная. Вид ее ножек взволновал меня. Я силой прогнал из головы мысль о том, как очаровательно бы выглядели эти ножки закованными в цепи.

— Пожалуйста, дайте мне возможность оправдаться, — молил я, поскольку сам вдруг почувствовал себя расстроенным. Беверли могла рассердиться не на шутку и, должно быть, больше не захочет видеть меня снова.

Мысль, что я могу потерять ее таким глупым образом, казалась мне мучительной. Я слишком долго издалека восхищался мисс Хендерсон и желал ее. Наконец сегодня мы встретились и даже поговорили… Я нашел ее неотразимо привлекательной.

— Пожалуйста, дайте мне извиниться. Я был безрассуден и груб.

— Не беспокойтесь, — ответила она.

— Пожалуйста, пожалуйста… — проговорил я.

— Этого не нужно, — холодно молвила Беверли.

Я чувствовал себя несчастным. Она, конечно, обиделась на мою глупую наглую выходку! Но разве мне безразличны ее чувства? Разве я не уважаю ее мнение? Какими скучными и неприятными ей должны были казаться мои несвоевременные шутки и взгляды, не принятые в обществе!

Безусловно, еще было время изменить их, чтобы понравиться мисс Хендерсон. Я надеялся, что не успел разрушить все то, что могло быть между нами. Неужели я не достаточно силен, чтобы стать заботливым, приятным, нежным, мягким и женственным? Я надеялся, что все еще могу приглянуться Беверли, что она даст мне шанс угодить ей.

Может быть, потому, что никогда еще не встречалось мне такой волнующей женщины, как она, я вдруг осознал с силой, неведомой мне раньше: в этом обществе мужчины должны стремиться угождать женщинам, если хотят иметь какие-то отношения с ними. Иначе женщины просто останутся равнодушными. Они теперь какой-то новой породы, волшебно отличные от тех, что были в прошлом. Свободные и независимые.

Теперь женщины диктуют свои правила, а мужчины обязаны подчиняться их желаниям. И разве это не правильно? Если мужчины не желают уступать женщинам, тем просто нет нужды иметь с ними что-либо общее. В нашем обществе именно женщины заказывают музыку, а мужчины вынуждены танцевать под нее. Если женщины по какой-то причине желают, чтобы мы стали женственны, то мы обязаны изо всех сил соответствовать их желанию. Зато они могут выбирать, дарить или отнимать у нас свое расположение.

— Пожалуйста… — продолжал умолять я.

— Вы достойны презрения, — ответила Беверли.

— Простите меня!

Водитель подошел, чтобы закрыть дверь.

— Подождите, — сказал я ему, удерживая дверь открытой.

Кажется, по какой-то причине шофер хотел, чтобы я остался на тротуаре. Он собирался уехать, не посадив меня. Я не понял — почему именно, но не стал думать об этом.

— Пожалуйста, мисс Хендерсон… я понимаю, что по-настоящему обидел вас. За это я прошу прощения.

Я лихорадочно соображал, что бы сказать еще.

— Но уже поздно, и мне может быть трудно найти другое такси. Если вы не позволите мне довести вас до дому, разрешите, по крайней мере, поехать с вами, чтобы я мог добраться до своей квартиры.

Водитель прореагировал раздраженно, что было весьма странно. Хотя я считал, это в его интересах — получить дополнительную плату.

— Хорошо, — ответила Беверли, — садитесь.

Я влез в машину. Водитель, как мне показалось, свирепо захлопнул дверь. Мисс Хендерсон и я молча сидели рядом. Таксист обошел вокруг машины и устроился за рулем.

Мисс Хендерсон жила ближе от ресторана, чем я. Таксист разозлился еще сильнее, когда я назвал ему свой адрес. Его раздражение удивило меня. Какая разница, чью плату он возьмет первой? Тем не менее водитель сердился и выглядел свирепо.

— Извините, мисс Хендерсон, — снова сказал я.

— Все в порядке, — ответила Беверли, не глядя на меня.

Над водительским сиденьем имелась длинная боковая прорезь неясного предназначения. И что интересно, наверху, в потолке, была такая же, около дюйма в ширину.

Машина отъехала от тротуара и влилась в поток автомобилей на 128-й улице.

— Я женщина, — очень четко и спокойно проговорила мисс Хендерсон. — Я свободна. Я независима.

— Да, конечно, — поспешно согласился я.

— В ресторане вы обняли меня на секунду, когда помогали одеться. Мне это не понравилось.

— Простите.

— Вы пытались подчинить меня своей силе, — утвердительно произнесла она. — Я никогда не буду во власти мужчины!

Я молчал, чувствуя себя несчастным.

— Вы также оскорбили меня, когда хотели заплатить за ужин и оставить чаевые.

— Извините, мисс Хендерсон!

— Я никогда не буду зависеть от мужчины ни в чем, — продолжала она.

— Конечно нет! — подтвердил я.

— Я свободна и независима! Я — личность и настоящая женщина!

— Да, мисс Хендерсон, — подал я свою реплику.

Беверли взглянула на меня.

— Вы действительно думаете, что я — рабыня?

— Конечно нет, — поспешно ответил я. — Конечно нет!

— Не забывайте об этом.

— Да, мисс Хендерсон.

Она была строга, а я — краток.

Долго мы ехали молча, затем я спросил:

— Как вы думаете, могу я еще когда-нибудь встретиться с вами?

— Нет, — ответила Беверли, затем посмотрела на меня гневно. — Я нахожу это совершенно неприемлемым.

Я опустил голову. Мое поведение, грубое и неприличное, мои мнения, высказанные так непродуманно, разрушили все возможности наших дальнейших отношений. Я был несчастен. Я не угодил ей.

— Я свободна и независима. Я настоящая личность и настоящая женщина, — еще раз повторила она.

— Да, мисс Хендерсон, — ответил я.

— Я никогда не буду ни в чем зависеть от мужчины, и никогда я не буду во власти мужчины.

— Да, мисс Хендерсон.

— Водитель, — внезапно произнесла Беверли. — Вы не туда повернули!

— Извините, — отозвался таксист. Потянувшись к приборной доске, он выдвинул два каких-то рычага. Я услышал железный скрежет в двери рядом со мной. Секундой позже, когда он повернул второй рычаг, тот же звук послышался в двери со стороны мисс Хендерсон.

Таксист продолжал вести машину в том же направлении, не оборачиваясь.

— Водитель, — повторила мисс Хендерсон. — Вы не туда едете!

Автомобиль продолжал свой путь.

— Водитель, — раздраженно произнесла Беверли, и ее тонкий голосок звучал властно и холодно. — Вы не туда едете!

Шофер не ответил ей.

— Поверните назад здесь, — приказала Беверли, когда мы доехали до угла. Но таксист продолжал ехать вперед.

— Вы меня слышите? — спросила мисс Хендерсон, наклоняясь к нему.

— Замолчи, рабыня! — ответил он.

— Рабыня?! — закричала Беверли в изумлении.

Я был потрясен. Почти в то же мгновение шофер нажал на рычаг, который, должно быть, находился позади него. Из верхней части водительского сиденья выскочил тяжелый стеклянный экран. Он замкнулся в боковом отверстии на потолке салона. И в это же время я услышал свистящий звук, исходящий из двух отверстий в спинке сиденья, прямо перед нами. Я начал кашлять. Бесцветный газ под большим давлением начал заполнять пространство салона.

— Остановите машину, — потребовал я, кашляя и колотя ладонью по стеклянному щиту. Щит мягко звенел. Он был толстым. Я не думаю, что водитель вообще слышал меня сквозь него.

— Что происходит? — кричала девушка.

Теперь автомобиль набирал скорость. Я обнаружил, что ручек, с помощью которых можно было открыть окна, в машине не имеется.

— Остановите такси! — Я начинал задыхаться.

— Я не могу дышать, — повторяла Беверли. — Я не могу дышать!

Я нажал на ручку двери с моей стороны. Она не двигалась.

Глаза жгло нестерпимо. Я рванулся на другую сторону сиденья, перегнувшись через девушку, и попытался дернуть дверную ручку с ее стороны. Но она также не поддавалась. Тогда я понял, что значили металлические звуки, которые я слышал раньше. Два штыря, выскочив с обеих сторон, заблокировали двери.

Откинувшись назад, на свою сторону — там я мог приложить большее усилие, — я пытался открыть дверь. Девушка плакала и кашляла. Я не слаб физически, но справиться со стальной блокировкой мне не удалось. Тогда я снова, теперь уже кулаком, принялся стучать по тяжелому стеклу. Без результата.

— Пожалуйста, водитель, остановитесь, — кричала мисс Хендерсон.

Почувствовав, что мои легкие сейчас разорвутся, я сорвал с себя пальто и пиджак, чтобы прижать их к круглым отверстиям в спинке сиденья. Именно через них газ проникал в салон. Каждое отверстие прикрывалось точно пригнанной стальной планкой. Из-за этих планок я не мог прижать пиджак к отверстиям достаточно плотно. Газ продолжал поступать, просачиваясь через ткань.

— Пожалуйста, остановитесь, водитель, — задыхаясь, умоляла Беверли. — Я заплачу вам!

Я пытался оторвать стальную планку от отверстия, чтобы засунуть в него пиджак, но не смог поддеть ее пальцами. Девушка подалась вперед, прижав руки и лицо к тяжелому стеклу, отделявшему нас от шофера.

— Пожалуйста, пожалуйста, — рыдала Беверли, — пожалуйста, остановитесь, водитель! Я заплачу вам!

Она царапала стекло.

— Выпустите меня! Выпустите меня!

Я начал колотить по оконному стеклу со своей стороны. Как я понял, оно тоже оказалось необыкновенно толстым. Гораздо толще стандартного автомобильного стекла. Дверь была специально сконструирована так, чтобы выдерживать его тяжесть, хотя и казалась обычной.

Мои разрывающиеся легкие судорожно вытолкнули воздух. Когда новый воздух ворвался в них, я ощутил тошноту и почти задохнулся. Каковы бы ни были молекулы этого газа, я знал, что скоро они в избытке попадут в мою кровь.

Я тряс головой. Глаза слезились. Беверли, кашляя, отпрянула назад. Она подтянула ноги на сиденье и смотрела на меня жалобно.

— Что они хотят от меня, Джейсон? Что они собираются сделать со мной?

— Не знаю, — ответил я. — Даже не представляю.

То единственное, что пришло мне в голову, было настолько ужасным и невероятным, что я не мог заставить себя думать об этом всерьез. Даже представить себе такое было бы ужасно. Я взглянул на Беверли. Испуганная, она сидела в пелерине и атласном платье, с поджатыми ногами, на кожаном сиденье такси. Все-таки мисс Хендерсон была слишком красивой молодой женщиной, из тех, что сводят мужчин с ума…

Нет, этого не может быть! Неужели они хотят заполучить ее? Но какой мужчина не хотел бы этого? Нет, сказал я себе, нет! Этого не может быть. Предположение выглядело настолько ужасающим, что не могло оказаться реальностью!

— Джейсон, — позвала Беверли. — Помогите мне!

Я отвернулся от нее и пальцами попытался найти какую-нибудь щель или трещину между стеклом и металлом, но не смог. Тогда я повернулся назад и посмотрел на нее.

— Джейсон, — повторила она, — помогите мне!

— Ничего не могу сделать, — ответил я.

Тогда мисс Хендерсон встала коленями на сиденье и приподнялась, чтобы видеть спину водителя.

— Пожалуйста, отпустите меня, — жалобно закричала она. — Я позволю вам заняться со мной любовью, если вы отпустите меня.

Я не знаю, почему я сказал ей то, что сказал. Отчего-то я почувствовал ярость.

— Заткнись, ты, тупая маленькая рабыня!

Беверли посмотрела на меня с ужасом.

— Неужели ты, женщина-пленница, смеешь торговаться с хозяевами? — спросил я.

Разве мисс Хендерсон не догадывалась, что будет полностью принадлежать своим похитителям, если они этого захотят?

Почему я так разозлился на нее? Почему эти ужасные слова вылетели так дико и неожиданно из неизведанных глубин моего существа? Потому что я посмотрел на нее и внезапно увидел восхитительное очарование рабыни. В каждой женщине есть рабыня, и в каждом мужчине — работорговец.

Беверли опустила голову, не смея взглянуть мне в лицо в этот момент.

Почему я так сердился на нее? Потому что не я, а другие владели ею?

Мисс Хендерсон стояла на коленях с опущенной головой. Все ее жизненные убеждения куда-то исчезли. А вместе с ними исчезли иллюзия ее свободы и независимости, ее высокомерие и гордость. Теперь была только испуганная девушка и, может быть, со страхом подумал я, пойманная рабыня.

И вдруг внезапно я вновь ощутил себя мужчиной Земли, извиняющимся, несчастным, наказывающим самого себя, переполненным страданиями.

Как я был жесток с Беверли! Как ужасно я унизил ее! Разве я не знал, что она — личность?

— Простите меня, мисс Хендерсон, — всхлипнул я. — Я не понимал, что говорю.

Она сжалась на сиденье. Я опустился на колени на пол такси.

— Извините, — просил я, — извините…

Я на самом деле раскаивался. Под давлением тяжелых обстоятельств, в которых мы оказались, жестокие слова вырвались из меня против моей воли…

Конечно, она не рабыня! И все-таки когда я смотрел на Беверли Хендерсон, потерявшую сознание, беспомощную и трогательную пленницу, то не мог не заметить, как безумно прекрасны изгибы ее тела. Я не мог не думать, как бы выглядела она в шелках и оковах. Я не мог не удивляться, как девушки, подобные мисс Хендерсон, фантастически красивые и женственные, могут быть кем-то кроме рабынь. А если так, то почему бы их не поработить?

Но я заставил себя не думать об этом. Автомобиль, плавно двигаясь, продолжал свой путь.

Я понимал, почему мужчины хотят заполучить мисс Хендерсон. Она — настоящий приз в ошейнике. По-видимому, я им не нужен. Вспомнив поведение водителя, теперь я догадался, что он не рассчитывал на мое присутствие в такси. Жертвой был не я, а прекрасная мисс Хендерсон. Я попал в плен случайно.

В глазах у меня потемнело. Помню, что смотрел на Беверли. Помню, как все вокруг стало туманным, и последнее, что осталось в поле зрения, — это ее лодыжки. «Хорошо бы они смотрелись, — подумал я, — в цепях и оковах. А что они собираются сделать со мной?»

Потом я потерял сознание.

2. ШПРИЦЫ

Дверь машины открылась, я почувствовал приток холодного воздуха и, ощущая боль, начал медленно приходить в себя. Потом осознал, что мисс Хендерсон извлекают из такси. Затем двое мужчин вытащили за руки и меня.

Мы находились внутри помещения, похожего на гараж. Беверли положили лицом на цементный пол. Помещение освещалось четырьмя лампами. Закрытые металлическими абажурами с белой эмалью изнутри и железными решетками снаружи, они свешивались с потолка на цепочках.

Меня тоже положили животом на цемент. Я почувствовал, как мои руки завели за спину и затем, к моему ужасу, надели на них наручники. Лежа на полу, я видел пятерых мужчин. Это были водитель такси, трое здоровых парней (двое в пиджаках и один в свитере) и еще один, в мятом костюме, с болтающимся на шее галстуком, крупный и толстый. И руки у него были большие и толстые. Он выглядел очень сильным, этот лысеющий пожилой мужчина.

— Разбудите рабыню, — велел он. Тогда один из стоящих сзади мужчин запустил руки в волосы мисс Хендерсон и грубо, двумя руками, потянул ее вверх. Беверли, закричав от внезапной боли, пришла в себя и поняла, что стоит на коленях перед толстяком и кто-то держит ее за волосы.

— Это вы! — воскликнула мисс Хендерсон. — Незнакомец из той квартиры!

— Тебе никто не разрешал говорить, — ответил ей толстяк.

— Мне не нужно разрешения, чтобы говорить, — заявила Беверли. — Я свободная женщина! Я не рабыня!

— Ой! — Теперь она опять кричала от боли, так как мужчина, стоявший сзади, сильно потянул ее за волосы. Маленькие ручки мисс Хендерсон оказались бессильны против его мощных рук.

— Тебе надо будет усвоить привычку обращаться к свободным людям со словом «господин», рабыня, — сказал толстяк.

— Я не рабыня, — повторила Беверли и опять закричала, потому что ее снова потянули за волосы. Тогда она добавила: — Господин…

Толстяк сделал знак человеку, держащему девушку. Тот ослабил хватку, но не убрал рук. Мисс Хендерсон с трудом дышала, глядя на толстяка.

— Вот так гораздо лучше, — проговорил он.

— Да, господин, — ответила Беверли.

— Вообще это спорный и интересный вопрос, — произнес толстяк. — В каком-то смысле ты рабыня, а в каком-то — еще нет. То, что ты рабыня, дает мне право называть тебя рабыней и относиться к тебе как к рабыне. Не реагируй так бурно. Это правда. Это ясно любому, кто знаком с такими вещами. Любой работорговец, любой хозяин, любой мужчина, знающий женщин вообще, заметит это с первого взгляда. Не злись. Это чистая правда. И конечно, если тебя это утешит, ты — одна из наиболее очевидных прирожденных рабынь, каких я когда-либо видел. Твоя рабская сущность лежит на поверхности.

— Нет, — воскликнула Беверли. — Нет!

— Твоя культура дает тебе мало простора для удовлетворения и выполнения рабских нужд, — продолжал незнакомец. — Другие культуры, как ты убедишься сама, являются более терпимыми и щедрыми в этом отношении.

— Нет!

— А смысл, в котором ты не являешься рабыней, конечно, тривиален, — не слушая ее, разглагольствовал толстяк. — Ты еще не была там, где существует институт рабства. Ты еще не узаконенная рабыня. Например, у тебя еще нет клейма, на тебя еще не надет ошейник, и ты еще не исполнила обряд подчинения.

Беверли посмотрела на него с ужасом.

— Но не бойся, — проговорил незнакомец. — Скоро ты обретешь себя, причем в полном соответствии со всеми законными и необходимыми процедурами. Тебе предстоит узнать, что ты — рабыня полностью и по закону. Абсолютная рабыня, и только рабыня.

Толстяк улыбнулся ей.

— Теперь ты можешь сказать «да, господин».

— Да, господин, — прошептала Беверли.

— Положите эту рабыню на живот, — приказал он. Человек, который держал мисс Хендерсон за волосы, швырнул ее вперед. Девушка попыталась ослабить силу падения руками. Тогда подручный толстяка прижал ее к полу ногой. Я мог видеть след от его ботинка на белом платье.

— Положи руки вдоль головы ладонями вниз, — приказал толстяк.

— Да, — ответила Беверли.

— Да — что?

— Да, господин, — проговорила она и внезапно закричала: — Вы не можете поработить меня!

— Рабство не является ни чем-то новым, ни чем-то необычным для женщин, — ответил незнакомец. — За все время человеческой истории многие миллионы очаровательных женщин оказались порабощены и обнаружили себя у ног своих хозяев. Ты — не особенная. Твоя судьба не является исторически уникальной.

С этими словами толстяк достал из белого эмалированного шкафа кожаную коробку. Он выложил ее содержимое на стальной стол, стоявший у стены. Это были два пузырька, вата и набор чистых шприцев.

— Я не могу быть рабыней, — простонала девушка. — Я — Беверли Хендерсон.

— Наслаждайся своим именем, пока ты еще имеешь его, — ответил толстяк. — Позже тебя будут называть так, как пожелает твой хозяин.

Тогда я понял то, что не понимал раньше, а именно — его слова, произнесенные в таинственной квартире, о которых рассказывала Беверли. Слова о том, что скоро мисс Хендерсон не будет иметь имени. У рабынь не бывает настоящих имен. Они должны послушно носить любое прозвище, которое хозяин сочтет подходящим.

Девушка вновь застонала.

Толстяк налил немного жидкости из пузырька на кусок ваты.

— Но, может быть, — предположил он, — твой хозяин захочет называть тебя Беверли. На мой взгляд, это милое имя для рабыни.

Незнакомец кивнул мужчине, который держал Беверли за волосы. Тот разорвал платье плачущей девушки на талии с левой стороны. Затем отвел края его, так что обнажилось тело.

— Конечно, тогда это будет просто имя рабыни, — продолжал толстяк. — Кличка, прикрепленная к тебе по воле хозяина. — Он улыбнулся ей сверху вниз. — Скажи: «Да, господин».

— Да, господин, — повторила мисс Хендерсон.

Толстяк присел рядом с ней и протер ее тело ватой.

Беверли вздрогнула.

— Холодно, да? — спросил он. — Это спирт.

— Да, господин, — прошептала она.

Незнакомец оставил вату прижатой к ее телу и вернулся к столу, на котором находилась кожаная коробка. Небольшим количеством спирта протер резиновую крышку, закрывающую второй пузырек. Затем сломал стерильную пломбу на пустом шприце и, держа вверх дном пузырек, теперь тоже стерильный, воткнул длинную иглу в его резиновую крышку и набрал в шприц зеленоватый раствор.

— Что вы делаете? — умоляюще спросила Беверли.

Толстяк положил пузырек на стол, затем снова присел рядом с ней.

— Я готовлю тебя к отправке, — ответил он.

— К отправке?

— Конечно. — Толстяк убрал вату, которую оставил на теле мисс Хендерсон.

— Куда?

— А ты не догадываешься, маленькая дурочка?

— Нет, — прошептала она.

— Какая ты прелестная, но глупенькая маленькая рабыня!

— Куда, господин? — с мольбой в голосе спросила Беверли. — Ой!

Она закричала, когда иголка вошла в ее тело над левым бедром.

Я попытался подняться. Но нога в ботинке прижала меня к полу.

Девушка заплакала. Несколько мгновений спустя толстяк выдернул иголку из ее тела. Шприц был пуст. Незнакомец потер место укола.

— Куда, господин? — снова спросила Беверли, дрожа от прикосновения ваты, пропитанной холодным спиртом. — Куда?

— На планету Гор, конечно, — ответил толстяк.

— Гора не существует!

— Давай не будем вступать в бесполезную дискуссию.

— Его не существует! — снова закричала она.

— Ты сможешь лучше воспринять правду об этом позже, — заявил толстяк, — когда проснешься в цепях, в горианской темнице.

Незнакомец поднялся на ноги и протянул использованный шприц и вату своему помощнику, который выбросил то и другое.

— Я не могу быть рабыней. Я не могу быть рабыней! — всхлипывала мисс Хендерсон.

— Ты — рабыня, — произнес толстяк, глядя на нее сверху вниз.

— Нет!

— Скажу даже, что ты одна из самых роскошных и прелестных прирожденных рабынь, которую я когда-либо встречал.

— Нет, — продолжала отрицать Беверли. — Нет!

— Не поднимайся! — предупредил ее работорговец.

— Да, господин, — всхлипнула девушка, дрожа и постанывая. — Вы дали мне наркотик?

— Мы сделали это во благо, — сказал толстяк. — Иначе путешествие оказалось бы для тебя слишком трудным.

Мисс Хендерсон неудержимо зарыдала.

— Успокойся и расслабься, маленькая рабыня, — утешительно сказал незнакомец.

— Да, господин, — прошептала Беверли и потеряла сознание.

Я в ужасе наблюдал, как сдергивали одежду с мисс Хендерсон. Затем внесли клеть. Она была открыта. Внутри находились различные крепежные ремни.

Один из подручных занялся кляпом для девушки — он был сделан из черной кожи и выглядел внушительно. Его застегнули на шее Беверли крепкими пряжками. Даже если лекарство прекратит свое действие раньше срока, эти пряжки не позволят мисс Хендерсон освободиться от кляпа.

Толстяк внес длинный, узкий кожаный чемодан. В нем находились расположенные в ряд предметы из металла, напоминающие половинки ножных браслетов. Каждый держался на своем месте в специальной прорези.

Мисс Хендерсон лежала без сознания на цементном полу, с заткнутым ртом. Толстяк поставил чемодан на стальной стол и сделал какую-то пометку в маленьком блокноте, затем кинул одно из стальных приспособлений парню, стоявшему рядом с Беверли.

Это и в самом деле был ножной браслет, тяжелый, внушительный и практичный. Мужчина плотно надел его на левую лодыжку мисс Хендерсон и запер особым устройством. К ужасу своему, я понял: Беверли не сможет снять его. Ей придется носить этот браслет, пока кто-то другой не избавит ее лодыжку от металлического кольца.

— Х-4642? — спросил работорговец.

— Да, — подтвердил другой мужчина, подняв ногу мисс Хендерсон и осмотрев стальное устройство.

Толстяк закрыл свой блокнот и кивнул помощникам, стоявшим по обеим сторонам от мисс Хендерсон. Без разговоров эти двое поместили пленницу в упаковочную клеть. Они расположили ее сидя, так чтобы дверца клети находилась слева от нее. Сначала голова Беверли была откинута назад и зафиксирована. Позади кожаного кляпа обнаружилось кольцо, и такое же находилось внутри клети. Эти два кольца защелкнулись между собой. Затем тяжелый черный ремень, укрепленный в контейнере, обвил талию мисс Хендерсон.

После этого ее запястья прикрепили к стенкам контейнера. Из-за маленького размера клети колени пленницы пришлось связать. Затем были зафиксированы и лодыжки.

Толстяк взглянул на девушку. Тяжелый ремень, плотно застегнутый на животе, держал ее тело вдоль одной из стенок клетки. Работорговец улыбнулся. Не оставалось сомнений в том, что ценный трофей в безопасности.

Думаю, мне не следовало смотреть на нее, но я не мог удержаться. Одетая, она была красива, обнаженная — фантастически прекрасна. Я с трудом мог представить себе радость, которую чувствовал бы мужчина, имея такую женщину у своих ног.

— Закройте клетку, — приказал толстяк. Прикрепленная на петлях боковина контейнера захлопнулась, и Беверли оказалась взаперти.

Крепления были приготовлены заранее. Теперь двое мужчин заперли их при помощи десятка болтов. Открыть контейнер изнутри не представлялось возможным. На верхней половине дверцы я увидел два маленьких круглых отверстия, каждое по полдюйма шириной. Через них пленница сможет дышать.

Содержимое клетки, то есть мисс Хендерсон, однажды, без сомнения, будет выставлено на торги. Мысль о том, что это произойдет в реальности, а не в воображении, оказалась почти невыносимой.

— Поставьте клетку в грузовик, — распорядился работорговец.

Его подручные вдвоем подняли контейнер и вынесли его из комнаты. Третий шел впереди, указывая путь.

Лежа на полу, я ощутил поток свежего воздуха. Где-то открыли дверь. Я напрягся и тут же почувствовал ботинок на пояснице.

— Даже не пытайся, — послышался голос таксиста.

Струя свежего воздуха иссякла. Я услышал, как закрылась дверь в другую комнату. Толстяк обернулся и посмотрел на меня.

— Ты обращался с ней как с товаром, — злобно сказал я ему.

— Она и есть товар, — ответил он.

— Что ты собираешься с ней делать?

— Она будет переправлена на планету под названием Гор. Там ее заклеймят и продадут на торгах.

— Неужели ты посмеешь сделать это?

— Это мой бизнес, — ответил толстяк. — Я работорговец.

— Разве тебе не жаль твоих несчастных пленников?

— Они не заслуживают жалости. Они просто рабы.

— А как же их чувства?

— Они не имеют значения, — произнес он. — Впрочем, если тебе действительно интересно, ни одна женщина не бывает по-настоящему счастлива, пока никому не принадлежит и не имеет хозяина.

Я молчал.

— Освободи женщину, и она попытается уничтожить тебя. Поработи ее, и она приползет к тебе на брюхе и будет умолять дать полизать твои сандалии, — продолжал работорговец.

— Безумие! — закричал я. — Неправда! Ложь!

Толстяк ухмыльнулся.

— Типичный человек с Земли, правда? — спросил он у своего подручного, стоявшего позади меня.

— Да, конечно, — ответил тот.

Вновь на короткое мгновение возник приток свежего воздуха. Трое мужчин вернулись в комнату.

— Клетка поставлена в грузовик вместе с другими, — доложил один из них.

Я был потрясен. Это значило, что имелись и другие девушки, разделившие ужасную и жалкую участь мисс Хендерсон.

И тут я почувствовал, что нахожусь в центре внимания. Мне стало очень страшно. Я покрылся потом, осознав, что ни мне, ни Беверли не закрывали глаз, когда везли сюда. Эти люди, очевидно, не боялись, что мы сможем в будущем опознать их самих или интерьер этого помещения.

— Что вы собираетесь сделать со мной? — спросил я. Водитель такси приблизился и стоял теперь где-то в восьми — десяти футах передо мной. В руках у него оказался револьвер. Из кармана пиджака он достал полый цилиндрический предмет и привинтил его на дуло револьвера. Это был глушитель.

— Что вы собираетесь сделать со мной? — повторил я.

— Ты слишком много видел, — ответил толстяк.

Я попытался встать на ноги, но двое бандитов удержали меня на цементном полу. Угловым зрением я видел револьвер. Затем почувствовал тупой конец глушителя, прижатый к моему левому виску.

— Не убивайте меня, — взмолился я. — Пожалуйста!

— Он не достоин пули, — сказал работорговец. — Поставьте его на колени. Возьмите железную удавку.

Человек, который вез нас на такси, снял глушитель, положил его обратно в карман и засунул оружие за пояс. Меня держали за плечи, поставив на колени.

Один из негодяев встал позади меня. Я почувствовал, как тонкая железная проволока обвила мою шею.

— Я еще должен сегодня кое с кем встретиться, — напомнил таксист.

— Мы будем ждать тебя на шоссе, — ответил толстяк. — Ты знаешь где.

Таксист кивнул.

— Мы должны быть на новом месте погрузки в четыре утра, — сообщил работорговец.

— Она кончает работу в два, — пояснил водитель такси. — Я буду ждать ее.

— Мы будем недалеко. Раздеть, уколоть и упаковать ее сможем и в грузовике, — сказал толстяк.

Я почувствовал, как проволочная петля сжимает мое горло, и закричал:

— Пожалуйста, нет, пожалуйста, не надо!

— Это произойдет быстро, — утешил меня работорговец.

— Пожалуйста, не убивайте меня! — молил я.

— Ты умоляешь о жизни? — спросил он.

— Да! — поспешно ответил я. — Да, да!

— Но что нам с тобой делать?

— Не убивайте меня, пожалуйста, не убивайте! — Я извивался на коленях с проволокой на шее.

Толстяк поглядывал на меня сверху вниз.

— Пожалуйста, пожалуйста! — кричал я.

— Посмотрите только на этого типичного землянина, — проговорил он.

— Мы не все такие слабаки и трусы, — сказал один из мужчин.

— Это правда, — признал толстяк. Затем он взглянул на меня и спросил: — Есть ли какой-то смысл в существовании самцов вроде тебя?

— Я вас не понимаю, — пробормотал я.

— Как я презираю таких, как ты, — сказал работорговец. — Глупцов, трусов, бесхребетных тварей. Вы, переполненные вечным чувством вины, смущенные, ограниченные, бессмысленные, претенциозные, изнеженные самцы, позволили обманом лишить себя прерогатив своего пола, своей врожденной мужественности. Не способные следовать зову своего естества, вы не можете называться мужчинами!

Я был поражен, услышав эти слова, ведь я считал себя необычным среди мужчин как раз из-за своей мужской сути. Конечно, меня часто и жестко критиковали за излишнюю мужественность. А он говорил со мной так, словно я и представления не имел о настоящей мужественности.

Я начал дрожать. Что же, в таком случае, могло быть биологической мужественностью во всей полноте ее разумности и силы? Мне начинало казаться, что мужественность — не простое притворство, как меня учили, но что-то, появившееся в результате отбора, в суровом процессе жестокой эволюции. Это нечто должно быть подлинным, как у льва или орла. Сейчас я впервые начал понимать, что мое представление о мужской природе — вполне передовое, как мне когда-то думалось, — всего лишь намек на возможное торжество подавленной, изломанной, измученной сущности, генетически заложенной в каждой клетке мужского тела. Той сущности, которую боялась и отвергала культура противоположного пола. Я пришел из мира, в котором орлы не могли летать. Львы не живут на зараженной территории.

— Посмотри на меня, — приказал толстяк.

Я поднял голову.

— Я нахожу тебя виновным в измене, — заявил он.

— Я не совершал измены, — ответил я.

— Ты виновен в самой отвратительной из измен, — продолжал работорговец. — Ты предал самого себя, свой пол, свою мужественность. Ты презренный изменник не только по отношению к себе, но и по отношению ко всем настоящим мужчинам. Ты — оскорбление не только своей собственной мужественности, но и мужественности других.

— Чтобы казаться слабым, нужна сила, — попытался оправдаться я. — Чтобы быть милым, нужна смелость. Настоящие мужчины должны быть ласковыми и нежными, заботливыми и деликатными. Так они доказывают свою мужественность.

— Настоящие мужчины приказывают женщинам, и женщины подчиняются, — возразил толстяк.

— Меня учили по-другому.

— Тебя учили неправде, — надменно произнес работорговец. — Твое собственное страдание должно подсказать тебе это.

— Он обвиняется в измене, — напомнил один из подручных. — Каков приговор?

Толстяк посмотрел на остальных. Я снова почувствовал проволоку на шее.

— Каким следует быть приговору? — спросил работорговец.

— Прекращение его жалкого существования, — заявил один из сообщников. — Смерть.

Толстяк взглянул на меня.

— Интересно, на что может надеяться такой жалкий червяк, как ты?

— Пусть приговором будет смерть, — вымолвил другой сообщник.

— Или что-то другое, — проговорил работорговец.

— Не понимаю, — сказал тот, кто первым предложил убить меня.

— Посмотрите на него, — предложил толстяк. — Разве он не типичный представитель мужского рода с Земли?

— Типичный, — сказал один из бандитов.

— Верно, — подтвердил другой.

— И все-таки, несмотря на это, — продолжал их главарь, — его черты симметричны, а тело хорошо сложено, хоть мягкое и слабое.

— И что из этого? — поинтересовался один из присутствующих.

— Как вы думаете, может ли женщина счесть его приятным? — спросил толстяк.

— Возможно, — улыбнулся другой.

— Бросьте его на живот и свяжите ему ноги, — приказал работорговец.

Проволока исчезла с моей шеи. Меня бросили лицом на цементный пол. Мои ноги были скрещены и туго связаны при помощи моего же брючного ремня. Спустя несколько секунд рубашку на моем левом боку резко дернули, затем я почувствовал холодное прикосновение ваты, смоченной спиртом. Игла глубоко вошла в мою плоть.

— Что вы собираетесь делать со мной? — в ужасе проговорил я.

— Заткнись, — ответили мне.

Лекарство поступило в мою кровь. Доза, очевидно, оказалась значительно больше той, что вкололи мисс Хендерсон. Было больно. Затем иглу выдернули и протерли место укола спиртом.

— Что вы собираетесь делать со мной? — прошептал я.

— Тебя собираются доставить на планету Гор, — сказал толстяк. — Мне кажется, я знаю маленький рынок, где тобой заинтересуются.

— Гора не существует, — пробормотал я.

Работорговец поднялся на ноги и выбросил вату и шприц.

— Гора не существует! — закричал я.

— Положите его в грузовик, — приказал толстяк.

— Вы сумасшедшие, вы все! — крикнул я.

Меня подняли с пола.

— Гора не существует! — кричал я.

Меня несли к двери.

— Гора не существует! — продолжал кричать я. — Гора не существует!

Затем я потерял сознание.

3. ЛЕДИ ДЖИНА

Внезапно проснувшись, я вскрикнул от боли. Попытался встать на ноги, но мои запястья и лодыжки оказались неподвижными. На шее ощущалось что-то тяжелое.

Я поднялся на четвереньки и не смог поверить своим глазам. На мне был ошейник, я был раздет и закован в кандалы.

Плеть снова опустилась на мое тело, я опять закричал от боли и упал на живот. Я лежал на полу из больших, хорошо пригнанных камней. Мои руки оказались прикованными к одному железному кольцу, а ноги — к другому. Подо мной чувствовались мокрая солома и сырые камни.

В комнате не оказалось окон. Тусклый свет шел от крошечной лампы в маленькой нише. Пахло отбросами. Мне показалось, что это помещение находится глубоко под землей.

Я очень хорошо, чувствовал тяжесть металлического ошейника. К нему крепился какой-то предмет, возможно — кольцо.

Снова и снова плеть ударила меня, плачущего от боли.

— Пожалуйста, перестаньте, — умолял я. — Пожалуйста, перестаньте!

Но кожаная плеть продолжала терзать мою спину.

Сила тяжести отличалась от привычной земной — была немного меньше. Следовательно, я нахожусь не на Земле.

Я оглянулся, чтобы увидеть, кто меня бьет.

За моей спиной стояла крупная женщина, темноволосая и мускулистая, ростом приблизительно пять футов и десять дюймов и весом фунтов сто сорок. Она тяжело дышала и крепко держала плеть обеими руками. Несмотря на сильно развитую мускулатуру, ее фигура выглядела замечательно.

Ее одежду составляли кожаная блуза на бретельках и черные кожаные легинсы. Живот незнакомки казался поразительно белым, так же как руки и ноги. На левом запястье виднелся золотой браслет. Волосы убраны назад кожаным обручем. Широкий ремень плотно стягивал талию, а на ногах были тяжелые сандалии, украшенные кистями. Справа на ремне, в специальном отверстии с зажимом, висела пара стальных наручников.

Я попытался отвернуться от нее, устыдившись своей наготы. Но она выхватила кнут и вновь ударила меня.

— Но ведь вы женщина, — пробормотал я, чувствуя острую боль от яростного удара кнута. В моих глазах стояли слезы.

— Не оскорбляй меня, — сказала она и снова ударила. Я закричал.

Затем женщина обошла вокруг меня и встала в нескольких дюймах от переднего кольца, к которому крепились мои руки. Я снова попытался повернуться боком, чтобы хоть как-то прикрыть наготу.

— Встань на колени лицом ко мне, — приказала незнакомка. — Расставь ноги.

Я повиновался, чувствуя болезненное смущение.

— Свободные люди могут разглядывать тебя, как захотят, — объяснила женщина.

— Вы говорите по-английски, — заметил я.

— Чуть-чуть, — ответила она, — немного. Около четырех лет назад мои начальники решили, что мне было бы полезно выучить этот язык. Его преподавала мне одна из пленниц, аспирантка-лингвистка, ее держали здесь в наказание. После того как я достаточно освоила его, она была устранена.

— Убита? — спросил я.

— Нет, — улыбнулась женщина. — Пленница была умна и привлекательна. Поэтому мы сделали из нее рабыню и продали. Она была куплена сильным хозяином и хорошо послужит ему.

— Но вы не очень часто говорите по-английски? — продолжал расспрашивать я.

— Теперь нет, — ответила незнакомка. — Какое-то время мы пользовались им для тренировки земных рабынь. Но теперь отсюда, да и из других подобных мест они просто распределяются по разным рынкам и продаются для хозяйственных целей, неграмотными и неподготовленными. Им приходится учить язык хозяев, как учит ребенок, а не через посредство своего прежнего языка. Этот метод эффективен. Девушки быстрее привыкают к цепям и ошейникам в одноязычной среде своих хозяев.

— А не у вас ли содержится земная девушка по имени Беверли Хендерсон?

— У рабов нет имен.

— Она темноволосая и темноглазая, — сказал я. — Очень хорошенькая, около пяти футов ростом и девяноста пяти фунтов весом…

— О, какая прелестная маленькая красотка!

— Да, это правда, — подтвердил я.

— Жаль, что она не попалась мне в руки, — заявила женщина.

— Где она?

— Не знаю. Она и другие невольницы, в капюшонах и цепях, уже разделены и отправлены на продажу. Скоро они станут великолепными рабынями.

Я взглянул на незнакомку с ужасом.

— Эта партия была замечательной, — заметила она. — Хозяева будут рады.

Я застонал. Какая печальная судьба уготована прелестной мисс Хендерсон и ее подругам по несчастью!

— Вы не знаете, куда их отправили?

— Нет, — ответила женщина. — У меня нет доступа к такой информации.

Я горестно покачал головой. Мисс Хендерсон, беспомощная хрупкая красавица, могла оказаться в любом месте этого ужасного мира!

Я поднял закованные руки.

— Почему я закован?

— Какой ты тупой, — ответила она и с кнутом в руках обошла вокруг меня.

— Тупой, но симпатичный. Женщин это привлекает, — попытался пошутить я.

Незнакомка снова остановилась передо мной. Я сжался и особенно остро ощутил сталь, сжимающую мои руки и ноги.

Приблизившись ко мне, женщина скрученной плетью потрогала металл на моей шее.

— Это ошейник, — сказала она. Затем левой рукой резко дернула металлический предмет, прикрепленный к нему. Как я и подозревал, то было кольцо. Оно откинулось назад и коснулось ключицы.

Отступив на шаг, незнакомка еще раз внимательно меня оглядела. Никогда ни одна женщина не разглядывала меня так.

— Я думаю, из тебя выйдет толк, — заметила она.

— Освободите меня, пожалуйста, — взмолился я.

Тогда женщина со злостью дважды ударила меня плетью. Я упал лицом на камни, попытался закрыть голову скованными руками и получил еще пять безжалостных ударов.

— На спину! — приказала незнакомка.

Я перекатился на спину и беспомощно лег у ее ног. Женщина провела скрученной плетью по моему боку.

— Да, — проговорила она. — Я думаю, ты справишься. А теперь — снова на колени, лицом ко мне, ноги расставить.

Повинуясь, я вновь встал перед ней на колени, в точности как она приказала, и испуганно взглянул на свою строгую тюремщицу. Ее взгляд страшил меня. Он был жестоким, твердым, бескомпромиссным, подавляющим. Никогда в жизни я не видел такой несгибаемой воли в глазах женщины.

Опустив голову, я понял, что ее воля сильней моей. Я опасался, что она будет жестока со мной. Я дрожал. Я боялся ее.

Почувствовав плеть под подбородком, я поднял голову.

— Не бойся, раб!

— Я не раб, — тихо сказал я.

Женщина отступила на шаг и рассмеялась, потом чуть отошла влево.

В этом месте в стене была большая коническая арка. Площадь под ней оказалась закрытой тяжелыми прутьями, укрепленными примерно через каждые шесть дюймов крепкими горизонтальными поперечинами. В этой решетке находилась тяжелая дверь, также сделанная из прутьев и поперечин. За решеткой виднелся коридор примерно восьми футов шириной. На противоположной стороне коридора обнаружилась другая камера. Насколько я мог судить, она была пуста.

Моя тюремщица стояла у тяжелой двери с плетью в руках. Ее тело было удивительно белым. Я видел ключи и цепь, которые свешивались у нее с пояса, и справа на боку, в специальном гнезде, — стальные наручники.

— Продикус! Грон! — позвала незнакомка.

В тот же момент двое крупных и сильных мужчин откликнулись на ее зов.

Они были одеты почти так же, как и она, разве что не носили блуз на бретельках и обручей в волосах. Их обнаженные торсы были мощными и широкими. Грудь одного покрывали густые волосы, у другого она выглядела гладкой. Их руки и бедра казались железными. Один походил на европейца, другой — на азиата. Плетей при них я не заметил.

У «европейца» были курчавые темные волосы, а «азиат» оказался побрит наголо, за исключением пучка черных блестящих волос на макушке.

Они толкнули дверь в клетку и вошли, очевидно, женщина оставила вход незапертым. А возможно, дверь вовсе не запиралась, учитывая надежность моих цепей.

Незнакомка быстро заговорила с ними на непонятном мне языке. Я услышал, как она употребила слово «слин».

— Что вы собираетесь делать? — спросил я испуганно.

Мужчины приблизились ко мне, и я попытался отодвинуться от них. Послышался звон металлического кольца на моем ошейнике. Меня подняли, как ребенка. Я никогда раньше не встречался с такой силой.

Меня бросили на живот. Цепь и наручники, приковывавшие меня к переднему кольцу, были отстегнуты, а мои руки резко заведены за спину. Затем руки снова заперли в наручники, снятые с пояса одного из вошедших. Лодыжки освободили от цепей, после чего меня резко поставили на ноги, при этом удерживая за плечи.

— Что вы собираетесь делать? — повторил я, обращаясь к незнакомке.

Не ответив, она повернулась и вышла из клетки. Здоровяки поволокли меня за ней.

— Нет! — кричал я. — Нет!

Я лежал на боку. Мои ноги были скрещены и связаны. Большой кусок мяса, насаженный на крюк, лежал рядом со мной.

Я уже заглянул в яму и услышал яростное рычание зверей.

— Нет! — молил я.

Веревку плотно завязали у меня на талии и затем соединили с наручниками за спиной.

— Пожалуйста, нет! — умолял я. — Пожалуйста, не надо!

Здоровяки ухватили огромный, тяжелый кусок мяса и насадили его на другой крюк. Затем, перебросив его при помощи блоков через барьер, окружавший глубокую яму, спустили мясо вниз. Послышались рычание и пронзительные крики бешенства, сопровождавшие кормление.

— Пожалуйста, не надо! — просил я.

Никогда раньше я не видел таких зверей. У них был темно-коричневый окрас, у некоторых — черный. Отдельные особи достигали двадцати футов в длину. Весили они, должно быть, от двенадцати до четырнадцати сотен фунтов. У каждого имелось по шесть когтистых лап, а также двойные клыки. Широкие и треугольные головы этих хищников напоминали змеиные. Их тела, длинные и извивающиеся, покрывала густая шерсть. Они свивались клубком, переплетаясь телами.

Надсмотрщики держали меня на краю барьера, чтобы я мог видеть, как они разорвали кусок мяса. Отвратительные создания подпрыгивали в воздух, чтобы достать добычу. Некоторые в прыжке достигали высоты в тридцать и более футов. Они вцеплялись в мясо и повисали на нем, отрывая куски двойными клыками. От ямы шел сильный запах. Шипение, вопли и визг разрывали уши и наводили ужас.

— Нет! — кричал я.

Один из мужчин засунул крюк под веревку, которой были связаны мои ноги. В то же мгновение крюк начал подниматься и я беспомощно повис вверх ногами над барьером, окружающим яму.

— Пожалуйста, не надо! — умолял я.

Тюремщица в черном кивнула.

— Нет, не надо!

Я почувствовал, как меня подняли выше, по системе блоков перенесли и подвесили на высоте семидесяти пяти футов, прямо над зловещим колодцем.

Опустив голову, я смог заметить несколько покрытых шерстью тел.

Хищники подняли головы и сверкнули глазами. Я видел их длинные, темные, треугольные языки, раскрытые челюсти и зубы в два ряда. Затем веревка пришла в движение — меня опустили на фут.

Один из зверей подпрыгнул, но, не достав до меня, упал назад, в кучу других.

Меня опустили еще на пять или семь футов. Я плакал от отчаяния. Тяжелый ошейник съехал вниз. Металлическое кольцо касалось моего подбородка.

Я опустился еще на десять футов, потом еще на десять. Звери пришли в буйную ярость, за исключением особей, которые, рыча и царапаясь, рвали на части мясо, уже попавшее в яму.

Веревка снова пришла в движение и опустила меня ниже.

— Пожалуйста, прекратите! — молил я не переставая. Мне была видна незнакомка с белоснежной кожей, в черной одежде — она стояла с плетью у края барьера. Рядом с ней находились два здоровяка, которые притащили меня сюда. Я никогда не встречал людей, обладающих такой силой. Они легко справились со мной. Я оказался беспомощен.

Теперь, извиваясь и крича, я висел в сорока футах от дна ямы.

Веревка опустила меня еще ниже. Я закричал от отчаяния.

Хищные твари опять принялись подпрыгивать. Я слышал щелканье челюстей не более чем в ярде от своей головы и видел, как изогнутые белые когти, выпущенные наружу, стремительно пролетали подо мной. Одним ударом они могли оторвать мне голову.

Мои крики смешивались с яростным рычанием и пронзительными голодными криками этих животных. Веревка еще раз дернулась, и я снизился на один фут, горько рыдая от отчаяния.

Затем внезапно мое тело качнулось в сторону и поднялось кверху. Меня подняли при помощи блоков к барьеру и перекинули через него. Силачи надсмотрщики сняли меня с крюка и освободили ноги. Затем подвесили большой кусок мяса на крюк, на котором только что висел я, подняли его над барьером и опустили в колодец.

Я слышал, как звери дрались, отнимая добычу друг у друга. Здоровенный парень «азиат» дернул меня за руки, снял с них наручники и повесил себе на пояс.

— На колени, — приказала моя тюремщица.

Я подчинился.

Звери в яме рвали мясо на куски.

— Расставь ноги! — прозвучала следующая команда.

Содрогнувшись, я исполнил и этот приказ.

— Теперь ты понял, что ты — раб? — спросила она.

— Да, — ответил я. — Да!

— Да — что?

— Я не знаю, не знаю, — растерялся я.

— Да, госпожа, — сказала женщина.

— Да, госпожа, — эхом откликнулся я.

— Теперь скажи: «Я раб, госпожа».

— Я раб, госпожа, — повторил я.

— Теперь скажи, — продолжала тюремщица, — «Я ваш раб, госпожа».

— Я ваш раб, госпожа, — послушно сказал я.

— Теперь можешь опустить голову и поцеловать мои ноги.

Я сделал, как она велела. Я очень боялся ее.

— Теперь ты знаешь, в каком мире оказался? — спросила женщина.

Я не осмелился ответить.

— Этот мир называется Гор, — заявила она.

— Да, госпожа.

Я дрожал, я почти терял сознание. Это и в самом деле был Гор.

— Посмотри на меня, раб, — приказала незнакомка.

Я поднял на нее глаза.

— Здесь, на Горе, ты — раб!

— Да, госпожа, — ответил я.

— На Горе не допускается непослушание рабов, даже самое малое непослушание, это хорошо понятно?

— Да, госпожа.

— Кроме этого, — продолжала она, — раб должен угождать. Тебе это ясно?

— Да, госпожа.

— Животные, которых ты видел, называются слинами, — произнесла незнакомка. — Они используются на Горе для многих целей. Одна из них — охота на рабов и уничтожение непокорных. Именно для этой цели и натасканы животные, которых ты видел.

— Да, госпожа.

— На Горе также принято брать недисциплинированных, непослушных или непокорных рабов, а также рабов, которые не были в полной мере угодливы, все равно — мужчин или женщин, и скармливать этих рабов слинам. Конечно, иногда рабы скармливаются животным просто так, для развлечения хозяев.

— Да, госпожа, — сказал я.

— Понял ли ты теперь, что означает быть рабом на Горе?

— Да, госпожа, — снова ответил я.

— Опустись на колени, — приказала тюремщица.

Я повиновался.

Один из мужчин, силач с каштановыми курчавыми волосами, сказал ей что-то. Женщина засмеялась и покачала головой. Они обменялись несколькими словами, и затем надсмотрщики повернулись и ушли.

— Он спросил, — объяснила моя хозяйка, — не хочу ли я, чтобы он помог мне доставить тебя в камеру.

Она повесила плеть на пояс, свернув ее концы. На верхнем конце плети имелось для этого специальное кольцо.

— Я сказала ему, что этого не нужно, — продолжала говорить она, повернув ошейник таким образом, чтобы кольцо легло мне на спину. Выдернув металлическую цепь из-за пояса, женщина добавила: — Я сказала ему, что ты уже укрощен.

С этими словами моя хозяйка пристегнула цепь к ошейнику и дернула за него.

Я стоял на четвереньках, на цепи.

— Ты ведь укрощен, не так ли? — спросила она.

— Да, госпожа.

— Тогда пойдем. Мы возвращаемся в клетку.

— Да, госпожа.

— Встань на колени, здесь, — приказала тюремщица. Я опустился на колени там, где она велела. Женщина сняла со стены кандалы и защелкнула их у меня на ногах. После этого присела передо мной на корточки.

— Положи ладони сюда, — проговорила она.

Я подчинился, и незнакомка замкнула на моих запястьях заранее приготовленные наручники. Она отстегнула цепь с моего ошейника и, скрутив ее, закрепила на поясе. Закованный, я стоял перед ней на коленях.

Я снова был в своей камере. Почти ничего не изменилось с того мгновения, когда она позвала надсмотрщиков, чтобы вытащить меня отсюда. Однако существовало одно важное отличие. Раньше здесь находился свободный человек в кандалах, а теперь — закованный в цепи раб.

Поднявшись и отступив немного, незнакомка внимательно посмотрела на меня. Затем, не без доброты в голосе, произнесла:

— Когда будешь вставать на колени перед свободной женщиной, держи ноги расставленными, если только твоя госпожа не захочет чего-то другого.

— Да, госпожа, — ответил я.

— Молодец, — сказала она. — Делаешь успехи. Но помни, что прихоть госпожи может зайти как угодно далеко.

— Да, госпожа.

— Насколько я знаю, ты первый мужчина с Земли, привезенный на Гор в качестве раба.

— Это недоразумение, — объяснил я. — Я случайно попал в поле зрения работорговцев. Пожалуйста, отправьте меня назад, на Землю.

— Молчи, раб! — прикрикнула тюремщица.

— Да, госпожа, — быстро ответил я.

Незнакомка зашла мне за спину, так что я не мог видеть ее.

— Однажды я посетила твою планету, — сообщила она.

— Да?

Послышался еле различимый металлический звук.

— Слышишь? — спросила тюремщица.

— Да!

— Это звук плети, которую я отстегнула от пояса, — объяснила она.

Я промолчал.

— Скоро ты научишься сразу узнавать его. — После паузы женщина продолжила: — Да, полтора года назад по приказу моих начальников я провела несколько месяцев в твоем мире. Ты боишься, что тебя отхлещут плетью?

— Да, госпожа.

— Там я узнала природу мужчин Земли и начала презирать их.

— Да, госпожа.

Я снова услышал еле различимый звук, очень похожий на первый.

— Я повесила плеть на место, — произнесла незнакомка и снова встала передо мной. Плеть висела у нее на поясе. — Я не собираюсь бить тебя сейчас.

— Спасибо, госпожа!

— Как тебя зовут?

— Джейсон. Джейсон Маршал.

— У тебя больше нет имени, — напомнила незнакомка.

— Да, госпожа.

— Но Джейсон подойдет. Итак, ты — Джейсон!

— Да, госпожа.

— Теперь это кличка раба, присвоенная тебе, потому что мне так нравится.

— Да, госпожа.

Теперь я был раб, имеющий имя.

Тюремщица подошла к стене камеры. Там, на полке, виднелись две неглубокие миски. Они и раньше там стояли. Женщина принесла мне одну из них. В ней было мясо. Незнакомка держала миску в левой руке, правой она взяла кусок мяса и взглянула на меня.

— Превратиться в раба тебе будет проще, чем настоящему мужчине, — сказала женщина, — но все-таки нелегко.

Я посмотрел на нее с отчаянием.

— Ешь, Джейсон, — сказала она, отправляя кусок мяса мне в рот. — Я была на Земле и видела там представителей вашего мужского рода. Среди них оказалось крайне мало настоящих мужчин. Почему земляне отказались от своего мужского естества и притворяются, будто радуются своей неполноценности? Сомнительно, что для этого существуют сложные исторические причины. Интересно, какие уродливые формы придает культура измученной биологии? — Говоря это, тюремщица продолжала меня кормить. — Но я не чувствую к вам жалости, потому что вы сами позволили надругаться над собой. Вы все презренные слабаки и трусы! У вас мало что осталось, только какие-то рудименты мужского начала, и даже это вы позволяете отнять у себя.

Незнакомка положила мне в рот еще кусок мяса.

— Бедный, милый Джейсон. Он не знает, что и думать! — Хмыкнув, она улыбнулась мне. — Я открою тебе секрет, Джейсон. Ты и раньше был рабом, просто не знал об этом. Ты был рабом культуры, социальных ценностей и пропаганды. И конечно, женщин. Твои цепи были невидимыми, и ты притворялся, что их нет. Тем не менее разве ты не чувствовал их тяжести? Разве здесь все так уж отличается от того, что было с тобой там? На самом деле разницы мало. Плети здесь, конечно, из настоящей кожи и цепи из настоящего металла. Когда ты чувствуешь их, тебе не надо притворяться, что их нет. — Она перестала кормить меня и добавила: — Они есть, Джейсон, и являются тем, чем кажутся. Настоящая кожа и железо. И ты на самом деле тот, кто ты есть, — раб.

— Да, госпожа, — с отчаянием сказал я. Женщина поставила миску с мясом на камни, так чтобы я мог достать до нее. Затем снова подошла к полке и принесла другую миску. Опустила ее рядом с первой. В ней была вода.

— Наклони голову и пей, — приказала она. — Без помощи рук.

Опустив голову, я послушно напился.

— Прекрати, — велела тюремщица. Затем своей белой ногой, обутой в шнурованные сандалии, отодвинула обе миски, теперь я не мог дотянуться до них. — Раб целиком зависит от своего хозяина или хозяйки даже в еде и питье, — произнесла она.

— Да, госпожа, — подтвердил я.

Тогда она снова пододвинула ко мне мясо и воду.

— Скажи «спасибо, госпожа».

— Спасибо, госпожа, — проговорил я.

— Опусти голову и пей.

Я снова нагнул голову и начал пить.

— О, как я презираю тебя и с каким удовольствием буду с тобой работать! — воскликнула моя хозяйка.

Я задрожал.

— Посмотри на меня, Джейсон, — велела тюремщица.

Я поднял голову.

— Посмотри мне в глаза!

Я исполнил приказ. Было трудно выдержать ее взгляд.

— Кто сильнее? — спросила она.

— Вы, госпожа, — искренне ответил я. Никогда раньше мне не встречалось в человеческом существе такой непреклонной решимости. Я знал, что не могу соревноваться с ней в силе и крепости воли, в суровости характера. Мне оставалось только беспомощно склониться перед этой женщиной. Она оказалась сильнее меня. Она была хозяйкой, я — рабом.

— Ты боишься меня, Джейсон?

— Да, госпожа.

— Тебе просто надо угождать мне как можно старательнее, тогда ты увеличишь свои шансы выжить.

— Да, госпожа.

— Все зависит от меня, — продолжала женщина. — От того, довольна я или нет.

— Я буду стараться угодить вам, госпожа.

— Я уверена, что ты будешь стараться, милый Джейсон. — Тюремщица отошла от меня на пару шагов. — Я не такая ужасная, как тебе кажется. Я могу быть доброй.

Я посмотрел на нее с испугом.

— О, — рассмеялась она, резко похлопав по плети, висящей сбоку. — Не думай, что я не буду строга с тобой. Я строга со всеми моими подопечными. Они должны безоговорочно подчиняться и полностью угождать мне.

— Да, госпожа, — ответил я.

— Но все-таки я могу быть доброй, — повторила женщина. — На Горе есть гораздо худшие хозяйки, чем я.

— Да, госпожа.

— В этом мире, как и на Земле, — добавила она, — существуют награды для послушных рабов. Например, возможно, в будущем тебя не понадобится заковывать в кандалы, голого, в вонючей клетке, словно дикого раба. Здесь, в тюрьме, есть и лучшие условия.

Я опустил голову, чувствуя на себе тяжесть цепей.

Тюремщица подошла к тяжелой двери, которую оставила открытой. Там женщина остановилась и повернулась лицом ко мне. Я слегка переместился, чтобы видеть ее.

— Награды, как и наказания, — произнесла она, — зависят целиком от воли хозяйки. Они раздаются таким образом и в таком количестве, как ей будет угодно.

— Я понимаю, госпожа, — проговорил я.

— Ты также, конечно, понимаешь, что находишься полностью в моей власти.

— Да, госпожа, — заверил я.

— Жить тебе или умереть, зависит от моего каприза.

— Да, госпожа, — печально согласился я.

— Ты — раб. Осознаешь?

— Да, госпожа.

— Но я не жестока. Если ты мне угодишь, я могу быть добра к тебе.

— Я буду стараться угодить вам, госпожа.

— В моей власти сделать твою жизнь более приятной. Награды могут быть различными, и их множество — разные виды цепей, и камер, одежда разного сорта, облегченный ошейник, более вкусная пища. Я даже могу бросить тебе сюда женщину. — Тюремщица улыбнулась. — Хотя ты, мужчина с Земли, не знаешь, что с ней надо делать.

Она повернулась и вышла в тяжелую дверь, сделанную из прутьев и тяжелых горизонтальных поперечин, расположенных на расстоянии около шести дюймов друг от друга.

Дверь закрылась с тяжелым металлическим звоном, который отдался эхом по коридору. Теперь моя хозяйка стояла по ту сторону двери и взирала на меня.

— Да, — проговорила она, — ты милый, Джейсон. Я думаю, ты справишься.

— Кто вы такая? — закричал я.

Женщина посмотрела на меня с другой стороны решетки. Она была крупной, высокой и сильной и стояла очень прямо. Ее белая кожа резко контрастировала с плотно облегающей черной одеждой. На голове кожаная повязка. На талии — тяжелый пояс, с которого свисали свернутая цепь, связка ключей, пара наручников и плеть.

— Я — леди Джина, — ответила она, — твой дрессировщик.

— Дрессировщик?

— Да, именно так.

— Я не понимаю, в чем заключается ваша работа?

— А ты не догадался? Я натаскиваю мужчин, чтобы те могли доставлять удовольствие женщинам.

Я взглянул на нее с ужасом. Леди Джина сняла связку ключей с пояса, вставила ключ в скважину и, повернув его, заперла тяжелую дверь.

— Спокойной ночи, милый Джейсон, — проговорила она. — Твои уроки начнутся утром.

Леди Джина повесила ключи на пояс и ушла.

4. ЛОЛА И ТЕЛА

— Руки за спину!

Я стоял в своей камере. На мне не было цепей. Подчиняясь приказу леди Джины, я завел руки за спину. Она сняла наручники с пояса и умело, почти небрежно, одним движением набросила их мне на запястья и защелкнула. Я догадался, что ей приходилось надевать наручники на многих мужчин.

Обвязав мою талию мягким скрученным куском ткани, около пяти футов длиной и восьми дюймов шириной, леди Джина пропустила его под пояс спереди, опустила дальше вниз, между ног, и, расправив ткань, плотно завязала ее сзади на поясе.

— Это не ради твоей скромности, Джейсон, — сказала дрессировщица. — Дело в том, что твои уроки горианского языка будут проводить в основном рабыни.

— Рабыни, госпожа? — переспросил я.

— Да. Отвратительные, бессмысленные, похотливые сучки, побывавшие в руках горианских мужчин. Это испортило их. Теперь они ни на что не годные, чувственные маленькие зверьки, чьи страсти разожгли горианские мужчины — жестокие хозяева. Их сексуальность, их бесстыдство, их желание и беспомощность являются оскорблением для свободных женщин. Я не хочу, чтобы они падали перед тобой на колени, лапали тебя, подлизывались к тебе, обнимали и целовали.

— Конечно, госпожа, — ответил я.

Леди Джина сняла с пояса цепь и прицепила ее к кольцу на моем ошейнике. Сегодня утром, когда сняли мои кандалы, я потрогал кусок металла, прикрепленный к ошейнику. Это было кольцо, как я и предполагал, примерно в четверть дюйма толщиной.

— Пошли, Джейсон, — сказала дрессировщица и вывела меня из клетки на цепи.

— Это Лола. Это Тела, — произнесла леди Джина, последовательно показав на двух девушек.

Я был потрясен. Никогда мужчина-землянин не поверил бы, что такие женщины существуют. У меня пресеклось дыхание. Я был ошеломлен. Я впервые в жизни увидел горианских рабынь.

Они взирали на меня с угрюмым интересом. Обе оказались неправдоподобно прекрасны и почти обнажены, но это мало что говорит о них. Я полагаю, если вы никогда не видели рабыню, мне будет невозможно передать вам, каково увидеть девушку такой красоты, особенно в первый раз. Представьте, пожалуйста, самую восхитительную и желанную женщину, которую вы когда-либо видели. Теперь вообразите ее стоящей перед вами, обнаженной, с железным ошейником. Вы — ее хозяин, она обязана повиноваться. Возможно, теперь вы поймете, что значит увидеть настоящую рабыню.

Я смотрел на девушек во все глаза. Безусловно, их тела грациозны, соблазнительны и полны жизненной силы. Безусловно, они необычайно, даже неправдоподобно красивы. Безусловно также, что наряды их лишь лохмотья… И все-таки, как ни странно, не это отличало их от обычных женщин.

Они являлись рабынями, принадлежащими хозяину, и именно это придавало их красоте разрушительную силу.

Обе девушки опустились на колени перед леди Джиной. Дрессировщица заговорила с ними по-гориански.

Я услышал слово «кейджерус». Как я узнал впоследствии, оно обозначает раба мужчину. Прозвучало также знакомое имя — Джейсон, прозвище, которое мне дали.

Я сходил с ума от зависти к леди Джине, перед которой на коленях стояли эти красавицы!

Рабыни почтительно смотрели на нее, внимая каждому слову. Я не мог отвести взгляда от них. Леди Джина что-то говорила им, быстро и многословно.

Рабыни не похожи на других женщин и превосходят их. Земля, населенная холодными, соперничающими, неудовлетворенными особами женского пола, завидующими мужской природе, совсем не подготовлена к факту существования столь фантастических красавиц. Какие чудеса творит с женщиной ошейник! Как он меняет ее! Горианцы утверждают, что ни одна женщина не является настоящей женщиной, пока не подчиняется мужчине, и ни один мужчина не испытывает своей сексуальности в полной мере, пока не бросит женщину на пол у своей постели.

Глядя на этих девушек, я думал: не было ли безумием снять с женщины ошейник? Разве на самом деле она не является собственностью мужчины?

Одна из девушек, Лола, задала вопрос леди Джине, на который дрессировщица быстро ответила, после чего продолжила свои инструкции. Их значения я не понимал.

Сжимая закованные за спиной руки в кулаки, я хотел кричать от удовольствия. Мне удалось попасть в мир, где существуют такие прекрасные женщины!

Они были глубоко чувственны, женственны до совершенства, мучительно привлекательны и являлись рабынями. Леди Джина обратила правую руку в мою сторону и слегка приподняла ее. Рабыни, подчиняясь жесту, встали на ноги и повернулись, чтобы рассмотреть меня. Оказалось, что обе темноволосы и темноглазы. Правда, у Лолы волосы казались темнее, чем у Телы.

Горианцы обоего пола, как и большинство землян, по большей части — брюнеты. В этом они похожи на землян, от которых, без сомнения, и происходят. Статистические отклонения от этого типа встречаются только в Торвальдсленде и еще кое-где в северных широтах.

Лола, как я полагаю, была примерно пяти футов и четырех дюймов ростом и весила около ста двадцати фунтов. Тела немного поменьше — около пяти футов и трех дюймов при весе в сто восемнадцать фунтов.

— Тебе нравятся девушки, Джейсон? — спросила леди Джина. Я еще раз взглянул на рабынь, оценивая их тела — настоящие женские тела с пышными формами. Груди их были обнажены. На поясе у каждой висело по серому лоскуту, завязанному слева на бедрах.

На обеих я заметил легкие стальные ошейники с надписями, выбитыми на металле. Я не мог их прочесть. Повязки на бедрах и железные ошейники — вот и все, что имелось у них из одежды. Обе были босиком.

— Нравятся, госпожа, — ответил я.

— Они будут твоими учительницами по горианскому языку, — объяснила дрессировщица.

— Спасибо, госпожа.

— Опасайся их.

— Что, госпожа? — не понял я и взглянул на плети, которые сжимали в руках очаровательные рабыни.

— Встань на колени, Джейсон, — приказала леди Джина.

Я повиновался в оцепенении. Плети поднесли к самому моему лицу.

— Целуй их, — велела дрессировщица.

Я выполнил приказ женщины, которую боялся.

— Во время уроков они будут твоими хозяйками, — сказала она. — Ты будешь полностью подчиняться им. Тебе придется учиться быстро и прилежно.

— Да, госпожа.

— Взгляни на этих рабынь, — вновь приказала леди Джина.

Я снова посмотрел на обеих. Как волшебно привлекательны были их лица в каскаде темных волос, их шеи, плотно охваченные железными ошейниками, их плечи, их обнаженные груди, их тонкие талии, бедра, лодыжки и маленькие ступни с высоким подъемом.

— Ты находишь их красивыми? — осведомилась леди Джина.

— Да, госпожа, — ответил я.

— Ты хочешь их?

— Очень хочу, госпожа.

Леди Джина кивнула рабыням, и они внезапно принялись хлестать меня кожаными плетьми. В отчаянии я опустил голову.

Когда испуганный и смущенный я наконец поднял взгляд, мое тело болело от дюжины полученных ударов. Леди Джина сказала что-то рабыне Лоле. В то же мгновение девушка заложила руки себе за голову и, откинув ее назад, выгнула спину и преклонила колени передо мной.

Я предположил, что иногда девушки-рабыни демонстрировали так себя хозяевам. Глядя на Лолу, я почти зарыдал от удовольствия.

— Твои руки в наручниках, Джейсон, — сказала леди Джина. — Это ужасно! Ты бы хотел приласкать ее, не так ли?

— Да, госпожа, — проговорил я с отчаянием в голосе. Леди Джина кивнула девушке по имени Тела, и та, злобно закричав, дважды хлестнула меня плетью. Лола между тем поменяла позу и с безразличием взглянула на меня.

Я смотрел на леди Джину. В моих глазах стояли слезы.

— Бедный Джейсон, — проговорила дрессировщица, после чего снова обратилась к Лоле. Выслушав ее приказ, прекрасная рабыня сорвала лоскут со своих бедер и опустилась на пол. Она легла на спину передо мной, развела ноги и положила руки вдоль тела, ладонями вниз. Казалось, рабыня прикована к полу и пытается бороться со сковывающими ее цепями. Потом, признав свою беспомощность, Лола повернула лицо ко мне. И вновь рванулась якобы в попытке освободиться. Мало-помалу попытки эти ослабли, и она замерла, словно гадая про себя, что за судьбу уготовил ей хозяин. Внезапно на глазах рабыни показались слезы. Лола попыталась успокоиться. Она закусила губу, стараясь справиться с собой. Она, рабыня, лежала перед мужчиной.

Леди Джина ударила ее ногой и гневно произнесла что-то резкое. Лола закрыла глаза и продолжала лежать не шевелясь. Дрессировщица опять выкрикнула что-то сердитым тоном. Рабыня открыла глаза, пристально посмотрела на меня, приподнялась, а потом снова легла на пол, наблюдая за мной. Ее грудь поднималась и опускалась в такт дыханию. Мне с трудом верилось, что эта красивая, соблазнительная женщина лежит передо мной в позе рабского смирения. Я, человек с Земли, был готов кричать от удивления — неужели женщина может быть так прекрасна! Я, мужчина-землянин, был готов кричать от радости — неужели женщина может стать такой желанной!

Тогда я еще не понимал, что Лола и Тела, бесспорно привлекательные девушки, не намного лучше обычных горианских рабынь.

— Хотел бы ты обнять ее? — спросила леди Джина.

— Пожалуйста, не бейте меня, — беспомощно взмолился я.

— Отвечай, раб!

— Нет, госпожа, — сказал я. — Я не хочу обнять ее.

Леди Джина сердито ударила меня кулаком и пнула ногой.

— Ты можешь быть убит за ложь, раб.

— Простите меня, госпожа, — взмолился я.

— Ты солгал?

— Да, госпожа, — ответил я, — солгал! Солгал! Простите меня, госпожа. Пожалуйста, простите меня!

— Значит, ты хотел бы обнять ее?

Я бросил взгляд на лежащую навзничь девушку. Она была желанной и восхитительной.

— Да, госпожа, — подтвердил я.

Выслушав мое признание, леди Джина обратилась к девушкам. Лола поднялась на ноги и повязала лоскут на свои бедра.

Рабыни взялись за плети. Они держали их обеими руками.

— Теперь ты будешь бит дважды, — произнесла леди Джина. — Один раз за то, что солгал своей госпоже. Второй раз за то, что хотел обнять красивую девушку.

Незамедлительно после этого я был избит рабынями, получив от каждой по двадцать ударов. Затем леди Джина отдала мой поводок-цепочку в руки Лоле. Когда, чувствуя боль в окровавленной спине и ногах, я поднял голову, то в первый раз увидел глубокую красивую метку, полтора дюйма в высоту и полдюйма в ширину, вырезанную на левом бедре Лолы.

Это было клеймо. Лола заклеймена! Метка выглядела потрясающе. Узор в растительном стиле представлял собой прямую линию, от которой вправо завивались два изящных боковых росчерка. Позже я узнал, что так выглядит заглавная буква слова «кейджера», написанная от руки. Слово это обозначает — «раб женского рода», то есть, попросту говоря, — «рабыня». Есть мнение, что сам рисунок имеет также символическое значение. Прямая линия предположительно обозначает палку для наказаний, а боковые побеги — красоту женщины. Значение всего рисунка в целом — красавица, подвергнутая наказанию. Что интересно, рисунок напоминает английскую букву «К». Поскольку первый звук в слове «кейджера» похож на звук, передающийся латинской буквой «К», то, вполне возможно, совпадение здесь не случайное. Определенные буквы горианского алфавита, не все, конечно, имеют явное сходство с некоторыми буквами алфавитов Земли. Этим, я считаю, доказывается несомненно земное происхождение большинства человеческих особей планеты Гор. Горианское название буквы, о которой мы говорим, — «Кеф».

Я тяжело дышал после побоев. Мое тело ныло. Но я не смог даже на мгновение отвести взгляд от изящной метки — клейма на бедре девушки. Оно так четко прорисовывалось на ее теле!

Лолу прекрасно пометили. Любой, кто видел этот знак, знал, что представляет из себя эта девушка.

Я внимательно рассмотрел и бедро Телы. На нем горела прелестная метка, в точности такая же, что была у Лолы.

Неожиданно Лола хлестко ударила меня плетью по животу. Тела нанесла мне удар по левому плечу. Я закричал от боли и в недоумении взглянул на свою хозяйку.

— Ты пялился на их клейма, — объяснила мне леди Джина. — Не забывай, что ты только раб, Джейсон.

Лола дернула за поводок-цепочку и ткнула меня плетью под подбородок, нажимая вверх. Когда я встал, она ударила меня в живот и по пояснице. Я вытянулся в струнку.

— Взгляни на этих рабынь, — приказала леди Джина. — Смотри на их лодыжки, ноги, на прелесть их животов и очарование грудей, на красоту плеч, лиц и волос.

— Я смотрю, госпожа, — сказал я.

Обычно рабыни носят длинные распущенные волосы. У Лолы и Телы они достигали поясницы.

— Тебе они нравятся, не так ли? — спросила дрессировщица.

— Да, госпожа, — ответил я, напрягаясь.

— Ты бы хотел обладать ими?

— Да, госпожа. — Я сжался в ожидании ударов, и не напрасно. По знаку леди Джины Лола хлестнула меня плетью. — Я сбит с толку, госпожа! — воскликнул я. — Что мне делать, как отвечать? Почему вы поступаете со мной так?

— Это не отличается от того, что происходит на Земле, — ответила она. — Правда, для землян плети скорее умозрительны, они имеют социальное значение и выражаются словами. Если, конечно, эти земляне не дети. К детям, насколько я знаю, телесные наказания применяются в буквальном смысле.

Я посмотрел на нее со страхом.

— Это тип тренировки, которому почти обязательно подвергается каждый мужчина на Земле, — продолжала дрессировщица. — Хотел бы ты сейчас, чтобы я сняла с тебя наручники и предоставила тебе одну из этих рабынь, на часок, для удовольствия?

— Нет, — искренне сказал я, отпрянув назад.

— А все-таки кого бы ты выбрал? Лолу? Или Телу?

— Нет! Нет, госпожа!

— А если бы я приказала тебе позабавиться с одной из них для моего развлечения?

Я бросил на нее взгляд, полный ужаса.

— Я не смог бы сделать этого, госпожа.

— Несколько минут назад ты бы отлично справился с ними, — заявила она.

— Да, госпожа, — согласился я.

— А теперь?

— Только не теперь, только не теперь, — поспешно ответил я.

— Я обучаю тебя так же, как учат мужчин Земли, — начала леди Джина. — Обучаю бояться и подавлять свою сексуальность. Методика проста: дразнить и наказывать. Подвергать искушению и карать. Благодаря психологическим связям быстро формируется ассоциация между сексом и наказанием. Ты начинаешь бояться своих сексуальных порывов, ибо они являются предвестниками боли, физической и духовной. Это будет вызывать тревогу в ситуациях, связанных с сексом, и ухудшать твою сексуальную эффективность. Дети обычно забывают наказания, по крайней мере на сознательном уровне. Однако необъяснимые тревоги часто остаются. Эти тревоги и правила, ассоциирующиеся с ними, относятся к подавлению и сдерживанию сексуальности и должны быть рационализированы. В этом случае задействуется целая система мифов, призванных защитить индивидуума от интуитивного понимания того, что много лет назад он был изуродован и искалечен. Тебе, конечно, знакома природа этих мифов, надстроек и защитных механизмов. Их много, и они разнообразны. Они колеблются от идиотской идеи полного воздержания ради победы духа, скорее всего несуществующего, до жанра грязных шуток и историй, в которых упрямая сексуальность представляется грязной и постыдной. Между этими двумя крайностями существует множество идей, например — пуританизм. Прячущийся под маской пустой риторики, он гораздо опаснее и разрушительнее антисексизма из-за своей кажущейся мягкости. В этом ему помогает использование терминов, таких как «личность» и тому подобных, придуманных для подавления мысли и закрепления адекватных рефлексов.

— Но в чем же цель этого безумия и жестокости? — спросил я.

— А с какой целью уродство поносит красоту? Почему слабые унижают сильных?

— Я не понимаю этого, — признался я.

— Мужественность в мужчинах тесно связана с сексуальностью, — произнесла дрессировщица. — Удобнее всего травмировать ее, атакуя мужскую сексуальность, и чем безжалостнее, тем лучше. Мужчины — хозяева от природы. Это ясно из изучения биологии приматов. Поэтому мужчину необходимо стреножить, сломать и изуродовать. Он должен быть разрушен как личность. Тогда женщина может занять его место в качестве равного ему или более высшего существа.

— За что вы так ненавидите мужчин? — поинтересовался я.

— За то, что к ним не принадлежу, — ответила леди Джина.

— Почему вы не проводите свои эксперименты за пределами тюрьмы?

Она засмеялась и ответила:

— Я не дура. Ты думаешь, мне хочется, чтобы меня заклеймили каленым железом? Ты думаешь, я хочу, чтобы на меня надели ошейник и бросили голую к ногам мужчин, под их плети? Нет, мой дорогой Джейсон, я не желаю этого. Здесь живут не земляне, способные с задумчивым видом искать аргументы для своей кастрации. Здесь живут горианские мужчины.

— Вы их боитесь, — догадался я.

— Да, — ответила дрессировщица, — я их боюсь. «Как бы я хотел быть таким мужчиной!» — подумалось мне.

— И теперь вы пытаетесь заставить меня бояться своей сексуальности, чтобы я ущемлял ее и подавлял в себе мужское начало?

— Это лучший способ уменьшить эффективность мужчины во всех социально конкурентных ситуациях, — заявила леди Джина. — Конечно, он останется искалеченным, и, скорее всего, не только сексуально. Лишившись сексуальности как личностной основы, мужчина становится робким и управляемым. То есть полезным для честолюбивых женщин, которые в другом случае вряд ли осмелились бы заговорить с ним.

— В чем же истинная цель подавления мужской сексуальности? — спросил я.

— Разве не очевидно? Это необходимо для того, чтобы сделать мужчин рабами.

— Возможно ли переделать биологию?

— Простой тренировочной техникой — нет. В твоем мире это реально, если использовать наказывающие имплантанты, химические изменения, кастрацию неподходящих младенцев мужского пола, гормональные уколы, регулирование сексуальных побуждений, генную инженерию и тому подобное. Если власть сосредоточится в руках женщин, что очевидно и неизбежно благодаря демократическим принципам твоего мира, выполнить эту программу окажется делом пустяковым.

— Тогда почему вы не хотите отправиться на Землю и устроиться там на жительство?

— Я не сумасшедшая, — ответила дрессировщица.

— Разве вы не хотите присутствовать при исполнении ваших ужасных предсказаний?

— Нет, — ответила она, — поскольку в конечном итоге это стало бы концом человеческой расы.

— Таким образом, — отметил я, — вы стоите выше собственных эгоистических интересов?

— Я не могу иначе, — объяснила леди Джина. — Во мне еще осталось что-то от человеческого существа.

— Не думаю, что на Земле когда-либо произойдет тот ужас, который вы так ярко обрисовали, — сказал я.

— К этому все и идет, — ответила она, покачав головой. — Разве ты не видишь?

— Мужчины и женщины сообща предотвратят это, — заявил я.

— Земляне — управляемые организмы, — возразила леди Джина. — Беспомощные в потоке социальных сил, распускающие нюни под воздействием риторики. Они будут первыми праздновать свое падение и не поймут, что с ними сделали, пока не окажется слишком поздно.

— Я надеюсь, что вы ошибаетесь, — ответил я.

Дрессировщица пожала плечами.

— Возможно, я и ошибаюсь. Давай будем надеяться на это.

— Времена конфликтов, смут и кровавых войн — вот что более вероятно.

— Может быть, — согласилась она. — Я полагаю, что всегда найдутся несгибаемые бунтари, которые не позволят растоптать свое мужское начало.

— Разве такое будущее не предрекает варварства?

— Варварство или прием гостей на лужайке — ты сам мог выбирать, — улыбнулась леди Джина.

— Любой здравомыслящий человек наверняка выберет прием гостей на лужайке, — пробормотал я.

— Это правда?

— Не знаю.

— Я бы выбрала варварство. Прием гостей — такая скука!

— Женский пол живет при варварстве не слишком хорошо, — заметил я.

— Мы живем лучше, чем ты думаешь.

— Но вы едва ли свободнее рабов, — заметил я.

— Нас это вполне устраивает, — ответила она.

Я молчал. Дрессировщица сердито посмотрела на меня.

— Как глупо, я веду беседу с рабом, — презрительно произнесла леди Джина и повернулась к девушкам, которые, конечно, ничего из нашего разговора не поняли, потому что не знали английского.

— Почему, госпожа, вы говорили со мной так откровенно? Ваш метод оказался бы более эффективным, если бы я ничего не знал о нем. Вы как будто предупреждали меня о своих намерениях.

Не глядя на меня, леди Джина сказала: «На Горе не ломают рабов так, как ломают мужчин на Земле».

Она что-то приказала девушкам, и они быстро увели меня прочь от моей хозяйки. Лола тащила меня на цепи, а Тела подгоняла плетью сзади.

Скоро должны были начаться мои уроки горианского языка. Я старался не смотреть на прелести моих учительниц, так как знал: меня накажут, если я взгляну хотя бы на одну из них по-мужски.

Я не должен позволять себе сексуальных чувств. Я обязан безжалостно контролировать себя и четко понимать, что я — раб.

Затем мне пришло в голову, что с моей стороны заглядываться на их красоту попросту неправильно. Они не виноваты в том, что попали в рабство. Так же как и я. Несмотря на красоту и лоскуты вместо одежды, на клеймо и стальной ошейник, они — живые люди, такие же, как и я, и заслуживают уважения. Я не должен пялиться на них, как это делают биологически сильные, агрессивные самцы. Необходимо видеть в них личности. Тогда с моей стороны это станет свидетельством уважения к ним, а также моего благородства, моего понимания, моей совестливости и нежности. То, что я подавил свои чувства, свидетельствует не о трусости, а скорее является признаком смелости и отваги. Теперь я достаточно силен и достаточно смел, чтобы контролировать и побеждать себя. Как я хорош в этой роли! Меня надо не презирать, а скорее поздравлять и хвалить!

Возможно, горианцы не оценили бы моей жертвы, не осознали бы, насколько я благороден, но в одном я уверился: женщины моего мира пришли бы в восторг. Удовлетворенный, я подчинился рабыням, признал в них хозяек.

Нельзя позволить жителям этой планеты отнять у меня мое собственное «я». Что именно является моим «я», мне хорошо было известно, поскольку этому меня научили на Земле. Мне не думалось, что мое «я» помешает моему рабству.

5. Я УЧУСЬ НАЛИВАТЬ ВИНО. МЕНЯ НАКАЗЫВАЮТ. Я УЗНАЮ О РЫНКЕ ТАЙМЫ

— Наливай, Джейсон, — приказала леди Джина.

— Да, госпожа, — ответил я, покинул ряд стоящих на коленях рабов и приблизился к столу, неся сосуд с вином. За столом, сведя колени вместе, как подобает свободной женщине, восседала Лола. Кусочек репсовой ткани, наброшенной на плечи, изображал на ней платье с вуалью. Около стола, в кожаной одежде, с хлыстом в руках, находилась леди Джина. Я почтительно приблизился к Лоле и встал на колени перед ней.

— Не угодно ли вина, госпожа? — предложил я.

— Угодно, раб, — ответила она.

— Ты сегодня хорошо выглядишь, Джейсон, — отметила леди Джина.

— Спасибо, госпожа, — ответил я.

Теперь я носил короткую шелковую тунику, белую, с красной отделкой. Мои волосы отросли, я носил их зачесанными назад и повязывал белой лентой. Когда-то в юности я ходил с такой прической.

Я провел в тюрьме, по моим подсчетам, пять или шесть недель. Прежний мой тяжелый железный ошейник теперь заменили на более легкий, отделанный белой эмалью. На нем имелась выгравированная надпись. Я не мог прочитать ее, потому что оставался неграмотным. Мне сказали, что надпись гласит: «Верните меня для наказания в дом Андроникаса».

Я не думал, что мне стоило опасаться поимки вне тюрьмы, и даже не знал местоположения дома Андроникаса. Однажды меня избили за то, что я спросил об этом. Мне разъяснили, что любопытство в рабах не приветствуется.

Новый ошейник хоть и много легче прежнего, но тоже имел кольцо для поводка.

Лола смотрела на меня с презрением. За моей спиной, в шеренге рабов, одетых в шелка и ленты, слышалось легкое движение. Рабам не понравилось, что хозяйка выбрала меня. Они ревновали.

— Еще раз, Джейсон, — сказала леди Джина. — Более мягко, более почтительно.

— Не угодно ли вина, госпожа? — снова спросил я.

— Угодно, раб, — повторила Лола.

— Хорошо, — одобрила леди Джина. — Теперь наливай.

Я осторожно налил вино в чашу перед Лолой.

— Ты наливаешь слишком быстро, раб, — сказала Лола.

Я посмотрел на леди Джину. Мне казалось, я все сделал правильно.

— Прихоть хозяйки — это главное, — кивнула леди Джина.

— Простите меня, госпожа, — обратился я к Лоле.

Она посмотрела на меня самодовольно.

— Спусти тунику до талии, — приказала она.

Я выполнил приказ.

— Удар для неуклюжего раба, — велела Лола рабыне по имени Тела.

Та сняла плеть с кольца на стене и, встав позади, ударила меня по спине. Тунику спустили до талии, чтобы не забрызгать ее кровью.

— Простите меня, госпожа, — прошептал я.

Какой высокомерной выглядела Лола, представляясь свободной женщиной! Она стояла на коленях за столом, почти нагая, за исключением лоскута на бедрах, кусочка ткани на плечах и стального ошейника, надетого на ее прелестную шею.

У нее такая волнующая грудь… Какой же сукой оказалась эта рабыня по отношению ко мне! Она злилась на меня во время тренировок гораздо сильнее, чем от нее требовалось. Частенько по ночам меня переполняла боль от ударов ее плети. По сравнению с ней Тела казалась деловитой и рациональной и обращалась со мной не более сурово и презрительно, чем с любым другим рабом, попавшим в ее власть. Я не понимал, за что Лола так люто ненавидит меня и почему относится ко мне с таким невероятным презрением. Она не упускала ни одной возможности унизить или ударить.

Я старался не обращать на нее внимания. Я силился уважать ее, тысячу раз за день напоминая себе, что она — личность. Причем она была мелочной и злой не только со мной. Ее не любили в тюрьме ни рабы, ни охранники.

Я знал, что Лола — личность. И все-таки трудно было не видеть в ней рабыню. Временами я даже подозревал, что леди Джина проявляет недовольство Лолой.

— Он посмотрел на меня! — закричала Лола, повернувшись к дрессировщице и торжествующе показывая в мою сторону.

Это было правдой. Я действительно смотрел на нее. В этой тюрьме, питаясь простой и здоровой пищей, занимаясь постоянными тренировками и упражнениями, находясь в горианской атмосфере, я начал чувствовать возвращение моей сексуальности. Конечно, я боролся с этим. Но иногда мне казалось, что бесполезно мучить себя зря. Зачем все это? Что плохого в том, чтобы быть мужчиной?

— Двадцать ударов! — закричала Лола, обращаясь к Теле.

Тела вопросительно посмотрела на леди Джину.

— Хватит одного, — сказала та. Лола побледнела.

— Не забывай, Лола, — проговорила леди Джина. — Ты не свободная женщина. Не становись надменной.

— Слушаюсь, госпожа, — испуганно пробормотала Лола.

Мне было приятно видеть страх рабыни.

— Можешь применить дисциплинарный удар, — сказала Теле леди Джина.

Удар был произведен. Я вздрогнул. Тела, будучи женщиной, не могла ударить кнутом слишком больно. Женщина не в состоянии наказать мужчину кнутом как следует. С другой стороны, мужчина может ужасно наказать женщину, если захочет этого. Впрочем, я знал: ни один настоящий мужчина не захочет так поступить.

— Вылей вино обратно в сосуд, — велела леди Джина, — и снова налей его в чашу.

— Слушаюсь, госпожа, — ответил я и спустя мгновение снова налил вино в чашу для Лолы.

— Ты слишком медленно наливаешь, раб, — произнесла она.

— Простите меня, госпожа, — ответил я.

Однако Лола не приказала Теле ударить меня опять. Когда я отодвинулся, Лола качнулась вперед и рукой уронила чашу на маленький стол.

— Неуклюжий раб, — с ужасом закричала она.

Я испугался.

Лола взглянула на леди Джину.

— Смотрите, что он сделал! — кричала она.

Я посмотрел на Лолу с внезапной яростью.

— Ты разве не раб, Джейсон? — поинтересовалась леди Джина.

— Простите меня, госпожа, — торопливо обратился я к Лоле, — я сейчас же все уберу.

— Поторопись, раб, — торжествующе молвила она, — а я пока подумаю, каким будет твое наказание.

В ярости я отошел к стене, поставил сосуд с вином, взял тряпку и воду и быстро вернулся, чтобы вытереть стол.

— Неуклюжий раб! — прошептал мне один из рабов, стоящих на коленях в шеренге.

Вытерев разлитое вино, я убрал воду и тряпку и снова опустился на колени перед Лолой.

— Голову вниз, — приказала рабыня.

Я наклонил голову.

— К какому наказанию я приговорю тебя? — задумалась она. — О, придумала! Возвращайся в свою камеру и сними одежду. Там тебя закуют в цепи. Сегодня тебе не будет ни еды, ни одеяла. Заодно скажи страже, что тебе причитается двадцать ударов… — Помолчав, Лола задумчиво добавила: — «Змеей».

Я посмотрел на нее, не поверив своим ушам. Люди иногда умирают под ударами «змеи».

Рабыня презрительно улыбалась мне.

— Хватит с него и пяти, — веско произнесла леди Джина.

— Очень хорошо, пять ударов, — кивнула Лола.

— Поблагодари свою госпожу и выполняй приказ, — проговорила дрессировщица.

— Спасибо, госпожа, — сказал я Лоле.

— Беги, беги, раб Джейсон, — ответила надменная рабыня.

Я поднялся на ноги и выбежал из комнаты.

— Тандрук, — услышал я голос леди Джины за спиной, — ты следующий! Налей вина, Тандрук!

Я лежал на камнях своей клетки, обнаженный, в крови, с закованными руками и ногами. Я с трудом мог шевелиться. Я получил пять ударов «змеей», с которой умело обращался мужчина.

— Джейсон!

С трудом поднявшись на колени, я посмотрел налево. Там, по другую сторону решетки, стояла леди Джина.

— Почему ты не сказал, что это Лола пролила вино? — спросила она.

— Так вы знаете, что это сделала она?

— Конечно. Ее маленькая рука хоть и быстра, но не настолько, чтобы ускользнуть от моих глаз. А твои руки не могли уронить чашу.

— Мне не хотелось, чтобы вы наказывали ее, — ответил я.

— Хорошо! — произнесла дрессировщица. — Я вижу, ты учишься. Хочешь приберечь ее для себя, чтобы потом, если представится возможность, самому отмерить ей наказание? Молодец! Ты учишься быть мужчиной.

— Я никогда бы не стал наказывать ее, — ответил я. — Я землянин. Женщина не наказуема, независимо от того, что она делает.

— Как же вы тогда контролируете своих женщин? — удивилась моя собеседница.

Я пожал плечами.

— Мы их не контролируем.

— Вы, мужчины с Земли, вполне заслуживаете жизни, которую ведете, — засмеялась леди Джина.

— Госпожа… — обратился я к ней.

— Я слушаю.

— За что Лола ненавидит меня?

— Ты отличаешься от мужчин, которых она знавала, — ответила леди Джина. — Она находит тебя презренным и жалким. Ты не видишь в ней рабыню.

— Но ведь она — живой человек, — попытался объяснить я. — У нее есть чувства.

— Конечно, у нее есть чувства, — перебила леди Джина, — у нее есть глубокие, возбуждающие, сильные чувства женщины, которая осознает себя рабыней. Ты отвечаешь этим чувствам?

— Нет, конечно нет, — сказал я.

— Типичный землянин, — улыбнулась леди Джина.

— Я даже не предполагал, что Лола испытывает такие чувства.

— Практически все женщины — рабыни, — сказала дрессировщица. — Они жаждут хозяина. Это гораздо глубже ваших мифов и политических изобретений, несмотря на всю их рациональность.

— Как вы можете так говорить? Вы же сами — женщина!

— Посмотри на меня, Джейсон, — проговорила она. — Посмотри на мою силу, мою жестокость. Я не такая, как другие женщины. Я практически мужчина, но по жестокой игре природы заключенный в женское тело. Это болезненно, Джейсон. Вот почему, наверное, я так ненавижу и женщин, и мужчин.

— Я так не думаю, госпожа, — заметил я, — на самом деле вы никого не ненавидите.

Она озадаченно посмотрела на меня, а затем произнесла:

— Думай что говоришь, если не хочешь быть отхлестан и заклеймен.

— Слушаюсь, госпожа, — ответил я. — И все-таки мне кажется, вы — женщина и по виду, и по доброте.

— Остерегайся, раб! — предупредила леди Джина.

— Простите меня, госпожа.

— Усвой хорошенько, Джейсон, что женщины — рабыни, стремящиеся к своему хозяину.

— Они — свободные личности, — настаивал я.

— Ты упорно воспринимаешь женщин в качестве бесполых и униженных существ. Этим ты препятствуешь самому себе в познании и понимании женщин. Употребляя эти представления, ты упускаешь богатство и глубину чувств, их сокровенное женское начало, и никогда не будешь в состоянии удовлетворить полностью их биологические потребности. Ибо они включают в себя потребность рабски подчиняться сильному мужчине.

— Ложь, ложь! — Я кричал. — Ложь! Ложь!

— Мне жаль, что я расстроила тебя, Джейсон, — проговорила леди Джина. — Я этого не хотела. У тебя был трудный день. Без сомнения, мне не следовало бы говорить с тобой так, как я иногда делаю. Но порой по каким-то причинам я забываю, что ты — землянин и раб. Я промолчал.

— Для раба ты слишком крупный и сильный, Джейсон, — продолжала она. — Возможно, поэтому я иногда упускаю из виду, что внутри ты мал и слаб.

— Требуются смелость и сила, чтобы казаться маленьким и слабым, — сердито ответил я.

— Возможно, — ответила леди Джина. — Я не могу знать этого, я не маленькая и не слабая.

Я опустил голову.

— Интересный взгляд на проблему, — заметила дрессировщица. — Возможно, глупец имеет мудрость, чтобы быть глупцом. А трус имеет храбрость быть трусом.

Я взглянул на нее с тоской.

— Достаточно грустно быть глупцом и трусом, — продолжала она. — К чему обращать в добродетель эти жалкие пороки? Разве ты не можешь понять, что тебя воспитали в морали, изобретенной слабыми, чтобы подрывать и подавлять сильных? Разве общественная польза такого изобретения не очевидна? Разве ты не можешь понять, что мораль, призванная уродовать и подавлять сильных, настраивать их против самих себя, является идеальным инструментом для возвеличивания маленьких и слабых? Пока сильные терзают себя и разрываются на части от чувства отчаяния и вины, маленькие и слабые, пролезая всюду без потерь, продолжают беспрепятственно осуществлять свои жалкие идеи!

— Нет, нет! — выдохнул я.

— Отдохни, Джейсон, — сказала дрессировщица. — Завтра тебя будут оценивать работорговки с рынка Таймы.

— Что такое рынок Таймы? — спросил я.

— Ты довольно скоро узнаешь это, — ответила она, — ложись, Джейсон.

— Слушаюсь, госпожа, — пробормотал я и улегся.

Леди Джина какое-то время стояла, глядя на меня.

— Лоле не следовало пытаться втягивать тебя в свои проблемы. Рабыня перешла границы, — вдруг сказала она. — Я крайне недовольна ее поведением. Лола стоит у опасной черты. Я думаю, она становится слишком наглой, слишком заносчивой. В следующий раз, если она хоть в малейшей степени доставит мне неудовольствие, я подвергну ее наказанию.

Я взглянул на дрессировщицу со смущением.

— Мы не на Земле, Джейсон, — напомнила она, — Мы наказываем рабов, если они плохо себя ведут. Конечно, иногда мы наказываем их, даже когда они ведут себя хорошо.

— Но почему, госпожа?

— Потому что они рабы.

— Понятно, госпожа.

— Теперь отдыхай.

— Слушаюсь, госпожа.

— Кстати, Джейсон, я хвалю тебя за твои успехи в горианском языке. У тебя есть способности.

— Спасибо, госпожа, — проговорил я.

— И твое тело при помощи упражнений и диеты выглядит просто отлично. Ты набрал вес, но смотришься отменно, потому что его дают мышцы, а не жир.

— Спасибо, госпожа, — ответил я.

Мышечная ткань, безусловно, и тяжелее, и более компактна, чем жировая. Это объясняет парадокс увеличения веса тела с одновременным внешним похудением.

— Ты крупный, как мужчина-горианец, Джейсон, — заметила дрессировщица. — На самом деле ты даже крупнее многих из них. Очень жаль, что ты годишься только для рабства.

— Да, госпожа, — согласился я.

— Засыпай теперь.

— Слушаюсь, госпожа.

6. ЛЕДИ ТАЙМА

— Интересно, — произнесла женщина. — Многообещающе.

Я невольно задрожал, когда холодная кожаная плетка с хвостами, скрученными вокруг рукоятки, пошла вверх по моему правому боку.

— Мы зовем его Джейсон, — сказала леди Джина, стоящая позади.

Мои руки, поднятые над головой, крепились к кольцу в освещенной факелом комнате с низким потолком. Я стоял обнаженный.

— Хорошее имя, — ответила женщина, — но мы можем назвать этого тарска как угодно.

— Конечно, — согласилась леди Джина.

Слева, в одну линию со мной, стояли еще более двадцати рабов, обнаженных и закованных. Нас рассматривали женщины-работорговцы в покрывалах и платьях. Их было пять.

— Открой рот, — приказала мне одна из них.

Я открыл рот. Она запустила внутрь, под верхние зубы, большой палец. Платья и покрывала, надетые на женщинах, поражали элегантностью и сияли как шелк.

Преобладали оттенки голубые и желтые — цвета работорговцев. Когда изящный рукав платья поднялся вверх, я увидел на левом запястье тяжелый, с металлическими заклепками браслет из черной кожи. Женщина оценивала меня проницательным взглядом темных глаз, жестоких, беспристрастных, безжалостных. Похоже, она была такой же властной, как и моя дрессировщица. Я старался не встречаться с ней глазами. Она пугала меня. Я знал, что такие женщины могут весьма строго обойтись со мной. Они не будут снисходительны к жалким мужчинам, попавшим к ним во власть.

Женщина засунула руки мне в рот и открыла его как можно шире, чтобы можно было лучше рассмотреть зубы. Затем, взяв меня большим и указательным пальцем за подбородок, повертела моей головой из стороны в сторону.

— Не плохо, — отметила она и, отступив назад, приказала мне: — Подними голову!

— Слушаюсь, госпожа, — ответил я.

Женщины осматривали нас так, как мы, будучи рабами, того заслуживали.

— У этого хорошие бедра, — заметила одна из них.

— Недурные, — подтвердила другая.

— Смотритель! — позвала первая.

— Я здесь, — отозвалась леди Джина.

— У этого, — женщина указала на меня, — на левом предплечье какая-то метка и в одном зубе слева внизу — кусочек металла. Я раньше видела такое только один раз, у кейджеруса из мира рабов.

— Этот мужчина тоже из мира рабов, — ответила леди Джина.

— Я бы удивилась, если бы это было не так.

Потом женщина добавила:

— Но мы не заплатим за него большую цену только по этой причине.

— Деловые вопросы обсуждайте с моими начальниками, — отреагировала леди Джина.

— Твои начальники — мужчины, — насмешливо заметила женщина.

— Это так, — ответила леди Джина.

— Хочешь поработать на меня?

— Я работаю здесь, — холодно произнесла леди Джина.

— Ну, как хочешь.

Потом женщина спросила:

— А они энергичные?

— Думаю — да, хотя мы, конечно, содержим их в самом строгом режиме, чтобы лучше контролировать.

— Это деликатное дело, — признала женщина. — Все же, я думаю, умная хозяйка сумеет устроить все к своему удовольствию.

— Этот — действующий, — засмеялась другая, убирая руку от тела одного из рабов.

— Давайте развлечемся, — предложила женщина, осмотревшая меня. — Пришлите кейджеру.

Леди Джина подошла к двери длинной комнаты с низким потолком.

— Продикус! — позвала она. — Пришли нам Лолу.

Спустя несколько мгновений Лола вошла в комнату.

Я никогда не видел ее такой притворно застенчивой. Она была чисто вымыта. На ней белела короткая туника без рукавов. Лола пришла босиком. Волосы гладко зачесаны назад и повязаны белой лентой. На шее, как всегда, — все тот же стальной ошейник.

Она подлетела к леди Джине и опустилась перед ней на колени, склонив голову. Я заметил — Лола напугана присутствием свободных женщин. В эту минуту я ощутил, какое презрение и ненависть вызывает рабыня у свободных женщин.

— Хорошенькая, маленькая рабыня, — произнесла одна из них.

Наряд Лолы, скромный и даже благопристойный для рабыни, в отличие от обычного куска ткани, завязанного на левом бедре, был надет из-за присутствия женщин-работорговцев. Дом Андроникаса, которому я принадлежал, не хотел оскорблять посетительниц. Да и сама Лола, насколько я понимаю, радовалась возможности преуменьшить личную сексуальность перед своими свободными сестрами. Она явно не желала извиваться под плетьми свободных женщин, которые, скорее всего, завидовали ее рабской беспомощности, ее красоте и ошейнику.

Когда Лола подняла голову, леди Джина направила ее к женщине, только что осмотревшей меня. Лола быстро подошла и с готовностью склонила перед ней колени.

— Как тебя зовут? — спросила женщина.

— Лола, — ответила девушка испуганно.

— Встань, Лола, — приказала женщина. — Сними свою одежду.

— Слушаюсь, госпожа, — ответила рабыня, поднялась и выскользнула из туники, которая осталась лежать на плитах у ее ног.

— Ты хорошенькая, — проговорила женщина.

— Спасибо, госпожа.

— Пусть приступает, — обратилась женщина к леди Джине.

— Лола, — произнесла леди Джина, — начинай с дальнего конца ряда рабов. Скажи каждому по очереди, что ты его рабыня. Каждого поцелуй. Скажи, что любишь его. Обращайся к нему как к господину. Затем снова целуй.

— Слушаюсь, госпожа, — с отчаянием сказала Лола. Она легко побежала в конец шеренги. Дрессировщица последовала за ней, сняв плеть с пояса. Рабыня, конечно же, заметила это.

— Будь чувственной, Лола, — приказала леди Джина. — Я думаю, ты можешь справиться с этим, — добавила она ядовито.

— Хорошо, госпожа, — ответила Лола, бросая испуганный взгляд на леди Джину.

Затем она обняла первого раба и пристально посмотрела на него.

— Я твоя рабыня, господин, — произнесла девушка и поцеловала его, потом прошептала: — Я люблю тебя, господин, — и поцеловала вновь.

— Прекрасно, Лола, — похвалила ее леди Джина.

Две женщины засмеялись. Одна из них, с пером в руке, сделала запись на листке бумаги, прикрепленном к доске.

— Теперь к следующему, — приказала дрессировщица. Лола послушно перешла к другому рабу. Я знал, что даже просто дотронуться до раба мужского пола считалось для рабыни большим позором, не говоря уж о том, чтобы назвать его господином. Рабыни презирали рабов. Они считали себя — и, как я полагаю, правильно — законной собственностью свободных мужчин и женщин, хозяев и хозяек.

Наконец Лола встала передо мной. Ее глаза блестели от слез. Она почти задыхалась.

— Только не с ним, госпожа, — взмолилась рабыня.

— Ты медлишь при выполнении своих обязанностей, Лола, — усмехнулась леди Джина.

Тогда Лола быстро обняла меня. Затем на короткое мгновение крепко прижалась ко мне. И в этот миг я почувствовал ее тело, содрогающееся в сладострастных конвульсиях. Ее щека коснулась моей.

— Забавно, — сказала одна из женщин.

— Я думаю, маленькую сучку следует выпороть, — добавила другая.

— Не бойтесь, — уверила леди Джина, — она будет наказана.

Лола задрожала и слегка отпрянула. Но я все еще ощущал ее объятие. Она подняла на меня глаза, полные слез.

— Продолжай, Лола, — сказала леди Джина.

— С этим презренным рабом, госпожа? — спросила девушка.

— Продолжай, — настаивала дрессировщица.

— Слушаюсь, госпожа, — ответила рабыня и снова тесно прижалась ко мне.

— Посмотрите на эту маленькую сучку, — проговорила одна из женщин. — Она возбудилась.

— Грязная похотливая тварь, — прибавила другая.

Полностью обнаженная, Лола стояла босиком на каменном полу.

— Я твоя рабыня, господин, — шептала она мне.

Я чувствовал кожей ее живот и грудь. Она была женщиной, которую мужчина с Земли вряд ли мог вообразить даже во сне. Я вспомнил, как однажды ее заставили лежать передо мной нагишом. Нет, все же мне следует устоять перед ней…

И тут горячая, чувственная, закованная в ошейник рабыня вновь прижалась ко мне. Я ощутил ее губы своими губами. Она поцеловала меня естественным, нежным поцелуем рабыни, женщины, которой владеют.

— Я люблю тебя, господин, — прошептала Лола.

— Ай! — вскрикнула одна из покупательниц.

Я тоже закричал — от отчаяния. Женщины засмеялись.

— Этот — действующий, — со смехом сказала одна из них.

— А вы уверены, что он действительно с Земли, из мира рабов? — спросила другая.

— Повезет той хозяйке, которая его получит, — добавила третья.

Я смотрел на них, сгорая от стыда. Та, что держала в руках перо и бумагу, рассмеялась, заметив мой взгляд.

Я видел, как двигается перо по бумаге, — она делала какую-то пометку.

— Не спеши одеваться, Лола, — произнесла леди Джина. — Иди в свою конуру. Позже я дам о себе знать.

— Слушаюсь, госпожа, — ответила Лола, затем, взглянув на меня, крикнула: — Я ненавижу тебя, раб!

— Беги, Лола, — приказала дрессировщица.

— Слушаюсь, госпожа, — повторила Лола и вылетела из комнаты.

— Что за сучка! Возбудиться от простого раба! — усмехнулась одна из женщин.

— Да уж, — согласилась с ней другая.

— Пройдемте в более удобное помещение и обсудим рабов, — предложила леди Джина и покинула комнату в сопровождении свободных женщин.

Одна из них, обладательница кожаного браслета, задержалась на мгновение.

— Вы идете, леди Тайма? — спросила ее одна из покупательниц, открывая дверь.

— Иду, — ответила она, рассматривая меня. Затем повернулась и покинула комнату.

7. МНЕ КИДАЮТ ЖЕНЩИНУ

Я находился в своей камере — сидел на тяжелой скамье перед большим прямоугольным столом. На мне была легкая туника, сшитая из репса. На полу, на соломе, лежало одеяло, которое мне предоставили. Хотя дверь в камеру по-прежнему заперта, я уже не закован. На столе — чаша дешевого вина, несколько ломтей желтого хлеба и деревянная миска с овощами и кусками мяса.

Сегодня мне назначили цену. Я до сих пор в ярости. Я не женщина!

Тут я улыбнулся про себя. Мысль, достойная горианца. Мне пришлось напомнить себе, что я — землянин. Как, должно быть, постыдна эта процедура и для женщин! Достойно сожаления, что восхитительные красавицы могут быть порабощены. Хотел бы я обладать одной из них!

Но я, конечно, отогнал эту мысль, прожевал кусок мяса и выпил из неглубокой, кое-где отбитой чаши немного вина.

Мои мысли были путаными и тревожными. Итак, сегодня мне назначили цену. Я был теперь уверен, что в тюрьме меня не долго продержат. Притом местоположение этой тюрьмы мне по-прежнему неизвестно. Я даже не знал, в каком городе она находится. Мне ведь внушили, что любопытство в рабах не приветствуется.

Я вновь улыбнулся про себя. Как далеко кажется теперь Земля с ее мелкими проблемами. Почему-то я даже не чувствовал себя несчастным из-за того, что меня похитили оттуда, и не понимал, почему это так. Безусловно, мое положение постыдно. Безусловно, я в ужасе от мира, в котором оказался. Меня едва не сожрали слины. Я познал плеть. И все-таки меня нельзя назвать несчастным.

Земля отравлена и загрязнена. Сам воздух, которым дышат ее жители, сама пища, которую они едят, содержат токсические элементы. И с этим невозможно что-либо сделать. Каким невообразимым миром кажется земная цивилизация! Неужели нельзя понять, что экологический преступник гораздо более опасен, чем маньяк-одиночка или наемный убийца? Его преступление затрагивает не единичную жертву, а целую планету и ставит под угрозу жизнь не родившихся еще поколений! Неужели нажива настолько священна? Неужели она ценнее, чем будущее Земли? Земляне самодовольно поздравляют себя с достижениями демократии, при которой якобы правит народ. Но так ли это? Если так, почему же многие процессы на планете угрожают человеческому благополучию? Как мог докатиться до полного убожества мир, которым правят люди? Но может быть, они и не правят? Может быть, им просто внушают, что они — цари природы и люди удовлетворяются этим?

Кто же, интересно, настоящие правители Земли? Иногда мне кажется, что вовсе не было никаких правителей, одно только сумасшествие неуправляемых машин.

Я поднялся со скамьи, прошелся по клетке и потрогал одну из сырых стен. Теперь у меня есть одеяло. Я чувствовал благодарность.

Подойдя к тяжелой решетке, я ухватился за нее.

Меня надежно заперли. Я — невольник. На мне стальной ошейник. Однако мне совсем не досадно. Очень хочется увидеть мир, в котором я, землянин, не более чем простой раб. У меня оставалась надежда, что мне позволят жить, если я стану слушаться своих хозяев.

Почему отступила безысходная тоска, терзавшая меня в первые дни пребывания на данной планете? Я долго размышлял над этим. Из-за здорового питания и упражнений, которые меня заставляли делать, я стал гораздо сильнее, чем прежде. Возможно, это как-то повлияло на мои мысли и ощущения. Такие незамысловатые вещи, как питание, отдых и физические упражнения, могут творить чудеса с восприятием жизни.

И еще — я с волнением ожидал приключений.

Возможно, все дело просто в свежей воде и чистом воздухе Гора. Они возбуждают даже в тюрьме.

Я схватил скамью за одну из ножек и поднял ее, медленно и ровно, полностью вытянув руку. Я никогда бы не смог проделать этот трюк на Земле. Уменьшенная гравитация планеты здесь ни при чем — во мне играет вновь обретенная сила.

«Возможно, госпожа пожелает узнать, чем она окажется в твоих руках», — говорила мне леди Джина.

Я засмеялся и медленно опустил скамью на пол. Затем сел и, отправив в рот еще один кусок мяса, обвел камеру взглядом. Мне снова вспомнилась Земля — мир, полный мелочности, жадности, тщеславия и самодовольства. Вредные выбросы и яды, пропитавшие этот мир, его несчастное население, мучимое постоянными страхами, — хватит ли энергии, чтобы завести все эту безмерную и по большей части ненужную технику? А также полностью оправданный ужас — дамоклов меч ядерной войны.

Земля казалась скопищем болезней и ловушек, оскорблением природы, миром, в котором воздух благодаря деятельности людей состоит сплошь из вредных газов. Нет ничего удивительного в том, что, попав в совершенно иную среду, я не находил в себе неудовольствия. Здесь я чувствовал свежесть и чистоту, стремление и надежду, жажду жизни, которых не стало на Земле, еще когда Парфенон только строился. Без сомнения, на этой планете есть многое, о чем можно сокрушаться, но я не могу заставить себя делать это. Без сомнения, Гор нетерпим, жесток и бессердечен, и все же он чист душой, как лев. Нетерпим, жесток, бессердечен и чист душой. Такова его природа.

Гор — планета сильных людей, мир, в котором мужчины снова могут поднять головы к солнцу и засмеяться. Мир, где они снова могут пускаться в длинные путешествия. Здесь уместен был бы Гомер, воспевающий звон мечей и темно-красное море.

Я подумал о грязно-серых ландшафтах Земли. Как печально, когда планета стареет, становится покорной и скорбной.

Я не могу заставить себя сожалеть об изобилии, радости, энергии и свободе, о том, что и есть Гор. Пусть другие делают это, если хотят. Я не буду. Я живу здесь.

Пусть мужчины снова возьмут в руки весла. Пусть спускают на воду низкопалубные быстрые корабли!

Я взял еще один кусок мяса из деревянной миски, снова полюбовавшись на одеяло, тяжелое и теплое. Спать мне еще не хотелось.

Затем я услышал всхлипывания и вскочил.

По ту сторону решетки стоял Продикус, стражник-великан. Я уже испытал на себе его силу: однажды он поднял меня над полом с пугающей легкостью. Я знал, что с такой же легкостью он может переломать мне руки и ноги, если захочет.

— Отойди в глубину камеры, раб, — приказал Продикус.

Я подчинился.

Он вел обнаженную девушку, запустив руки в волосы и наклонив ее голову к своему левому бедру. Она плакала. Ее маленькие руки были скованы за спиной наручниками для рабов. С ошейника свисал ключ, подвешенный на проволоке. Я догадался, что это ключ от наручников. Там же болтался хлыст.

Девушку я узнал сразу.

Продикус выбрал из связки ключ от моей камеры и открыл дверь. Широко распахнул ее и вошел, грубо бросив рабыню на колени передо мной.

— Она твоя на ночь, — сказал он. — Не убивай ее и не ломай ей кости.

— Понимаю, — ответил я.

Повернувшись ко мне спиной, Продикус покинул камеру, снова запер ее и исчез в глубине коридора. Девушка взглянула на меня с ужасом.

— Пожалуйста, не делай мне больно, господин, — проговорила она.

Я, признаться, удивился ее обращению, а затем вспомнил: мне отдали ее на ночь. Я мог владеть ею этой ночью!

— Встань, Лола, — сказал я.

На четвереньках рабыня отползала от меня, пока не оказалась у решетки.

Я приблизился к ней. Тогда Лола поднялась, прижавшись спиной к железным прутьям. Она боялась смотреть мне в глаза и отворачивала лицо.

— Мне жаль, что я так часто обижала тебя, господин, — прошептала девушка.

Мне припомнились многие примеры ее жестокости: удары хлыста, которыми она удостаивала меня, тычки ее маленьких кулаков, пинки, ее постоянное желание унизить меня. Лучше всего я запомнил, как она разлила вино и приговорила меня к двадцати ударам «змеей». Леди Джина милостиво сократила их количество до пяти. Двадцать ударов могли стоить мне жизни!

Меня раздражало, что Лола не смотрит мне в глаза. Неожиданно для самого себя я сжал ее рот пальцами, вдавив щеки между зубов, и, причиняя ей боль, повернул голову рабыни так, чтобы видеть ее лицо. Однажды на моих глазах стражник сделал так же с Телой, когда та не сразу обратила на него внимание. Против этого приема любая женщина бессильна. Испытав его на себе, она сразу же подчиняется. Удерживая Лолу таким образом, я заставил ее посмотреть на меня. Рабыня испугалась еще сильнее. Но внезапно я понял по ее глазам, что она сама хочет, чтобы с ней обходились жестоко. Впервые в жизни я подчинил женщину, как грубый мужчина, ее хозяин. Это чувство я запомнил навсегда. Но тогда я отпустил ее.

— Почему ты разлила вино и обвинила в этом меня? — спросил я.

— Это была шутка, — прошептала Лола.

— Не лги мне!

— Я ненавидела тебя, — ответила она.

— Ты и теперь ненавидишь?

— О нет, господин, — торопливо сказала рабыня, — теперь я люблю тебя и хочу угодить тебе. Пожалуйста, будь добр со мной.

Я улыбнулся. Вряд ли Лола когда-нибудь предполагала, что однажды окажется в моей камере.

— Почему именно двадцать ударов «змеей»? Ты хотела убить меня? — спросил я.

— Ты сильный, — ответила девушка, слегка нагнув голову вниз. — Ты выдержал бы двадцать ударов.

— Неужели ты ненавидела меня так сильно?

— Да, господин, — проговорила Лола и поспешно добавила: — Но это в прошлом. Теперь я люблю тебя. Пожалуйста, будь добр со мной, господин.

— Давай я освобожу тебя от этого хлыста, — сказал я и потянулся, чтобы отвязать орудие пытки с ее шеи.

Рабыня подняла голову, прижавшись к решетке. Ее чудные обнаженные плечи вжались в стальные прутья.

— Ты собираешься применить его? — спросила Лола.

— Я не слышал, как ты сказала «господин», — ответил я.

— Господин, — поспешно произнесла она.

Отвязав хлыст, я вернулся к скамье и сел, после чего посмотрел на девушку, стоящую у решетки.

— Подойди и встань на колени, рабыня.

Лола подчинилась.

— Я буду выпорота, господин? — спросила она.

— Молчи.

— Слушаюсь, господин.

Я смотрел на девушку и ощущал противоречивые чувства. Лола — одна из красивейших женщин, каких я когда-либо видел. Сейчас она стоит передо мной на коленях, испуганная и покорная, обнаженная и закованная в наручники. Эта красавица в моей власти, и я могу сделать с ней все, что сочту нужным. Да, она причинила мне много боли и обижала меня. Но, как ни странно, несчастья и унижения, испытанные мною по ее вине, не главенствовали в моем сознании. Мне представилась возможность выместить обиды на ее красивой коже. Но это не занимало меня. И уж точно не казалось мне самым важным и захватывающим в данной ситуации.

Я смотрел на красивую женщину, стоящую на коленях, закованную в наручники. Рабыня должна повиноваться — эта мысль буквально опьяняла меня.

— Господин… — проговорила Лола.

— Да?

— Меня не кормили с утра. Можно я поем?

Я взял кусок мяса из миски и протянул ей.

— Спасибо, господин.

Аккуратно повернув голову, Лола взяла кусок зубами. Какое-то время я кормил ее с рук. Она зависела от меня в еде и питье.

Я с трудом понимал происходящее. Раньше мне не верилось, что мужчина может испытывать подобные чувства.

Затем я поставил миску на пол, и Лола, опустив голову, буквально погрузилась в ее содержимое. Я смотрел на рабыню и понимал: она в моей власти. В эти часы она принадлежит мне.

Я боролся с невероятным всплеском силы и наслаждения и знал, что на самом деле борюсь со своим мужским началом, борюсь против могущества и страсти, славы и радости. Потому что я — землянин. Но прежде чем мне удалось искренне осудить и подавить свои желания, я осознал, что значит быть мужчиной по закону природы. Я познал вкус господства.

Но вновь и вновь мне приходилось вспоминать, что я землянин и что моя мужская природа должна быть подавлена. Испытывая жажду, я не должен пить. Голодая, я не должен есть. Нельзя доверять себе. Следует безоговорочно верить другим — слабакам, не умеющим быть сильными, чья безопасность состоит в обескровливании более опасных зверей. Рабам выгодно, чтобы короли не предъявляли претензий на трон.

Затем меня охватило раскаяние и чувство вины. Как я только осмелился так думать? Природа ошибается! Человек не должен подчиняться законам царства зверей!

Почему, собственно, мне следует удовлетворять свои потребности? Разве у меня есть право на них? Мужчины должны уподобиться растениям, а не хищным животным.

Но кто прикажет льву стать цветком? Несомненно, только цветок. Кто прикажет мужчине не быть мужчиной? Несомненно, растение, которое боится шагов тяжелой лапы, уверенной поступи воина.

Я засмеялся — внутри меня бушевали немыслимые противоречия. Несомненно, я, человек с Земли, хорошо знаю, как следует жить. Меня научили этому, и если, существуя по принципу самоотречения, я стал несчастлив и жалок, какое это имеет значение в общем устройстве мира? Что я понимал о самом себе? Откуда во мне это чувство собственной значимости? Разве лев или мужчина важнее насекомого или цветка? И если растений больше, чем львов, не правильнее ли сделаться цветами? Львам будет непросто притворяться растениями, но пусть они стараются получше. А самое главное — пусть цветы даже не догадываются, что среди них прячется лев. Это может их расстроить, и тогда поникнут их нежные лепестки.

Прогонять горианские мысли из своей головы с каждым разом оказывалось все труднее. Когда я рассмеялся, девушка перестала есть и задрожала. Но через какое-то время она успокоилась и продолжила трапезу.

— Вот! — сказал я, раскрошив в ее миску остаток хлеба и перемешав его с овощами и мясом.

— Спасибо, господин, — поблагодарила Лола, снова опустила голову и продолжила есть.

Я улыбнулся. Красивая рабыня, закованная в наручники, сильно проголодалась.

Я смеялся от души. Мне казалось абсурдным, что я, пусть на мгновение, позволил себе неподобающие мысли. Разве я не землянин, способный покорить самого себя?

А зачем мне следует покорять себя? Огорченный и смущенный, я запретил себе думать об этом.

«Но кто же действительно сильнее? — спросил я себя. — Тот, кто продолжает пускать себе кровь, дабы угодить другим, или тот, кто отказывается делать это?»

Чтобы отогнать эту мысль, мне пришлось помотать головой.

Девушка подняла взгляд. Миска была пуста. Я поставил ее на маленькую полку.

— Спасибо за пищу, господин, — проговорила рабыня. Я нежно вытер ей рот прядью ее же волос. К моему удивлению, Лола осторожно взяла мою руку зубами, лизнула и поцеловала ее. Затем она откинула голову.

— Ты ведь не собираешься бить меня, правда, господин?

— Помолчи, — приказал я.

— Слушаюсь, господин.

Я взглянул на Лолу и с трудом заставил себя вспомнить, что она, несмотря на ошейник, все-таки личность. Я увидел между ее грудей маленький ключ на проволоке. Без сомнения, это ключ от наручников. Мне следует освободить ее. И все-таки, должен признаться, разглядывая ее, я испытывал наслаждение, поскольку знал, что она в моей власти.

Я понимал, конечно, что не могу позволить себе воспользоваться своей властью, несмотря на то что она женщина и рабыня, а я — мужчина и ее господин. Это господство предопределено природой, но мне, землянину, надлежит игнорировать его. Современные общественные взгляды моей планеты отрицают преимущества и привилегии сильного пола. Еще совсем недавно мужчинам даже не дозволялось вспоминать, что они — животные. Теперь, после символического разрешения признавать свое животное начало, им отказано в праве определять, животными какого пола они являются. Мне стало любопытно, возможны ли вообще принципы общественного поведения, которые не искажали бы истинного положения вещей. Могли бы такие принципы когда-нибудь возникнуть в горниле истории?

— Там, у стены, есть ведерко с водой. Сходи попей, а вернувшись, встань передо мной так, как стоишь сейчас, — велел я.

— Слушаюсь, господин, — ответила Лола и отправилась в угол комнаты, где опустилась на колени перед наполненным деревянным ведерком, скрепленным железными обручами.

Рабыня пила, опустив голову. Тем временем я поставил чашу с вином на полку. Девушка не обратила на мои действия ни малейшего внимания. Ей и в голову не пришло, что ее угостят вином. Для рабыни в наручниках вполне достаточно воды из ведерка. Впрочем, я не заставлял ее ползти к ведру на животе.

Очистив стол, я вернулся к скамейке и сел. Через мгновение девушка уже стояла передо мной на коленях.

— Спасибо, господин.

Я встал и обошел вокруг нее. Наверное, мне не следовало этого делать, но Лола выглядела невероятно красиво. Я с наслаждением созерцал ее во всей красе. Рабыня стояла на коленях очень прямо, немного напряженно, отклонившись на пятки, с расставленными коленями.

Как чудесно, должно быть, обладать такой рабыней, думал я.

И опять мне пришлось напоминать себе, что она — личность, живой человек. Было что-то неуловимое в ее дыхании и позе, чего я тогда не мог разгадать. От Лолы исходил некий возбуждающий запах, легко ощущаемый в горианском воздухе, даже в тюрьме. Я, землянин, не понимал этих знаков, поскольку никогда не замечал их в земных женщинах. Как я теперь понимаю, Лола старалась держаться спокойно и контролировать себя, но тело выдавало ее. Наивный дурачок с Земли, я не мог увидеть очевидного — у моих ног находилась возбужденная страстью рабыня.

Я взял ее за плечи вполне доброжелательно и не понимал, почему она дрожит.

— Господин… — умоляюще проговорила Лола.

Я знал, что должен освободить ее. Именно потому, что эта девушка причинила мне много неприятностей.

Приподняв Лолу над полом, я удивился, поскольку не представлял, что так легко могу держать ее на руках. Думаю, она то лее не представляла этого.

— Господин, — шептала рабыня, — пожалуйста… Менее нежно, чем следовало бы, я бросил ее животом на стол. Лола напряглась и лежала очень тихо. Закинув ее волосы вперед, я повернул ошейник на ней так, чтобы проволока с ключом оказалась под рукой. Открутил проволоку и положил ее вместе с ключом рядом с головой девушки. Потом поправил на ней ошейник.

Крохотным ключом в два поворота я открыл наручники и снял их с ее рук. Ключ с проволокой и наручниками бросил на скамью.

— Теперь мои руки свободны, так что я могу угодить тебе как следует, — прошептала Лола.

Она лежала передо мной вниз лицом, протянув руки вдоль тела ладонями кверху. Руки девушки особенно чувствительны и эротичны. Я подавил желание провести легонько пальцем по ее левой ладони, начертив букву «кеф». Именно эта буква используется для клеймения рабынь.

Лола лежала неподвижно. Это раздражало меня. Разве я не освободил ее от наручников? Теперь я понимаю, что она просто ожидала следующего приказа.

Рабыня чуть слышно застонала. Она выглядела невероятно возбуждающе, и я с трудом напоминал себе, что должен обращаться с ней так, как будто ее принадлежность к слабому полу — случайна и не важна.

— Что угодно господину?.. — пробормотала Лола. Внезапно на мгновение я увидел ее такой, какой она и была, — нагой рабыней в ошейнике, принесшей мне столько несчастий. Теперь эта рабыня лежала передо мной, и я мог делать с ней все, что захочу.

Почувствовав во мне перемену, Лола напряглась. Мои руки сжимали край столешницы.

— Не бей меня кнутом, господин, — умоляла Лола. — Позволь мне угодить тебе. Если не угожу, тогда избей.

— Ты торгуешься? — спросил я.

— Нет, господин, — закричала она. — Нет, господин! Прости меня, господин! Пожалуйста, прости меня!

— Помолчи.

— Слушаюсь, господин.

Я наслаждался — Лола находилась в моей власти. Все настойчивее мне приходилось напоминать себе, что с этой девушкой не следует обращаться по суровым законам природы, диктующим подчинение и принуждение к порядку. Неужели эта бедняжка на самом деле думала, что я, землянин, буду обращаться с ней как с рабыней? Безусловно, Лола должна понимать: ей нечего опасаться. Ведь я буду обходиться с ней с уважением и почтением.

Но взглянув на нее еще раз, я почувствовал прилив гнева. Эта маленькая сучка хотела, чтобы я получил двадцать ударов «змеей»!

Приподняв стол за край, я сбросил рабыню на пол. Стол отлетел на другую сторону камеры.

Лола лежала в соломе у моих ног. Я почувствовал, как ее губы целуют мои ноги. Мне никогда и не мечталось подчинить женщину такой красоты. Я бросил взгляд вниз. Рабыня опустила голову.

— Лола старается угодить господину, — сказала она и заплакала.

Испытав в этот момент волну силы, мощи и возбуждения, прошедшую по всему телу, я откинул голову и рассмеялся. Девушка не поднимала глаз и дрожала. Думаю, ей приходилось слышать подобный смех раньше.

Меня охватили непостижимые и невыразимо прекрасные чувства. Я взирал на Лолу сверху вниз, она находилась у моих ног. И я понял тогда со всей ясностью и силой, перед которыми меркли все аргументы и теории: таков естественный порядок вещей.

Смеясь, я присел над рабыней и, запустив руку ей в волосы, поднял ее голову. Она закрыла глаза. На лице Лолы, к моему изумлению, был восторг.

— Да, господин, — проговорила она, — да!

Я приготовился опрокинуть ее на солому и камни и поступить с ней, как должно поступать с женщиной и рабыней. А потом вспомнил, что я — землянин. Отпустил ее волосы и отбросил от себя. Закричав от неудовлетворенности и отчаяния, я сжал кулаки. Лола встала на колени, прямо на камни, и посмотрела на меня испуганно.

— Господин?

Я впился ногтями себе в ладони и стиснул зубы. Не говоря ни слова, Лола подползла ко мне вплотную. Протянула руку, чтобы коснуться меня.

— Господин…

— Не трогай меня! — проговорил я.

Лола быстро отдернула руку.

— Слушаюсь, господин.

Я отвернулся от нее.

— Мне не удалось угодить тебе? — с мольбой в голосе спросила девушка.

— Молчи!

— Слушаюсь, господин, — прошептала Лола.

Большими шагами я отошел к другой стене клетки, подальше от нее. Опустив руки и голову, прижался к стене, я боролся с собой.

— Господин? — позвала рабыня.

— Молчи! — закричал я.

— Слушаюсь, господин.

Со стоном я стукнул кулаками по камням. Я должен обуздать себя! Я должен победить себя! Я должен отрицать, калечить и подавлять свои импульсы, свою кровь и мужское начало! Я должен стать врагом самому себе! Я должен сделать себя собственной жертвой…

— Можно я подам тебе вина, господин? — спросила девушка.

Я уже более-менее контролировал себя, правда, дышал еще слишком глубоко, почти судорожно. Не дожидаясь разрешения, Лола подошла к полке, куда я поставил чашу с темным дешевым вином для рабов. Затем, держа чашу, рабыня грациозно опустилась передо мной на колени. Глядя на меня, она тряхнула головой, отбрасывая волосы назад. Тонкий стальной ошейник красиво смотрелся на ее шее. Придерживая чашу двумя руками, Лола прижала ее к своему животу ниже пупка. Я не отрываясь смотрел на край чаши, врезавшийся в ее тело.

Затем рабыня подняла чашу перед собой и нежно, повернув голову, коснулась ее губами. После чего, опустив голову, протянула руки и предложила мне эту старую чашу с отбитыми краями.

— Господин желает вина?

Я принял вино. Рабыня смотрела на меня и дрожала. Я отпил немного, держа чашу двумя руками, но через секунду опустил ее и посмотрел на Лолу.

— Вино и Лола твои, господин, — сказала она.

Я знал, что она говорит правду. Поднес чашу к губам и снова начал пить. Потом поставил чашу с остатками вина на стол. Я пил, как подобает хозяину перед коленопреклоненной рабыней.

— Ты пробовал вино дома Андроникаса, — произнесла она, — теперь попробуй вино Лолы.

И тут я впервые осознал, что рабыня, находящаяся передо мной, сексуально возбуждена. До сих пор я не воспринимал ее потребностей, хотя они явно выставлялись напоказ. Мой разум отказывался принимать их во внимание, даже умоляющий аромат ее тела не трогал меня. А если я и замечал эти робкие сигналы, то упорно боролся с желанием отозваться на них.

Я был туп и эмоционально глух. Одно дело — понимать, что происходит с рабыней, и по собственному выбору удовлетворить или не удовлетворить девушку, воспользовавшись ее возбуждением. И совсем другое дело — даже не поинтересоваться, что происходит в ее хорошенькой головке. Мое невежество в подобных вещах объяснимо несколькими обстоятельствами. Во-первых, я землянин и, соответственно, не имею привычки честно смотреть на женщин и понимать их. Большинство землян, к несчастью, не обращают на женщин внимания. Зачастую они не знают по-настоящему даже собственных жен. В противном случае было бы гораздо меньше разводов. Интересным парадоксом в данном случае являются отношения между горианским хозяином и рабыней. Мужчины склонны проявлять огромный интерес к тому, чем владеют, и обычно остаются вполне довольны своей собственностью. Женщины, которыми они владеют, не являются исключением из этого правила. Рабыня желанна и ценима своим хозяином, поскольку принадлежит к числу его сокровищ. Горианский хозяин — заинтересованный собственник, поэтому он внимателен и любопытен. Он хочет знать ее мысли, ее эмоции и чувства, вникая в самые лирические детали. Беседа с очаровательной рабыней — одно из многих удовольствий, доступных хозяину. Невольнице почти невозможно утаить от него свои мысли и чувства.

Большинство рабынь необычайно отзывчивы и привязаны к своим хозяевам и глубоко любят их той невероятной любовью, которая может встречаться только у порабощенной женщины. Но я был бы недобросовестным, если бы не упомянул, что даже самая живая и энергичная рабыня, с удовольствием беседующая со своим господином, хорошо знает: в любой момент ее могут лишить одежды и посадить на цепь. Ею владеют как вещью. Многие рабыни к тому же содержатся у грубых, холодных мужчин, которые презирают их. Эти девушки тоже вынуждены повиноваться и выполнять все требования своих хозяев.

— Я твоя, господин, — проговорила Лола.

Нет, до сих пор я не понимал ее потребностей. Я смотрел на нее, но не видел. Теперь же, отбросив умозрительные теории и обобщения, я разглядел эту девушку. У моих ног находилось живое воплощение страсти и вожделения. На моем месте испугался бы любой землянин.

Я сжал кулаки.

— Господин… — простонала Лола.

Я даже предполагать не мог, что женщина может иметь чувства такой глубины и отчаяния. Моя предыдущая жизнь на Земле не познакомила меня со сложными и глубокими потребностями женщин. Это, мне кажется, вторая причина, по которой я до сих пор не был внимателен к Лоле.

Я пришел в бешенство. Очевидно, мое образование в данной области преднамеренно оставляли неполным. На Земле, я уверен, много специалистов, знакомых с истинным положением вещей. По какой-то причине они расчетливо замалчивали правду, избегали выставлять ее на всеобщее обозрение. В науке есть много неисследованного. Но, безусловно, не все нуждается в изучении одинаково, особенно если некстати опубликованные неосторожные изыскания могут погубить чью-то карьеру. Насколько проще быть объективным в изучении составных частей атома, чем нас самих!

Я снова посмотрел на девушку. Бесспорно, никогда мне не доводилось видеть такого сильного желания в девушках Земли. И уж конечно, я никогда не видел такую девушку обнаженной у моих ног, на соломе в горианском подземелье. Мне стало интересно, так ли сильно отличаются девушки Гора от девушек Земли? Горианки казались сексуальными, женственными и полными жизни, в то время как многие из земных женщин выглядели подавленными, робкими, сдержанными, непроницаемыми, смущенными и стыдливыми, боящимися своей половой принадлежности.

В чем суть псевдомаскулинизации многих женщин Земли, проявившейся в одежде и поведении? Неужели в истерической попытке отрицания своей сексуальности? Чего боятся женщины Земли? Того, что полное признание своих глубочайших сексуальных потребностей поставит их на колени к ногам хозяина.

Лола посмотрела на меня глазами, полными слез. Рабство, внезапно подумал я, освобождает женственность в женщине. Я не предполагал, что свободные горианские женщины могли бы дойти до такой степени откровенности, уязвимости и возбуждения, какие возможны у рабынь. Должно быть, основное различие проходит не между горианской и земной женщиной, а между свободной гражданкой и рабыней.

Работорговцы нередко доставляли земных женщин на Гор в качестве рабынь. Безусловно, они бы не делали этого, если бы рабыни с Земли плохо продавались. И конечно, они бы не продавались так хорошо, если бы из них не получались хорошие рабыни. Не одна земная девушка, считавшая себя фригидной и сексуально пассивной, обнаруживала, к собственному ужасу, что закованная в ошейник, нагая, она становится горячей, податливой игрушкой в руках своего хозяина. Девушка с Земли открывала свою сексуальность на планете Гор, или кнут хозяина помогал ей сделать это.

— Господину понравилось вино? — спросила Лола.

— Я еще не закончил, — ответил я. Чаша стояла передо мной на столе.

— Да, господин, — проговорила она.

Я вспомнил, как только что пил из чаши, которую она мне предложила. Я пил, как настоящий хозяин, у ног которого лежала рабыня! В моем теле оживала первобытная сила. Мне следовало бы стыдиться ее, но я не смог заставить себя и сомневался: неужели недостойно чувствовать себя сильным и могущественным? Почему? Почему мужчине нельзя чувствовать себя мужчиной? Возможно, это не так уж плохо. Кому придет в голову оспорить это, кроме тех, конечно, кто мужчинами не являются?

— Господин хочет, чтобы я подала еще вина? — опять спросила Лола.

— Пока нет, — ответил я.

— Хорошо, господин. — Рабыня почтительно опустила голову.

Я понял: она ждет, что я возьму ее за руки, брошу спиной на солому и начну подчинять своему безжалостному диктату, иногда нежно, иногда грубо, но всегда непреклонно. Так, как хозяин ведет себя со своей жалкой рабыней.

На моих глазах выступили слезы. Я хотел Лолу и все-таки знал, что не должен трогать ее. Я — землянин и обязан это помнить. А она — беспомощная девушка, но при этом — личность.

Лола подняла взгляд.

— Попробуй меня, — просто сказала она.

И тут я осознал, к своему разочарованию, что имеется и другая причина, по которой я не готов исполнить ее желание: мой страх. Тот, кто не может распознать женских потребностей, не должен думать, что смог бы удовлетворить их. Когда девушка предлагает себя в качестве рабыни, она просит тем самым покорить ее.

Лола — рабыня у моих ног. Не из-за этого ли я стремлюсь надеть на нее собственный ошейник?

Тот, кто испытывает страх, не может удовлетворить женщину и вынужден притворяться, будто не понимает ее желаний. Если понадобится, он может мягко пожурить или унизить ее, чтобы она стыдилась своих побуждений. Только так, чтобы она не заметила его немощи. Женщину обманом вынуждают отречься от своих потребностей, и мужчине, к его облегчению, не надо придумывать способ выкрутиться. Такие хитрости, впрочем, редко бывают удачными. Когда желания не могут быть исполнены физиологически, отсутствие счастья, конфликт и чувство вины — как для мужчин, так и для женщин — становятся неизбежными. Тот, кто боится быть хозяином, сомневается в своих способностях, силе, мощи, воле и решительности, останется глух к мольбам даже самой несчастной из рабынь. Как можно ожидать, что мужчина удовлетворит женщину, когда он боится удовлетворить себя самого? Не может быть по-настоящему счастлив тот, кто не владел рабыней. Не может быть счастлива женщина, которая не принадлежала хозяину.

Но если передо мной вдруг мелькала перспектива удовлетворения своих желаний, перспектива радости и невероятной силы, заряжающая и стимулирующая идея господства, откликающаяся на глубинные потребности очаровательной женщины, я быстро выбрасывал эти пугающие видения из головы. Я боялся глубоко заглянуть в себя.

Был ли я достаточно силен, чтобы принять то, что мог бы там увидеть? Не безопаснее ли прятаться в пещере лжи, чем встать на скалу правды, обозревая мир?

Когда человек стоит на солнечном свету и чувствует ветер реальности, каким промозглым и постыдным представляется ему убежище фальши, какой глупой кажется боязнь дневного света и свежего воздуха!

Но я, землянин, воспитанный мифами, быстро осмеял идею страха перед мужским началом. Я хорошо знал, что представляет собой мое мужское начало. Знал также, насколько должен соответствовать ему. Я понимал, что должен быть мягким, заботливым, похожим на женщину и слушаться каждого женского каприза, иначе меня назовут животным. Теперь я сознаю, что эти познания не учитывали сигналов природы, сформированных суровой эволюцией, ссылок на генетические задатки, заложенные в нас во времена, когда на лугах слышалась крадущаяся поступь саблезубых тигров, а на холмах раздавался рев мастодонтов. Мифы, на которых я был воспитан, не рассказывали о мрачных песнях и криках охотников, они не повествовали о бивачных кострах и ножах из голубого кремня, о мясе, приготовленном пленными женщинами с ремнями на шеях. Некая реальность не была обозначена в формулах, которые мне преподавались. Один пункт оказался пропущен в определениях того, что называется словом «мужчина».

— Я преклоняю колени перед моим господином и жду, когда он возьмет меня силой, — сказала Лола.

Я завыл от отчаяния и разочарования. Лола испуганно посмотрела на меня, не в состоянии понять, что терзает ее господина на одну ночь. Мне хотелось схватить ее и бросить спиной на солому, выплеснуть на нее свою ярость и радость, бессознательно удовлетворяя свои права над ней. Права, данные мне от природы! Сжать в руках ее горячую плоть, заставить ее извиваться от моих прикосновений и кричать о своей покорности… Но я знал, что я — землянин, а она — личность. Внезапно и злобно я набросился на нее и ударил по спине тыльной стороной левой ладони. Лола упала вперед. Я поразился тому, что сделал. Но все произошло так быстро, что я едва осознал, что происходит.

Я пришел в ярость не из-за нее, а из-за себя. Лола не виновата. Она просто обнаженная, возбужденная, красивая, закованная в ошейник рабыня у моих ног. Нет ее вины ни в том, что она брошена ко мне, ни в том, что ее переполняют желания. Однако рабыня стала очевидной причиной моих сомнений и страданий. Именно поэтому я и ударил ее.

Это было глупо и бессмысленно. Девушка упала на солому, и кровь показалась у ее красивого рта. Я ожидал, что она посмотрит на меня со страхом и упреком. Вместо этого Лола опустила голову и быстро поползла к моим ногам. Легла животом на солому передо мной, приподнявшись на локтях, и опустила голову прямо у моих ног. Я почувствовал, как ее мягкие полные губы целуют мои ступни. В голосе девушки появились удивление и радость.

— Да, господин. Спасибо, господин. Я прошу прощения, что не угодила тебе, — проговорила она.

Тогда я понял, что бедняжка приняла мой удар за знак господства над ней, за яркое свидетельство моего старшинства. Ее поцелуи были проявлением благодарности.

— Достаточно, — сказал я.

— Хорошо, господин, — ответила Лола, оставаясь лежать у моих ног. Она только отвернула голову в сторону и положила правую щеку на мою ногу.

Рабыня подлежит наказанию. Ее можно ударить по какой-либо причине или без причины. Обычно у хозяина есть повод, каким бы незначительным он ни был. Это напоминает рабыне, что она — рабыня.

Я взглянул на Лолу. Она посмотрела на меня, потом, повернув голову и поднявшись на локтях, снова поцеловала мои ноги. Затем откатилась на солому и улеглась на спину, разглядывая меня счастливым взором.

— Не бей меня больше, господин, — попросила она, — я буду покорной, послушной и любящей.

Лола смотрела на меня, улыбаясь, подняв при этом левое колено и раскинув руки вдоль тела.

— Возьми меня, господин. Используй меня для своего удовольствия.

— Ты умоляешь об этом? — Не знаю, почему я задал именно этот вопрос.

— Да, господин, — улыбнулась Лола, — я умоляю об этом.

— Почему тебя поместили ко мне сегодня?

— Для наказания, — ответила рабыня и снова улыбнулась. — Я жду своего наказания, господин.

Внезапно я испугался, почувствовал себя виноватым и смущенным, ослабел, покраснел и запнулся. Я ударил бедняжку. Конечно, она не ожидала, что я проявлю силу и распущу руки, как сделал бы горианский хозяин. Я-то землянин! Кроме того, Лола вряд ли догадывалась, что она — личность.

— Прости… я ударил тебя, — заикаясь проговорил я. — Это было нехорошо… Я рассердился не на тебя, а на себя и поступил как скотина. Мне очень жаль.

Лола посмотрела на меня испуганно. Она не понимала, какие силы двигали мной. Да и как горианская девушка в ошейнике, в которой сильные мужчины давно развили женские свойства, могла меня понять? Разве эта рабыня знала, что я из-за своих страхов попытался сделать из нее мужчину? Сама мысль об этом ей бы и в голову не пришла. На Земле каждый пол, повинуясь своим страхам, пытается защитить себя от другого пола, для чего отрицает очевидную взаимодополняемость природы, совмещение разнообразных склонностей и задатков. Но невозможно сложить мозаику, подбирая куски одной конфигурации.

В замешательстве Лола встала на колени и опустила голову к соломе, словно пыталась стать меньше.

— Не будь жесток, господин, — умоляла она. — Если я не угодила тебе, просто побей меня кнутом. Я не понимаю тебя, не понимаю, чего ты хочешь. Я просто несчастная рабыня! Пожалуйста, не мучай меня таким хитрым способом. Если я не угодила тебе, умоляю просто подвергнуть меня честному наказанию плетью.

— Что ты говоришь? — пробормотал я.

Лола застонала.

— Пожалуйста, не подвергай меня этим мучениям, господин. Лола просто бедная рабыня. Привяжи ее и высеки плетью. Тогда она, возможно, поймет, как лучше угодить тебе.

— Я не хочу мучить тебя, — объяснил я. — Напротив, я стараюсь быть добрым.

Она застонала еще громче.

— Посмотри на меня, — велел я.

— Да, господин…

— Мне жаль, что я ударил тебя. Мне очень жаль.

— Но Лола просто рабыня. Рабыни предназначены для ударов и оскорблений.

— Мне жаль, — повторил я.

— Жаль? — переспросила Лола.

— Да, — ответил я. — Мне действительно жаль.

Лола содрогнулась и умоляюще произнесла:

— Привяжи меня и выпори!

— Послушай! — Я быстро пошел за вином, которое оставил на столе, взял его и присел около дрожащей девушки. Поднес чашу к ее губам.

Содрогаясь, она выпила.

— Видишь, ты дала мне вино, а теперь я дал вино тебе, — объяснил я.

— Да, господин, — дрожа, сказала Лола.

Теперь я лучше понимаю ее тревогу, чем в тот момент.

Мои эмоциональные противоречия и неудовлетворенность, мои противоречивые мотивации, выражающиеся в непоследовательном поведении, напугали ее. Лола была горианской девушкой, жизненный опыт не подготовил ее к пониманию мужчины, приученного отвергать свою природу и мучить, калечить себя в наказание за импульсы, желания и чувства, естественные, как циркуляция крови и движение молекул через мембраны клетки. Она могла понять, что такое стыд, досада человека, который не смог быть честным. Но ей оказалось незнакомо патологически воспитанное чувство вины, а также привитые невротические тревоги, используемые в качестве контролирующих устройств.

Теперь я понимаю: Лола наверняка боялась, что оказалась в обществе сумасшедшего, для которого ее красота, ранимость и беспомощность ничего не значили. Который не мог понять, что она — женщина и рабыня, который игнорировал ее желания и оказался глух к ее потребностям. Который не понимал, что с ней делать и как с ней обращаться. Девушка оказалась в обществе непредсказуемого и иррационального типа. Этот как бы мужчина своим поведением даже отдаленно не напоминал мужчину настоящего. Не стоит удивляться, что она была напугана. Безусловно, Лола подозревала, что если я и не сумасшедший, то, по крайней мере, глупец. Кто, как не глупец, откажется пить, если его мучит жажда, или откажется есть, если голоден?

Но я не был ни глупцом, ни сумасшедшим. Я был мужчиной с Земли.

— Прости меня, — умоляюще сказал я девушке.

Лола вздрогнула и пролила немного вина, взглянув на меня с ужасом. Я не ударил ее.

— Ты закончила? — спросил я.

Она кивнула испуганно.

— Там немного осталось. Допей.

Я держал чашу, пока девушка со страхом допивала вино.

Поставив чашу на стол, я вернулся к ней и присел рядом. Лола боялась встретиться со мной взглядом.

— Пожалуйста, прости меня, — взмолился я.

Она вздрогнула.

— Прости меня, — повторил я с раздражением.

— Я прощаю тебя, господин, — быстро ответила рабыня.

— Это не приказ, — сказал я. — Было бы лучше, если бы ты сама, по своей воле, по своему желанию простила меня.

— Хорошо, господин, — прошептала Лола, — я прощаю тебя по своей воле, по своему желанию.

— Спасибо, — ответил я.

— Не делай мне больно, господин, — попросила она, отказываясь встретиться со мной взглядом.

— Посмотри на меня, — велел я.

— Пожалуйста, не мучай меня, господин.

— Посмотри на меня, — еще раз попросил я.

— Да, господин.

Лола подняла голову и посмотрела мне в глаза. Я поразился. Она была основательно испугана.

Я взглянул на ее изящный стальной ошейник. Должно быть, мой взгляд моментально стал тяжелым или заблестел. Девушка содрогнулась. Но я уже контролировал себя.

— Не называй меня господином, — ласково сказал я.

— Да, господин.

— Не зови меня господином, — повторил я.

— Я — рабыня, — заплакала Лола.

Неуважение, проявленное рабом, могло караться смертью.

— Не зови меня господином, — настаивал я.

— Да, господин. — Она всхлипнула. — Я хочу сказать — да.

— Зови меня — Джейсон.

Лола отвела глаза вниз.

— Джейсон, — прошептала она. — Пожалуйста, не убивай меня, господин!

— Не понимаю, о чем ты, — признался я.

— Ты пренебрег моей красотой, — заплакала девушка. — Ты отказался взять меня силой. Ты заставил меня показать тебе мое неуважение. Теперь ты не наказываешь меня жестоко за то, что я недостаточно красива, за то, что я не отдалась тебе, как презренная рабыня, за то, что показала тебе неуважение. Разве ты не бросишь теперь меня к своим ногам и не начнешь пинать и избивать безжалостно?

— Конечно нет, — ответил я.

Лола отпрянула назад.

— Дому Андроникаса не понравится, если ты убьешь меня. Я их собственность, — проговорила она.

— Я не намереваюсь убивать тебя, — ответил я.

Рабыня с облегчением вздохнула.

— Что ты собираешься сделать со мной в таком случае? — спросила она.

— Ничего, — сказал я.

— Мне трудно в это поверить, господин, — проговорила Лола.

Я пожал плечами.

— В какую игру ты играешь со мной? — спросила она. — Для какого жестокого наказания ты готовишь меня?

— Ни для какого.

— Я знаю, что ты не с планеты Гор. Все ли мужчины твоего мира такие, как ты?

— Большинство, я полагаю.

— В каком ужасе перед ними, должно быть, живут их рабыни!

— Большинство мужчин в моем мире не имеют рабынь, — объяснил я. — Наши женщины, почти все, содержатся свободно.

— Вне зависимости от их желания? — недоверчиво спросила Лола.

— Конечно, в данном случае их желания не играют роли.

— Это называется свободой?

— Да, — ответил я. — Мне так кажется.

— Но некоторые мужчины должны порабощать женщин, — возразила она.

Я кивнул. Мне было известно о подобных случаях. Существуют мужчины, способные устанавливать собственные законы.

— Но большинство мужчин в твоем мире не имеют рабынь? — уточнила Лола.

— Конечно нет.

— У тебя были рабыни?

— Нет.

— Ни одной?

— Ни одной, — ответил я.

— Ты такой, как все на твоей планете?

— Думаю, да.

— Если это правда, — Лола сузила глаза, — то откуда ты знаешь, как внушить женщине ужас?

— Если я нечаянно испугал тебя, мне очень жаль. У меня не было такого намерения, — объяснил я.

— Я нагая и в ошейнике, я в твоей власти. Ты и вправду хочешь, чтобы я поверила, будто ты не хочешь меня наказать?

— Я не обижу тебя. Ты в безопасности. Не бойся.

— О, как ты мучаешь меня! — закричала рабыня, содрогаясь. — Почему ты не сделаешь то, что задумал, и не покончишь с этим? Неужели я была так жестока с тобой, что ты находишь возможным подвергать меня этой агонии?

Я не знал, как разубедить ее.

— Существует ли какой-то жестокий каприз, который ты намереваешься исполнить? Какое-то унизительное и разрушительное действо, которое ты хочешь устроить для своего удовольствия?

— Не бойся. — Я тщетно пытался успокоить ее.

— Мучитель. — Лола зарыдала. — Мучитель!

— Не бойся, — опять повторил я.

Она закрыла лицо руками и громко заплакала.

— Как жестоки и коварны мужчины твоего мира, — всхлипывала Лола. — Как просты и незамысловаты требования мужчин с Гора по сравнению с этим! Почему ты не мог просто заставить меня служить тебе?

— У меня нет намерения причинить тебе зло.

Всхлипывая, Лола подползла к скамейке, где я оставил хлыст. Зубами взяла его со скамьи и приблизилась ко мне. Я вынул орудие пытки из ее маленьких белых зубов.

— Побей меня, — жалобно попросила она.

Я отбросил кнут.

— Нет.

Дрожа всем телом, Лола улеглась у моих ног, не зная, что будет с ней дальше. Не говоря ни слова, я подошел к темному одеялу, которое лежало на соломе. Оно было тяжелое, сделанное из оленьей шерсти. Я расстелил одеяло на соломе и сделал приглашающий жест рукой.

— Ложись, — сказал я ласково.

Лола вползла на одеяло и легла на спину. Ее тело казалось очень белым на темном одеяле. Легко, кончиками пальцев она потрогала ошейник, после чего взглянула на меня.

— Теперь начинается?

Я стоял и смотрел на ее маленькое дрожащее тело, готовое к любому наказанию, какое бы я ни выбрал. Потом присел рядом с ней, и ее испуганные глаза встретились с моими.

— Пожалуйста, будь добр с Лолой, господин, — прошептала девушка. — Лола просто бедная рабыня.

Я осторожно взял свободную часть одеяла и набросил на нее, укрывая.

— Уже поздно. Ты, должно быть, устала, засыпай, — сказал я.

Лола недоверчиво и испуганно глядела на меня.

— Ты не собираешься овладеть мной? — спросила она.

— Конечно нет, — ответил я. — Отдохни, прелестная Лола.

Потом я подумал, что не должен был называть ее «прелестная Лола». То, что она прелестна и беспомощна, должно быть проигнорировано мною. Такие вещи могут мешать искусственным истолкованиям бесполого понятия «личность».

Каким глупым сейчас мне кажется мое поведение!

— Ты собираешься разделить со мной одеяло? — спросила Лола.

— Нет, — ответил я.

— Но у меня есть клеймо, и я ношу ошейник, — сказала она.

— Отдыхай, спи, Лола, — произнес я, прошел в дальний угол клетки и присел, прижавшись спиной к стене. — Засыпай, — нежно сказал я, обращаясь к девушке.

Она смотрела на меня, натянув одеяло до шеи.

— Ты не свяжешь и не закуешь меня?

— Нет, — ответил я.

Лола лежала тихо. Я добавил:

— Ты в безопасности.

— Да, господин. Господин… — вдруг позвала она меня.

— Что? — отозвался я.

— Я — рабыня.

— Я знаю это.

— Ты не собираешься обращаться со мной как подобает?

— Конечно нет. Я человек с Земли, — объяснил я. Неужели она на самом деле думала, что я стал бы обращаться с ней как с рабыней просто потому, что она ей была?

Лола промолчала. Я велел ей:

— Засыпай.

— Да, господин.

Я откинулся к стене, сидя на соломе. Девушка лежала очень тихо. Долгое время мы не разговаривали. Потом, спустя почти час, я услышал ее стон и увидел, как она вертится под одеялом.

— Господин… — услышал я ее умоляющий голос. — Господин…

Я подошел к ней. В полутьме она откинула темное одеяло до бедер и полусидела-полулежала на куске одеяла. Взглянув на меня, Лола попыталась вытянуть свои маленькие руки, чтобы схватить меня за шею.

— Господин… — молила она. — Пожалуйста, господин!

Ее маленькое округлое тело красиво смотрелось в полутьме клетки. Грудь Лолы выглядела изумительно. Я заметил чудный изгиб ее живота, плавно перетекающий в пышные бедра.

— Что с тобой? — спросил я.

Я держал Лолу за руки.

— Пожалуйста, возьми меня, господин. Пожалуйста, побудь со мной как с рабыней!

Я посмотрел на ее маленькое тело и на стальной ошейник на горле.

— Нет, — ответил я.

Лола перестала тянуться ко мне, и я отпустил ее запястья. Затем поднялся на ноги и некоторое время стоял, рассматривая ее. А она дрожала, стоя на коленях на одеяле.

— Я землянин, — сказал я ей.

— Да, господин, — ответила Лола, опустив голову.

Я был сердит и испуган. Мое сердце колотилось.

— Тебе нечего бояться меня, — продолжал я.

— Да, господин.

Без сомнения, Лола должна знать, что ей нечего бояться того, кто будет обращаться с ней уважительно. Почему же тогда она, простая рабыня, внушала мне такой ужас? Я думаю, это происходило оттого, что я боялся. Она могла разбудить во мне нечто гордое и дикое, такое, что не поддается притворству, нечто давно забытое и мощное, что было воспитано в пещерах и на охоте.

Рассматривая коленопреклоненную рабыню, я на мгновение испытал спокойствие силы. Затем вспомнил, что не должен быть мужчиной, поскольку мужественность запрещена, подлежит унижению и высмеивается.

Нельзя быть мужчиной! Следует быть личностью. Львы должны быть пойманы в капкан и кастрированы. Пусть истекают кровью! Среди цветов им нет места. Пусть львы поймут, что их задача — катать тележки с овцами. Они будут вознаграждены за это одобрительным блеянием.

Но на секунду взглянув на девушку, я почувствовал прилив чего-то темного и могучего, непреодолимого и сильного, чего-то, что сказало мне: красавицы вроде этой — полная и безусловная собственность мужчин.

Но и в тот раз я выбросил эти мысли из головы.

— Я не понимаю тебя, — сердито проговорил я.

Лола не подняла головы.

— Я обращался с тобой с добротой и вежливостью. А ты продолжаешь вести себя как рабыня.

— Я и есть рабыня, господин, — ответила она.

— Я не знаю, чего ты хочешь. Мне следовало бы привязать тебя к решетке, чтобы урты тобой полакомились?

— Пожалуйста, не делай этого, господин, — проговорила Лола.

— Это шутка, — ответил я, ужаснувшись тому, что она приняла мою угрозу всерьез.

— Я думала, ты так и сделаешь, — мягко сказала девушка.

— Кстати, о шутках. Какую великолепную шутку мы сыграли сегодня над нашими тюремщиками!

— Что, господин? — не поняла она.

— Они поместили тебя ко мне, чтобы я мог издеваться над тобой, а я все-таки не сделал этого. Я обошелся с тобой мягко и вежливо, с добротой и уважением.

— Да, господин, — отреагировала Лола. — Великолепная шутка.

— Очевидно, у тебя проблемы со сном. Я тоже не хочу спать. Если желаешь, мы можем поговорить, — предложил я.

Она опустила голову и молчала.

— Хотела бы ты, чтобы я рассказал тебе о женщинах моего мира, которые прекрасны и свободны? — спросил я.

— Они счастливы? — задала она вопрос.

— Нет… Но и мужчины тоже несчастливы, — торопливо добавил я.

— Без сомнения, некоторые мужчины и женщины твоего мира должны быть счастливы.

— Некоторые, я полагаю, — ответил я. — Я хочу надеяться, что это так.

Я не видел большого смысла рассказывать ей в деталях о всеобщем страдании моего мира, мелочности и неудовлетворенности его жителей. Если судить о цивилизации по уровню радости и удовлетворенности ее населения, большинство цивилизаций Земли следует считать неудачными. Интересно отметить, с большим уважением рассматриваются цивилизации, оказавшиеся просто катастрофичными в плане обыкновенного человеческого счастья.

— Ты в безопасности, — сказал я Лоле. — Я не унижу тебя, обращаясь с тобой как с женщиной.

— Разве это унизительно, когда с тобой обращаются как с женщиной? — не поняла она.

— Предполагается, что унизительно.

— О! — не поверила рабыня.

— С ними следует обращаться как с мужчинами, — объяснил я. — Иначе они чувствуют себя оскорбленными.

— Понимаю, — сказала Лола задумчиво.

— Стало быть, это правда.

— Но я — женщина, — произнесла она.

— То, что ты думаешь об этом, не имеет значения, — ответил я.

— Понимаю.

Я замолчал.

— Мне бы показалось оскорбительным, если бы ко мне относились как к мужчине.

— Зря, — возразил ей я.

— О! — отреагировала Лола. — Но разве мужчины и женщины не разные?

— Статистически, конечно, между ними существует глубокая и очевидная разница, психологическая и физическая. Но можно найти некоторых мужчин, которые очень женственны, и некоторых женщин, весьма мужеподобных. Таким образом, существование женственных мужчин и мужеподобных женщин доказывает, что на самом деле мужчины и женщины одинаковы.

— Не понимаю, — призналась Лола.

— Я сам этого не понимаю, — усмехнулся я.

— Если можно найти мужчину, который похож на женщину, и женщину, которая похожа на мужчину, разве это не предполагает, что мужчины и женщины различаются?

Я промолчал.

— Если бы можно было найти урта, который был бы как слин, — продолжала она, — и слина, который был бы как урт, разве это показывало бы, что урты и слины — одно и то же?

— Конечно нет. Это было бы абсурдно, — заявил я.

— В чем разница? — задала она вопрос.

— Я не знаю. Должна быть какая-то, — ответил я.

— О! — Она продолжила: — Разве женственный мужчина и мужеподобная женщина, из-за того что они сравнительно редко встречаются на свете, не только не скрывают очевидной разницы между мужчинами и женщинами, но, наоборот, благодаря своей относительной уникальности более ярко подчеркивают разницу между ними? Я почувствовал растущее раздражение.

— Контрасты со временем будут уменьшаться, — сказал я. — В моем мире теперь образование направлено на маскулинизацию женщин и феминизацию мужчин. Женщины должны стать мужчинами, а мужчины должны стараться быть похожими на женщин. Вот ключ к счастью.

— Но женщины и мужчины разные. — Она выглядела уставшей и раздосадованной.

— Они должны вести себя так, словно между ними нет разницы, — объяснил я.

— Но что же тогда произойдет с их природой?

Я пожал плечами.

— Их природа не имеет значения. Пусть головы формируются при помощи досок. Пусть ноги стягиваются тесной тканью…

— Но не придет ли время воплей? — спросила Лола. — Время ярости, время поднять нож?

— Не знаю. — Я пожал плечами. — Будем надеяться, что не придет.

Я не знал, что неудовлетворенность приводит к агрессии и деструктивности. И вовсе не выглядит невероятным предположение, что неудовлетворенность моего мира, особенно мужской его части, может вызвать безумие термоядерной войны. Вытесняя агрессивность, ее, вероятно, направят на внешнего врага. И когда-нибудь курок будет спущен. Прискорбно, если последним прибежищем для мужчин, желающим доказать себе, что они мужчины, станет кровавая бойня современного технологического конфликта. Тем не менее я знал мужчин, жаждущих этого безумия, — оно разрушило бы стены их тюрьмы. При этом, скорее всего, сами они погибнут… Но может, хотя бы перед лицом смерти эти мужчины смогли бы вернуть себе мужество, от которого они прежде отказались? Мужское начало нельзя отрицать вечно. Чудовище будет освобождено или уничтожит нас.

— Должна ли я понимать, — спросила Лола, — что земляне не бросают женщин к своим ногам?

— Именно так, — ответил я. — С женщинами обходятся весьма почтительно. С ними обращаются как с равными.

— Бедные мужчины, бедные женщины, — проговорила Лола.

— Я не понимаю тебя, — удивился я.

— Ты бы сделал любовницу-рабыню своей ровней?

— Конечно.

— Тогда ты обманул бы ее надежды переполниться чувствами. Ты помешал бы ей исполнить то, что заложено в самых глубинах ее природы.

Я молчал.

— Если ты не будешь мужчиной, как сможет она стать женщиной?

— Ты считаешь, что женщина — рабыня? — с презрением спросил я.

— Я была в руках сильных мужчин и отвечу — да!

Я был ошеломлен.

— Ты ошибаешься! — закричал я. — Ты ошибаешься!

Я ужасно испугался тогда, что если то, что она сказала, — правда, то внутри меня может быть хозяин. Но если женщина опустится передо мной на колени и попросит надеть на нее ошейник, разве я не испугаюсь замкнуть ее прелестное горло жесткой хваткой железа? Разве не стану я бояться овладеть ею, принять могущественную ответственность господства? Была ли у меня сила и крепость, смелость быть хозяином? Не боялся ли я, что окажусь неспособным контролировать, укрощать и покорять такое сложное, прекрасное животное?

Нет, я наверняка, краснея и пугаясь, поторопился бы поднять ее на ноги, пытаясь смутить и пристыдить за то, что проявила свою чувственную природу. Мне пришлось бы подстрекать ее быть мужчиной. Если бы она была мужчиной, то я мог бы со спокойной совестью оставить женщину в ней неудовлетворенной.

— А ты глупый, — сказала она.

Меня разозлило это, но я напомнил себе, что я — человек с Земли и женщины могут злить и оскорблять меня, сколько им угодно, с полной безнаказанностью. Если бы им не разрешали этого делать, как бы они смогли уважать нас?

— Я не удивляюсь, что женщины равны таким мужчинам, как ты, — заявила она. — Мне кажется, Джейсон, что ты, весьма вероятно, равен женщине.

Я молчал.

— Ты — презренный раб, — сказала она.

— Тебе бы понравилось быть равной с мужчинами, — сказал я ей.

— Женщины мечтают не о равенстве, а о хозяевах, — ответила она.

Я сердито сел спиной к стене.

— Унизительно носить ошейник в этой камере, — заключила она и легла на одеяло, повернувшись ко мне спиной.

Она не подумала закрыть свое прелестное тело. Каждый дерзкий, соблазнительный изгиб ее тела был выставлен передо мной презрительно, насмешливо. Это было оскорбление рабыни, наносимое слабому рабу, которого она не боялась.

Мои кулаки сжались. Волна гнева накрыла меня. Я представил, как подскакиваю к Лоле, резко бросаю ее на спину и начинаю хлестать по щекам ладонью и затем безжалостно насилую ее, напоминая, что она всего лишь рабыня, брошенная мне на ночь…

Но я не сделал этого. Я контролировал себя.

Я ведь пытался поладить с ней по-хорошему!

Мой взгляд остановился на хлысте, лежащем на скамье. Я представил, как использую этот хлыст на ее красивом теле, пока она не запросит пощады. Лола поняла бы только пинки или удары хлыста. Это те аргументы, которые могут убедить женщину. Мне не удалось найти с ней общий язык, несмотря на то что я был внимателен и вежлив и обращался с ней благородно и с уважением. Я обращался с ней как с равной, а в ответ получил насмешку и презрение!

Я почти ничего не понял из того, что произошло. Она высмеяла меня, а я обращался с ней как с товарищем, пытался увидеть в ней личность.

— Ты собираешься бить меня хлыстом? — спросила она.

— Конечно нет, — ответил я.

— Я так и думала, — сказала она и, перевернувшись, легла на спину, уставившись в потолок.

Увидев ошейник у нее на горле, я снова сел у стены и, встревоженный, задумался. Лола не поняла, что такое джентльмен. Она привыкла только к дикарям с Гора. Я был слишком хорош для нее.

— Ты не кажешься благодарной, — сердито сказал я.

— За что я должна быть благодарной?

— Тебя отправили ко мне для наказания, — ответил я. — А я не наказал тебя.

— Как умны были мои хозяева, — с горечью проговорила она. — Должно быть, я сильно не угодила им.

— Я не понимаю!

— Я наказана самым жестоким образом.

— Я не понимаю, — повторил я. — Я не наказывал тебя.

Внезапно, удивляя меня, Лола перекатилась на живот и ударила маленькими кулачками по одеялу. Она начала истерически плакать. Я не мог понять ее.

— Что случилось?

Она вскочила с одеяла и с жалобным видом, всхлипывая и рыдая, подбежала к решетке. Прижалась к ней своим прелестным телом и, вытянув руки сквозь прутья клетки, закричала в пустой коридор:

— Хозяева! Хозяева! Выпустите меня! Пожалуйста, выпустите меня!

При этом Лола ударяла по решетке своими крошечными, красивыми руками.

— Выпустите меня! — умоляла она. — Пожалуйста, выпустите меня, хозяева!

Затем сломленная, рыдающая Лола опустилась на колени к решетке, склонив голову, держась за прутья руками.

— Выпустите меня отсюда, хозяева! — плакала она. — Пожалуйста, выпустите меня отсюда, мои хозяева!

Но никто не ответил на ее крики. Лола стояла на коленях у решетки, опустив голову, и шептала:

— Выпустите меня. Пожалуйста, выпустите меня, хозяева…

— Я не понимаю тебя, — сказал я.

Она продолжала плакать.

— Я не понимаю, — повторил я, — я не наказывал тебя.

— Ты знаешь, в чем было мое наказание? — плача, спросила она.

— Нет.

— Оно было в том, что меня поместили с тобой, — ответила она и опустила голову.

Я вернулся туда, где до этого сидел, и опустился на солому. Она, всхлипывая, осталась у решетки. Там же, позже, Лола заснула. Я прислонился к стене, испытывая гнев. Заснуть не удалось.

8. Я ОПОЗОРЕН. Я ПОКИНУ ДОМ АНДРОНИКАСА

— Залезай, — сказал Продикус.

Грон с голой грудью стоял позади него, опершись на эфес большого, длинного, изогнутого меча.

— Подожди, — приказала леди Джина.

Я стоял на коленях перед квадратным железным ящиком, отделанным белой эмалью изнутри. Одна из его стенок лежала на плитках.

Я напрягся. На двух сторонах ящика красной краской была нарисована печатная буква «Кеф». «Кеф», конечно, является начальной буквой не только в слове «кейджера», наиболее употребимом для обозначения рабыни, но также для слова «кейджерус», что обозначало раба-мужчину. Ящик вполне подходил для раба-мужчины. Это было ясно и по размерам ящика — он превышал размеры тех, что обычно предназначены для рабынь. Эти ящики также метятся красным по белому, но буквы на них пишут курсивом, который применяется на клеймах для женщин.

— Прошлой ночью, Джейсон, мы бросили тебе рабыню, — произнесла леди Джина и тряхнула распущенными хвостами своей плетки.

Я не поднимал головы.

— Мне было интересно посмотреть, что ты будешь делать с ней. Тогда я полагала, что в тебе сохранилась хотя бы частичка мужского начала.

Дрессировщица внезапно взмахнула плетью, и я вздрогнул.

— Теперь я вижу, что в тебе ее нет!

Она снова ударила меня, и хвосты плети обожгли мою спину. Я не смог удержать слез и заплакал не столько от боли, сколько от разочарования, отчаяния и стыда. Я знал в глубине сердца, что заслужил наказание.

— Можно сказать, моя госпожа? — с мольбой попросил я.

— Говори, — разрешила леди Джина.

— Я землянин, — попытался объяснить я. — Мы доказываем свое мужское начало, отрицая его. Тот, кто ведет себя в меньшей степени по-мужски, демонстрирует подлинное мужество.

— Ты веришь в это? — спросила леди Джина.

— Нет, госпожа, — с горечью сказал я. — Не верю, меня просто научили так говорить.

— Люди, которые гордятся тем, что отвергают свое мужское начало, обманывают себя. Возможно, таким образом они защищаются от осознания того, что на самом деле у них попросту нет мужского начала, которое следует отрицать.

Я не поднимал головы. Мне было известно, что мужчины отличаются один от другого. Некоторые, возможно, действительно лишены мужского начала. Для таких проще всего изощряться в притворном отрицании его. Отдельные мужские особи — полагаю даже, достаточно многочисленные — не испытывают сильных потребностей и сексуального голода. Жизнь не готовила их к осознанию потребностей, желаний и страстей. Конечно, они не знали, что у более глубоких и мощных натур более глубокие желания и страсти. Эти желания и страсти подобны краскам, которых они не могут видеть, звукам, которых они не могут слышать, словам, которые должны навсегда остаться за пределами их понимания.

Но может быть, я ошибался? Может быть, в мужчинах остались еще черты бродяги и охотника? Возможно ли навсегда забыть трепет пойманной окровавленной добычи в руках или жгучее желание откинуть голову и завыть на луну в ветреную ночь?

— Как же человек может знать, есть ли у него мужское начало, если он никогда не выражал его? — язвительно поинтересовалась леди Джина.

— Я не знаю, госпожа.

— Пусть те, кто проявлял свою мужскую природу, решают сами, хотят ли они отрицать ее?

Я ничего не сказал на это, потому что не знал, что значит — по-настоящему быть мужчиной. Я боялся мужской природы. Предположим, я обрел мужественность. Как, вкусив однажды мясо, кровь и победу, смог бы я подавить обретенное право первородства?

Мужчины не должны быть мужчинами. Я знал это и не поднимал головы.

— Раб! — с насмешкой произнесла леди Джина.

Я стоял на коленях, со стальным ошейником дома Андроникаса на горле перед открытым ящиком для рабов. Наверху он имел два ряда колец, каждое крепилось на краю верхней крышки, через которые продевались длинные шесты для переноски. Позади, за Троном, стояли рабы-переносчики, огромные, мускулистые мужчины в ошейниках. Двое из них держали шесты, похожие на пики.

— Подними глаза, раб Джейсон, — приказала дрессировщица. — Посмотри вокруг себя.

Я огляделся.

— Как к тебе относятся, прелестный раб?

— С презрением, госпожа, — ответил я.

— Верно, — подтвердила леди Джина.

Это была правда. Даже рабы презирали меня, землянина, стоящего на коленях.

— Опусти голову, раб, — велела мне леди Джина.

— Слушаюсь, госпожа.

— Ты годишься для того, чтобы быть рабом, — презрительно сказала она.

— Да, госпожа, — подтвердил я, не понимая, почему она сердится. Казалось, я разочаровал ее. Но что свободная женщина хотела от того, кто был только рабом?

Внезапно, закричав от ярости, леди Джина принялась стегать меня плетью. Наконец, спустя некоторое время, она утомилась. Спрятав кнут за пояс, леди Джина приподняла за волосы мою голову.

— В тебе есть мужчина, Джейсон? — спросила она.

Я промолчал.

Дрессировщица улыбнулась.

— Засуньте раба в ящик, — приказала она.

Я заколебался.

— Ты повинуешься?

— Да, госпожа, — ответил я.

— Тогда — повинуйся.

— Слушаюсь, госпожа.

На коленях я заполз в ящик, с трудом поместившись в нем. Металлическая дверь закрылась. Запоры встали на место. Я прижался к стенкам железного контейнера. Слева и справа, на уровне глаз, в этих стенках оказались пятнадцать маленьких отверстий около полудюйма в диаметре, расположенных тремя горизонтальными рядами, по пять штук в каждом.

Я услышал, как два длинных шеста продели через ряд колец на крышке ящика.

— Доставьте его на рынок Таймы, — услышал я голос леди Джины.

— Будет исполнено, госпожа, — ответил Продикус.

Ящик подняли в воздух.

Опустив голову, я заплакал. Я был человеком с Земли. Я был рабом.

9. Я — ТОВАР, НАПРАВЛЯЮЩИЙСЯ НА РЫНОК ТАЙМЫ

— Понюхай девушку, господин, — насмехалась рабыня.

Меня перевезли на рынок в ящике для рабов. Он был поставлен на камни рядом с лоханью, из которой поили закованных в цепи невольников. Мы находились на краю пространства, похожего на городскую площадь. Я отпрянул от отверстий в стенке, когда коричневая репсовая ткань, закрывающая восхитительно округлый низ живота рабыни, внезапно коснулась моего носа.

Она бесстыдно потерлась об отверстия, и я на самом деле почувствовал запах грязи и пота и горячий сырой запах женщины.

— Понюхай меня тоже, господин, — сказала другая рабыня, одетая в такую же коричневую репсовую ткань, и в свою очередь потерлась об ящик.

— Уберите свои грязные, вонючие маленькие тела! — зарычал Продикус.

Обе девушки засмеялись и, повернувшись, быстро и легко убежали прочь. Они казались восхитительными, в коротких туниках, с ошейниками. У одной туника была разорвана до талии с левой стороны. Они не стали дожидаться кнута Продикуса.

— Раб! Раб! — закричал маленький ребенок, стуча по металлическому ящику.

— Раб! Раб! — подхватил его товарищ.

По очереди они колотили по ящику. Внутри шум был болезненным. Затем дети убежали куда-то играть.

— Господин!

Я позвал человека, который проходил мимо, и прижался лицом к отверстиям.

— Скажите, пожалуйста, господин, — обратился я. — В каком я городе?

Прохожий плюнул в отверстия. Я быстро отпрянул назад и вытер щеку. Теперь я понимаю, что он был добр, потому что не велел избить меня. Я проявил большую дерзость, осмелившись заговорить с ним. Некоторых рабов убивали за такие поступки.

— Ты хорошенький? — услышал я женский голос и снова взглянул сквозь отверстия.

— Я плохо его вижу, — сказал другой женский голос. Две свободные женщины в покрывалах и платьях стояли рядом с ящиком. У них в руках были корзины.

— Ты хорошенький? — повторила свой вопрос первая.

— Не знаю, госпожа, — сказал я.

Она засмеялась.

— На какой рынок тебя направляют? — спросила ее спутница.

— На рынок Таймы, — ответил я.

Они посмотрели друг на друга и засмеялись.

— Держу пари, что ты хорошенький, — произнесла одна из женщин.

— Мой компаньон не разрешил бы мне иметь домашнее животное вроде тебя, — проговорила другая.

— Ты вполне ручной? — поинтересовалась первая.

— Он ручной наверняка, — отозвалась вторая. — Рынок Таймы известен ручными рабами.

Я не сказал им, что пришел из мира, в котором почти все мужские особи великолепно приручены, из мира, в котором мужчинам полагается гордиться своей безобидностью и сговорчивостью.

— Я не доверяю кейджерусам, — сказала первая женщина. — Они могут возвращаться в прежнее состояние. Можешь себе представить, как это было бы страшно, если бы какой-нибудь из них кинулся на тебя?

Вторая вздрогнула, но мне показалось, с удовольствием.

— Да… — сказала она.

— Представь только, что он мог бы заставить тебя делать.

— Да! — согласилась вторая.

— Он обращался бы с тобой, как будто ты чуть-чуть лучше рабыни.

— А может быть, как с простой рабыней, — сказала ее спутница.

— Как ужасно это было бы! — высказалась первая.

— Да-а, — согласилась вторая, но мне показалось, что под покрывалом и платьем она снова вздрогнула от удовольствия.

— Но если госпожа сильна, — проговорила первая, — чего ей бояться?

— Кого-то, кто сильнее ее, — заметила ее спутница.

— Я сильнее любого мужчины, — похвасталась первая.

— А что, если ты встретишь своего господина? — спросила вторая.

Первая секунду помолчала и затем заговорила:

— Я бы любила его и безответно служила бы ему.

— Прекрасные госпожи, — обратился я, — не могли бы вы сказать мне, в каком городе я нахожусь?

— Молчи, раб! — сказала первая женщина.

— Да, госпожа.

— Любопытство не идет кейджерусу, — добавила вторая.

— Да, госпожа, — признал я. — Простите меня, госпожа.

Они пошли прочь, с рыночными корзинами в руках. Толстый конец кнута Продикуса внезапно резко ударил дважды по стенке ящика. Испуганно вскрикнув, я дернулся внутри.

— Молчи, раб, — сказал Продикус. — Или будешь хорошенько избит.

— Да, господин, — проговорил я. — Простите меня, господин.

Я почувствовал, как ящик снова поднимают, и прижал лицо к отверстиям. Я видел яркие платья и туники прохожих — площадь была заполнена народом. Я видел рыночные лотки и слышал крики торговцев уличным товаром. Я чувствовал запахи свежих овощей и жареного мяса. День был ярким, воздух — чистым. Показался человек, торгующий нагими рабынями с цементного помоста в конце площади. Рабыни в ошейниках и цепях были красивы и вызывали жалость. Я подумал о мисс Беверли Хендерсон. Какой прелестной она была! Я с трудом осмеливался предположить, что за трагическая судьба могла быть уготована ей в этом грубом мире.

— Дорогу! — закричал Продикус. — Дорогу товарам, предназначенным для рынка Таймы!

10. Я ОКАЗЫВАЮСЬ РАБОМ В ДОМЕ ЛЕДИ ТАЙМЫ. Я РАЗВЛЕКАЮ ЛЕДИ ТАЙМУ ВО ВРЕМЯ ЕЕ ДОСУГА

Дверца позади меня открылась, и в это же время меня толкнули в глубь ящика, схватили за лодыжки и вытащили наружу на животе. Четверо мужчин держали меня. Продикус вставил ключ в замок, находящийся на моем ошейнике, и через мгновение, открыв его, сдернул ошейник с моего горла. Почти одновременно другой человек надел на меня новый ошейник и защелкнул его.

Теперь я носил ошейник Дома Таймы.

Я увидел женщину, суровую и жестокую, в черной одежде, с кожаными браслетами. Она подписала документы. Продикус спрятал бумаги в свою тунику. Двое мужчин подняли меня и поставили на колени на цементный пол большой комнаты.

Дверь ящика для рабов была закрыта и заперта. Продикус жестом распорядился, рабы-носильщики вставили шесты в кольца и через мгновение, подняв ящик, последовали за Продикусом на выход через железную дверь.

Я почувствовал кнут женщины у себя под подбородком. Она подняла мне голову.

— Приветствую тебя, прелестный раб, — сказала она.

— Приветствую вас, госпожа, — ответил я.

— Я — Тайма, — объяснила она. — Я хозяйка здесь.

— Да, госпожа, — ответил я.

Леди Тайма повернулась к двум мужчинам рядом с ней, крепким парням, предназначенным для поддержания порядка в загонах для рабов.

— Избейте его кнутом, — приказала она. — Потом вымойте, приведите в надлежащий вид и пришлите в мою комнату.

Меня поставили на ноги и, подхватив, поволокли прочь от нее.

— На колени, — приказал мужчина, указывая место перед тяжелой железной дверью в темном коридоре.

— Когда мы уйдем, обозначь свое присутствие.

— Да, господин, — ответил я горестно.

Я не пробыл в доме Таймы и нескольких часов, как уже был подвешен на кольце для наказаний и хорошенько избит кнутом. Затем меня привели в маленькую клетку с низким потолком, где заперли. Полагаю, я пролежал там полчаса. Затем человек принес мне сосуд с водой и миску жидкой каши для рабов. Я не был голоден, но мне приказали есть, и, встав на колени, я выполнил приказ под наблюдением. Когда он посчитал, что я насытился, то заставил меня пройти с ним в теплую, влажную комнату. Там оказались встроенная ванна, цистерны с водой и сосуды с кипятком. Также там были полотенца и масла. Человек снял с меня ошейник и приказал опуститься в ванну.

Вода была слишком горячей, но я не осмелился возражать. Горианские хозяева не имеют привычки прислушиваться к чувствам рабов. Порабощенный мужчина с Земли, я был настолько глуп, что даже не знал, как принимать ванну. Смеясь, надсмотрщик объяснил мне предназначения полосканий и масел. Несмотря на испуг, мне понравился длительный процесс принятия ванны, который для горианцев является приятной процедурой. Весьма часто она происходит в публичных ваннах и служит способом общения.

Я избавился от запаха тюрьмы. Затем надушился туалетной водой и духами, которые считались подходящими для определенного типа мужчин-рабов. После этого мне дали белую шелковую тунику.

— Встань на колени, — приказал мне надсмотрщик. Я подчинился, и он надел на меня ошейник. Мы покинули комнату.

Меня провели по залам дома Таймы к входу в длинный темный коридор. Он охранялся двумя стражами, вооруженными пиками и мечами.

— Проходи вперед, раб, — приказал надсмотрщик.

— Да, господин, — ответил я.

Два стражника пошли за нами, не говоря ни слова. Коридор был длинный, с ответвлениями. Я ощущал босыми ногами ковровое покрытие.

— Поверни налево, — скомандовал человек, сопровождавший меня.

Я чувствовал стальной ошейник, застегнутый на шее, и шелк на моем теле.

— Теперь направо, — сказал человек.

Мы продолжали идти еще довольно долго.

— Остановись здесь, — наконец приказал надсмотрщик.

Мы замерли перед тяжелой железной дверью.

— Нам подождать? — спросил один из стражников.

— Необязательно, — ответил тот, что был со мной. — Этот человек — землянин.

Стражники понимающе кивнули.

— Встань на колени, — сказал человек, указывая место перед тяжелой, сделанной из железа дверью в коридоре.

— Когда мы уйдем, обозначь свое присутствие.

— Да, господин, — проговорил я с отчаянием.

Надсмотрщик повернулся и пошел налево, сопровождаемый двумя стражниками. Они не оборачивались.

Я печально стоял на коленях, затем поднял руку, чтобы постучать в дверь, но рука опустилась. Я боялся стучать.

Пока я был заперт в камере, практически только один человек контролировал меня. Он следил за моим кормлением, надзирал за принятием ванны и за приготовлениями к тому, что должно было сейчас произойти. Он снимал мой ошейник, а потом заставлял меня встать на колени, застегивая его снова. Я знал, что он не вооружен, но все равно боялся и слушался его. Свободные люди были для меня хозяевами, свободные женщины — хозяйками.

Сначала четверо или пятеро человек надзирали за мной грубо и жестоко. Затем меня избили.

Они видели, как я кричал под хлыстом, умоляя о пощаде. Я полагаю, тогда они поняли — работорговцы понимают такие вещи, — больше одного человека не понадобится, чтобы присматривать за мной. Я был всего лишь землянин.

Испугавшись собственного бездействия, я слегка стукнул в дверь и сам с трудом услышал свой стук. Дрожа, опустил голову.

Потом я взглянул в коридор. Надсмотрщик и стражники уже исчезли. Он, конечно, вернулся к своим обязанностям, а стражники снова заняли свой пост. Я мог видеть их далеко в конце коридора. Они не боялись оставить меня одного у двери. В сущности, я был отконвоирован одним человеком. С таким же успехом я мог бы быть женщиной. Они оказывали мне не больше уважения, чем делали бы это в отношении беспомощной, слабой рабыни. Мне было стыдно. Но разве они не были правы? Разве мы, земляне, не приручаемся хорошо?

Дверь все еще не открывалась. Я был напуган. Мне ведь приказали обозначить свое присутствие.

Объятый ужасом, тяжело дыша, с колотящимся сердцем, я снова постучал в дверь, надеясь, что за ней никого нет.

— Кто там? — произнес рассеянный женский голос.

— Э-э, раб, — заикаясь проговорил я.

Госпожа открыла дверь и посмотрела на меня. В руке у нее были какие-то длинные желтые бумаги.

— Это Джейсон, не так ли? — произнесла она.

— Если госпоже угодно, — сказал я.

— Это то, что нужно, — молвила она, рассматривая меня.

Казалось, госпожа не замечала, что я был один в зале. Очевидно, она не видела в этом ничего необычного.

— Тебя должны были прислать ко мне в комнату сегодня вечером, так ведь?

— Да, госпожа.

— Входи, — приказала женщина. — Сними тунику и встань на колени около кушетки. Закрой дверь за собой.

— Да, госпожа, — ответил я.

На ней были позолоченные сандалии и длинное красное одеяние с высоким, богато украшенным воротом, застегнутым серебряной пряжкой.

Я вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Снял шелковую тунику, которую мне выдали, и, сложив ее, положил на пол. Затем, нагой, в ошейнике, встал на колени поблизости от кушетки.

Госпожа нагнулась над низким столом, спиной ко мне, и занялась бумагами. В правой руке она держала перо.

— Я разбираюсь в деталях завтрашних вечерних торгов, — сказала она.

— Да, госпожа.

Леди Тайма работала спокойно, вдумчиво. Иногда забирала одну бумагу из стопки и добавляла к ней другую. Время от времени делала какие-то пометки пером.

Прошло несколько часов. Я не беспокоил ее. Я знал, что госпожа работает. Она была деловой женщиной. Мне было интересно, не относится ли что-то в этих бумагах ко мне? Спросить, конечно, не осмеливался, так как хорошо усвоил: любопытство не подобает рабу. Если меня собираются продать завтра, я узнаю об этом, когда хозяева или хозяйки сочтут нужным, возможно лишь в последний момент, когда бирка для продажи уже будет привязана к моему ошейнику.

— Налей мне вина, Джейсон, — рассеянно сказала она. — Как рабыня.

— Да, госпожа, — ответил я.

— Мне кажется, ты недоволен? — не поворачиваясь, спросила леди Тайма.

— Нет, госпожа.

— Хорошо. Ты настоящий мужчина с Земли. Подходящий раб для женщины.

— Да, госпожа, — согласился я, нашел вино и налил ей немного. Потом, как это делала Лола, прижал кубок к животу, затем поднес к губам, повернул голову и поцеловал его. Опустив голову, стоя на коленях и вытянув руки, я подал кубок госпоже.

— Великолепно, Джейсон, — похвалила она.

— Спасибо, госпожа, — ответил я.

Леди Тайма отпила вина и, разглядывая меня с презрением, сказала:

— Иди на свое место.

— Да, госпожа.

Я пошел назад к кушетке и снова опустился на колени. Она повернулась, поставила чашу с вином на низкий стол и через мгновение снова глубоко погрузилась в работу. Думаю, она забыла, что я нахожусь в комнате.

Я молча стоял на коленях позади нее. Время от времени она отпивала вино из чаши. Меня не замечали и игнорировали. Меня позовут, когда я понадоблюсь.

Взглянув на большую, покрытую мехом кушетку, я увидел, что там были цепи, прикрепленные к кольцам.

Наконец леди Тайма устало отбросила бумаги и положила перо, поднялась на ноги и повернулась, чтобы посмотреть на меня.

— Ложись на кушетку, — велела она. — На спину.

— Да, госпожа, — отозвался я.

Она подошла, деловито и обыденно подняла кандалы на цепи и защелкнула их на моей правой ноге. Затем обошла кушетку и слева зафиксировала мою левую лодыжку. После, как я почувствовал по движению моей левой ноги, вытянутой слегка влево, госпожа прикрепила цепь к кольцу. Потом подошла к изголовью и, взяв мое правое запястье, надела на него наручник. Еще раз обойдя кушетку, она взяла мое левое запястье, также надела на него наручник и плотно застегнула.

Леди Тайма проделала это с таким же привычным видом, с таким же отсутствием интереса и внимания, с каким бы она вешала свой наряд или перекладывала бы расческу и щетку на туалетном столике.

— Ты помнишь меня, Джейсон? — спросила она.

— Думаю, да, госпожа, — ответил я. — Вы были в числе работорговцев, которые осматривали меня в доме Андроникаса?

— У тебя хороший глаз на женщин, Джейсон. Я была в покрывале, — заметила леди Тайма.

— Спасибо, госпожа…

— Я напугала тебя, Джейсон? — задала она вопрос.

— Да, госпожа, — ответил я.

— Как я презираю слабость в мужчинах!

Я молчал.

— Ты ведь с Земли?

— Да, госпожа, — ответил я.

— Леди Джина говорила мне об этом, — сказала она, — в доме Андроникаса. И это также есть в твоих бумагах.

Она посмотрела на меня сверху вниз, на меня, мужчину с Земли, прикованного перед ней на кушетке.

— Разве женщины в твоем мире не презирают слабость в мужчинах? — спросила она.

— Нет, госпожа, — ответил я, — они жаждут ее.

— Откуда ты знаешь это?

— Нас так учили, — объяснил я.

— Интересно, — заметила леди Тайма. — Неужели они так отличаются от других женщин?

— Возможно, госпожа. Я не знаю.

— Тогда интересно, если это правда, почему же женщины, доставляемые сюда с Земли, становятся такими фантастическими источниками удовольствия и покорности для горианских мужчин?

— Я не знаю, — признался я.

— Безусловно, ты знаешь, что они, раздетые и закованные в ошейники, превращаются в рабынь, приносящих фантастическую прибыль.

— Я не знал, — уверил я ее.

Я действительно ничего не знал о рабынях с Земли, кроме слухов, что они ценятся на некоторых рынках и приносят неплохие прибыли. Я полагал, что должно быть какое-то объяснение их экономической ценности.

Думая о бедной Беверли Хендерсон, я надеялся, однако, что ей удалось как-нибудь избежать жестокой судьбы женщины-рабыни. Как жаль, если она, такая очаровательная и изящная, оказалась выставленной на продажу. Какое унижение для ее интеллекта и личности!

Я сразу же испуганно выбросил из головы мысль о том, какая это была бы радость — владеть ею.

— Я нахожу тебя интересным, Джейсон, — сказала леди Тайма.

Она прошла к шкафу и, открыв его, вынула оттуда плеть для рабов. Я напрягся.

— Когда я первый раз увидела тебя, — сказала она, — то почувствовала на мгновение, глядя в твои глаза, что они могут быть глазами мужчины. Я думала так, хотя знала, что ты — землянин.

Я молчал.

— Какое-то время, глядя в твои глаза, — продолжала леди Тайма, — я думала, таких глаз женщина должна бояться, чувствуя, что все отличительные черты ее внешности, несмотря на покрывало, ясно видны тому, кто рассматривает ее так… Конечно, пока его взгляд властно, небрежно скользит по ней, она должна опасаться, что ее красота, ее желания, несмотря на прикрывающие слои ткани, могут быть безжалостно выставлены перед ним, как это бывает с рабынями.

Я продолжал молчать. Она нежно касалась моего тела хвостами плети, частично лаская, частично обучая рабской зависимости.

— Пожалуйста, не бейте меня, — попросил я.

— Но затем я обнаружила, что ты не мужчина, а раб. Тот, кто презренно слаб, — проговорила она.

— Пожалуйста, госпожа, — умолял я, — не бейте меня!

Леди Тайма отложила плеть в сторону.

— Не бойся, Джейсон, — посмотрев на меня, сказала она. — Ты не достоин плети.

Госпожа подняла руки к высокому, богато украшенному воротнику и расстегнула пряжку. Позволила платью упасть с плеч и оставила его лежать на полу. Она была поразительно красива.

— Я не буду долго забавляться с тобой, Джейсон, — успокоила она, — я скоро пошлю тебя назад, к твоим цепям.

— Что вы собираетесь делать со мной? — спросил я.

Она засмеялась и сама наполнила кубок наполовину. Затем подошла и села рядом со мной.

Попытавшись приподняться на локтях, я откинул голову назад. Поддерживая мою голову, леди Тайма поднесла кубок к моим губам.

— Пей, хорошенький Джейсон, — велела она. — Это снимет лишнее напряжение.

Она наклонила кубок и влила вино мне в рот, капля по капле. Затем встала с кушетки и поставила кубок на маленький стол.

Ощущая действие вина, я все еще держался на локтях.

— Что вы собираетесь делать со мной? — снова спросил я.

— Хочу обращаться с тобой, как ты этого заслуживаешь, землянин, слабак, находящийся во власти горианской свободной женщины, — ответила она.

Я со страхом смотрел на нее.

— Ляг на спину, Джейсон, — приказала леди Тайма.

Я лег, чувствуя кожей мех и сталь на ногах и руках.

Внезапно легко, как кошка, она скользнула на кушетку рядом со мной.

— Я не понимаю, — сказал я, — что вы собираетесь делать?

— Овладеть тобой. Использовать тебя для своего удовольствия, — прошептала леди Тайма.

Я с ужасом посмотрел на нее. Она улыбнулась и засунула плеть мне в рот, между зубов. Затем она возбудилась и изнасиловала меня.

11. КОМНАТА ДЛЯ ПОДГОТОВКИ К АУКЦИОНУ

— Бедный раб, — сказала девушка. — Как жестоко госпожа обошлась с тобой!

Я слегка оторвал голову от плоских камней. В комнате было довольно темно. Мои ноги оказались закованы цепью, пропущенной сквозь кольцо в камне. Я был обнажен и в ошейнике.

— Лежи спокойно, — сказала девушка.

— Да, госпожа, — ответил я, почувствовав лбом прохладную тряпицу, смоченную водой.

— Я не госпожа, — засмеялась девушка. — Я тоже только бедная рабыня.

— Что произошло? Сколько сейчас времени? Где я? — спросил я.

— Прошлой ночью, — ответила она, — тебя послали в комнату госпожи.

Я молчал.

— Держу пари, она хорошо показала тебе, что ты — раб.

— Да, — согласился я.

Девушка продолжала смачивать водой мой лоб.

— Сколько сейчас времени? — снова спросил я.

— Ранний вечер дня, следующего за тем, когда ты был послан в комнату к госпоже.

— Как такое может быть? — не поверил я.

— Когда госпожа закончила с тобой, — проговорила девушка, — не сняла ли она цепи с тебя и не дала ли миску еды на полу, возле кушетки?

— Да, — подтвердил я. — Она заставила меня есть из миски, стоя на четвереньках, опустив голову, и не разрешила пользоваться руками.

— Не засунула ли она твою тунику под ошейник и не велела ли тебе найти стражников и сказать им, что они знают, что делать с тобой? И не отослала ли она после этого тебя прочь?

— Да… но я не помню, нашел ли стражников…

— К еде был подмешан наркотик, — объяснила девушка.

— Где я?

— В одной из комнат для подготовки рабов. Именно в этих комнатах рабы наиболее часто подготавливаются для продажи.

— Меня скоро продадут?

— Боюсь, что да, поскольку тебя поместили сюда, — ответила она.

Огорченный, я сел.

— Мне так жаль тебя, — проговорила девушка. — Это такие ужасные и унизительные переживания, почти непостижимые, — быть проданным.

— Тебя когда-нибудь продавали? — спросил я.

— Да, много раз, — ответила она.

— Прости, — сказал я.

— Не имеет значения, — мягко отреагировала она. — Я просто рабыня.

Я почувствовал, как она снова наклонилась.

— Хочешь, я еще помою тебе лоб?

— Нет, — ответил я. — Ты очень добра…

Я слышал, как она выловила тряпицу из миски с водой, слышал, как капли воды стучали о миску. Затем она поднялась, очевидно унеся тряпицу и воду в другой конец комнаты. Через пару мгновений рабыня вернулась.

— Хочешь пить? — поинтересовалась она.

— Да, — ответил я.

Она поднесла флягу с водой к моим губам.

— Как жестоко они заковали тебя, — заметила девушка.

Когда я сел, мои тесно связанные руки оказались около лодыжек. Длина цепи, соединявшей запястья и лодыжки, удерживала меня на месте.

— Ты голоден? — спросила девушка.

— Да, — ответил я.

Отщипывая куски от буханки черствого хлеба, она покормила меня.

— Хотел бы еще попить?

— Да, — согласился я.

Она снова поднесла флягу с водой к моим губам.

— Я украла немного мяса для тебя, — прошептала она и кусочек за кусочком скормила мне вареное мясо.

— Тебе не следовало так рисковать, — заметил я.

— Ешь, — сказала она. — Это придаст тебе силы.

— Что бы они сделали с тобой, если бы обнаружили, что ты украла мясо?

— Не знаю, — сказала она. — Я полагаю, они просто бы высекли меня. Может быть, отрубили бы мне руки.

— Почему ты так рисковала из-за меня? — снова спросил я.

— Ты ведь с Земли, Джейсон? — вопросом на вопрос ответила девушка.

— Да, — подтвердил я. — С Земли. Откуда ты знаешь мое имя?

— Я слышала, что тебя так называли. Ведь это не просто имя, которое тебе дали?

— Это просто имя, которое мне дали, — сказал я.

Я носил имя Джейсон только в качестве прозвища. Рабы не имеют собственных имен. Ведь они просто животные. Их называют так, как пожелают хозяева.

— Ты знаешь о Земле? — спросил я.

— Да, — печально ответила она. — Я знаю о ней.

— Как тебя зовут?

Она молчала.

— Как тебя зовут? — повторил я.

— Это стыдное имя. Пожалуйста, не заставляй меня произносить его, — сказала она.

— Пожалуйста, — настаивал я.

— Дарлин, — сдалась она.

— Это земное женское имя, — сказал я возбужденно и задрожал в своих цепях.

— Да, — подтвердила она.

— Это красивое имя.

— Оно, кажется, хорошо подогревает похоть у горианских хозяев, — проговорила девушка.

— Почему они дали его тебе? — спросил я.

— Чтобы было ясно, что я не более чем шлюха и рабыня, — ответила Дарлин.

Я уже слышал, что женские земные имена часто используются как клички для рабынь на Горе. Часто они даются самым низшим, самым восхитительным и чувственным рабыням.

— Как жестоки горианцы! — воскликнул я и добавил: — Мне жаль, прости меня.

— За что? — удивилась она.

— Я не хотел оскорбить тебя.

— Я не понимаю.

— Ты ведь горианка, разве не так?

— Нет, — ответила Дарлин.

— Тогда кто ты?

— Просто бедная земная девушка. Рабыня, — прозвучал ее ответ.

Я был ошеломлен.

— Твой горианский безукоризнен, великолепен! — воскликнул я.

— Кнут многому меня научил, — ответила девушка.

Я молчал, переполненный сочувствием к ней. Как трагично, подумал я, быть девушкой моего мира и оказаться доставленной жестоко и безжалостно в мир Гора, чтобы сделаться рабыней!

— На Земле, — сказала она, — меня звали Дарлин. Тогда это было, конечно, мое собственное имя, а не просто кличка рабыни, данная мне по прихоти хозяев.

— Я должен посмотреть на тебя, — сказал я и приподнялся на цепях.

— Ешь, Джейсон, мяса осталось мало.

Я покончил с мясом с помощью ее маленьких пальцев, аккуратно клавших кусочки мне в рот.

— Ты слишком рисковала, принеся мне еду.

— Ерунда. Ты — человек моего мира, — объяснила она.

— А ты — прекрасная и смелая девушка, — сказал я.

— Я только несчастная рабыня, — возразила Дарлин.

— Я должен увидеть тебя. Нельзя ли как-нибудь зажечь свет?

— Тут есть маленькая лампа. Но я боюсь зажигать ее, — сказала она.

— Почему?

— Ты землянин. Мне было бы стыдно, если бы ты увидел меня, девушку с Земли в таком виде, в каком я теперь нахожусь.

— Почему? — снова спросил я.

— Я одета только в лохмотья и ошейник рабыни.

— Зажги лампу, — ласково попросил я ее. — Пожалуйста, Дарлин!

— Если я сделаю так, — проговорила она, — пожалуйста, постарайся посмотреть на меня с благородством землянина.

— Конечно. Пожалуйста, Дарлин!

— Я зажгу лампу, — пообещала она и поднялась на ноги, направившись в другой конец комнаты.

Я услышал стук камня, возможно — железного пирита, и увидел искры. Внутренне я задохнулся, когда во вспышке искр, за которыми последовала темнота, уловил коротким взглядом соблазнительную девушку, стоявшую на коленях в углу комнаты. На ней было одеяние из репсовой ткани, неприлично короткое, разорванное на бедрах, как я решил — нарочно. Держался лоскут на левом плече при помощи одной узкой пряжки. Ее грудь, полная и прелестная, едва была закрыта тонкой коричневой материей. При вспышке света я увидел блеск плотно прилегающего стального ошейника на ее горле. Она была босая.

Камни снова стукнулись друг о друга, и я опять увидел ее, склонившуюся над куском мха, трута, который она пыталась воспламенить.

У нее были темные волосы, короткие, но пышные, падающие на лицо. Я заметил округлость ее форм, ее ошейник, ее босые ноги. Будь я работорговцем, я обязательно запросил бы за нее дополнительную цену в декларации груза.

Наконец она заставила кусочек мха загореться и положила на него солому. Солома, вспыхнув с одного конца, зажгла фитиль маленькой глиняной масляной лампы.

Дарлин погасила солому и пальцами распушила мох, пока маленькие огоньки, рассеиваясь на бегущие светящиеся точки, не исчезли в нем. Потом она взяла лампу в руки и приблизилась ко мне, присела и поставила лампу рядом. Тогда я посмотрел на нее при тусклом свете лампы, маленькую, соблазнительную, увидел, как она красива и хорошо сложена. Клочья лохмотьев не скрывали ее привлекательности. Она стояла на коленях, и ее босые ноги были плотно прижаты друг к другу.

Дарлин взглянула на меня с жалобным протестом. Мог ли мужчина, в котором осталась хоть капля крови, который еще мог дышать, смотреть на такую женщину без вожделения? Дарлин покачала головой.

— Пожалуйста… — проговорила она.

Я хотел, грубо разжав ее колени, взяв ее за волосы, бросить спиной на камни. Я хотел обладать ею, безжалостно, крича от удовольствия. Я сжал кулаки. Я был закован. Как я завидовал грубым чудовищам Гора, которые имели законное право получать от таких женщин удовольствие.

— Прости меня, — взмолился я.

— Ты смотрел на меня, — отпрянув назад и вздрагивая, сказала она, — как смотрел бы мужчина Гора, которого женщина считает своим хозяином.

— Нет-нет, — запротестовал я. — Это неправда! Нет.

— Возможно, мне повезло, что ты так надежно закован, — сказала она, успокаиваясь.

— Возможно, — улыбнулся я.

Она засмеялась и посмотрела на меня, потрогав лохмотья, которые были на ней.

— Я полагаю, — сказала Дарлин, — трудно уважать девушку, которая носит лоскут рабыни, та-тееру.

— Нет, конечно нет, — уверил я ее.

— Даже ту, — улыбнулась она, показывая на свой ошейник, — которая носит ошейник рабыни?

— Нет конечно, — сказал я.

На самом деле было нелегко уважать женщину, на которой надета постыдная и чувственная та-теера и чье горло заковано в прелестный, возбуждающий ошейник рабыни. Как можно воспринимать такую женщину иначе чем рабыней? И как можно на самом деле обращаться с такой женщиной кроме как с рабыней? А рабыни горианцев были настоящими рабынями. Естественно, что горианцы и относились к ним как к рабыням.

— Конечно нет, — еще раз уверил я ее. — Я уважаю тебя глубоко и честно.

На самом деле вид подобной женщины провоцировал эмоции более глубокие и первобытные, такие как любовь, желание и похоть, чувство господства и бескомпромиссного владения. То же самое должен был испытывать наш древний пращур в далекие времена, когда женщины стремились угодить ему, ибо зависели от него в полной мере.

— Я испытываю к тебе полное и абсолютное уважение, — сказал я.

— Минуту назад ты оценивал меня как рабыню, — мягко улыбаясь, упрекнула она меня.

— Прости. — Я улыбнулся в ответ.

— Ты ведь уважаешь меня, Джейсон, правда?

— Да, конечно.

— Тогда я прощаю тебя, — произнесла она.

— Спасибо.

Я был благодарен ей и почувствовал облегчение, когда она извинила меня за то, что я посмотрел на нее как мужчина на женщину. В этот постыдный момент я смотрел на нее не как на личность, но как на соблазнительную, вожделенную женщину, предназначенную природой стоять на коленях у ног сильного мужчины.

Дарлин снова улыбнулась мне.

— Ты очень мне нравишься, Джейсон, — сказала она. — Ты первый человек за многие годы, кто отнесся ко мне с добротой и уважением.

Я пожал плечами.

— К тому же, — продолжала она, — ты первый мужчина из моего мира, которого я вижу спустя долгое время. Какие чудесные воспоминания об их обходительности, доброжелательности и вежливости ты пробудил во мне!

— Жизнь рабыни, должно быть, тяжела, — заметил я.

— Мы служим и подчиняемся, — ответила Дарлин.

— Без сомнения, некоторые из твоих хозяев были очень жестокими, — сказал я.

— Пожалуйста, не проси девушку рассказывать о своем рабстве, — попросила она, опустив голову.

— Прости, — произнес я мягко.

— Ты не можешь даже представить, каково быть девушкой-рабыней в мире, где есть такие мужчины, как здесь, на Горе.

— Прости, — повторил я.

— Они любят подавлять, — сказала Дарлин. — Иногда меня даже заставляли отдаваться им.

Я взглянул на нее.

— Как отдается рабыня, — с горечью пояснила она.

— Мне очень жаль, — сказал я, еле сдерживая крик удовольствия от мысли, что прелестная Дарлин была принуждена отдаваться горианским мужчинам. Как я завидовал дикарю, который держал ее в своих руках!

— Джейсон, — мягко позвала она.

— Да?

— Нет… ничего, — заколебалась она.

— Что случилось? Ты выглядишь встревоженной, испуганной, — заметил я.

— Ты ведь знаешь, что это за комната, не так ли? — спросила Дарлин.

— Это комната для подготовки рабов, ты сама сказала мне об этом.

— Да, — подтвердила она. — Ты знаешь, что означает твое присутствие в этой комнате?

— Что меня собираются продать, — ответил я.

— Боюсь, что так.

— Как скоро это случится?

— Я не знаю. Я не допущена к секретам хозяев, — ответила она.

— Но, без сомнения, это будет скоро, — отметил я.

— Боюсь, что да.

Дарлин помолчала, а потом опять окликнула меня.

— Джейсон…

— Да?

— Ты хочешь быть проданным?

— Нет, — ответил я. — Конечно нет.

— Я могу помочь тебе бежать, — прошептала Дарлин.

Я загремел цепями.

— Как? — воскликнул я. — Это слишком опасно!

— Я украла ключ от твоих оков, — сказала она. — И от ошейника тоже. Еще я украла одежду для тебя. Я могу показать тебе секретный выход из этого места.

— Это безумие! — ответил я. — Какой побег может быть для раба на Горе?

— Ты хочешь попытаться? — спросила она. Внезапно мы замолчали и посмотрели друг на друга с тревогой. Послышались голоса двух приближающихся мужчин.

Затем у зарешеченного входа появились два огромных стражника, мускулистых, обнаженных до пояса, с бритыми головами, на которых были оставлены пучки волос около макушки. Дверь камеры оставалась приоткрытой, чтобы рабыня могла входить и выходить, навещая меня.

Увидев их, девушка сжалась и встала на колени, положив ладони на пол и низко опустив голову. Меня возбудил ее вид в этой позе — вид рабыни в присутствии хозяев.

— Ты покормила раба, Дарлин? — спросил один из мужчин, тот, что был крупнее.

— Да, господин, — ответила она, не поднимая головы.

— Теперь покинь его, Дарлин, — приказал он.

— Да, господин. — Рабыня не поднимала головы. После этого надсмотрщики ушли.

Быстро повернувшись, девушка подняла голову и взглянула на меня. Ее глаза были расширены, губы дрожали.

— Боюсь, что у нас мало времени, — прошептала она. Я кивнул.

— Ты хочешь попытаться, Джейсон?

— Но ведь это невероятно опасно для тебя, — возразил я.

Дарлин пожала плечами.

— Никто не знает, что у меня есть ключи. Они не верят, что я могу освободить тебя, — объяснила она.

— Но если тебя поймают?

— Я — рабыня. Несомненно, меня скормят слинам, — ответила она.

— Я не могу позволить тебе так рисковать.

— Они не узнают, что это была я. Они не поверят, что это могла быть я.

— Думаешь, ты в безопасности?

— Да, — ответила Дарлин. — Я в безопасности. Рисковать будешь ты.

— Освободи меня, — согласился я.

Дарлин поднялась на ноги и побежала в угол комнаты, где лежал трут для лампы, и вытащила из него два ключа.

Я сжал кулаки.

Затем она быстро кинулась ко мне и вставила ключ в оковы на моей правой ноге, открыла замок, затем этим же ключом освободила левую лодыжку и обе мои руки.

Мы прислушались. Из коридора не доносилось ни звука. Я потер запястья, чувствуя, как Дарлин втолкнула другой ключ в замок на моем ошейнике. Она открыла его одним поворотом.

— Ты бы не ушел далеко в ошейнике, — шепнула она.

— Конечно нет, — усмехнулся я в ответ и резко сдернул ошейник.

Дарлин взяла его и осторожно, стараясь не шуметь, положила в сторону, так чтобы ошейник нельзя было увидеть от входа. Я рассмотрел его. Он был сделан из прочной стали. Я не смог бы снять его сам. Он отлично указывал на мою принадлежность к рабам.

— Я голый. Где одежда? — спросил я.

Дарлин прошла в угол комнаты и подняла мешок, завязанный шнурком, на узле которого была прикреплена восковая пластинка с оттиском печати на ней.

— Стражники говорили, что это одежда, — пояснила она. — Они не знали, что я подслушала.

Без сомнения, это правда. Я посмотрел на нее.

— Я не осмелилась нарушить печать, — сказала она. — Потому что не знала до последнего момента, захочешь ли ты попытаться убежать.

— Что значит эта печать? — спросил я, указывая на восковую пластинку со штампом.

— Это печать дома Андроникаса, — ответила Дарлин.

— Когда это попало в дом? — испуганно спросил я.

— За день до твоего прибытия, — объяснила она. — Ты думаешь, что это может быть не одежда?

Я сломал печать, сорвав ее с узла, развязал узел и резко раскрыл мешок, дернув за шнурок. Мое сердце упало.

— Это не одежда? — спросила Дарлин дрожащим голосом.

— Одежда, — ответил я.

— Что случилось? — спросила она. — Даже если это одеяние рабов, оно может пригодиться тебе на улице.

— Посмотри, — сказал я.

— О! — Она отчаянно заплакала. — Я ничего не знала!

Я достал вещи из мешка. Там находилась моя одежда, та самая, что была на мне в тот вечер, когда мисс Беверли Хендерсон, прелестная добыча горианских работорговцев, была похищена, а я, сам того не желая, разделил ее судьбу.

Я со злостью сжимал в руке мой старый пиджак. До сих пор мне не было известно, что произошло с моей одеждой. Ведь я очнулся в подземной клетке дома Андроникаса уже раздетым. Откуда я мог знать, что мой костюм и, как я увидел, даже пальто тоже переправлены на Гор.

— Как они жестоки! — проговорила она.

— Не понимаю, — сказал я.

— Это было прислано сюда, безусловно, для того, — объяснила она, — чтобы надеть на тебя для развлечения покупателей при твоей продаже.

— Очевидно, это так, — согласился я и печально взглянул на нее.

— На мешке взломана печать. Что мы теперь будем делать?

— Доведем наш замысел до конца. У нас нет выбора.

— Это слишком опасно, — возразила Дарлин.

— У нас нет выбора, — повторил я. — Когда я, очнувшись, спросил тебя, сколько времени, ты сказала — ранний вечер.

— Да, — ответила Дарлин.

— Прошло уже столько времени! Как ты думаешь, теперь уже темно?

— Наверное, — дрожа, проговорила она.

— Может быть, в темноте я буду незаметен, по крайней мере достаточно долго, чтобы найти более подходящую одежду.

— Это моя вина, — печально проговорила она.

— Не бойся.

Я взял Дарлин за плечи и посмотрел ей в глаза.

— Я постараюсь быть смелой, Джейсон, — проговорила она.

Я склонил голову, чтобы нежно поцеловать ее, но Дарлин отвернулась.

— Пожалуйста, не надо, Джейсон. Хотя я ношу ошейник, не забывай — я женщина с Земли.

— Прости меня, — сказал я. — Не бойся. Я не воспользуюсь твоим положением.

Внутренне я ругал себя за то, что был слишком развязным! Я ведь едва знал ее. К тому же я был наг, а на ней только откровенная та-теера и ошейник.

— Спасибо тебе, Джейсон, — прошептала Дарлин.

— Мужчины были жестоки с тобой, не так ли? — ласково спросил я.

— Я — рабыня, — пожала она плечами.

Я хорошо мог представить себе мучения и исступленный восторг, которые способны были причинить дикари Гора земной красавице.

— Я хотел только, — попытался объяснить я, — поцеловать тебя с добротой и нежностью мужчины-землянина.

Я и в самом деле не намеревался грубо подчинить ее рот, горло и грудь, ее живот и бедра исступленным, жестоким, насилующим поцелуем горианского хозяина.

— Какой ты замечательный, Джейсон, — ответила она. — Если бы мужчины Гора были похожи на тебя!

— Пожалуйста, позволь мне поцеловать тебя, — попросил я.

Она была так очаровательна! Однако Дарлин повернула голову.

— Нет, — произнесла она. — На мне ошейник.

— Я не понимаю.

— Я женщина с Земли, — проговорила она. — Мне было бы стыдно целоваться, пока на моем горле ошейник — символ рабства.

— Конечно, — согласился я. — Извини.

— Одевайся, Джейсон, остается мало времени.

— В чем дело?

— Стражники могут скоро начать обход.

— Теперь ясно, — согласился я, вынул одежду из мешка и начал натягивать белье.

— Есть еще одна причина, — заговорила Дарлин, — по которой я не позволила тебе поцеловать меня.

— В чем она?

— Я едва осмеливаюсь говорить об этом.

— Скажи мне, — попросил я.

— Ты не знаешь, что ошейник делает с женщиной. Когда женщина носит ошейник, она не осмеливается разрешить мужчине поцеловать себя.

— Почему? — удивился я.

— Она боится, что превратится в рабыню в его руках, — мягко сказала Дарлин.

— Понимаю, — ответил я.

— Я хочу, чтобы ты уважал меня.

Я кивнул. Можно было бы торжествовать победу над возбужденной рабыней, покоряя закованную девушку, но как мог кто-то в такой ситуации уважать ее? Наслаждение ею было бы так велико, что не оставило бы места для уважения.

— Откуда ты? — спросил я.

— Не понимаю, — переспросила Дарлин.

— Из какой страны?

В горианском языке нет слова «страна» в смысле национальности. Для землян города — составная часть страны. Здесь же поселения представляют собой города и земли, подконтрольные им. Основным политическим центром для горианцев служит город или деревня, место, где сосредоточена власть. Конечно, города и сопредельные территории могут объединяться в союзы.

Представьте себе круг с точкой в центре. Земляне имеют тенденцию думать о территории как о чем-то напоминающем окружность, тогда как у горианцев существует тенденция воспринимать ее в виде радиальных линий. Человек с Земли мог бы вообразить себе территорию как нечто входящее в окружность, человек с планеты Гор, более вероятно, стал бы думать о пучке радиусов, выходящих из центральной точки. Геометрически, конечно, эти две концепции эквивалентны. Однако психологически они нетождественны. Землянин смотрит на периферию, горианец — в центр. Землянин воспринимает территорию как нечто статическое, несмотря на рост или убывание силы, которая удерживает ее. Горианец думает о территории как о чем-то более динамичном, реально важном для геополитических интересов властных центров. Возможно, было бы лучше сказать, что горианец склонен размышлять в терминах сфер влияния, чем в терминах воображаемых линий на картах, которые могут не отражать текущей исторической реальности. Определенные результаты такого подхода могут быть полезными. Например, средний горианец не всегда чувствует, что его честь, которую он высоко ценит, каким-то образом связана с целостностью определенной, четко очерченной границы. Таких границ вообще не существует на Горе, хотя, чтобы быть точным, всем понятно, например, что влияние, скажем, города Ар традиционно не распространяется на север дальше реки Воск.

У горианской тенденции воспринимать территорию как нечто аналогичное пространству распространения тепла и света есть еще одно следствие: ощущение этой самой территории увеличивается с близостью города или деревни. Одним из результатов такого восприятия является то, что большинство войн и вооруженных конфликтов носят сугубо локальный характер. Обычно вовлекаются в конфликт только несколько городов и зависимых от них деревень, а не гигантские политические объекты вроде целых наций. В результате этого количество людей, участвующих в военных действиях на Горе, обычно бывает статистически ограничено. Также следует заметить, что большинство войн на Горе ведется по преимуществу маленькими группами профессиональных солдат, не больше нескольких тысяч, участвующих в сражении в данный момент. Это тренированные люди, принадлежащие к определенной касте. Тотальная война, с вооружением миллионов человек и повсеместным убийством сотен людей, не годится для горианцев ни по представлению, ни на практике. Горианцы, часто осуждаемые за жестокость, представить не могли бы такое уродство.

Жестокость на Горе, конечно, существует, но она обычно имеет причины, например в попытке через наказания и лишения воспитать в юноше мужчину или научить женщину тому, что она рабыня. Я думаю, объяснение горианского политического устройства и общественных воззрений лежит в понятии «Домашний камень». Именно Домашний камень является для горианцев центром их вселенной. Я думаю, благодаря этим Домашним камням горианцы воспринимают территорию скорее как нечто внутреннее, откуда выходишь, чем как что-то, куда попадаешь извне.

Давайте снова рассмотрим аналогию с кругом. Для горианца Домашний камень будет отмечать центр круга. Может существовать точка вне круга, но круг не может быть без точки, обозначающей центр.

Но разрешите мне не говорить о Домашнем камне. Если у вас он есть, мне нет нужды объяснять, что это такое. Если нет, как вы могли бы понять то, что я расскажу? Я из места под названием Англия, — сказала девушка.

Я был поражен. Дарлин так и сказала — «из места под названием Англия», а не «я из Англии». Ее речь уже была горианской по природе. Конечно, она и говорила по-гориански.

К этому моменту я уже натянул на себя брюки и рубашку и застегнул ремень.

— Я говорю по-английски, — сказал я на английском языке, — я из Америки. Хочешь поговорить по-английски? Чудесно!

Она опустила глаза.

— Я только рабыня, — сказала она по-гориански. — Давай говорить на горианском. Я боюсь говорить на каком-то другом языке кроме языка моих хозяев.

Я подошел к ней и слегка дотронулся до лица.

— Не бойся, — успокоил ее я. — Здесь никого нет, кроме меня. Говори со мной по-английски.

Это я тоже произнес на английском языке.

— Я очень давно не говорила по-английски.

Дарлин смущенно запиналась, но все же заговорила на родном языке.

— Я верю тебе, — засмеялся я.

— Ты понимаешь, как давно это было? — спросила Дарлин.

— Твой горианский безупречен, — с улыбкой заметил я.

— А мой английский теперь никуда не годится, правда, Джейсон?

— Нет, — ответил я. — Вполне приличный и точный. Но я не могу определить акцент.

— В Англии много акцентов, — заметила она.

— Правда, — улыбнулся я. — Но твой акцент звучит не по-английски.

— Увы, — в ответ улыбнулась она. — Боюсь, я слишком долго пробыла на Горе.

Я сел и начал надевать носки и ботинки.

— Вот в чем дело, — произнес я. — В твоем произношении чувствуется влияние горианского.

Дарлин опустила голову.

— Мне годами не разрешали говорить на моем родном языке.

Ее голос звучал мягко, а пальцы правой руки трогали тонкий, плотно пригнанный металлический обруч на шее.

— Представляю, — согласился я и встал. — Я готов. Покажи мне выход.

— Пожалуйста. Ты не наденешь это?

Она держала галстук, который я оставил на полу.

— Не думаю, что мне понадобится галстук, — улыбнулся я.

— Я так давно не видела мужчину с Земли в этом, — проговорила она. — Пожалуйста, надень.

— Хорошо, — согласился я.

Она подошла ко мне и подала галстук. Посмотрев ей в глаза, я поднял ворот рубашки.

— Ты бы не хотела завязать его?

Я подумал, что ничего не имел бы против, если бы Руки Дарлин нежно коснулись моей шеи, пусть ненадолго. Было бы так приятно ощутить ее пальцы, выполняющие такое простое домашнее дело.

— Я не знаю, как завязывать, Джейсон, — сказала она.

— Хорошо. — Я взял галстук и через секунду завязал его, затем расправил воротник рубашки. Поправил галстук как мог, не имея зеркала.

— Каким привлекательным ты выглядишь, — заметила она.

Мне стало приятно.

— Твое бедро, — вдруг увидел я. — На нем нет клейма!

На ее левом бедре в действительности не было клейма. Мне следовало раньше заметить, но как-то это ускользнуло от меня. Разорванная та-теера позволяла видеть ту часть ноги, куда обычно ставили клеймо.

— Нет, — сказала она. И добавила зло: — Нет клейма и на правом бедре!

Я уже неосознанно встал, чтобы убедиться в этом. У большинства девушек клеймо стоит на левом бедре, где их может ласкать мужчина-правша. Некоторые девушки заклеймены справа. А иные, правда таких очень мало, имеют клеймо на нижней части живота слева.

— Ты разочарован? — спросила она.

— Нет, — воскликнул я. — Нет!

— Ты хочешь, чтоб у Дарлин было клеймо?

— Конечно нет. — Я был удивлен, что она говорит о себе в третьем лице, называя себя по имени. Конечно, такое случается у горианских рабынь. Я напомнил себе, что она — рабыня, без сомнения, уже давно обитает на Горе и, конечно, хорошо приспособилась к суровым реальностям.

Как чудесно, что такие красивые женщины являются рабынями! Я очень завидовал здешним мужчинам.

— Ты бы предпочел, чтобы меня заклеймили? — Дарлин сердилась, задавая вопрос.

— Нет, — повторил я, — конечно нет.

Но какой мужчина не предпочел бы, чтобы красивая женщина носила клеймо? Я заметил, что в этот раз Дарлин не назвала себя по имени. Было впечатление, что она сознательно удержалась от этого.

Она сердито смотрела на меня.

— Я просто удивлен, — смущенно оправдывался я. — Все девушки-рабыни, которых я встречал до этого, имели клеймо.

— Ну а у меня его нет, — сказала Дарлин.

— Я уже заметил это, — ответил я.

— Ты разговариваешь со мной как горианский дикарь? — Она пыталась своими маленькими руками натянуть ткань на бедра.

— Нет, — быстро отреагировал я. — Я не имел намерения оскорбить твои чувства. Мне очень жаль.

— Возможно, у меня клеймо слева внизу живота, — проговорила она. — Так иногда делается. Хотел бы взглянуть?

— Нет, конечно нет, — уверил ее я.

Злобно она разорвала та-тееру и раздвинула ткань.

— Там есть отметка? — спросила она.

— Нет! Нет! — воскликнул я.

Мне хотелось схватить ее, запустить руку в дыру на ее одежде и, приподняв, сильно прижать Дарлин спиной к стене, заставить ее заплакать, потом поставить на ноги и изнасиловать как рабыню.

— Пожалуйста, прости меня, — сказал я. — Мне очень жаль.

— Я прощаю тебя. Мне не следовало злиться, — Дарлин взглянула на меня, — можешь ли ты простить меня, Джейсон?

— Да не за что прощать, — сказал я.

— Все это потому, что я чувствительна, — оправдывалась она, — потому что моя красота так откровенно выставлена напоказ перед хозяевами.

— Я понимаю, — ответил я. — Ты действительно красива.

— Спасибо, Джейсон, ты очень добр.

— Ты красива, вполне красива, — уверил ее я.

— Я полагаю, это нетрудно установить, когда на мне одежда горианской рабыни, — заметила Дарлин.

— Да, это нетрудно, — улыбнулся я.

— Какие они дикари, одевают нас для своего удовольствия!

— По крайней мере, — заметил я, — тебе разрешают носить одежду.

— Да, — улыбнулась она.

В действительности часто в жилищах для рабов и в домах работорговцев женщины содержатся нагими, на них только ошейник. Это производит экономию в отношении стирки туник, а также считается хорошим дисциплинарным воздействием на девушек. Они усваивают, что даже набедренная повязка не дается просто так, ее тоже надо заслужить. Еще следует заметить, некоторые хозяева обычно содержат девушек нагими в собственных покоях. В большинстве случаев, однако, позволяют девушкам какую-то одежду, обычно короткую, без рукавов, сшитую из одного куска, — так называемую тунику для рабов. Это позволяет хозяину держать себя в руках. Кроме того, велико удовольствие щелчком пальцев заставить девушку снять тунику или разорвать ее на ней по своему капризу.

— В та-теере, — с горечью сказала она, — иногда чувствуешь себя более раздетой, чем когда раздета в действительности.

— Я это понимаю, — мягко сказал я.

Она промолчала.

Я продолжил:

— И все-таки в тунике ты чувствуешь себя более комфортно, чем просто в ошейнике.

— Правда, — Дарлин улыбнулась, — немного лучше, чем просто в ошейнике.

Я снова испытал зависть к горианским дикарям.

— Я не заклеймена, — пояснила она, — потому что мои хозяева думали, что клеймо может испортить мою красоту.

Я был не готов спорить об этом, но удивился. Судя по тому, что я видел, клеймо делало женщину в сотни раз более красивой и возбуждающей. Оно подчеркивало прелесть той, на чьей плоти было выжжено.

— Мне не нужен пиджак, — сказал я.

— Пожалуйста, Джейсон, ради меня, — взмолилась Дарлин.

Она была удивительно хороша в эту минуту!

— Ну ладно, — согласился я и надел пиджак.

— Теперь пальто.

— Но уж пальто мне точно не нужно, — возразил я.

— О, пожалуйста, пожалуйста, Джейсон! — умоляюще воскликнула она.

Я надел и пальто.

— Ты чудесно выглядишь, — сказала Дарлин. — Как давно я не видела красивого мужчину из моего мира, да еще шикарно одетого.

— Я чувствую себя дураком, — заявил я. — Земная одежда нелепа в этом мире. К тому же она кажется неуклюжей и неуместной, грубой и дикарской в сравнении с линиями и простотой горианских нарядов.

— Нет-нет, — уверила Дарлин. — Она превосходна!

— Ну, если тебе нравится…

— Ты был так добр! Какие прекрасные воспоминания ты разбудил во мне!

— Не стоит благодарности, — сказал я. На самом деле это был, конечно, пустяк, но Дарлин казалась чрезвычайно благодарной. Вероятно, земная одежда много значила для нее.

— Может быть, теперь ты покажешь мне выход, чтобы я попытался убежать отсюда?

— Поторопись, — проговорила девушка, проскользнув впереди меня к приоткрытой двери камеры.

— Осторожнее, — предупредил я. — В зале могут быть стражники.

— Нет, — возразила Дарлин. — Время для обхода еще не пришло, но скоро наступит. Мы должны поторопиться.

Я быстро последовал за ней прочь из клетки, оставив ошейник незастегнутым на полу. Цепи валялись около кольца. С большой радостью я покидал место своего заточения, быстро следуя за девушкой через тускло освещенный коридор.

Я думал, что нам очень повезло: стражников мы не встретили. Дарлин хорошо знала дорогу. Один раз до нас донесся еле слышный удар гонга.

— Что это? — спросил я.

— Сигнал для стражников, — ответила девушка. — Наступило время обхода.

— Быстрее, — поторопил я.

Дарлин двигалась впереди меня. Какую смелость проявила она, рискуя ради того, кто был всего лишь человеком с ее планеты. Какая благородная и чудесная девушка! Внезапно она остановилась перед большой тяжелой дверью и, едва дыша, повернулась, чтобы посмотреть мне в лицо.

— Это та самая дверь? — спросил я.

— Да, — прошептала Дарлин.

Я обнял ее.

— Ты должна идти со мной. Я не могу оставить тебя тут.

Она покачала головой.

— Я не могу идти. Оставь меня! Беги!

— Ты должна идти со мной — повторил я.

— Я только полураздетая рабыня, в та-теере и ошейнике. Меня сразу же схватят. Иди же!

— Пожалуйста, пойдем со мной.

— Ты знаешь, каково наказание для сбежавшей девушки-рабыни? — спросила Дарлин.

— Нет, — с испугом ответил я.

— Однажды я уже пыталась бежать. В этот раз мне отрубят ногу, если поймают.

Я содрогнулся.

— Пожалуйста, поторопись. Каждый миг промедления увеличивает опасность.

— Ты самая лучшая и самая смелая девушка, какую я когда-либо знал, — сказал я.

— Поторопись, — прошептала Дарлин.

Я нагнулся к ней, чтобы поцеловать, но Дарлин опять отдернула голову.

— Не забывай, что я — женщина с Земли.

Я продолжал держать ее в объятиях. Почувствовав прикосновение моих рук, она подняла глаза.

— Наши отношения были прекрасными, Джейсон. Пожалуйста, не порти их.

— Прости. — Я отпустил ее.

Дарлин открыла дверь и выглянула наружу. За дверью было темно. Девушка обернулась и с улыбкой посмотрела мне в лицо.

— Желаю всего хорошего, Джейсон.

— Я тоже желаю тебе всего хорошего, — ответил я.

— Поторопись.

— Я никогда тебя не забуду, — сказал я и скользнул в дверь.

Мои руки тут же оказались крепко прижатыми к бокам. Я услышал позади себя женский смех.

— Зажгите факелы, — приказал другой женский голос, в котором я узнал голос леди Таймы.

Вспыхнул свет.

Я оказался на полукруглой сцене, к которой спускалось что-то вроде амфитеатра. Двое огромных дикарей, стражники, которых я видел раньше, держали меня за руки. В зале звучал смех, женщины кольцом окружили меня и показывали в мою сторону пальцами.

Слева и справа горели факелы, так что я был хорошо освещен. Я не видел ярусы четко, но в полумраке понял, что они заполнены женщинами в покрывалах.

Тщетная попытка вырваться вызвала еще больший смех.

Я увидел, как девушка, назвавшаяся именем Дарлин, снимает с горла ошейник при помощи ключа. Она отдала ключ и ошейник помощнику, здоровому парню с ножом, заткнутым за пояс. Тот протянул ей белую мантию, и девушка накинула ее на себя, застегнув пряжку на шее. У нее также имелся хлыст. Она щелкнула им. Звук оказался пугающим.

Я вгляделся в ярусы и вспомнил слова толстяка, сказанные им на Земле: «Я знаю маленький рынок, где ты можешь вызвать интерес».

Я застонал.

Хлыст леди Таймы приподнял мой подбородок. Она была одета в короткий кожаный костюм. На поясе висели ключи и нож.

— Добро пожаловать на рынок Таймы, — произнесла она.

Я в отчаянии взглянул на нее. Леди Тайма подала знак, и помощник ударил в гонг молотком. Это был тот же звук, который я раньше слышал в коридоре. Теперь я понял его значение.

— Торги начинаются, — провозгласила леди Тайма.

Девушка, которую я знал под именем Дарлин, вышла вперед. Она указала на меня хлыстом.

— Это мужчина с Земли. Я принимаю первую заявку на него.

— Четыре медных тарска! — услышал я женский голос. Меня собирались купить.

12. РЫНОК ТАЙМЫ

— Предлагаемая цена — четыре тарска! — выкрикнула девушка в белой мантии, скрывающей бесстыдную та-тееру, в которой она представлялась земной девушкой-рабыней.

— Пять, — услышал я.

— Пять, — повторила девушка.

— Дай нам увидеть его! — пронзительно крикнула одна из женщин.

— Он стоит перед вами, одетый в варварский наряд его собственного мира, — возвестила леди Тайма, выйдя вперед и указывая на меня своей плетью. — Обратите на него внимание!

Я тщетно пытался вырваться, но двое здоровяков крепко держали меня за руки.

— Посмотрите, как уродлив такой наряд, — проговорила леди Тайма. — Какой он стягивающий!

Раздался смех. Конечно, по сравнению с большинством нарядов Гора, с их простотой, летящими линиями, позволяющими свободу движений, моя одежда казалась строгой, тесной, пугающей, лишенной воображения и грубой. Неужели жители Земли так стыдятся и боятся своих тел, как предполагается по виду этой одежды? — думал я.

— Он не оскорбляет ваших глаз? — поинтересовалась леди Тайма.

— Снимите ее! — закричала, смеясь, одна из женщин.

— Некоторые женщины Земли даже стремятся носить такие наряды, — улыбнулась леди Тайма. — В попытке стать мужчинами, в соответствии с необычными требованиями их странного мира.

— Наши мужчины учат их быть женщинами, — в ответ расхохоталась одна из присутствующих.

— Это правда, и маленькие шлюхи быстро учатся, — продолжала леди Тайма.

Смех усилился. Я боролся, но не мог освободиться. Какой жестокой была их шутка — представить меня перед покупателями в наряде, который мог выглядеть довольно глупо по сравнению с одеяниями Гора! Я был раздосадован. Как мало было очарования, изящества и свободы в земной одежде. То, что некоторые женщины стремились надеть ее, казалось мне теперь свидетельством беспорядка, царившего в моем родном мире.

Вопрос состоял не в том, почему женщины хотят это носить, а в том, почему вообще кто-либо хотел это носить! Я размышлял, было ли эстетическое восприятие женщин, спешащих наряжаться в такую одежду, таким же стереотипным и бездумным, как у мужчин, которые носили ее как само собой разумеющееся. Я надеялся, что нет. Но возможно, у женщин, которые решались исполнять роль мужчин, на самом деле мало выбора. Не имитируй они мужчин в их экстравагантности и упрямстве, так же как в других чертах, их внешность и характеры были бы менее убедительными и правдоподобными.

Современная земная одежда, подозревал я, является смягченным наследием подавления, происходившего в ранние времена земной истории, подавления теперь отрицаемого, но бесспорно сохранившегося. Каким шокирующим и нелепым был бы землянин, нарядившийся в удобное и красивое одеяние! Каким бы смешным он казался! Как мало мы знали о неформальных нарядах греков и римлян. Неужели и вправду легче, думал я, воспринять колонны и арки, философию и поэзию, математику, медицину и юриспруденцию, чем рациональную моду в одежде. Но древние греки и римляне были гордые люди, достаточно простодушные, чтобы воспевать собственный гуманизм. Ничего удивительного, что они так чужды людям Земли. Много времени прошло с тех пор, как я бросал соль на ветер, много времени прошло с тех пор, как я лил вино в море, много времени прошло с тех пор, как я пошел в Дельфы.

— Серебряный тарск! — закричала женщина. — Дайте нам увидеть его!

— Серебряный тарск! — провозгласила та, которую я знал как Дарлин.

Она выглядела вполне довольной, поднимая мой подбородок плетью.

— Отличная заявка для стартовой цены! — поздравила она.

— Минуточку! — засмеялась леди Тайма.

Она сделала знак помощнику, грузному парню, который вынес и поставил на край сцены большую плоскую бронзовую чашу, в которой находились деревянные кубики. Помощник поднес факел к дереву, которое было, очевидно, заранее пропитано маслом. Деревянные кубики немедленно загорелись.

Я не понимал ни значения чаши, ни ее горящего содержимого.

— Теперь мы готовы снять с него одежду? — спросила леди Тайма.

С ярусов раздались одобрительные крики.

Леди Тайма кивнула двум мужчинам, державшим меня. Они крепко сжали мои запястья. Затем госпожа дала сигнал плотному парню, тот ножом разрезал сзади пальто и сорвал его с меня, после чего бросил в чашу. Также он снял с меня пиджак, который тоже был брошен в огонь.

Я смотрел, как горят мои вещи. Мужчины, державшие меня, снова прижали мои руки.

— Больше! Дайте нам увидеть больше! — закричала какая-то женщина.

— Сначала, — провозгласила леди Тайма, — разрешите мне поздравить моих прекрасных, щедрых и благородных клиентов с превосходной шуткой, которую мы вместе сыграли с этим бедным рабом. Он думал, что пытается убежать на свободу при содействии женщины из его мира, чью роль исполнила очаровательная леди Тендрайт!

Она указала на девушку в белой мантии, которая выдавала себя за рабыню. Тендрайт, леди Гора, поклонилась и улыбнулась, подняв свою плеть над толпой. Многие на ярусах ударили себя ладонями правой руки по левому плечу — таковы горианские аплодисменты.

— Вместо этого, — продолжала леди Тайма, — он оказался просто рабом, выставленным на продажу.

Все засмеялись еще громче.

— Вы были превосходны, леди Тендрайт, — заявила она. — Дом Таймы благодарен вам.

Несколько женщин продолжали аплодировать. Толпа, участвующая в торгах, была в прекрасном настроении. Я пришел в ярость. К моему изумлению, несмотря на устрашающую комплекцию двух мужчин, державших меня, я почти освободился! Эти двое были поражены. Затем надсмотрщики снова зажали меня между собой. Я с яростью посмотрел в толпу.

Я был уверен, что, если бы меня держал один человек, несмотря на его размеры, он не справился бы со мной. До сих пор я не понимал, насколько стал силен. Думаю, что женщинам на ярусах и леди Тайма с леди Тендрайт это тоже не приходило в голову. Они обменялись взглядами.

— Он приручен? — задала вопрос женщина из второго яруса.

К моему удивлению, я заметил, что несколько женщин встревожились.

Двое стражников с пиками прошли в один из проходов на случай, если им понадобится быстро спуститься к сцене. Я был обрадован, хотя не показал виду. За время пребывания на планете Гор, делая упражнения и правильно питаясь, я стал более мощным по сравнению с моим рафинированным и малоподвижным образом жизни в родном мире.

— Многие из вас владеют тарнами, — весело обратилась леди Тендрайт к толпе. — Они гораздо сильнее его!

Она засмеялась и добавила:

— И возможно, намного умнее!

Раздался скованный смех.

— Кому нужен тупой раб? — спросила какая-то женщина.

— Леди Тендрайт шутит, — быстро сказала леди Тайма. — Раб очень умен. Дом Таймы ручается за это.

— Да! — подтвердила леди Тендрайт. — Я не более чем шучу. Раб вполне умен.

— Может быть, он слишком умен, — заметила одна из женщин.

— Посмотрите в его глаза, — сказала другая. — Он не выглядит как раб.

— Может быть, он — хозяин, — дрожащим голосом заметила еще одна из женщин.

— Вы могли бы продать нам хозяина для нашего будуара? — задала вопрос женщина из амфитеатра.

Я услышал, как несколько женщин ахнули, поразившись смелости вопроса. Я был потрясен. В их реакции присутствовало возбуждение, выражение взволнованного, шокирующего удовольствия. Я подумал, может быть, именно этого они желают — хозяина в своем будуаре? Но если так, они не могли не знать, что окажутся рабынями в собственных спальнях.

— Нет, нет, нет, нет, — засмеялась леди Тайма. — Нет!

Она казалась веселой, но явно не была довольна поворотом, который приняли торги. Никаких ставок, как я заметил, больше не делалось.

— Его интеллект достаточно высокий, — продолжала леди Тайма. — Это интеллект землянина. Он натренирован, чтобы использовать его для предвосхищения желаний женщины, для послушания и прислуживания им. Интеллект землян находится в распоряжении женщин. Они делают то, что приказывают им женщины.

— Среди них нет хозяев? — задала вопрос какая-то женщина. — Они все — шелковые рабы?

— По моему мнению, — ответила леди Тайма, — они все — шелковые рабы женщин.

Все это неправда, подумалось мне. Я знал больших и сильных мужчин Земли. Однако многие мужчины мужественной комплекции и крупных размеров стремились слушаться женщин. Их учили, что они не станут настоящими мужчинами, если не будут служить слабому полу. На Горе подчинялись именно женщины, если их делали рабынями.

— Мужчины Земли, все как один, — шелковые рабы, — повторила леди Тайма.

Я был уверен, что она ошибается. Где-нибудь на Земле время от времени появляются по-настоящему сильные мужчины, в историческом и биологическом смысле, и перед ними женщины преклоняют колени как более слабые и маленькие существа, являющиеся объектами сильного желания. Когда-то я думал, что сам являюсь таким мужчиной. А потом я стал рабом на Горе. И теперь сомневался, найдется ли хоть горстка мужчин на Земле, которые вновь обретут свою мужественность. Я думал, таких мужчин не найдется. Легче бояться и подвергать осуждению свою мужественность, чем настаивать на ней. Первое — легко доступно слабым, второе — по силам только крепким.

— Только шелковые рабы! — повторила леди Тайма.

— Нет, — в агонии закричал я. — Нет! Должны быть на Земле и настоящие мужчины!

Плеть леди Тендрайт, со свернутыми хвостами, внезапно ударила меня по лицу.

— О Джейсон, — жалостливо сказала леди Тайма. — Ты заговорил без разрешения?

Я снова стал бороться, чтобы сбросить с себя надсмотрщиков, но беспомощно уступил им.

— Это не шелковый раб! — услышал я.

— Пошлите его в каменоломни! — закричала одна из женщин.

— Отправьте его на галеры, заставьте работать веслами! — призывала другая.

— Приведите следующего раба на торги! — кричала какая-то женщина.

— Начните другие торги, — поддержала еще одна.

— Подождите! Подождите! — воскликнула леди Тайма.

Толпа успокоилась.

— Хорошо мы вас одурачили, дамы? — рассмеялась она.

Толпа молчала. Леди Тайма повернулась ко мне.

— Ты хорошо справился, Джейсон. Ты отлично сыграл свою роль, притворяясь не вполне прирученным.

Я смотрел на нее. Мои руки держали двое стражников. Она снова повернулась к толпе.

— Простите меня, дамы. Кажется, моя шутка была просто неудачной. Я думала, все знают, что мужчины с Земли — простые рабы. Я думала, нелепость его поведения станет для вас очевидной, когда вы увидите, как он борется по моему сигналу. Но теперь я понимаю, что вы не до конца знакомы с землянами и боитесь, что среди них есть настоящие мужчины. Разве он не великолепный актер?

Леди Тайма посмотрела мне в лицо и ударила себя по левому плечу, как будто аплодируя мне. Некоторые женщины в ярусах неуверенно повторили ее жест.

— Он приручен? — задала вопрос женщина в четвертом ряду.

— Он прекрасно приручен, — уверила леди Тайма. — Я пользовалась им на своей собственной кушетке.

Я опустил голову, вспомнив это унижение.

— Вы гарантируете его прирученность? — раздался следующий вопрос.

— Да, гарантирую, — ответила леди Тайма. — Дом Таймы отвечает за его прирученность.

— Докажите нам это, — потребовала какая-то женщина.

— Охотно, — улыбнулась леди Тайма.

Она повернулась ко мне и с улыбкой тихо заговорила. Никто из находящихся в зале не мог слышать ее слов.

— Ты хорошо притворялся, Джейсон, мужчины с Земли иногда делают это. Но теперь настало время вспомнить, кто ты есть на самом деле — слабак, годящийся только на то, чтобы быть рабом женщины.

Я со злобой посмотрел на нее.

— В доме Таймы есть слины, — сказала она. — Может быть, ты хочешь стать пищей для них?

— Нет, — ответил я. — Нет, госпожа, — и опустил голову в испуге.

Я хорошо помнил ужасающие кривые клыки, длинные извивающиеся тела, лапы, гибкую энергичность, невероятную быстроту и проворство слинов дома Андроникаса. Как они, прыгая вверх, яростные, с горящими глазами и слюнявыми пастями, пытались разорвать меня, подвешенного на веревке над их головами.

— Посмотри мне в глаза, — приказала леди Тайма.

Я поднял голову и встретился с ней взглядом. Она имела власть над моей жизнью и смертью. Она была всем, а я — никем. Я был рабом.

— Кто ты, Джейсон? — спросила она.

— Раб, — ответил я.

— Не забывай этого.

— Да, госпожа.

— Можешь опустить глаза, — разрешила она.

— Да, госпожа. — Я опустил голову вниз.

— Нет нужды держать его, — сказала леди Тайма стражникам.

Те убрали руки. Я спокойно стоял на помосте. Мне напомнили, что я должен повиноваться, что я — раб.

— Хорошенький Джейсон, — проговорила леди Тендрайт, подходя ко мне, и дотронулась ладонью правой руки до моего лица.

Я сжал кулаки.

— Тебя предупредили, — прошептала леди Тайма.

Я разжал руки. Леди Тендрайт отдала плеть одному из помощников.

Нежно, заботливо она сняла с меня галстук.

— Так ведь удобнее, Джейсон?

Затем леди Тендрайт подошла к краю сцены и бросила галстук в огонь. Потом она вернулась и медленно, пуговицу за пуговицей, расстегнула на мне рубашку, даже пуговицы на рукавах.

— Не огорчайся, Джейсон, — ласково сказала она. — Ты, конечно, помнишь меня, Дарлин, маленькую земную рабыню?

— Я верил тебе, — с горечью сказал я.

— Какой же ты был глупец!

— Да, — согласился я.

— Я не думала, что так удачно сумею обмануть тебя.

— Почему? — спросил я. — Ты боялась неправильности твоего английского?

— Мой английский великолепен, — заявила леди Тендрайт.

— Это правда, — заметил я.

Ее английский и в самом деле казался безупречным. Он был, пожалуй, немного формален и слишком точен для носителя языка, слишком правилен и, может быть, местами загружен определенными странностями выражений и конструкций, которые удивляли. Но я тогда не придал этому большого значения, отнеся на счет последствий влияния горианского языка и отсутствия разговорной практики в течение ряда лет.

— Почему же тогда ты боялась, что не сможешь обмануть меня? — спросил я.

— Разве это не очевидно? — ответила она вопросом на вопрос.

— Нет, — признался я.

— Ты думаешь, настоящая рабыня посмела бы вести себя так, как я?

Я ничего не сказал.

— Ты знаешь, каково наказание за подобное поведение? Маленьким сучкам хорошо известно, что означает их ошейник.

— Я понимаю, — содрогнувшись, ответил я.

Из ее нескольких простых слов я действительно понял гораздо больше о глубинах горианского рабства.

Она зашла мне за спину и сняла мою рубашку, которую тут же бросила в огонь. Затем приблизилась к краю сцены.

— У нас есть заявка на этого раба в один серебряный тарск, — провозгласила она. — Будет ли более высокая цена?

Толпа молчала.

— Ну же, дамы, — подбодрила женщин леди Тендрайт. — Это великолепный шелковый раб. Правда, он не слишком тренирован, но кто из вас не смог бы выучить его как следует? Он с планеты Земля и притом — полностью ручной.

Но из толпы не последовало никаких предложений. Леди Тендрайт повернулась ко мне.

— Сними верхнюю часть белья, ту, что закрывает грудь, — приказала она.

Я взглянул на нее.

— Быстро!

Сняв белую хлопчатобумажную футболку через голову, я зажал ее в руке. В горианском языке нет слова, чтобы обозначить такую одежду. Английское название, очевидно, было незнакомо леди Тендрайт.

Некоторые женщины в амфитеатре засмеялись, увидев, как быстро я повиновался леди Тендрайт. Теперь они рассматривали меня с проснувшимся интересом, хотя и с опаской.

Я стоял очень прямо. Мне был приятен их интерес. Также было очень приятно чувствовать, что часть женщин рассматривают меня со значительной настороженностью. Я — высокий и сильный. Они не уверены, что я был полностью приручен.

Чувства женщины по отношению к мужчине, который еще не вполне ручной, противоречивы. Она боится его и в то же время находит интригующим. Она воображает, каково бы было оказаться в его власти, в его руках. Что, если он на самом деле окажется не ручным? Как тогда он станет с ней обходиться? Что с ней произойдет? Не станет ли она в этом случае его рабыней по закону природы?

Но также я испытывал и тревогу, потому что, глядя на ярусы, понимал: одна из этих женщин может купить меня и тогда я вынужден буду подчиняться и принадлежать ей полностью. Она сможет делать со мной, что пожелает.

Меня разглядывали с откровенностью, нескрываемым любопытством и чувственными размышлениями, которых я никогда бы не мог ожидать от женщин Земли. Изучали откровенно, как сексуальный объект, возможное средство удовлетворения их побуждений и нужд. Горианские женщины, не приученные стыдиться своих инстинктов, не воспитанные в предательском подавлении своей природы, имеют обыкновение разглядывать мужчин, которых они находят привлекательными, внимательно и с удовольствием. Утаивание своих чувств, особенно в отношении рабов-мужчин, является хитростью, нечасто применяемой горианскими женщинами. Такая хитрость кажется им не только недостойной, но и почти бессмысленной. Мужчина-раб, видите ли, почти животное. Соответственно, и оценивать его следует как таковое.

Леди Тендрайт приблизилась ко мне и протянула руку. Я отдал ей снятую футболку, она пошла к плошке с огнем и бросила ее туда. Я увидел, как загорелась ткань. Леди Тендрайт обратилась к толпе:

— Заметьте ширину его грудной клетки и ширину плеч, узость талии, плоскость живота!

— Один и пять! — крикнула какая-то женщина. — Я смогу использовать его в схватках на конюшнях.

Я не знал, о чем она говорит. Но цену, однако, понял: один серебряный тарск и пять медных.

— Схватки на конюшнях? — рассмеялась леди Тендрайт. — Конечно, вы шутите?

— Вы уверены, что он приручен? — задала вопрос одна из женщин.

— Вы заметили, с какой послушностью он снял одежду но моей команде, — ответила леди Тендрайт. — Теперь вы видите, что он стоит на сцене без стражников.

— Опусти голову, — прошептала мне леди Тайма.

Я выполнил приказ.

— Смотрите на него, — продолжала леди Тендрайт. — Боязливый раб, готовый выполнять ваши команды.

— Один и шесть, — крикнула другая женщина.

Леди Тендрайт злобно обернулась ко мне.

— Сними ботинки и носки, оставь их на сцене и встань на колени.

— Да, госпожа, — ответил я и опустился на одно колено, чтобы развязать шнурок на правом ботинке.

Леди Тайма с плетью возвышалась надо мной.

— Это не простой рабочий раб, — произнесла леди Тендрайт. — Не вульгарный дикарь, не какой-нибудь бесчувственный простак, годный только для работы в поле или на конюшне. Это ценный и высокоинтеллектуальный шелковый раб. Более того, он землянин, с рождения приученный прислушиваться к желаниям женщин, принимать любые ценности, которые они приказали ему принимать, и верить любым суждениям, которым они велят ему верить. Купите его. Он с детства учился быть рабом женщин. Не бойтесь! Он будет мил, нежен, внимателен, отзывчив, благожелателен и послушен. Вам не надо бояться проявления в нем похоти и силы. Вам не надо бояться остаться с ним наедине. Он — землянин. Торгуйтесь за него. Он будет для вас прекрасным и совершенным рабом!

В это время я, стоя на колене, расшнуровывал левый ботинок.

— Тендрайт неопытна в проведении торгов, — сообщила мне леди Тайма. — Я тренирую ее.

Я не ответил.

— Она прилично знает твой язык?

— Да, госпожа, — ответил я.

Ставки медленно, без энтузиазма увеличились до одного и восьми.

— Она занималась языком в связи с обучением земных рабынь, — продолжала говорить леди Тайма. — В доме Андроникаса. Года два или три назад английский был одним из земных языков, применяемых в этих занятиях. Теперь, как ты знаешь, англоговорящие девушки тренируются в основном на горианском языке, а иногда — только на нем.

— Да, госпожа, — ответил я. Мне вспомнилось, как леди Джина что-то говорила мне об этом.

Земная рабыня теперь осваивает горианский, как учит ребенок или животное, без посредства родного языка.

По словам леди Джины, метод был эффективным. Я не сомневался в этом. На самом деле мой собственный уровень владения горианским был результатом именно этого подхода. Должен признать, Леди Джина, которая знала английский, время от времени помогала мне. Несмотря на свою суровость, в целом она не обращалась со мной плохо. Я был огорчен, что разочаровал ее, не став мужчиной. Но я был лишь человек с Земли и просто раб.

— После этого нововведения, — рассказывала леди Тайма, — Тендрайт продолжала работать в доме Андроникаса, тренировала девушек с Земли, обнаженных и в ошейниках…

Я тяжело сглотнул. Леди Тайма между тем продолжала:

— Маленькие земные красотки быстро выучивались бояться ее плети!

Я мог предположить, что это правда.

— Я переманила ее в дом Таймы более высокой зарплатой.

— Но вы не очень довольны ее действиями? — спросил я.

— Разве она не красивая? — задала в свою очередь вопрос леди Тайма.

— Красивая, — согласился я.

— Я верну потраченные на нее деньги сполна, — сказала леди Тайма. — Даже при том, что сейчас она недостаточно обучена. Ты увидишь. И со временем она будет проводить торги так же умело, как и любая из женщин-работорговцев.

Пока она говорила, я сидел на сцене, снимая носки и ботинки. Затем опустился на колени.

— Я получу по крайней мере четыре тарска за тебя, — заявила леди Тайма.

Я понял, что она имела в виду серебряные тарски. Это высокая цена. Очаровательные женщины часто идут за один или два серебряных тарска. Я не думал, что ей удастся получить за меня целых четыре.

Сейчас за меня торговались больше, чем за обычного рабочего раба, хотя в торгах присутствовала какая-то неопределенность. Наиболее дешевыми рабами часто являются женщины — рабочие рабыни, покупаемые для общих кухонь и прачечных. Следующий уровень рабов, которые не представляют особой ценности, это мужчины, рабочие рабы, обычно используемые на грузовых галерах, пристанях, в полях или каменоломнях. Далее следует уровень рабов, наиболее распространенный на Горе, — женщины, которые могут быть использованы для удовольствия. По моим подсчетам, около девяноста процентов рабов на Горе — женщины и почти восемьдесят процентов из них — это категория рабынь, в обязанности которых входит доставлять удовольствие мужчинам. Конечно, даже жалкие рабыни на полях или в кухнях и прачечных знают, что при случае ими могут попользоваться, чтобы утолить похоть. Женщина-рабыня на Горе, зная, что она чья-то собственность, обычно мало сомневается в том, что может с ней произойти.

Еще одна категория — шелковые рабы. Они приносят в целом больше дохода работорговцу, чем рабыни для удовольствия. Мне кажется, здесь дело в спросе и предложении. Рабыни для удовольствия, добытые в набегах и разграблении городов, относительно многочисленны. Шелковых рабов мало. Объяснение этому, я думаю, довольно простое. Из горианских мужчин редко получаются хорошие шелковые рабы. Причина же значительно меньшего количества мужчин в качестве рабочих рабов также проста. Во-первых, женщина рассматривается как желаемый объект для захвата работорговцем. Она приносит больше дохода, чем мужчина. Во-вторых, в битвах мужчины-защитники часто бывают убиты или убегают.

Их женщины, таким образом, достаются в виде трофеев победителям.

Захваченных в плен мужчин также убивают. Пленниц же, особенно миловидных, обычно берегут для ошейников. Однако наиболее ценная категория, к досаде некоторых шелковых рабов, — особенно желаемая женщина. Чаще всего в эту категорию попадают необыкновенно красивые горианские девушки, когда-то принадлежавшие к высшей касте. Иногда они бывают прекрасными танцовщицами, а порой среди них встречаются даже рабыни страсти — девушки, в буквальном смысле выращенные для удовольствия мужчин. Именно на них тратятся колоссальные суммы убарами и богатыми людьми, устраивающими свои Сады наслаждений. Следует заметить, что девушки, представляющие политический интерес, обычно включены в эту категорию. Например, захваченная в плен и превращенная в рабыню убара, как правило, приносит ощутимый доход. За последние годы на Горе цены на земных девушек заметно укрепились. Горианским мужчинам понравилось учить их рабству. К тому же как только они постигают значение ошейника, то превращаются в необычайно восхитительных рабынь. Некоторые крупные специалисты считают, что земных девушек следует выделить в отдельную категорию. Другие оспаривают это. Я согласен с последними, которые рассматривают земных женщин так же, как всех прочих. Но чтобы быть точным, в обладании ими присутствует специфическая острота и вкус. Между прочим, я не упомянул экзотику — рабов, воспитанных или тренированных для необычных целей. Также не упомянуты рабы с профессиональными знаниями — медики, юристы или боевые рабы, гладиаторы, мужчины, купленные для охраны или для участия в организованных играх.

Запутанность института рабства на Горе чрезмерна. Данные заметки, касающиеся основных и очевидных категорий, следует воспринимать не более чем начальную ориентировку в изучаемом предмете. Польза обобщений не должна заслонять от нас специфику реальности. Всегда существует изменчивость рынка, изменчивость покупателя и раба. Девушка, которая кажется большинству мужчин простой и дешевой кухонной рабыней, может оказаться для кого-то крайне ценной, дороже убары, одетой в ошейник.

— Последняя цена — один и шестнадцать, — провозгласила леди Тендрайт. — Без сомнения, благородные покупатели, вы назначите более реалистичную сумму за такую роскошную собственность!

— Я получу за тебя по крайней мере четыре, — повторила леди Тайма.

— А почему цена не повышается? — спросил я.

— Они боятся тебя.

— Понимаю.

— Но я докажу им, что бояться нечего, — заявила леди Тайма.

Я посмотрел на нее с пониманием.

— Приведите другого раба! — закричала одна из женщин.

— Приведите другого раба! — поддержала еще одна.

Леди Тендрайт в растерянности повернулась к леди Тайме.

— Я закрою торги, — проговорила она, понимая, что не справилась, и была разочарована своей неудачей.

— Можно я продолжу? — спросила леди Тайма.

— Конечно, — благодарно ответила леди Тендрайт.

— Приведите другого раба, — выкрикнула опять какая-то женщина.

Леди Тайма внезапно щелкнула плетью, кожаные хвосты громко, отрывисто хлопнули возле моего уха. Внимание толпы было привлечено мгновенно, и она застыла, оглушенная и встревоженная.

— Встать! — отдала команду леди Тайма. — Раздеться! На колени! Колени врозь!

Пораженный, напуганный, почти не понимая, что делаю, я опустился на колени перед покупателями.

— Ползи к леди Тендрайт, — приказала леди Тайма. — Умоляй, чтобы тебе дали ошейник.

Я ощущал страх, двигаясь к леди Тендрайт. Плеть снова щелкнула сзади меня.

— Пожалуйста, наденьте на меня ошейник, госпожа, — молил я.

— Громче! — велела леди Тайма.

— Пожалуйста, наденьте на меня ошейник, госпожа! — повторил я с мольбой.

— На четвереньки, голову вниз! — приказала леди Тайма.

Принесли ошейник, тот, что был оставлен за сценой, со всем необходимым. Он был идентичен тому, что был на мне в комнате для подготовки. Я почувствовал, как его защелкнули на моей шее, и содрогнулся. Леди Тайма бросила остатки моей одежды в огонь. Послышались горианские аплодисменты с ярусов. Леди Тайма кнутом указала на мои ботинки и носки, лежащие на сцене.

— Возьми их по одному в рот, — приказала она, — и бросай в огонь.

Плеть снова щелкнула. Потрясенный, запуганный раб, я начал выполнять ее приказ.

— Два тарска!

— Три тарска!

— Три и пять!

— Три и шесть!

— Три и десять!

— Три и двадцать! — слышалось из толпы. Ставка была четыре и восемнадцать, когда я резко отдернул голову от огня, уронив в него правый ботинок. Мои колени болели. Ладонями я чувствовал гладкий пол сцены.

Я был совершенно нагой, не считая стального ошейника. Последние предметы моей одежды вспыхнули. Я видел, как пламя лизало ботинки, брошенные в миску.

Плеть снова щелкнула.

— Сюда, Джейсон! — приказала леди Тайма, указывая кнутом на место около ее ног.

Я подполз к ее ногам.

— Пять тарсков! — кричали на ярусах.

— Встань, Джейсон, — раздалась команда леди Таймы.

Я встал.

— Вот раб, — сказала леди Тайма. — Вы видели, как он стоял на коленях обнаженный, перед женщиной и умолял надеть на него ошейник. Разве наша очаровательная аукционистка, леди Тендрайт, не подготовила его к продаже как следует?

— Шесть тарсков! — услышал я.

Раздались аплодисменты в адрес леди Тендрайт.

Мне было горько. Я теперь слишком хорошо понял, чем оказалась комната для приготовлений. Именно там леди Тендрайт подготовила меня к продаже. Воспользовавшись случаем, она заставила меня одеться как мужчина с Земли. Именно там она расставила капканы и ловушки, вызывая мое доверие, возбуждая во мне надежду, которая потом сделала меня еще более чувствительным к унижениям и горестям продажи. Она хорошо выполнила свою работу, выставив меня глупцом. Какая роскошная шутка для горианской женщины! Я надеялся убежать, а теперь стоял нагой, выставленный на продажу.

— Семь тарсков! — услышал я цену. — Семь и пять!

Я и в самом деле глупец, раз не понял, что она не настоящая рабыня. Настоящая даже не осмелилась бы подумать о таком поведении. Она бы помнила о наказании. Кроме этого, подлинные рабыни не заботятся о рабах мужского пола, их основная забота — свободные мужчины, их хозяева.

— Семь и семь!

Торг продолжался.

— Семь и восемь!

— Покажи им себя такой, какой была в комнате для подготовки, — обратилась леди Тайма к леди Тендрайт. — Когда притворялась несчастной маленькой земной девушкой.

— Что вы хотите, леди Тайма? — не поняла леди Тендрайт.

— Я знаю, что делаю, — с улыбкой успокоила ее госпожа.

— Но мне будет стыдно предстать перед свободными женщинами в такой одежде, — возразила леди Тендрайт.

— Здесь только покупательницы и этот раб, да еще наши мужчины. Делай, как я сказала, — проговорила леди Тайма.

Леди Тендрайт неуверенно взглянула на нее.

— Ты по-прежнему хочешь работать у меня? — поинтересовалась леди Тайма.

Леди Тендрайт улыбнулась и отбросила белую мантию, застегнутую серебряной пряжкой у шеи. Та повисла сзади, как пелерина. Она стояла на сцене в та-теере и была великолепно красива. Горианские женщины, сидевшие в ярусах, казались захваченными врасплох. Затем, одна за другой, они принялись бить себя по левому плечу.

— Она прекрасна, — восхитились многие из них.

Я увидел, как покупательницы рассматривают леди Тендрайт, затаив дыхание, завороженные ее очарованием. Тогда я понял, как гениальна была моя хозяйка. Женщины в ярусах, переполненные возбуждением, ассоциировали себя с леди Тендрайт. Хотя на сцене стояла она, женщины в своем воображении примеряли бесстыдную та-тееру, стоя на подиуме.

Леди Тендрайт улыбнулась и подняла руку к толпе. Возможно, именно тогда она поняла, что красота этой особы была неслучайна при выборе ее на работу леди Таймой.

— Сними мантию и надень ошейник, — велела леди Тайма.

— Да, леди Тайма, — ответила леди Тендрайт, расстегнула пряжку и сбросила мантию. Затем, взяв из рук помощника отданный ему раньше ошейник, она встала перед толпой, держа его в руке.

Толпа была сосредоточена и решительна. Леди Тендрайт, улыбаясь, надела ошейник на горло. Звук щелчка был хорошо слышен. У женщин перехватило дыхание. Затем раздался крик удовольствия, а потом — аплодисменты. Она стояла перед ними, как девушка-рабыня с ошейником. Аплодисменты были бурными.

Женщины в ярусах, несомненно, отождествляли себя с леди Тендрайт и ее красотой. Леди Тайма затронула и использовала нечто глубинное в женщинах, о чем она как работорговец хорошо знала. А именно — всеобъемлющее желание, весьма сильное в женщинах: быть рабыней сильного мужчины, иметь хозяина и подчиняться. Я не знаю, понимало ли большинство женщин, что происходит на подиуме. Возможно, многие только чувствовали, что они по непонятным причинам возбуждены и взволнованы. Их возбуждение и волнение были невинны, потому что, во-первых, это не они, а леди Тендрайт стояла на подиуме, и также потому, что она не являлась настоящей рабыней, а только притворялась ею. Насколько пугающей стала бы ситуация, застегнись ошейник по-настоящему!

— Мои поздравления прекрасной актрисе, леди Тендрайт! — воскликнула леди Тайма.

Раздались еще более бурные аплодисменты. Я не сомневался, что, стоя позади леди Тендрайт, большой и сильный, я способствовал впечатлению от сцены, придуманной леди Таймой. Она была такой миниатюрной по сравнению со мной!

— Приласкай раба, — приказала леди Тайма. Леди Тендрайт подошла ближе ко мне и подняла на меня глаза. Она была изысканно красивой. Ее грудь, едва прикрытая трогательными лохмотьями та-тееры, заставила меня подавить крик наслаждения.

— Пожалуйста, не трогайте меня! — взмолился я, закричав от стыда и унижения.

— Десять тарсков!

— Десять и пять!

— Можешь теперь снять ошейник и взять плеть у помощника, — велела леди Тайма. — Потом своим кнутом покажи все, что ты захочешь.

Торги продолжались. Когда леди Тендрайт вернулась, уже без ошейника, с плетью в руке, ставки выросли до одиннадцати и шести.

Подчиняясь голосу леди Тендрайт и молчаливому прикосновению ее плети, я предстал перед толпой. В моих глазах стояли слезы. Потом меня заставили встать на колени.

— Четырнадцать тарсков! — услышал я.

— Джейсон, — обратилась ко мне леди Тайма. — Ты пытался убежать.

— Да, госпожа, — ответил я, содрогаясь.

— Громче! — приказала она.

— Да, госпожа, — проговорил я.

— Также по крайней мере один раз сегодня ты заговорил без разрешения.

— Да, госпожа, — сказал я громко, зная, что меня должны слышать на ярусах.

— Ты умоляешь, чтобы тебя били плетью? — спросила она.

— Да, госпожа, — ответил я. — Пожалуйста, накажите меня плетью.

В отчаянии я опустил голову. Леди Тайма жестом подозвала помощника, который встал за моей спиной и взмахнул плетью для рабов.

— Высеки его, — приказала она.

Я содрогнулся, когда плеть ударила меня.

Торги продолжались, пока меня избивали. Я был продан за шестнадцать серебряных тарсков и не знал, кто купил меня. Я был закован по рукам и ногам.

В какой-то момент я осознал, что меня прекратили избивать и стащили, окровавленного, со сцены. Я помню, как услышал звук гонга. Перед покупателями предстал новый раб.

13. ЛЕДИ ФЛОРЕНС. Я ВСТРЕЧАЮ РАБЫНЮ, КОТОРОЙ ВЛАДЕЕТ ОНЕАНДР ИЗ АРА

— Как он прелестно выглядит у вашего стремени, леди Флоренс, — сказала дама в вуали, выглядывая из носилок, поднимаемых специальной командой рабов-носильщиков.

— Длинные волосы, белая лента, связывающая их сзади, и шелковая туника существенно меняют дело, леди Мелпомена, — ответила леди Флоренс.

— Я вижу, вы больше не заковываете его, — заметила леди Мелпомена.

— Я поняла, что в этом нет необходимости.

Я не поднимал головы.

— Я завидую, что у вас такой прелестный раб, — продолжала леди Мелпомена.

— Как мило, что вы только завидуете, а не огорчаетесь, — язвительно сказала леди Флоренс.

Я держал поводья ее тарлариона. Он был небольшой. Стремя доходило мне до правого плеча.

— Вы еще не заклеймили его?

— Нет, я оставляю своих мужчин-рабов с чистыми бедрами.

— Интересно, — отозвалась леди Мелпомена.

Леди Флоренс пожала плечами.

— Он хорош на кушетке?

— Я использую его, когда хочу удовольствий, — ответила леди Флоренс.

— Конечно, — отреагировала леди Мелпомена.

— Как жаль, что ваши средства на последних торгах были ограничены, иначе вы могли обойти меня, — сказала леди Флоренс.

— Я не стеснена в средствах.

— Ходят сплетни, что ваше состояние близко к краху.

— Эти слухи злонамеренны и фальшивы, — отрезала леди Мелпомена.

— Я так и думала, — ответила леди Флоренс доброжелательно. — Жаль, что этих слухов так много.

— Я была недостаточно заинтересована в этом рабе, чтобы платить шестнадцать тарсков, — сказала леди Мелпомена.

— Конечно, — не возражала леди Флоренс.

— Вы давно делаете покупки в Аре? — задала вопрос леди Мелпомена.

— Около четырех дней, — ответила леди Флоренс. — Мы покинули наш дом в Вонде месяц назад, уехав на виллу.

Вилла леди Флоренс находилась примерно в четырех пасангах на юго-запад от Бонда. Вонд — один из четырех городов Салерианской конфедерации. Другие города конфедерации называются Тай, Порт-Олни и Лара. Все эти города расположены вдоль берега Олни, притока реки Воск. Тай находится дальше всех от места слияния рек. Ниже по реке стоит Порт-Олни. Именно эти два города первыми образовали союз, предназначенный для контроля за речными пиратами и защиты внутреннего судоходства. Позже к ним присоединились Вонд и Лара, лежащие вниз по течению реки Олни в месте слияния Олни и Воск. В результате река Олни была освобождена от пиратов. Клятвы союзу и первые договора, касающиеся его правления, были принесены и подписаны в луговине Салериус, на северном берегу реки Олни, между Порт-Олни и Вондом. Именно благодаря этому факту союз известен под названием Салерианская конфедерация. Главным городом конфедерации стал Тай — самый большой и многонаселенный. Там же расположились и власти конфедерации, главным руководителем которой является человек по имени Эбулий Гай Кассий из касты Воинов. Одновременно Эбулий Гай Кассий считается главой города или штата Тай.

Между прочим, Салерианская конфедерация иногда именуется как Четыре города Салерии. Выражение Салерия, без сомнения происходящее от названия луговины Салериус, широко используется в отношении массива плодородной земли к северу и югу от Олни, которую контролирует власть конфедерации. Таким образом, луговина Салериус лежит на северном берегу реки Олни, между Порт-Олни и городом Вонд. А земли, именуемые Салерией, представляют собой владения конфедерации. Тай, Порт-Олни и Вонд расположены на северном берегу реки Олни, Лара лежит между реками Олни и Воск, в месте их слияния. Этот город представляет большой стратегический интерес, его расположение позволяет препятствовать жителям городов вдоль Воска попадать на рынки городов, лежащих вдоль реки Олни. Сухопутная перевозка грузов в эти области, как и везде на Горе, занимает много времени и стоит дорого. Часто это еще и опасно. Интересно заметить, что борьба с пиратством на реке Олни была во многом причиной включения города Лара в конфедерацию. Пиратским судам, совершавшим набеги, стало трудно спускаться вниз по реке Олни и спасаться на реке Воск. Также интересно, что конфедерация, начинавшаяся как оборонительный союз, созданный для защиты речного судоходства, постепенно, но вполне ожидаемо превратилась в серьезную политическую силу в восточной части Гора. Ревность друг к другу, раздоры, соперничество и вооруженные конфликты часто приводят к обособлению горианских городов. Они редко объединяются. В этой атмосфере страха, подозрительности, гордости и автономности четыре города Салерии представляют собой удивительную и важную аномалию в политической жизни Гора. Союз для защиты судоходства на реке Олни, объединивший спонтанно, но естественно интересы четырех городов, сформировал базу, на которой позднее образовалась грозная Салерианская конфедерация. Многие города Гора, как передавала молва, смотрели с опаской на этих четырех гигантов. Салерианская конфедерация, как говорилось, теперь привлекла внимание даже города Ара.

— Мы проследовали из моей виллы в дом в Венне, — продолжала светский разговор леди Флоренс.

— У меня тоже есть дом в Венне, — сказала леди Мелпомена.

— Я не знала, что при состоянии ваших финансов вам удалось сохранить его, — заметила леди Флоренс.

Венна — это маленький первоклассный курорт, находящийся примерно в двухстах пасангах на север от Ара. Он знаменит своими ваннами и бегами тарларионов.

— Вы часто ездите за покупками в Ар? — спросила леди Мелпомена.

— Дважды в год, — ответила леди Флоренс.

— Я езжу четыре раза в год, — заявила леди Мелпомена.

— Я понимаю, — сладко пропела леди Флоренс.

— Я могу позволить себе это, — продолжала леди Мелпомена.

— Не позволяйте мне отвлекать вас от покупок, — сказала леди Флоренс.

— Я не собираюсь задерживаться в Аре слишком долго, — заметила леди Мелпомена.

— Не думаю, что из-за этого могут возникнуть проблемы, — отреагировала леди Флоренс.

— В ваннах Вонда был разговор, — заявила леди Мелпомена, — все боятся, нападения со стороны Ара. К югу от Олни уже произошли столкновения между войсками.

— Мужчины — варвары, — сказала леди Флоренс. — Они всегда сражаются.

— Если начнутся военные действия, — заметила леди Мелпомена, — может случиться все, что угодно. Мне бы не хотелось быть женщиной из Вонда, захваченной в этом городе.

— Я не думаю, что будут какие-то проблемы, — возразила леди Флоренс.

— Можете рискнуть и получить стальной ошейник, если хотите, — произнесла леди Мелпомена. — Я покидаю Ар сегодня вечером.

— Мы уезжаем завтра утром, — ответила леди Флоренс.

— Великолепно. Надеюсь увидеть вас в Венне.

— Возможно, — ответила леди Флоренс.

— И возможно, вы позволите мне насладиться вашим рабом, — добавила леди Мелпомена.

— Почему бы и нет, — холодно ответила леди Флоренс. — За плату, конечно.

— За плату? — удивилась леди Мелпомена.

— Да, за шестнадцать тарсков, — улыбнулась леди Флоренс, — за жалкую сумму, которую вы не смогли заплатить за него на торгах.

Шестнадцать тарсков — высокая цена за шелкового раба. Большинство из них продаются по четыре — шесть тарсков.

— Желаю всего хорошего, — попрощалась леди Мелпомена.

— Всего хорошего, — ответила ей леди Флоренс.

Леди Мелпомена хлопнула в ладоши.

— Вперед! — скомандовала она рабам-носильщикам, которые несли на плечах шесты ее паланкина. Через несколько мгновений они двинулись вниз по улице.

— Какая отвратительная женщина! — воскликнула леди Флоренс. — Какая притворщица! Я презираю ее! Она разорена, почти нищая. Если она и сохранила дом в Венне, то скоро, я уверена, и его потеряет. Какая наглость, что она вообще осмеливается заговорить со мной! Наверняка здесь, в Аре, она пытается найти заем или продать свой особняк, если, конечно, все еще владеет им. Даже паланкин и носильщики у нее взяты напрокат! Она не одурачит меня! Как я ненавижу ее! Я ненавижу ее! Ты видел, как льстиво она разговаривала со мной? Но она тоже ненавидит меня. Наши семьи враждовали поколениями.

— Да, госпожа, — ответил я.

— Она даже торговалась со мной за тебя, — сказала леди Флоренс. — Разве друг стал бы делать это?

— Я не знаю, госпожа, — отреагировал я.

— Не стал бы.

— Да, госпожа.

— И она имеет наглость просить попользоваться тобой, — продолжала леди Флоренс. — Я буду делить тебя только с теми женщинами, которые приятны мне.

— Да, госпожа.

Предлагать гостям использовать своего раба, если они находят его привлекательным, — обычное горианское гостеприимство. Леди Флоренс из Вонда, моя хозяйка, может отдавать и передавать меня, как любого принадлежащего ей раба, кому бы то ни было. Однако по крайней мере пока она оставляла меня для себя. Иногда, когда у нее бывали гости на вилле, она запирала меня в моей конуре.

— Сюда, Джейсон, — приказала леди Флоренс. — Я хочу купить шпильки для вуали в магазине Публия. Потом я хочу проследовать на улицу Центральной башни, чтобы посмотреть шелка в лавке Филебаса.

— Да, госпожа, — ответил я.

Я пошел по улице в указанном направлении, держа тарлариона за поводья. Маленькие тарларионы для верховой езды обычно управляются при помощи поводьев. Огромные боевые тарларионы в основном направляются голосовыми сигналами и ударами копья по морде и шее. Тарларионы для перевозки грузов обычно запрягаются, ими правят либо мужчины, либо, что чаще, мальчики, идущие сзади.

Мы прошли мимо женщины из Ара, сопровождаемой шелковым рабом, который пристально посмотрел на меня. Я полагаю, он размышлял, сколько за меня заплатили. Прошла девушка-рабыня, коротконогая красотка, одетая в серый наряд, жующая фрукт под названием ларма. Она сплюнула на стену, проходя мимо меня.

— Не обращай на нее внимания, Джейсон, — сказала леди Флоренс.

— Да, госпожа, — ответил я, — но мне бы хотелось заполучить ее.

— Такие девушки очень грубы, — заметила леди Флоренс.

— Да, госпожа, — проговорил я, но заметил про себя, что лодыжки этой рабыни были недурны.

— Остановись здесь, Джейсон, — велела леди Флоренс.

Я повиновался.

— Ты привяжешь тарларионов, а потом вернешься сюда и будешь ждать меня.

— Да, госпожа, — сказал я.

Солнце стояло высоко, был уже полдень. Мы остановились у лавки Филебаса, которая специализировалась на турианских шелках. Этот магазин расположен на большой улице Центральной башни, которая представляет собой авеню, более четырехсот футов шириной, используемую для торжеств, на одном конце которой возвышается сама Центральная башня города Ар. По обеим сторонам этой улицы растут деревья, на ней много фонтанов. Улица очень красива и впечатляюща. Мне нравилось смотреть на нее. Магазины на ней, конечно, были очень дороги, возможно из-за высоких налогов.

Леди Флоренс посмотрела цепь, висящую с одной стороны ее седла.

— Госпожа хочет приковать Джейсона, своего раба? — спросил я.

Если она захочет, мне надо будет принести ей цепь, после того как я привяжу тарларионов. На фасаде лавки Филебаса, примерно в футе от тротуара, находились специальные кольца для рабов. Такие кольца есть обычно во всех публичных местах Гора. К одному из таких колец была прикована коротким шейным поводком сидящая невольница. Ее руки были связаны спереди веревкой. К другому кольцу оказался привязан шелковый раб.

— Нет, Джейсон, — сказала леди Флоренс. — Ты можешь попить из фонтана, пока я буду в магазине.

— Да, госпожа. Спасибо, госпожа, — поблагодарил я. Вода из фонтана накапливалась в двух бассейнах — верхнем и нижнем; рабы могли пить из неглубокой нижней чаши.

Леди Флоренс взглянула на меня. Я не мог понять выражения ее лица.

— Возможно, тебе понравится то, что я куплю, — сказала она.

— Я уверен, что понравится, госпожа, — ответил я и не солгал.

Я уже узнал, что она обладает великолепным вкусом. Она быстро повернулась и вошла в затененное, прохладное помещение лавки.

— Госпожа не приковала тебя! — удивился шелковый раб.

— Да, — согласился я.

— Сколько ты стоил? — спросил он.

— Шестнадцать тарсков.

— Не очень много, — удивленно сказал он.

— Серебром, — добавил я.

— Лжец, — проговорил он.

Я пожал плечами.

Я отвел тарлариона в маленькое, покрытое песком солнечное место около лавки Филебаса и дважды обмотал поводья вокруг специального столба. Я привязал его так, чтобы он мог пить из ручейка, текущего из ближайшего фонтана. Кольца для тарларионов очень похожи на кольца для рабов. На самом деле разница заключается в назначении — одни используются для привязи тарларионов, другие для рабов. Общее у них то, что и те и другие являются кольцами для животных.

Тарн стоял спокойно, плавно двигая прозрачной оболочкой, закрывающей его глаз, — ширококрылое насекомое ползало по его веку. Потом насекомое улетело.

Леди Флоренс имела много тарларионов. Ее конюшни были одними из самых больших и лучших в Вонде.

Я вернулся к лавке Филебаса и взглянул на привязанного к кольцу шелкового раба, сидящего на тротуаре.

— Лжец, — произнес он.

Я думаю, этот раб злился, потому что был прикован в отличие от меня.

Я отвернулся от него. Широкая улица была красивой, просторной, с ее мостовыми и фонтанами, домами, деревьями, с Центральной башней вдали. Именно в этом Цилиндре, как я понимал, находились многие бюро и агентства Ара, многие департаменты, важные для управления городом. В нем также проходили различные советы, там же были и личные покои у бара города Ар, человека по имени Марленус.

Я оперся о стену лавки Филебаса. У большинства горианских магазинов нет витрин. Многие выходят на улицу или имеют открытые прилавки. На ночь такие магазины обычно закрываются ставнями или решетками. Определенные магазины, такие как лавка Филебаса, содержащие более дорогие товары, имеют узкую дверь. Довольно часто за ней находится открытый двор с навесами по бокам, где разложены товары. Такой двор был и в лавке Филебаса, чтобы товары можно было рассмотреть при дневном свете, если покупатель пожелает.

Я лениво разглядывал людей на улице. В этот день недели и в этот час улица не была сильно заполнена людьми, но какое-то количество покупателей и прохожих толпилось на ней. Тут и там встречались узкие паланкины, в которых богатых людей несли по делам их рабы. Проехало несколько легких двухколесных повозок, запряженных тарнами. Я заметил также фургон, который тянули огромные лохматые боски с устрашающими рогами. Их копыта были начищены, с рогов свисали бусы. Один из фургонов был покрыт голубым и желтым тентом, плотно застегнутым широкими ремнями. Из-под тента я услышал смех рабынь. Рядом с фургоном, сопровождая его, шел мужчина с кнутом. В таком фургоне девушки обычно приковываются за лодыжки к металлической палке, идущей по днищу повозки. Я увидел, как одна из девушек, приподняв тент, выглядывала на улицу. Интересно, подумал я, хорошенькая ли она? Эта рабыня кому-то принадлежала… Затем тент быстро опустился. Девушки могут быть избиты плетью за такое нарушение.

Я взглянул на девушку, привязанную за короткий поводок к кольцу перед лавкой Филебаса. Ее маленькие руки были связаны несколькими хитрыми узлами. Внутри веревки, полагал я, была проволока. Узлы находились под левым запястьем, чтобы было труднее достать их зубами.

Она взглянула на меня. На ней была короткая легкая серая туника. Я рассматривал ее бедра и икры.

— Я для свободных мужчин — сердито сказала она. — А не для таких, как ты, раб.

— Ты хорошо отдаешься им, рабыня? — спросил я у нее.

Она отвернулась, кусая губы.

Я изучал ее тело. Оно было возбуждающим и привлекательным. Я не отказался бы овладеть ею.

— Надеюсь, ты хорошо отдаешься, рабыня — повторил я.

Она залилась краской с головы до ног. Я увидел, что моя догадка была верна, и улыбнулся. Ее плечи вздрогнули от рыданий.

Я подошел к фонтану и, опустившись на колени, нагнув голову, утолил жажду из нижней емкости, предназначенной для питья рабов и животных. Затем вернулся к лавке Филебаса, чтобы ожидать возвращения моей хозяйки.

Услышав барабаны тарнов в небе, я поднял голову. Эскадрон тарнской кавалерии Ара пролетел над головой, и хлопанье крыльев сливалось с барабанным боем. Их было, должно быть, больше сорока, птиц и всадников. Формирование казалось слишком большим для обычного патруля.

Я рассматривал платья свободных женщин, проходящих по улице, фургоны, увеличивающуюся толпу, паланкины богатых людей, некоторые в сопровождении красивых рабов в коротких туниках, прикованных к носилкам, что было проявлением показного шика.

Моя хозяйка уже долго находилась в лавке. Я предположил, что придется нести много пакетов. Затем увидел проходящую кайилу. Она была очень высокой, величественной, блестящей, с клыками. Я уже слышал об этих верховых животных, но увидел первый раз. Ее шерсть была желтой, струящейся. Наездник находился в высоком пурпурном седле, с клинками в ножнах у седла. Он держал длинную гибкую черную пику. Множество цепочек свисало с его шлема. Я догадался, что он был одним из народа фургонов, скорее всего тачаком. Его лицо было отмечено разноцветными шрамами, согласно примитивным обычаям этих диких наездников.

— Раб, — услышал я женский голос.

Я немедленно опустился на колени и нагнул голову, увидев при этом сандалии и край одежды свободной женщины, стоявшей передо мной.

— Где лавка Таброна, того, который изготавливает серебряные украшения? — спросила она.

— Не знаю, госпожа, — ответил я, — я не из этого города. Простите меня, госпожа.

— Невежественный зверь, — проговорила она.

— Да, госпожа.

Повернувшись, она ушла.

Я снова поднялся на ноги и прислонился к стене лавки Филебаса, чувствуя на горле ошейник из крепкой стали. Он был с белой эмалью и гравировкой, сделанной женским наклонным почерком, крошечными темными буквами. Госпожа мне сказала, что на нем написано: — «Я собственность леди Флоренс из Вонда». Замок на задней стороне ошейника имел два запора, однако оба открывались одним ключом. Я был босой, в тунике из белого шелка.

Я выпрямился у стены, потому что услышал отбивание строевого шага. Мимо меня по улице прошла колонна мужчин в четыре ряда. В каждом из четырех рядов, как я успел сосчитать, было по пятьдесят человек, одетых в алые туники. За левым плечом виднелись плоские ножны. На головах были надеты алые головные уборы с желтыми кистями. Над ножнами висели стальные шлемы. В ножнах покоились короткие мечи. На правом плече воины несли длинные бронзовые копья с узкими наконечниками. На ногах у них были тяжелые сандалии на толстой подошве, которые заплетались кожаными шнурками высоко на икрах ног. Звук этих похожих на ботинки сандалий по каменной мостовой был четким и ритмичным. Легкие ранцы свисали с древков копий. Мужчины покидали город.

Горианский пехотинец обычно передвигается налегке. Обнесенные стеной военные посты, в которых находятся припасы, встречаются через равные промежутки по всем основным дорогам. Что на самом деле удивительно на Горе, так это наличие качественных и прямых дорог, которые аккуратно ремонтируются и, что кажется парадоксальным, проходят даже по малонаселенным территориям. Происхождение этих дорог и их качество кажутся странными, пока не посмотришь карту, на которой они обозначены. Тогда становится ясно, что большинство из них ведет к границам и рубежам. Понятным делается их военное предназначение. Тем более четко понимаешь это, когда узнаешь, что посты с припасами встречаются через каждые сорок пасангов. Сорок пасангов — это обычный дневной марш-бросок для горианской пехоты. Интересно, подумал я, почему войска покидают город? К тому же такие войска, как я представлял себе, обычно выходят из города ранним утром, чтобы успеть выполнить марш-бросок.

Я наблюдал, как отряд уходит по улице. Его вели двое пеших офицеров. С флангов колонну также сопровождали двое офицеров, очевидно ниже рангом. Колонна шагала в ногу. Гармония была простой, но одновременно волнующей и драматичной. Чувствовалось, что в данный момент идет не просто толпа мужчин, совокупность отдельных индивидуумов, а нечто целое. Это, как я понимаю, результат тренировок.

Во главе колонны, позади офицеров, в шаге или двух от правофлангового первого ряда маршировал солдат, держащий знамя, на котором был изображен серебряный тарн. Большинство таких знамен имеют столетнюю историю. Горианский солдат обычно профессионал. Как правило, он происходит из касты Воинов, то есть рождается для этого ремесла, что в определенном смысле является результатом жестокого отбора, который прошли предыдущие поколения. Война у него в крови.

Колонна уже исчезла. Такие войска сопровождаются фургонами, запряженными босками или тарларионами. Фургоны везут припасы, когда колонна уходит с основной дороги. Снабжение возможно и с воздуха, при помощи тарнов. Вполне обычно для таких отрядов, как правило малочисленных, выживать за счет дичи, которой богата сельская местность. В некоторых местах на деревни возлагается дань с целью прокормить солдат.

Мобильность и неожиданность являются приемами ведения войны на Горе. Быстрые рейды здесь более привычны, чем осада или военные действия большого количества солдат на обширной территории. Для горианского города-государства совершенно нетипично иметь в армии более пяти тысяч человек, одновременно участвующих в походе.

Я беспокойно дотронулся до ошейника на горле. Как я уже говорил, на нем было написано: «Я собственность леди Флоренс из Вонда». Конечно, мне нельзя снять его, поскольку я раб, к тому же ошейник застегнут.

Я смотрел вдоль улицы Центральной башни в том направлении, куда исчезло войско. Совсем недавно я случайно слышал слова леди Мелпомены о том, что между Аром и Салерианской конфедерацией назревал конфликт. Леди Мелпомена сказала, что собирается покинуть Ар сегодня вечером. Леди Флоренс, безусловно, будет опознана как жительница Вонда по моему ошейнику, если установят, что я — ее раб. И когда ее захватят в плен, мы вполне можем быть проданы с одного подиума. Интересно, как бы она выглядела в ошейнике? Конечно, я знал, какова она нагая, поскольку являлся ее шелковым рабом. Свободные женщины так же мало стыдятся своей наготы перед шелковыми рабами, как женщины Земли стеснялись бы своих домашних животных.

Вне всякого сомнения, женщине из Ара также было бы небезопасно находиться в Вонде, разразись открытый конфликт. Немедленное обращение в рабство — вот наименьшее из того, что могло бы случиться с такой женщиной. Я думал, что наилучшим, с точки зрения моей хозяйки, было бы покинуть Ар в самое ближайшее время и отправиться в свой дом в курортном местечке Венна. Я начал чувствовать тревогу. Мне казалось, чем раньше мы покинем стены Ара, тем лучше. Мое беспокойство было связано, конечно, не просто с тревогой за судьбу моей хозяйки, но и за свою судьбу. Горианские мужчины, как я узнал, нелюбезны с шелковыми рабами. Я бы не хотел ползти на животе по камням под ударами хлыста несколько пасангов на ближайший невольничий рынок.

В пятидесяти ярдах от меня носильщики пронесли паланкин, за которым, прикованные за шею к бортику носилок, шли очаровательные рабыни в коротких туниках, их руки были скованы за спиной. Может быть, вид их был слегка откровенный, но я не возражал. У девушек оказались стройные бедра и красивые груди.

Я взглянул на девушку, которая была привязана к кольцу для рабов перед лавкой Филебаса. Было за полдень, и становилось жарко. Я удивился, но не показал виду, когда понял, что она смотрит на меня. Потом рабыня отвернулась, но я продолжал рассматривать ее. Я понимал, что она чувствует мой взгляд.

Она слегка выпрямилась, откинув голову назад. Я еще раз подумал о тех девушках, прикованных к паланкину, которых только что видел, и о той, что сидела передо мной, привязанная к кольцу. Как прекрасно жить в мире, где такими женщинами можно владеть! Я радовался, что попал на Гор, рассматривая ее лодыжки, ее икры и бедра, прелесть ее живота и груди, ее горло, ее лицо, ее волосы.

— Я хочу пить, — сказала она.

— Встань на колени, — приказал я.

— Никогда, — ответила она.

Я отвернулся.

— Я стою на коленях, — проговорила рабыня.

Я снова посмотрел на нее. Теперь она действительно была на коленях.

— Раб! — буркнул шелковый раб, привязанный к следующему кольцу у стены.

Почему-то я знал, что девушка встанет передо мной на колени. Трудно сказать, откуда я знал это. Может быть, и не знал, а просто ожидал этого? Но она подчинилась и стояла теперь на коленях.

Я вспомнил, как немногим раньше эта рабыня сказала, что она не для таких, как я, но только для свободных мужчин. Я тогда спросил ее: «Хорошо ли ты умеешь отдаваться свободным мужчинам, рабыня? — И добавил: — Думаю, ты на самом деле хорошо это делаешь».

Она сильно покраснела и заплакала тогда. Наши отношения были бы сейчас совершенно другими, не будь этого разговора. В нем я дал ей почувствовать, что она женщина и что если она хочет обратиться ко мне, то ей следует делать это как женщине. Никакого другого способа я не приму. По моей воле, воле мужчины, я заставил ее отказаться от таких уловок, как обман, притворство и плутовство. Вот она, стоит передо мной на коленях. Это я своим властным словом заставил ее сделать так!

Она подняла на меня глаза, и я увидел в них злость и в то же время прочитал в них: рабыня понимает, что ее место — у ног мужчины.

— Мне очень хочется пить, — повторила она.

— Ну и что? — спросил я.

Ее глаза загорелись. Я отвернулся и стал смотреть на улицу.

— Я очень хочу пить, — через какое-то время повторила она. — Я прикована. Не мог бы ты принести мне воды из фонтана? Пожалуйста.

— Ты должна заплатить мне, — ответил я. — Понимаешь?

— Да, — произнесла она.

Я подошел к фонтану и зачерпнул из нижней чаши полную пригоршню воды, которую аккуратно поднес девушке. Приложил руки к ее губам, и она, стоя на коленях, пила из них.

Пока она пила, мои руки как бы держали ее голову. Она испуганно взглянула на меня.

— Мне знакомо ощущение таких рук, — прошептала она. — Ты не шелковый раб.

— Если бы я был свободен, — сказал шелковый раб, привязанный к другому кольцу, — я бы принес тебе воды просто так.

— Знаю я таких, как ты, — ответила девушка. — Ничего не просишь, но многого ожидаешь.

Я сильно прижал девушку к стене и впился губами в ее шею.

— Я предпочитаю мужчину, — выдохнула она, обращаясь к шелковому рабу. — Того, кто умеет господствовать над девушкой и берет от нее то, что хочет.

Затем, задохнувшись и отворачиваясь, она сказала мне:

— А что ты хочешь от меня?

Я ответил:

— Все и еще чуть-чуть.

— Именно этого я боялась, — засмеялась она.

Я поднял ее связанные руки, чтобы они не мешали мне. Теперь я понял, почему горианцы обычно связывают руки женщинам за спиной. Когда ее скрещенные и связанные запястья оказались закинутыми мне за шею, ее губы с готовностью встретились с моими.

— Возьми меня, — прошептала она. — О господин!

— Прекратите! — закричал шелковый раб у соседнего кольца. — Прекратите! Я все расскажу!

Множество раз я был во власти свободных женщин Гора, обычно закованный и подчиняющийся их командам, но мне не разрешалось самому иметь женщину, держать ее в объятиях, овладевать ею и превращать в послушную, извивающуюся рабыню. Не в силах сдерживаться, неистовый, жаждущий обладать женщиной, я грубо поднял ее и прижал спиной к стене. Затем оттащил в сторону, полулежащую, беспомощную. Ее голова поднялась на поводке, прикрепленном к ошейнику.

— О! — закричала она. — О!

— Отвратительно! — услышал я голос женщины, проходившей мимо.

— Животное! — донеслись до меня слова другой женщины.

Но прохожие не приказывали растащить нас. Мы были всего лишь рабами. Такие сцены случаются на улицах Гора. На них обычно обращают не больше внимания, чем на игрища ручных слинов. По этой причине рабыни часто отправляются из дома в железных поясах. Безусловно, рабыня чаще подвергается нападению уличных хулиганов, чем мужчин-рабов, за которыми обычно пристально надзирают.

— О! — стонала девушка в моих руках. — О господин…

— Пожалуйста, Публий, отведи меня домой и потрогай, — услышал я голос женщины в закрытой одежде, обращенный к тому, кто шел с ней рядом по улице. Оба поспешно удалились.

Я закричал от блаженства, когда овладел рабыней.

— Господин! — рыдала она.

Я оторвался от девушки, снимая ее руки с моей шеи, содрогаясь и тяжело дыша.

— Ты безжалостен, господин, — проговорила она, потянулась ко мне губами и поцеловала в левое предплечье.

Я встал и оставил ее у своих ног, переводя дыхание.

— Подожди, выйдет твоя госпожа, я все ей расскажу, — заявил шелковый раб у кольца.

Девушка, полусидя, полулежа на коленях, привязанная за шею, с завязанными спереди руками, откинула голову к стене. Она была вся в поту и пахла наслаждением. Ее тело было покрыто яркими алыми пятнами. С притворной застенчивостью она одернула край туники.

Я обернулся, чтобы посмотреть на улицу. Где-то в двадцати ярдах от меня остановились два паланкина, следующие в противоположных направлениях. Мужчины, сидящие в них, разговаривали, глядя друг на друга, очевидно обмениваясь приветствиями и ведя беседу. Темп жизни в горианском городе, даже таком большом как Ар, нельзя назвать быстрым. Иногда, когда небо особенно красиво, многие люди запирают свои лавки и собираются на высоких мостах, чтобы посмотреть на него.

Позади паланкинов, как и у тех, что я уже видел в этот день, были прикованы несколько девушек в коротких туниках и лентах. Одна из девушек смотрела на меня. Она была маленькой, изящной, со стройными ногами, в ошейнике и короткой шелковой тунике, завязанной высоко на левом боку. Она была прикована за шею в одном из двух рядов, состоявших из одиннадцати девушек каждый, и стояла между двумя рабынями. Ее руки, как и у других девушек, были связаны за спиной.

Эмоции захлестнули меня. Я никогда не представлял себе, что женщина может быть такой красивой. Она смотрела на меня.

Медленно, дрожа, с колотящимся сердцем я приблизился к ней.

— Вернись! — закричал шелковый раб. — Стой у стены! Я все расскажу!

Я подошел к девушке. Ее хозяева, занятые разговором, не обратили на меня внимания. Несколько слуг около паланкинов тоже беседовали, и никто ничего не заметил.

Я остановился рядом с ней. Ее глаза смотрели на меня с ужасом. Рабыня отступила на шаг.

— Я не думал, что когда-нибудь снова увижу тебя, — сказал я.

Она не ответила. Я взглянул на ее нежную белую шею, которую аккуратно охватывал ободок, символизирующий рабство.

— Та девушка… — проговорила она. — Ты изнасиловал ее!

Я отступил на шаг, разглядывая ее.

Она была не более красива, чем тысячи других девушек, но для меня она была самой восхитительной женщиной, какую я когда-либо встречал.

С удивлением и удовольствием я рассматривал девушку, стоящую передо мной, ее босые маленькие ноги и аккуратные лодыжки, икры и бедра, прелестные очертания тела под свободным небольшим куском шелка. Я восхищался нежностью ее шеи в ошейнике, хрупкостью и красотой черт ее лица, прелестью глаз, чувствительных и уязвимых, чудом ее волос, теперь гораздо более длинных, чем раньше, завязанных сзади шелковой лентой.

— Пожалуйста, не смотри на меня так, — попросила она.

— На тебе есть клеймо? — спросил я.

Она повернулась ко мне левым боком и потянула тунику браслетами, которые связывали ее руки за спиной.

— О, какое оно красивое, — восхитился я, подойдя к ней слева. Оно было там, на боку, где завязанная туника лучше подчеркивала ее красоту. Метка свидетельствовала о том, что красота эта теперь является предметом купли-продажи.

— Ты изнасиловал ту девушку! — снова сказала она.

Мне трудно было отвести глаза от ее красоты. На бедре у нее была простая метка рабыни Гора. Она, как я понял, несмотря на все ее очарование, была обычной рабыней.

— Ты не рада увидеть меня? — спросил я.

Мне казалось невероятным, что она может не обрадоваться встрече со мной.

— Ты изнасиловал девушку, — злобно повторила она.

— Не совсем, — ответил я. — Рабыня платила мне за глоток воды, который я ей принес.

— Животное, — произнесла она.

Какое-то время я молчал.

Она стояла в ближайшей цепочке из одиннадцати девушек и была десятой в ней.

— Ты очень красивая, — сказал я, подойдя к ней ближе.

Она покачала головой.

— Не сомневаюсь, ты попользовался бы мной в подобной ситуации, — сказала она. — Я была бы подвергнута такому же унижению.

Я положил руки на ее тунику. При ходьбе, когда она следовала за паланкином, туника, очевидно, распахивалась, но, поскольку руки у нее были связаны сзади, она не могла поправить одежду. Я хотел быстро спустить тунику с ее плеч. Она поняла это и вздрогнула. Но я запахнул одежду плотнее, чтобы ее очаровательная маленькая грудь была лучше закрыта.

— Ты бы раздел и изнасиловал меня прямо на улице, если бы мог, не так ли? — спросила она.

Я хотел обнять ее, однако я не знал, как сделать это, ведь она была связана. В таком положении ее можно было бы обнять только как пленницу или рабыню. Это вряд ли было бы правильным в данном положении.

— Ты бы так сделал? — повторила она свой вопрос.

— Нет, конечно нет, — ответил я.

— О!

— Ты не горианская девушка, — объяснил я.

— Это правда, — согласилась она.

Я снова посмотрел на нее.

— Ты хорошо выглядишь, — заметил я.

Это было правдой. Я никогда не видел ее такой спокойной и красивой. А ведь она стояла передо мной закованная в цепи. Рабство, конечно, уменьшает напряженность в женщине.

— Ты и сам хорошо выглядишь, — сказала она.

— Я вижу, что ты предмет, выставленный напоказ, — сказал я.

— Да, — кивнула она.

— Если бы я владел тобой, — заметил я, — я бы тоже хвастался этим.

— Животное, — огрызнулась она.

— На тебе белая лента, — заметил я.

— И на тебе тоже.

— Я не раб белого шелка, — улыбнулся я в ответ на ее слова.

— Лента просто подходит к моей тунике. На самом деле я не рабыня белого шелка, — объяснила она.

— Хочешь поговорить по-английски? — спросил я. — Это было бы проще.

Она скованно оглянулась вокруг. Девушки не обращали на нас внимания.

— Нет, — ответила она по-гориански.

Мы оба разговаривали на языке наших хозяев.

Хозяева не хотят слушать, как их рабы говорят на языке, которого они не понимают. Рабы учатся говорить на языке своего хозяина, и учатся хорошо. Ее горианский был вполне приличен. Но мой, я думаю, был лучше.

Удивительно, но мы разговаривали на горианском, Даже не осознавая этого. Мне не кажется, что мы просто боялись вызвать раздражение у проходящих мимо горианцев, которые имеют обыкновение считать все другие языки, кроме их собственного, дикарскими. Мы делали это не потому, что рабы обязаны говорить на языке, понятном их хозяевам, а потому, что горианский, в сущности, стал нашим языком. Однако, я уверен, мы легко бы перешли на английский, если бы решили это сделать. После короткого периода привыкания мы снова легко заговорили бы на нем.

— На Земле я была рабыней белого шелка, — сказала она.

— Я не знал этого, — ответил я.

— Вряд ли это вещь, которую девушка станет публично обсуждать.

— Согласен, — проговорил я.

Такая информация, конечно, хорошо пройдет у покупателей на невольничьем рынке.

— Кто первый взял тебя? — спросил я.

— Я не знаю, — ответила она. — На меня надели капюшон и бросили нагую охранникам. Я была изнасилована, и затем меня передавали из рук в руки от одного бандита к другому. Они делали со мной все, что хотели.

— Понимаю, — сказал я.

Ей здорово досталось от горианских мужчин. Я от души позавидовал тем негодяям, что наслаждались ею.

— После этого я была готова для обучения как рабыня, — сказала она.

— Конечно, — проговорил я и не стал расспрашивать ее об этом дальше.

— Меня обучали в доме Андроникаса и затем продали в Вонд.

— Я тоже был в доме Андроникаса, — проговорил я. — Потом меня купила Тайма, женщина-работорговец, хозяйка дома Таймы. Я был продан на рынке Таймы. Это тоже в Вонде. — Я посмотрел на нее. — Тебя продавали с аукциона, нагую?

— Да, — ответила она, — а тебя?

— Меня также, — сказал я.

— Мы только рабы, — сказала она, вздрогнув.

Я понимал, что ее научили доставлять удовольствие мужчинам. Она была красива и, должно быть, делала это хорошо, что нравилось мне. Я завидовал ленивому дикарю в паланкине, который владел ею, потому что хотел владеть ею сам. Но тут я, конечно, напомнил себе, что она не горианка, а девушка с Земли.

— Эй, ты! — услышал я. — Что ты там делаешь?

Я быстро попятился от девушки и обернулся. Один из слуг с хлыстом в руках, находившийся рядом с паланкином, жестами приказывал мне отойти. Затем он повернулся и продолжил разговор со своим приятелем.

— Кто твой хозяин? — спросил я у девушки.

Она испуганно взглянула на меня и встала очень прямо, глядя на паланкин.

— Трусливая рабыня, — сердито сказал я.

Она боялась говорить.

— Кому ты принадлежишь? — задала вопрос белокурая девушка, та, что стояла последней в цепочке.

— Моя хозяйка — леди Флоренс из Бонда, — ответил я.

— Ты принадлежишь женщине? — удивилась она.

— Да, — сказал я.

— Я не верю.

— Это правда.

— Ты — шелковый раб? — снова спросила она.

— Да, — ответил я.

— Когда-то я была свободной, — заявила она, пожав плечами, передвигая наручники на запястьях.

— Теперь ты хорошо служишь мужчинам, — заметил я.

— Конечно.

— Кто владеет тобой? — поинтересовался я.

— Осторожно, — предупредила девушка. — Страбар идет сюда!

— Стой на месте! — услышал я и повернулся. Слуга с хлыстом в руках приближался ко мне.

Он остановился в нескольких шагах от меня и сказал:

— Не двигайся.

Я стоял спокойно. Слуга повернулся к девушкам.

— Кто из вас осмелился говорить с ним? — спросил он.

Девушки молчали.

— Это она, так ведь? — Он ухмыльнулся, трогая хлыстом маленькую, изящную, темноволосую девушку, с которой я беседовал. Она вздрогнула.

— Я ее поприветствовал, — вмешался я. — Если здесь есть вина, она — моя, не ее.

— Наглый раб, — улыбнулся он.

— Мы с планеты под названием Земля, — объяснил я ему. — Там мы были знакомы.

— Тебе не разрешается заговаривать с ней, — сказал он.

— Я не знал этого, — ответил я. — Простите, господин.

Он уставился на меня, затем снова взглянул на девушку.

— Она хорошенькая, правда? — спросил он.

— Да, господин.

— Оставайся, где стоишь, — приказал он.

— Да, господин.

Я удивился, что он приказал мне стоять, а не опуститься на колени. День был жаркий, возможно, ему просто не хотелось бить меня. Он не выглядел слишком злым.

Я заметил, что привлек внимание мужчин, которые сидели в паланкинах. Это насторожило меня. Затем я увидел, что рабы-носильщики развернулись и оба паланкина двинулись ко мне. Потом, следуя жесту хозяев, рабы опустили паланкины на землю. Носильщики не были прикованы и свободно встали рядом с паланкинами.

Я оказался в центре группы людей, мужчин в паланкинах, различных слуг, рабынь и носильщиков. К тому же рядом остановились несколько прохожих, чтобы посмотреть, что происходит.

— Кому ты принадлежишь? — спросил мужчина в паланкине, сзади которого была привязана вместе с другими девушками та, с которой я вступил в беседу.

Я опустился на колени. Он, без сомнения, был хозяином.

— Леди Флоренс из Вонда моя хозяйка, господин, — ответил я.

Жестом он приказал мне подняться. Из крохотной коробочки, находящейся в глубине паланкина, он достал круглое стекло, приделанное к перламутровой палочке, оглянулся на девушек, привязанных к паланкину, и посмотрел сквозь стекло на ту, с которой я разговаривал.

— Ты знал ее на своей планете? — спросил он.

— Да, господин, — ответил я.

— Она была тогда свободна?

— Да, господин.

— Посмотри теперь на нее, — приказал он.

Я подчинился.

— Теперь она рабыня.

— Да, господин, — ответил я.

Девушка подалась назад в своих цепях и задышала с трудом, в страхе посмотрев на меня. Я облизнул губы и покачал головой, чтобы стряхнуть с себя наваждение, — на секунду я увидел ее не с удивлением и радостью, как прежде, а с точки зрения абсолютного мужского естества, с торжеством и ликованием, как самый подходящий объект для проявления грубой мужской силы и желания. Я увидел ее такой, какой она была сейчас, — красивой рабыней.

Хозяева и слуги засмеялись, к ним присоединились некоторые рабы. Девушка всхлипывала. Я снова тряхнул головой, чтобы прогнать яростные и возбуждающие воспоминания… Некогда я представлял ее себе именно так — просто рабыней. Мне внезапно пришло в голову, что она не просто могла кому-то принадлежать, а буквально являлась чьей-то собственностью. Когда я посмотрел на девушек, некоторые из них глубоко задышали. Их груди вздымались от возбуждения. Тела других, прикрытые короткими туниками, покраснели. Я обратил внимание, что многие девушки смотрели на меня. Без сомнения, на них тоже время от времени, то здесь, то там смотрели так же, как я сейчас, — честно, как на рабынь.

— Ты видел это? — спросил тот, кого я счел владельцем девушки у своего друга.

— Да, — ответил он.

Я покраснел от стыда. Какой пристыженной, оскорбленной, должно быть, была теперь эта девушка! Но, с другой стороны, она ведь просто рабыня.

— Гранус, Турус, — позвал мужчина в паланкине, к которому были прикованы девушки.

Я взглянул на девушку, но она не ответила на мой взгляд. Увы, я посмотрел на нее как горианский мужчина. Но она не была горианской девушкой. Она была с Земли. Разве я не знал об этом? И все-таки она замечательно красива!

Я услышал сзади ворчание и резко обернулся. Кулак опустился на мою голову. Затем последовал удар ногой и тумак в бок. Я задохнулся, отступив назад. Двое носильщиков наступали на меня, нанося удары ногами и кулаками. Один из них сшиб меня, но я, окровавленный, вскочил на ноги.

— Гранус здорово дал ему, — сказал кто-то.

— Я видел, — согласился другой.

— А он снова на ногах, — удивился еще один.

— Интересно, — заметил другой.

— Он — крепкий парень, — проговорил кто-то.

Я стер кровь с головы и стоял покачиваясь. Мужчина в паланкине указал на меня стеклом на перламутровой палочке. Один из тех двоих носильщиков снова приблизился ко мне, сжав огромные кулаки, похожие на молоты.

— Когда я ударю тебя еще раз, — сказал он, — не вставай. Этого будет достаточно для хозяев.

Я вдохнул воздух, в то время как он ринулся на меня. Я старался защищаться. Левым кулаком он ударил меня в живот, и я согнулся пополам. Затем правым кулаком он ударил меня в левую половину лица. Я растянулся на дорожке, потеряв равновесие, поскользнувшись на камнях, и теперь наполовину лежал, наполовину стоял на коленях. Носильщик повернулся ко мне спиной.

— Посмотрите, — воскликнул кто-то, — он снова на ногах!

Я стоял покачиваясь.

Носильщик Гранус удивленно повернулся ко мне лицом и переглянулся с другим носильщиком.

— Беги, — сказал мне слуга с хлыстом, который стоял ближе ко мне. — Беги!

Я видел, что путь к отступлению открыт.

— Нет, — проговорил я. — Нет.

— Это бой! — возбужденно воскликнул кто-то.

И снова человек, сидящий в паланкине, сильно удивленный, жестом своего стекла на перламутровой палочке указал в мою сторону. И снова огромный раб ринулся на меня и дважды сильно ударил. Я отступил назад, а затем схватил его и сжал, стараясь не дать ему возможности наносить такие удары. Я слышал, как он захрипел. Мои руки крепко сжимали его. Я начал валить его назад. И испачкал его своей кровью, пролившейся на мою тунику.

— Нет… — прохрипел он.

Внезапно я понял, что он испугался. Я продолжал валить его назад. Потом вдруг в ужасе понял, что мог бы сделать с ним.

— Прекратите! — закричал человек с хлыстом.

Я отбросил раба, и он упал. Его спина не была сломана. Я ничего не знал о драках, но обнаружил — и это напугало меня, — что во мне есть сила, которой я раньше не ощущал. Мне вспомнилось, как я поднимал скамейку в своей клетке в доме Андроникаса. Упражнения и физические тренировки, к которым принуждали меня там, сделали свое дело, хотя я и не думал об этом.

— Ты — боевой раб? — спросил кто-то.

— Нет, — ответил я.

Человек с хлыстом посмотрел на мужчину, сидящего в паланкине.

— Любопытно, — сказал мужчина в паланкине.

— Этого достаточно? — задал вопрос человек с кнутом.

— Да, — ответил тот, в паланкине.

Я внезапно понял, что он не хочет рисковать рабом.

Мужчина в паланкине снова подал знак стеклом на перламутровой палочке, и носильщики заняли свои места. Человек с хлыстом присоединился к слугам, стоящим за паланкином. Через мгновение два паланкина в сопровождении эскортов тронулись в путь. Я, окровавленный, шатающийся, остался стоять на улице. Толпа рассеялась.

Внезапно для самого себя я кинулся вслед уходящему паланкину, к которому вместе с другими красавицами была прикована та изящная темноволосая девушка. Незамеченный слугами и сидящим в паланкине мужчиной, я проскользнул следом за белокурой рабыней в правую цепочку прикованных женщин. Именно эта блондинка говорила мне, что раньше была свободной. Мои руки схватили блондинку за шею. Девушка задохнулась от страха.

— Кто твой хозяин? — спросил я.

— Нам не разрешают разговаривать в цепочке, — ответила она и вскрикнула: — Ой!

Мои руки сжали ее горло.

— Кто твой хозяин? — повторил я, идя следом за ней.

— Онеандр из Ара, — ответила она. — Он — купец. Ведет бизнес в Вонде.

Я не отпускал ее горло.

— Ты не шелковый раб, — проговорила она, дергаясь от боли.

— Онеандр из Ара? — повторил я.

— Да, — ответила она.

Я отпустил ее, и она споткнулась, потом оглянулась, испуганная. Потом снова пошла вперед. Она, конечно, была не земной девушкой, а всего лишь горианкой, рабыней, женщиной, созданной, чтобы мужчины делали с ней, что им понравится.

Я отошел в сторону и остановился, глядя на удаляющийся паланкин с привязанными к нему цепочками женщин. Я знал, что мне следует вернуться к лавке Филебаса. Если моя хозяйка выйдет из магазина и меня не будет на месте, она не обрадуется. Но я еще какое-то время следовал за двойными цепочками, держась в стороне, слева от них.

Без сомнения, я привлекал внимание, но никто ничего не сказал мне. Возможно, они опасались того, кто выглядел безумным и опасным.

Я шел за левой цепочкой, потому что именно слева у изящной темноволосой девушки ее короткая свободная туника была поднята так, что видно было клеймо на бедре. Я смотрел на нее. Ее маленькие запястья были закованы в наручники. Она, несомненно, была самая восхитительная, желанная и красивая женщина, какую я когда-либо встречал.

Ошеломленный ее красотой, я улыбнулся самому себе. Теперь я знал, кто владеет ею.

Онеандр из Ара, купец, который имеет бизнес в Вонде. Я полагал, что он купил ее именно там. Он, по-видимому, выставлял ее как товар — напоказ. Возможно, время от времени он пользовался ею, как и другими девушками, или отдавал своим людям. Интересно, думал я, стала ли она хорошей рабыней для наслаждений? Мне казалось, что нет, потому что она была с Земли. Трудно было представить ее, стоящую на коленях перед мужчиной, возбужденной, плачущей и умоляющей, чтобы ее взяли силой.

Я перешел на правую сторону цепочек и остановился, наблюдая, как строй девушек, прикованных к паланкину сзади, двигался вдоль по улице. Я увидел белокурую девушку, последнюю в правой цепочке. Она обернулась, чтобы посмотреть, следую ли я за ними, улыбнулась, и я ухмыльнулся в ответ. Я заставил ее обратиться ко мне со словом «господин»!

Она повернулась и устремилась вперед. Но ее тело вдруг начало двигаться как у настоящей рабыни.

Я снова улыбнулся. Возможно, она и была когда-то свободной, но теперь это только рабыня. И притом возбужденная. Я не сомневался, что, вернувшись в дом своего хозяина, она встанет на колени перед первым же охранником и будет умолять его попользоваться ею или просить отдать ее в капюшоне мужчине-рабу по его выбору.

Я стоял на каменном тротуаре улицы Центральной башни и смотрел вслед паланкину с двумя цепочками порабощенных красавиц. Я нашел взглядом маленькую, изящную, темноволосую красавицу. Никогда не думал, что снова встречу ее. И вот мне это удалось. Какие перемены произошли в ней! Я был побежден ее красотой и не мог выбросить ее из головы.

Я напомнил себе, что земные женщины доставлялись на Гор, без сомнения, в качестве рабынь для наслаждений. Интересно, думал я, неужели горианские мужчины знают о женщинах Земли что-то, чего не знают земные мужчины?

Паланкин с прикованными девушками уже исчез с улицы. Темноволосая девушка с Земли, конечно, и раньше была необычайно красива, но ее тогдашняя привлекательность, какой бы выдающейся она ни была, не могла сравниться с теперешней красотой. Я стоял на улице и вспоминал ее с изумлением. Мне никогда и не мечталось, что она превратится в такую утонченную и необычайную красавицу. Для меня это было непостижимо. В первый раз я видел Беверли Хендерсон, с Земли, в качестве девушки-рабыни.

Я повернулся и поспешил назад к магазину Филебаса.

— Джейсон! Джейсон! — сердито кричала леди Флоренс. — Где ты был?

Я быстро опустился на колени перед ней, склонив голову.

— На улице, госпожа, — ответил я.

— Посмотри на себя! — продолжала она кричать. — Ты дрался!

Я быстро взглянул на шелкового раба. Он ухмыльнулся. Я понял, что он, должно быть, рассказал леди Флоренс, что тут произошло.

— Тебя ни на секунду нельзя оставить одного! — воскликнула леди Флоренс. — Ты заставил меня ждать!

Стоит мне на мгновение отвернуться, как ты попадаешь в беду. Ты знаешь, что я закончила с покупками уже около четверти часа назад!

— Нет, госпожа, — ответил я.

— Он убежал, — сказал шелковый раб.

— Нет, — проговорил я, — я просто был на улице.

— Ты изнасиловал эту бедную рабыню? — требовательно спросила леди Флоренс, со злостью указывая на привязанную к кольцу девушку.

— Простите меня, госпожа, — стоя на коленях, умоляла дрожащая девушка. Она опустила голову так низко, как только могла и как позволяли поводок и ошейник.

— Я взял ее, — признался я.

— Взял ее! — закричала леди Флоренс.

— Она хотела пить, — объяснил я. — Она просила воды. Я заставил ее заплатить мне за воду.

— Животное, — произнесла леди Флоренс.

— Да, госпожа, — согласился я.

— Твоя туника порвана, ты в крови… Ты ранен?

— Нет, госпожа, — ответил я.

Она резко повернулась, чтобы посмотреть на дрожащую девушку.

— Ты продала себя за глоток воды? — спросила леди Флоренс.

— Да, госпожа, — ответила та.

— Шлюха! — вскричала леди Флоренс.

— Да, госпожа.

— Низкие, отвратительные рабы! — возмутилась леди Флоренс. — Вы вполне заслуживаете ваших ошейников!

— Еще он заговорил с рабыней из кортежа, — доложил шелковый раб. — Это там он подрался.

— Я не знаю, что собираюсь сделать с тобой, Джейсон, — заявила леди Флоренс. — Ты не стал ждать меня здесь. Ты обидел эту бедную девушку. Ты заговорил с незнакомой рабыней. Ты дрался. Твоя туника испачкана и разорвана, в крови. Это слишком!

— Да, госпожа.

— Ты думаешь, ты — раб в каменоломнях или носильщик? — продолжала она.

— Нет, госпожа.

— Я — госпожа. А ты — шелковый раб госпожи.

— Да, госпожа.

— В тесные цепи на два дня! — произнесла она.

Этого я не ожидал. Обычно в тесных цепях запястья и лодыжки заковываются вместе. Через какое-то время, что вполне понятно, это приносит значительную физическую боль. После пяти часов в тесных цепях девушка готова служить восхитительно и охотно.

— Ты понял, Джейсон?

— Да, госпожа, — ответил я и взглянул на шелкового раба, сидящего согнувшись на привязи у кольца. Он улыбался. Мне захотелось ударить его по лицу.

— Приведи тарлариона, Джейсон, — приказала леди Флоренс.

— Да, госпожа.

Через несколько мгновений я отвязал и привел тарлариона. Потом я почувствовал, как цепь захлестнулась на моем горле. Это леди Флоренс привязала меня к седлу.

— Боюсь, это необходимо, Джейсон, — сказала она.

— Да, госпожа, — ответил я.

— Помоги мне сесть в седло.

Я поднял ее ногу, обутую в сандалию, и она вскочила в седло на спине тарлариона. У седла были стремена, в которые я помог ей всунуть ноги. Это не обычное седло, как его представляет себе человек с Земли. Не похоже оно и на дамское, а больше напоминает сиденье со стременами. Оно расположено на спине животного, покрыто подушкой и привязано ремнями.

Госпожа пристегнулась в сиденье, или, если вам больше нравится, в седле. Когда я подсаживал ее, то видел ее лодыжку. Она была хороша, ее лодыжка. Я никогда не обнимал леди Флоренс. Когда она пользовалась мной, что проделывала часто, я был прикован к кушетке.

— Филебас! — позвала она.

В дверях лавки показался мужчина в сопровождении слуги. Слуга нес несколько пакетов. Я подал поводья леди Флоренс.

— Спасибо, Джейсон, — сказала она.

— Да, госпожа.

Я посмотрел в глаза Филебаса. Они были встревоженными. Слуга вышел вперед и отдал мне пакеты. Он казался раздраженным.

— Спасибо, господин, — сказал я ему.

— Хорошо, Джейсон, — похвалила меня леди Флоренс.

— Да, госпожа.

— Всего хорошего, леди Флоренс, — сказал хозяин лавки.

— Тебе тоже всего хорошего, Филебас, — ответила она.

Филебас был родом из Турий, однако лавку имел в Аре и жил здесь уже несколько лет.

Леди Флоренс направила своего тарлариона на улицу. Я следовал за ней, неся покупки, привязанный за шею к стремени, в котором покоилась ее левая нога.

Тело леди Флоренс было повернуто в седле так, чтобы она могла легко управлять животным, на котором ехала.

— Ты смутил меня сегодня, Джейсон, — сказала она.

— Простите меня, госпожа, — ответил я.

— Ты действительно использовал ту девушку-рабыню на кольце?

— Да, госпожа.

— Отвратительно, — проговорила она.

— Да, госпожа, — согласился я.

— Ты использовал ее как рабыню? — снова спросила она.

Я подумал над вопросом и ответил:

— Да.

— Ах! — проговорила она и посмотрела на меня сверху вниз.

Трудно было что-либо прочитать в ее глазах. Она отвернулась, управляя тарларионом.

— А что насчет той маленькой шлюхи из эскорта?

— Госпожа? — не понял я.

— Она была хорошенькая?

— Да, госпожа, — ответил я.

— В цепочке?

— Да, госпожа.

— Как же ты, раб, осмелился разговаривать с девушкой в цепочке? — спросила она.

— Я не знал, что это не разрешено, — объяснил я.

— Просто удача, что тебе не отрезали язык, — проговорила она.

— Да, госпожа.

— Ты знал ее?

— Я знал ее еще на Земле. Мы оба с ней теперь рабы, — сказал я.

— Конечно, — произнесла она.

— Да, госпожа.

— Джейсон?

— Да, госпожа?

— Мы покидаем Ар сегодня, а не завтра, как я планировала.

— Почему, госпожа? — спросил я.

— Я разговаривала с Филебасом. Он посоветовал мне покинуть город сегодня, — объяснила она. — Я боюсь, могут возникнуть проблемы между Аром и Салерианской конфедерацией.

Я кивнул. Мне давно уже было понятно, что что-то затевается. Я сам видел движение войск.

— Ты бы хотел увидеть меня в ошейнике, не правда ли, Джейсон? — спросила она.

В ее голосе звучали смешливые нотки. Я промолчал.

— Джейсон? — Она ждала моего ответа.

— Я думаю, вы были бы очень красивы в ошейнике, госпожа, — произнес я.

Я видел, как ее рука потянулась к плети, висевшей на боку седла, но она не взяла ее, только откинула голову и весело рассмеялась.

— Ты — животное, — сказала она.

— Да, госпожа.

— Мы покинем город в течение часа через главные ворота.

— Да, госпожа, — ответил я.

14. ХОЗЯЙКА ИНТЕРЕСУЕТСЯ ПРИКОСНОВЕНИЯМИ МУЖЧИН И ПРИКАЗЫВАЕТ СВОЕМУ ШЕЛКОВОМУ РАБУ ЗАКЛЮЧИТЬ ЕЕ В ОБЪЯТИЯ

— Это ты, Джейсон? — спросила она, не оборачиваясь.

— Да, госпожа.

Леди Флоренс знала, что это был я. Она стояла на балконе с низкой балюстрадой. Я находился в комнате. Мы были в ее доме в курортном городке Венна, известном своими ваннами и скачками тарларионов.

Был ранний вечер. Она повернулась и вошла в комнату. Я опустился на колени, одетый в шелковую тунику.

— Я хорошенькая? — спросила она и закружилась возле меня.

Ее платье из чистого алого шелка, почти прозрачного, как туника рабыни, вихрем взметнулось вокруг нее.

— Да, госпожа, — ответил я.

Она на самом деле выглядела хорошенькой, даже красивой. В ней было около пяти футов, пяти дюймов росту, и фигура была очаровательна. Лицо округлое, скорее овальное, глаза — голубые, а волосы, длинные и сейчас распущенные, золотисто-каштановые.

— Вы даже красивы, госпожа, — сказал я.

— Как подобострастны шелковые рабы, — засмеялась она, но обрадовалась моим словам.

— Это правда, госпожа. — Я не лгал.

— Тебе нравится платье?

— Да, госпожа, — сказал я.

— Я думала, тебе может понравиться, — произнесла она. — Я купила его в лавке Филебаса в Аре.

Я подумал, что так оно и было. Раньше я не видел этого платья.

— Ты думаешь, что оно слишком похоже на шелк рабыни? — снова спросила она.

— Я не знаю, госпожа, — проговорил я. Она засмеялась.

Мы были в Венне вот уже пять дней. Два из них я провел в тесных цепях, наказанный за свое поведение в Аре, и еще не совсем хорошо себя чувствовал. Сегодня был первый вечер со дня нашего возвращения в Венну, когда она приказала мне появиться у нее в комнате. Интересно, но мои отношения с хозяйкой как-то отличались от тех, что были до нашей поездки в Ар. Хотя она проявила недовольство моими поступками и подвергла меня примерному наказанию, я чувствовал, что она не была так уж рассержена. Скорее она гордилась мною, хотя и не признала бы, что является хозяйкой неуправляемого раба. Ей понравилось, что я оказался слегка непослушным и буйным. Конечно, она не боялась меня, ведь я — ее раб. Как-то после нашего возвращения из Ара я подслушал, как она обсуждает меня с кем-то из своих подруг.

— Ты не боишься владеть таким рабом? — спросила одна из них.

Леди Флоренс засмеялась.

— Я всегда могу поставить его на колени, — ответила она.

В другой раз, в залах, она прошла мимо меня, когда я чистил большую медную вазу. Поблизости от меня находились две рабыни, принадлежащие моей хозяйке. Они, босые, в ошейниках и туниках, болтали и пытались удержать на головах ивовые бельевые корзины.

— Лучше держите рабынь подальше от этого, — сказала она, указывая на меня ближайшему надсмотрщику.

Девушки засмеялись. Конечно, это была шутка. За то, что ты прикоснешься к рабыне без разрешения хозяйки, тебя могла ожидать смерть. И все-таки мне показалось любопытным, что хозяйка так пошутила. Я думаю, она не была по-настоящему недовольна, что я так плохо вел себя в Аре. Девушки, смеясь, с корзинами на головах унеслись из комнаты. Их босые ноги звонко стучали по плиткам пола. Та, что справа, Тафрис, коротконогая и соблазнительная, была достойна интереса.

— Поднимись, Джейсон, — приказала хозяйка.

Я поднялся с колен и потянулся, чтобы поправить тунику.

— Мне занять мое место на вашей кушетке, госпожа? — спросил я и взглянул на широкую, покрытую мехом кушетку с хитроумными цепями на ней, в которые меня часто заковывали для ее удовольствия.

— Нет, — сказала она.

Я не мог понять выражение ее лица. Встав, я возвышался над ней.

— Джейсон?

— Да, госпожа?

Она отвернулась и вышла на балкон. Три луны стояли теперь высоко в небе. Мы слышали жужжание насекомых в садах и видели огни Венны. Дом хозяйки находился в квартале Теллуриа, в северо-западной части города, на холме. Это лучший район, где располагаются богатые дома Венны. Благодаря местоположению дома мы могли созерцать прелестную панораму маленького города.

— Джейсон, — позвала она меня, не оборачиваясь, — иди ко мне на балкон.

Я присоединился к ней и встал близко к балюстраде.

— Я очень богата, Джейсон, — сказала леди Флоренс. — Но и очень одинока. И я неспокойна, не знаю почему.

Я молчал. Мне было известно, что хозяйки часто говорят так со своими шелковыми рабами.

— Я уверена, что у меня есть потребности и желания, которые не удовлетворены, — продолжала она.

— Да, госпожа.

— Но я, по правде говоря, не знаю, что это за желания, — проговорила она.

— Да, госпожа, — отреагировал я.

— Я знаю только, что я отчаянно несчастна!

— Мне жаль, госпожа.

— Я видела спаривание слинов сегодня, — проговорила она. — Самка боролась. Потом самец схватил ее за горло когтями. Она сразу же стала покорной. Скоро она корчилась от наслаждения. Я как-то видела, как самец урта тащил самку в угол, где она скоро завизжала от удовольствия. Самка ларла, с окровавленными боками, уступает самцу, после вынашивает его детенышей и охотится для него. Верр и боек выбирают самок, которые им нравятся, и уводят их в то место, которое выберут. — Она с горечью смотрела вдаль. — Во всех этих отношениях именно самец является хозяином. И самки, что отвратительно, не бывают недовольны. Что это значит? — спросила она.

— Я не знаю, госпожа, — ответил я.

— Сегодня, — продолжала она, — я видела девушек-рабынь, бессмысленных шлюх в ошейниках, в каких-то тряпках, едва прикрывающих наготу. Они казались веселыми и счастливыми. Что это значит?

— Я не знаю, госпожа.

— И я не знаю, — с горечью сказала леди Флоренс и снова посмотрела вдаль, на сады. — Они рабыни, и они счастливы. Я свободна и несчастна. Я не понимаю этого!

Я ничего не сказал.

Она продолжала:

— Никто не старается их осчастливить. Это они должны делать других счастливыми. Это они должны отдаваться, подчиняться и прислуживать, любить и угождать.

— Да, госпожа, — ответил я.

— Тогда почему они могут быть счастливы, а я — нет? — спросила она.

— Я не знаю, госпожа, — снова ответил я.

— Некоторые друзья советуют мне, Джейсон, связать свою жизнь со свободным спутником.

— Я не знал об этом, — проговорил я.

— Многие мужчины, молодые и богатые, желали бы стать моим спутником. Такие союзы во многих случаях значительно увеличивали бы наши общие накопления. Но я, по крайней мере до сегодняшнего момента, отвергала их. Я осталась независимой.

— Да, госпожа.

— Я видела много союзов, но чаще всего наблюдала, как мужчина содержит на стороне шлюх, рабынь, и, думаю, именно они-то ему и дороги.

В ее голосе звучала горечь.

— Почему мужчина отвергает благородную женщину, умную и красивую, независимую и великолепную, ради шлюхи в стальном ошейнике, которая ползет к его ногам и умоляет разрешить ей лизать их языком?

Я молчал. Она воскликнула:

— Животное!

— Да, госпожа, — произнес я.

— Как я ненавижу мужчин! — закричала она.

— Да, госпожа.

— И все же они волнуют меня. О, я имею в виду не тебя, Джейсон, шелкового раба, а настоящих мужчин.

— Да, госпожа.

Леди Флоренс продолжала смотреть в сад.

— Они тревожат меня, заставляют чувствовать себя неловко, — сказала она.

Я промолчал.

— Я чувствую любопытство. Иногда мне интересно, как это было бы — оказаться обнаженной в их объятиях, — промолвила она.

Я продолжал молчать.

— Я никогда не была в объятиях мужчины, Джейсон, — призналась леди Флоренс.

Меня это не удивило. Она много раз использовала меня, но никогда не позволяла мне обнять себя. Конечно, следуя ее указаниям, я целовал, гладил и ласкал ее, приносил ей много удовольствия, но она, женщина высокого происхождения и социального статуса, богатая и свободная, никогда не позволяла мне обнять себя. Чаще всего я приходил в ярость от неудовлетворенности моим рабским положением именно из-за того, что мне не разрешали обнимать женщину и подчинять ее своей воле. Единственной девушкой, которой я действительно обладал на Горе, была рабыня, привязанная к кольцу у лавки Филебаса в Аре. Ласкать ее было радостью! Я не знал ни ее имени, ни кто ее хозяин, как и она не знала ни моего имени, ни имени моей хозяйки. Мы были всего лишь два раба, соединившиеся в тени привязи в жаркий день в городе Аре…

Она внезапно обернулась ко мне и посмотрела в лицо.

— Обними меня, Джейсон, — попросила она.

Я схватил ее в свои объятия и начал целовать в шею.

— Нет, — прошептала леди Флоренс. — Нет! — закричала она.

Платье лежало у ее ног.

— Джейсон… — проговорила она.

Я поднял ее, нагую, и понес к кушетке. Ее вес был для меня пустяком.

Ее руки обнимали меня за шею. Она поцеловала меня в ямку под горлом и в ужасе от того, что дотронулась губами до тела раба, отвернула голову. Я остановился перед кушеткой. Леди Флоренс взглянула на меня и поцеловала в грудь.

— Нет, нет, — зарыдала она.

Но я все-таки понес ее на кушетку.

— Нет, — сказала она.

Я положил ее на кушетку и сел рядом с ней. Затем я подтянул ее повыше, посадил и обнял.

— Нет, — проговорила она, — нет!

Мои руки сильнее сжали ее. Она старалась, но не могла вырваться.

— Вот это и есть — быть в руках мужчины? — плача, спросила леди Флоренс.

— Это только начало, — сказал я ей.

— Ты слишком крепко держишь меня и делаешь мне больно! Ой! — вскрикнула она, когда мои руки еще сильнее сжали ее.

Потом я прижал ее спиной к густому меху кушетки. Она дико взглянула на меня. Я потянулся к ее маленькому, красивому рту.

— Прекрати, раб! — закричала она. — Прекрати!

Я отпустил ее и поднялся. Леди Флоренс стояла на коленях на кушетке, сильно дрожа и плача. Затем махнула рукой.

— Убирайся!

Я покинул комнату.

— Я прикажу наказать тебя, — крикнула она мне вслед. И повторила: — Я прикажу наказать тебя, раб!

15. МЕНЯ НАКАЗЫВАЮТ. МОЯ ХОЗЯЙКА РАЗГОВАРИВАЕТ СО МНОЙ

Я стоял под кольцом для наказаний. Руки были перекрещены и привязаны над головой. Я дернулся от второго удара «змеей», но не закричал. Рядом находились двое надсмотрщиков, один из которых орудовал кнутом, и леди Флоренс. Я почувствовал, как кровь потекла по моей спине.

— Прекратить наказание, — приказала леди Флоренс и встала совсем близко от меня, за левым плечом.

Мы были на крыльце с колоннадой на южной стороне ее дома.

— Ты понимаешь, за что тебя бьют, Джейсон? — спросила она.

— Я огорчил свою госпожу, — ответил я.

— Ты не рыдаешь под ударами бича, — сказала она.

Я пожал плечами, чувствуя злость.

— Я много думала над тем, что произошло прошлой ночью, — проговорила она. — Это сильно занимало меня.

Я ничего не сказал.

— Я плохо спала, — проговорила леди Флоренс.

— Мне жаль, госпожа, — ответил я. Капелька горечи или иронии, без сомнения, просочилась в мой голос.

— Ты сердишься, Джейсон? — спросила она.

Я пожал плечами. Спина болела, мне было плохо.

— Я не рассердилась, как мне теперь кажется, — сказала она, — когда ты обнял меня.

Леди Флоренс говорила тихо, так что стоящие сзади не могли ее слышать.

— Я думал, что госпожа приказала мне заключить ее в объятия, — проговорил я. — Очевидно, я ошибся.

— Дело в том, как ты заключил меня в объятия.

— О? — не понял я.

— Я — госпожа!

— Да, госпожа.

— Ты обнял меня слишком крепко, — заявила леди Флоренс.

— Вы будете указывать мужчине, как обнимать вас? — спросил я.

— Обнимать меня? — зло переспросила она.

— Конечно.

— Я — свободная женщина, — сказала леди Флоренс.

— Да, госпожа.

— Я могу забить тебя до смерти.

— Да, госпожа.

— Ты сердишься на меня, Джейсон? — снова спросила леди Флоренс.

— Нет, госпожа, — ответил я.

— Я — госпожа!

— Конечно, хозяйка. Я хорошо понимаю это.

— И все-таки твои руки не были неприятны мне, — проговорила она.

— Госпоже бы следовало быть рабыней, — сказал я.

— Ты, конечно, понимаешь, что связан и в моей власти, — заметила леди Флоренс.

Я попытался подвигать руками в кожаных ремнях, но надсмотрщик связал меня так умело, что я не мог шевельнуть ими.

— Да, госпожа, — признал я.

— Я могу приказать забить тебя до смерти.

— Да, госпожа.

— И ты все-таки осмеливаешься так нагло разговаривать со мной? — удивилась она.

— Да, госпожа.

— Бейте его, — приказала она и отошла.

Еще три раза бич-«змея» ударил меня по спине.

— Остановить наказание, — приказала леди Флоренс.

Я все еще держался на ногах и старался не упасть. В глазах у меня помутилось.

— Он очень крепок, леди Флоренс, — сказал человек, наносивший удары. Это был невысокий сильный мужчина по имени Кеннет, свободный человек, надсмотрщик и главный конюх.

Я все еще держался на ногах. В доме Андроникаса я однажды получил пять ударов «змеей» и после второго удара повис на петлях, беспомощный, плачущий, умоляющий о помиловании.

— Ты все еще думаешь, что твоей хозяйке следовало бы быть рабыней?

— Да, госпожа, — ответил я.

— Бейте его, — снова приказала леди Флоренс. Еще пять ударов бича обрушилось на мою спину.

И снова она приказала:

— Остановись!

— Ты все еще думаешь, что твоей госпоже следовало бы быть рабыней? — опять спросила она.

— Да, хозяйка, — проговорил я сквозь стиснутые зубы. — Почему? — потребовала ответа леди Флоренс.

— Потому что вы — волнующая и красивая, — ответил я.

— Льстивый раб, — засмеялась она.

Я промолчал.

— Но я волнующая и красивая только потому, что я свободная женщина, — проговорила леди Флоренс.

— Это правда, госпожа, — согласился я. — Однако волнующая красота свободной женщины ничто в сравнении с волнующей красотой рабыни.

— Животное, — засмеялась леди Флоренс, но, думаю, она знала, что это правда.

— Продолжать наказание дальше? — спросил Кеннет.

— Ты желаешь, чтобы тебя били дальше? — осведомилась леди Флоренс.

— Нет, госпожа, — ответил я.

— Моли у меня прощения за свою дерзость.

— Я умоляю о прощении за мою дерзость, — промолвил я.

— Ты готов подчиняться мне в каждой мелочи?

— Готов, госпожа.

— Очень хорошо, — произнесла леди Флоренс. — Я прощаю тебя.

Она повернулась к Кеннету и сказала:

— Еще пять ударов.

Я взглянул на нее.

— Я простила тебя, Джейсон, — улыбнулась мне леди Флоренс, — но ты должен понимать, что наказание за дерзость должно быть отпущено тебе полностью.

— Да, госпожа.

Еще пять ударов «змеи» обрушилось на мою спину.

— Он все еще на ногах, — заметил один из надсмотрщиков.

— Да уж, — проговорил Кеннет.

— Сильный раб, — сказала леди Флоренс, моя хозяйка. В ее голосе звучала гордость.

— Продолжать? — спросил Кеннет.

— Нет, довольно. — Леди Флоренс подошла ближе, чтобы видеть мое лицо, и приказала: — Отрежьте веревки, снимите его. Я скажу, когда отнести раба на место.

Ремень, который держал мои связанные руки прикрученными к кольцу, был разрезан. Я опустился под кольцо, но не упал на каменные плиты. Мне было плохо. Я чувствовал кровь на плитках крыльца под ногами, пот и кровь на своем теле. Мои руки все еще были связаны спереди. Стальной ошейник давил на горло.

Я получил пятнадцать ударов «змеей». Я знал, что двадцать ударов этого страшного бича могут убить.

Я почувствовал маленькую руку хозяйки на своем плече.

— Ты силен, Джейсон, — сказала она, — ты очень крепок. Мне это нравится.

Я молчал.

— Ты должен ясно понимать, что я — хозяйка. Это хорошо понятно? — спросила леди Флоренс.

— Да, госпожа, — ответил я.

— Ты нравишься мне, Джейсон, ты возбуждаешь меня, — прошептала она.

Женщины редко говорят откровенно со своими шелковыми рабами, поскольку последние — всего лишь животные.

Я чувствовал пот под тугими кожаными ремнями, стягивающими мои запястья, и тяжело дышал.

— Ты сердишься на меня, Джейсон? — спросила она.

— Нет, госпожа.

— Как-нибудь, если ты будешь очень хорошим мальчиком, — сказала она, — я, может быть, позволю тебе снова заключить меня в объятия.

Воздух был мягок и нежен. Я чувствовал запах цветов в саду.

— Но ты не должен держать меня слишком крепко, — продолжала она, — и обязан делать в точности то, что я тебе велю.

— Да, госпожа.

— Кеннет, Барус! — позвала она.

Мужчины вернулись, они ждали внутри дома, около портика.

— Верните его в камеру, — приказала леди Флоренс. — Положите бальзам на раны. Позже покормите и дайте отдохнуть. Завтра он отправится по моим поручениям, а вечером пришлите его ко мне в комнаты.

— Да, леди Флоренс, — сказал Кеннет.

Леди Флоренс, зашумев платьем, ушла с крыльца.

— Ты когда-нибудь сражался? — спросил Кеннет, поднимая меня. Второй мужчина помогал ему.

— Нет, — ответил я, — не приходилось.

— И не блевать, пока не окажешься в камере, — приказал Кеннет.

— Да, господин, — ответил я.

16. ПАРФЮМЕРНАЯ ЛАВКА ТУРБУСА ВЕМИНИЯ. Я ЗАХВАЧЕН В ПЛЕН

Я опустился на колени в прохладном помещении лавки Турбуса Веминия, парфюмера. В Венне было много маленьких, прекрасных магазинов, удовлетворявших многочисленные запросы состоятельных людей, которые являлись постоянными посетителями ванн и жителями вилл. Я, раб, без сопровождения свободного человека, должен был дождаться, пока все свободные покупатели будут обслужены, и мог вдыхать благовония позади прилавка, сколько мне вздумается. Там трудились подмастерья парфюмера. Обычно, если ты рожден в определенной касте, тебе не разрешат приступить к ее ремеслу без прохождения срока обучения. Это гарантирует качество производимого продукта. Иногда членам касты не разрешают заниматься тем видом ремесла, которое требует специальных навыков, но позволяют выполнять второстепенные задачи. Например, кто-то из касты кузнецов может не получить разрешения работать с металлом, но зато будет заниматься его транспортировкой и продажей. Права касты, такие как помощь во время нужды или предоставление убежища, остаются за ними как принадлежащие им по рождению. Следует заметить, что женщины касты часто не заняты в ремесле. Например, женщина, принадлежащая к касте кузнецов, обычно не работает в кузнице, а женщина из касты строителей не руководит возведением защитных сооружений. Для горианцев принадлежность к касте — обычно вопрос происхождения, она не связана с непременным участием в каком-то ремесле или достижением определенной степени профессионализма. Конечно, некоторые ремесла традиционно связаны с определенной кастой, что отражено в названиях каст, например кожевники, кузнецы, певцы или крестьяне. Относительно женщин исключение из правила представляет собой каста целителей. Женщины этой касты обучаются, так же как и юноши, практической медицине. Но даже целители не допускают женщин к полноценной практике, пока те не родят двоих детей. Причиной этому — желание сохранить высокий уровень умственных способностей в касте. Женщины-врачеватели, что понятно, не стремятся иметь потомство, что в конечном итоге может привести к падению интеллектуального потенциала касты. Забота о будущем касты, таким образом, проявляется в ограничении прав женщин. Благополучие касты, что типично для горианцев, является приоритетным по сравнению с благополучием отдельных ее членов. Благополучие большинства по горианским законам считается более важным, чем благополучие индивидуума. Не мне судить, правильно это или нет. Я просто рассказываю.

— Мои благодарности, леди Тиила, — сказал Турбус Веминий, владелец магазина, принимая монеты и отдавая крошечный пузырек женщине в покрывале. Та покинула магазин.

Во многих городах женщина из касты целителей, в возрасте пятнадцати лет, носит два браслета на левом запястье. Когда она рожает одного ребенка, один браслет снимают, с появлением второго ребенка снимается второй браслет. Тогда она может, если пожелает, приступать к полноценной практике.

Турбус Веминий обратил свой взор к следующему покупателю.

Принадлежность к касте важна для горианцев по многим причинам, непонятным тем, чье социальное устройство не включает в себя кастовых отношений. Почти в каждом городе член определенной касты в состоянии найти собратьев, на которых он может положиться. Благотворительность тоже почти всегда связана с правами касты на Горе. Одной из причин того, что на Горе так мало преступников, вне сомнения, является то, что человек, нарушивший закон, оказывается вне касты. Раб тоже стоит вне структуры общества. Он — животное. На Горе говорят, что только рабы, преступники и царствующие жрецы, которых считают правителями Гора и полагают, что они живут в отдаленных Сардарских горах, находятся вне касты. Но это, как признают сами горианцы, не совсем верно. Например, некоторые люди утратили касту или были изгнаны из нее, другие родились вне касты, некоторые занятия традиционно не связаны с определенной кастой, например такие как садоводство или выпас скота. На Горе также существуют целые племена, которым неизвестно понятие «каста». Одновременно связи внутри касты и отношения между кастами имеют тенденцию терять четкость. Рабы порой воспринимают себя принадлежащими к касте торговцев, а иногда — как отдельную касту. Они и в самом деле имеют свои собственные цвета — голубой и желтый, тогда как у торговцев — белый и золотой.

Следует заметить, что на Горе существуют способы сформировать касту или видоизменить уже существующую, однако горианцы редко пользуются этим. Горианец обычно очень гордится своей кастой, она является слишком важной частью его жизни, чтобы думать о каких-то изменениях. Кроме этого следует признать: все или большинство каст выполняют необходимые, достойные похвалы полезные функции. Кожевенник не сильно завидует кузнецу или портному. Всем нужны сандалии и бумажники, одежда и металлические инструменты. Однако каждый считает свою касту особенной и, как я подозреваю, немного лучше остальных. Большинство горианцев гордятся своей кастой, и я не сомневаюсь, что кастовая структура значительно укрепляет стабильность общества. Очевидный плюс в том, что она сокращает соревновательный хаос в социальной и экономической сферах и предотвращает отток интеллекта в маленькие престижные группы тех, которым все завидуют. Если судить по результатам турниров Каиссы, противопоставляя любительские турниры тем, в которых заняты профессиональные игроки, в большинстве каст встречаются очень яркие люди.

— Готовы ли духи для леди Кайты из Бейзы? — спросил Турбус Веминий у кого-то в подсобном помещении магазина.

— Нет, — ответили ему.

— Не торопитесь, — громко сказал он, — они должны быть превосходными.

— Да, Турбус, — услышал я.

Турбус Веминий повернулся с хмурым лицом к леди Кайте, маленькой, изящной женщине со смуглой кожей, в легкой желтой вуали, обычной в Бейзе. Она отпрянула назад.

— Когда должны быть готовы ваши духи, леди Кайта? — поинтересовался Турбус.

Казалось, он нисколько не смущается присутствия двух огромных гладкокожих коричневых гигантов, которые стояли позади женщины, скрестив руки.

— В пятнадцать часов, — робко сказала она.

— А сейчас еще четырнадцать. — Турбус Веминий со значением указал на водяные часы, стоявшие справа от него на прилавке.

— Я рано пришла?

— Очевидно, — согласился он. — Возвращайтесь к пятнадцати часам, и не раньше.

— Хорошо, Турбус, — ответила леди Кайта, повернулась и, сопровождаемая своими охранниками, поспешила из магазина.

Турбус Веминий посмотрел ей вслед. Он, как многие парфюмеры, парикмахеры и косметологи, обращался со своей женской клиентурой так, как будто они — рабыни. Он был знаменит тем, что однажды сказал: «Все они — рабыни». И все-таки, несмотря на резкий авторитарный стиль, в котором их обслуживали, на грубую безапелляционную манеру, в которой с ними разговаривали, женщины высокого ранга по непонятным для меня причинам толпой стекались в его магазин. Конечно, Турбус Веминий — один из лучших парфюмеров Гора, цены в его магазине высоки и доступны только очень состоятельным людям. И следует заметить, он не изготовляет парфюмерию для рабынь.

— Духи для леди Кайты будут готовы к пятнадцати часам? — спросил Турбус кого-то в глубине магазина.

— Я не знаю, — послышался голос.

— Не спешите, — произнес Турбус Веминий. — Если духи не будут готовы к указанному сроку, я прикажу ей подождать или прийти завтра. Они должны быть безупречны.

— Да, Турбус.

Я улыбнулся при мысли, что это значит — приказать свободной женщине подождать или прийти еще раз завтра и знать при этом, что она послушается. «Все они рабыни» — говорят, Турбус Веминий однажды сказал так.

Теперь он занялся новой покупательницей. Та с уважением поспешила к нему.

Снаружи стояла жара, но внутри было прохладно. Я чувствовал запахи различных духов, многие из которых смешивались вручную в глубине магазина по подписанным рецептам. Подписанные рецепты уникальны и секретны. Они появляются в результате экспериментов парфюмера. По этим рецептам изготавливают первоклассные духи для конкретной женщины, они учитывают множество нюансов, связанных со временем дня и состоянием луны. Состоятельная женщина может иметь от десяти до пятнадцати различных рецептов, один отличный от другого. Они называются подписанными потому, что на рецепте стоит личная подпись парфюмера. Подпись удостоверяет, что он признаёт духи достойными его торгового дома. Эти рецепты хранятся в картотеке у парфюмера, в сейфе. Ингредиенты и процесс изготовления остаются его секретом. Существуют, конечно, духи, ассоциирующиеся с данным домом, которые могут купить все женщины. Такие рецепты из-за распространенности употребления тоже называются подписанными. Также существуют сотни стандартных духов, изготовление которых знакомо парфюмерам многих городов.

Духи для рабынь, конечно, совсем иное дело. Они обычно сильнее пахнут и более чувственны, чем те, что употребляются свободными женщинами. Эти запахи более подходят женщине, которая должна подчиняться. Существуют сотни сортов парфюмерии для рабынь и сотни сортов для свободных женщин. На Горе, в отличие от Земли, большое внимание уделяется духам для рабынь — возбуждающим, соблазнительным, чувственным и узнаваемым. Иногда, хотя это дороже, хозяин приводит невольницу к парфюмеру для консультации. Парфюмер задает девушке вопросы, иногда может даже приласкать ее. Затем на основании информации о ее происхождении, умственных и физиологических качествах он рекомендует духи. Большинство рабынь, однако, не чувствуют острой необходимости в индивидуальных духах. К тому же часто они пользуются разными духами, в зависимости от времени дня, их собственного настроения и настроения их хозяина. И еще многие невольницы охотно пользуются духами других рабынь. Возможно, это заставляет их чувствовать свое рабство еще более глубоко и остро. Как сказала однажды одна девушка-рабыня: «Какая разница, какие духи мы используем? Они возбуждают нас. Они напоминают нам, что мы — рабыни».

Турбус Веминий закончил обслуживать покупательницу и взглянул на меня. Я опустил голову перед свободным человеком. Он не позвал меня, поэтому я должен был ждать.

На улице послышался голос продавца хлеба. Я поднял голову. Турбус Веминий больше не обращал на меня внимания.

— Готовы ли духи для леди Кайты из Бейзи? — прокричал он в глубь магазина.

— Они сделаны, — ответили ему, — нужно только ваше одобрение.

Турбус покинул прилавок и пошел в глубь лавки.

Кстати, на Горе совсем не редкость, когда предметы, продаваемые в магазине, производятся в этом же месте или где-то поблизости. Так часто происходит с изделиями из золота и серебра, ювелирными украшениями, ковриками и циновками, сандалиями. Ремесленник наблюдает за производством и контролирует качество предметов, которыми торгует. Существуют также лавки, торгующие иногородними товарами. Основная разница между горианской и земной торговлей в том, что на Горе мало магазинов широкого профиля, продающих разнообразные товары. Здесь предпочитают ходить из одной лавки в другую, запасаясь необходимым в месте, которое специализируется именно в этом товаре. В некотором смысле это неудобно, но покупатель знает, что владелец магазинчика отвечает за свои товары и понимает, что уровень его жизнеобеспечения напрямую зависит от его торговли. Роль универмагов исполняют базары и рынки, где вплотную друг к другу располагаются палатки из парусины, где можно найти большое разнообразие товаров. Конечно, во всех горианских городах существуют торговые районы с большим скоплением лавок. Иногда некоторые районы специализируются на каком-то одном виде услуг. Каждый город имеет свою улицу монет, где в основном находятся банки. Также в большинстве городов есть улица Клейм, на которой — или вблизи от нее — можно найти конторы работорговцев. Именно туда отправляется тот, кто хочет купить женщину. Как я уже отмечал, большинство горианских рабов — женщины.

Турбус Веминий все еще находился в глубине лавки. Глядя по сторонам, я заметил двух высоких мужчин в коричневых туниках, стоявших у двери. Они не были похожи на охранников лавки Веминия.

Мужчины взглянули на меня, потом осмотрели внутренность лавки. Переглянулись, затем снова посмотрели на меня, повернулись и вышли.

Я не знал, чем они занимаются. Этим утром я уже дважды встречал их, когда ходил по другому поручению хозяйки. Один раз мне показалось, что они преследуют меня, что хозяйка поручила им шпионить за мной, наблюдать, правильно ли я выполняю ее поручения и не глазею ли на ножки рабынь. Но потом, когда «соглядатаи» пропали из виду, я решил, что ошибся. К тому же, напомнил я себе с досадой, моя хозяйка слишком уверена в своей власти надо мной, поэтому необходимости в наблюдении за мной нет. Моя хозяйка больше не сомневалась во мне. Она даже мысли не допускала о какой-либо непокорности с моей стороны. Теперь я был послушный раб. Ведь меня избили «змеей».

Я предполагал, что это были наемники, люди, охотившиеся за заблудившимися или припозднившимися рабами. Однако я не боялся их, так как знал, что на моем ошейнике написано: «Я — собственность леди Флоренс из Вонда». Им следовало лишь проверить ошейник, чтобы понять: я не тот, кто им нужен.

Турбус Веминий вернулся за прилавок. В руке у него был маленький флакон духов, который он принес из глубины лавки. Он поставил его в застекленный шкафчик сбоку. Без сомнения, это было то, что приготовили для маленькой загорелой женщины, леди Кайты из Бейзи.

Он взглянул на водяные часы. Было пять минут до назначенного времени. Тени снаружи стали длиннее.

Я подвинулся так, чтобы видеть улицу. Никаких признаков парочки в коричневых туниках там не было.

Эти двое внушали мне опасение.

Я увидел двух рабынь, спешащих мимо. Вечерело, и они торопились. Когда их хозяин прибудет домой, они должны на коленях приветствовать его с готовой едой.

Турбус Веминий посмотрел на меня. Я склонил голову. Если он захочет, чтобы я подошел, он даст мне знак.

Мои руки были связаны. Иногда так поступают на всякий случай с рабами, отправляющимися с поручениями. На шее у меня был маленький мешочек на кожаном ремне. В нем находились записка и монеты. Я не мог прочитать записку, потому что не умел читать по-гориански. Сегодня утром мне уже пришлось исполнять поручение экипированным таким же образом.

Я поднял глаза. Внимание Турбуса Веминия было занято другим. Он расставлял флаконы в стеклянном шкафчике. Я пошевелил связанными руками и поменял положение тела. Я молчал. Я не хотел, чтобы меня пинали, или били, или прикрепили к ошейнику бирку на проволоке, на которой было бы написано для моей хозяйки: «Этот раб дерзил. Рекомендую двадцать ударов плетью».

Я снова подумал о двух девушках, пробежавших недавно по улице. Они торопились домой, чтобы вовремя приготовить еду хозяину, а потом, выкупавшись, надушившись, надев шелковую одежду, быть готовыми приветствовать его на коленях.

Я начал беспокоиться. Я знал, что сегодня вечером меня должны препроводить в покои хозяйки. Она вряд ли будет довольна, если я поздно вернусь. Мне не хотелось бы получить порку еще раз, хотя, очевидно, это не было бы наказание «змеей» или заковыванием в цепи.

— Можно сказать, господин? — обратился я к Турбусу.

— Нет, — ответил он.

— Да, господин, — проговорил я и взглянул на водяные часы. Было немного позже пятнадцати часов.

— Наконец-то, — сказал Веминий, когда леди Кайта в сопровождении двух охранников вошла в лавку.

— Духи готовы? — спросила она.

Турбус Веминий подал ей флакон. Она сняла крошечную крышку и поднесла флакон к лицу, закрытому вуалью, вдохнула осторожно, я видел, как вуаль качнулась.

— Что это значит? — с ужасом воскликнула она. — Без сомнения, это духи для рабынь!

— Нет, — ответил Турбус Веминий, — но по композиции напоминают их.

— Вы ожидаете, что я стану платить за это? — возмутилась она.

— Только если захотите, леди Кайта, — промолвил парфюмер.

Она зло смотрела сквозь вуаль.

— Вы хотели духи, — продолжал Турбус, — чтобы отвлечь вашего свободного спутника от рабынь, не так ли?

— Да, — ответила леди Кайта.

— Эти духи напомнят ему то, что он забыл, — сказал Турбус Веминий. — Что вы — женщина.

Она посмотрела на него и затряслась от ярости.

— Но эти духи сами по себе не смогут исправить ситуацию, — продолжал парфюмер.

— Я не понимаю, — проговорила она.

— Подозреваю, что вы прелестная маленькая женщина, — сказал Турбус Веминий. — Если бы ваш свободный спутник покупал вас нагую и в ошейнике на рынке, он, без сомнения, отдал бы хорошие деньги.

— Турбус! — сердито воскликнула леди Кайта.

— Но как его свободная спутница, вы слишком обыденны, — продолжал Турбус.

— Это правда, — всхлипнула она внезапно.

— Если бы вы хотели немного улучшить ситуацию, — сказал он, — я бы посоветовал вам научиться искусству рабыни для наслаждений и тщательно попрактиковаться в нем.

— И это могло бы исправить положение только немного? — в замешательстве спросила леди Кайта.

— Да, — ответил парфюмер, — потому что вы бы все еще были свободны, а свободная женщина, из-за того что она свободна, не может состязаться за внимание и привязанность мужчины с рабыней.

— Почему?

— Я не знаю, — признался Турбус Веминий. — Может быть, просто потому, что рабыня — это рабыня и ею владеют.

— Что же мне тогда делать? — спросила она.

— Вы можете рискнуть попасть в рабство, — сказал он. — Попробуйте попасть в плен, походите по высоким мостам в позднее время, съездите на пикник в деревню, сходите в языческую таверну одна, отправьтесь в опасное путешествие…

— Но вдруг меня захватят и обратят в рабство? — спросила леди Кайта.

— Тогда вы станете настоящей рабыней, — ответил Турбус Веминий, — и вас, несомненно, научат так, как вы и не надеялись бы научиться, будучи свободной женщиной, искусству рабыни.

— Но я могу никогда больше не попасть к моему свободному спутнику, — сказала она.

— Возможно и так, — ответил парфюмер, — но вы попадете во власть другого мужчины, того, кто на самом деле хочет вас, кто заплатит за вас хорошие деньги.

— Я отдала большую часть состояния своему свободному спутнику, — произнесла она. — Может быть, он хотел моих денег, а не меня?

— Не знаю, — пожал плечами Турбус.

— Так и есть, — с горечью произнесла леди Кайта. — Так и есть.

— Тогда, возможно, будет только справедливо, если вы не попадете в его власть, — с сочувствием произнес Турбус.

Она опустила голову.

— Девушка, которую выбирают на рынке из десятка других, — объяснил Турбус, — знает, что хотят только ее, вы понимаете?

— Да, Турбус, я понимаю, — ответила она.

— Я заберу духи назад, — сказал парфюмер, — очевидно, вам они не понадобятся.

— Нет, — она быстро подняла голову, — я возьму эти духи.

— Цена высока, золотой тарн.

— Я заплачу, — ответила леди Кайта, доставая монету из маленького, украшенного стеклярусом кошелька, который она зажимала в руке. Затем, повернувшись, чтобы уйти, вновь посмотрела ему в лицо.

— Да? — спросил Турбус Веминий.

— Вы можете изготовить духи для рабынь, настоящие духи для рабынь? — задала она вопрос.

— Мы не продаем духи для рабынь, — строго ответил он.

— Простите меня, Турбус.

— Попробуйте спросить в лавке стальных браслетов, — улыбнулся он. — Это недалеко от дома Хассана, на улице Клейм.

— Спасибо, Турбус, — сказала она, идя к выходу.

— И не давайте им обмануть вас, — крикнул он ей вслед, — пять больших флаконов должны стоить не больше чем медный тарск!

— Спасибо, Турбус.

Она остановилась в дверях, но не обернулась.

— Желаю вам всего хорошего, Турбус.

— Я тоже желаю вам всего хорошего, леди Кайта, — ответил он.

Она бросила взгляд на одного из своих охранников, стоявшего позади нее. Затем опустила голову. Он смотрел на нее с любопытством и интересом, что, должно быть, смутило ее и леди поспешила прочь из лавки в сопровождении телохранителей.

Турбус взглянул на меня.

— Подойди, раб, — приказал он. — Опусти голову.

Я поспешил к нему с поникшей головой. Парфюмер снял мешочек, висевший на кожаной петле на моей шее.

— Ты Джейсон? — спросил он. — Раб леди Флоренс из Вонда?

Он смотрел на записку, вынутую из мешочка.

— Да, господин, — ответил я.

— Ее духи были готовы еще вчера.

Турбус направился к одному из стеклянных шкафчиков. Из мешочка он достал монеты. Там было пять серебряных тарсков. Он положил их в ящик и затем написал что-то на записке. После этого положил записку и флакон в мешочек. Я снова нагнул голову, и он надел мешочек мне на шею.

— Будь осторожен с этими духами, — сказал он. — Они дорогие. Это подписанные духи.

— Да, господин, — ответил я.

— Твоя госпожа красива?

— Да, господин.

— Хорошо бы она выглядела в ошейнике? — снова спросил Турбус.

— Я простой раб, — ответил я. — Как я могу судить об этом?

Он сурово посмотрел на меня.

— Да, господин, — сказал я, — она бы прекрасно смотрелась в ошейнике.

— Ты рослый парень, — заметил он, — Тебе приходилось участвовать когда-нибудь в схватках на конюшне?

— Нет, господин.

— Уже поздно, — проговорил парфюмер. — Возможно тебе следует поторопиться домой. Твоя хозяйка будет удивляться, куда ты пропал.

Я промолчал.

— Я должен выпроводить тебя кнутом? — спросил Турбус Веминий.

— Нет, господин. — Я повернулся к выходу.

— Стыдно красивой женщине терять время с шелковым рабом, — сказал Турбус. — Ей следует ползти в ошейнике к ногам настоящего мужчины.

Я снова промолчал.

— Беги, — вдруг произнес он. — Беги, раб!

Я выбежал из лавки.

На улице я почти сразу столкнулся с двумя мужчинами в коричневых туниках.

— Простите меня, господа, — проговорил я.

Но они схватили меня за руки с двух сторон.

— Я не хотел налетать на вас, — объяснил я.

Но мужчины уже поволокли меня вдоль улицы. На ней было всего несколько человек.

— Извините, господа, — умолял я. — Побейте меня и отпустите. Пожалуйста!

Я понял, что они тащат меня к боковой аллее. Мои босые ноги скребли по плоским камням улицы. Я пытался освободить связанные руки. Проходивший мимо булочник поглядел на нас.

— Что вы хотите от меня? Я — Джейсон, раб леди Флоренс из Вонда. Я не могу быть тем, кого вы ищете. Посмотрите на мой ошейник. Позовите стражника!

Меня уже тащили по аллее. В конце ее, где-то на расстоянии пятидесяти ярдов, стояла повозка с высокими бортами, запряженная тарларионом. Она была покрыта холстиной. Меня сбили с ног. Эти люди привыкли обращаться с рабами.

— Кто вы? Что вам нужно? — кричал я.

Один из мужчин достал из туники капюшон для рабов. Другой отбросил в сторону холстину, прикрывавшую повозку. Внутри я увидел мешок для раба и сделанную из дерева маленькую прочную клетку.

Мне на голову набросили капюшон и плотно закрепили ремнями под подбородком. Я почувствовал, как меня засовывают в тяжелый кожаный мешок. Его крепко завязали над моей головой. Двое мужчин подняли меня и посадили в клетку. Я услышал, как закрылась ее деревянная дверца.

— Накинь холстину и закрепи ее, — услышал я.

Сразу после этого тент на повозке был надежно закрыт.

Через несколько мгновений я почувствовал движение деревянных колес в железных ободьях по камням аллеи.

Какое-то время я старался освободиться, но, находясь в мешке, не мог использовать всю свою силу. Временами я чувствовал, как тело плотно прижимается к толстым, прочным решеткам клетки, и пытался высвободить руки, но не преуспел. Они были крепко связаны горианской веревкой, сделанной специально для рабов и пленников.

Я снова попытался двинуться, но тщетно. Скоро я прекратил бороться. Сопротивление было бесполезным.

17. ЛЕДИ МЕЛПОМЕНА. МЕСТЬ ЛЕДИ МЕЛПОМЕНЫ

— А, Джейсон, — сказала женщина. — Ты очнулся!

Я попытался шевельнуться, но не смог.

Когда повозка, запряженная тарларионом, подъехала к дому в Венне, меня вытащили из клетки и мешка. Потом с меня сняли капюшон и заставили откинуть голову и, зажав нос, влили в рот глоток воды, в которую был добавлен красноватый порошок. Вскоре после этого я потерял сознание.

Я зажмурил глаза. Образ женщины передо мной расплывался.

— Я знаю, ты проснулся, — сказала она.

Я открыл глаза и снова подвигал руками и ногами, но они были прочно связаны.

Я лежал на спине на большой круглой кушетке, покрытой густым мехом, прикованный за руки и за ноги.

— Ты знаешь меня? — спросила женщина.

Теперь я узнал ее, но подумал, что с моей стороны будет лучше отрицать это. Когда я видел эту женщину на улицах Ара в ее паланкине, на ней была вуаль. Впрочем, было нетрудно узнать ее глаза, очертания скул и голос.

— Нет, госпожа, — сказал я.

— Я леди Мелпомена из Вонда, — объяснила она.

— Да, госпожа, — проговорил я.

Леди Мелпомена стояла около кушетки и смотрела на меня.

— Твоя госпожа, — ядовито произнесла она, — намекала в Аре, что я не смогла заплатить за тебя шестнадцать тарсков. Это ложь. Я просто не считала, что ты достоин шестнадцати тарсков.

— Да, госпожа, — ответил я.

— Ты ее великолепный шелковый раб, не так ли? — спросила она.

— Я думаю, да, госпожа, — произнес я.

— Ты нравишься ей? — прозвучал следующий вопрос.

— Она находит меня в некоторых аспектах непротивным, — сказал я.

— Теперь ты прикован у меня на кушетке, — заявила леди Мелпомена.

— Да, госпожа.

— Ты красивый мужчина, — отметила она. — Упитанный и сильный.

Я ничего не сказал.

— Я сделала тебе комплимент.

— Спасибо, госпожа, — ответил я.

— Ты пришел в себя после порошка Тасса быстрее, чем я ожидала, но это не имеет значения. Ты можешь наблюдать за мной, пока я буду готовиться.

Она подошла к туалетному столику и опустилась перед ним на колени. Там, глядя в зеркало, леди Мелпомена принялась расчесывать волосы, длинные и темные. Я огляделся. Комната большая, но запущенная. В стенах щели, портьеры старые. Везде царит беспорядок.

Леди Мелпомена медленно, наслаждаясь, показывала мне свои роскошные волосы, расчесывая их специальной расческой. На ней было желтое платье, длинное и почти прозрачное. На ногах не было обуви.

— У леди Мелпомены красивые волосы, — сказал я.

— Шелковые рабы такие льстецы, — ответила она, но я видел, что ей приятно. У нее на самом деле оказались красивые волосы.

На ее ногах была пыль, так же как и на полу комнаты. Я слышал, что ей пришлось продать большую часть рабов. Моя хозяйка время от времени говорила о леди Мелпомене. Она ненавидела ее.

Две семьи, к которым принадлежали молодые женщины, были давними соперниками в Вонде. Вложения семьи моей хозяйки, однако, оказались удачны и прибыльны, тогда как дела семьи леди Мелпомены пришли в упадок и большинство ее членов много лет назад покинули Вонд. Она осталась в Вонде, управляя остатками того, что когда-то было значительным капиталом.

— Во дворе внизу, — заметил я, — мне дали наркотик.

— Это был порошок Тасса, — ответила она.

— Он был безвкусным, но действенным, — произнес я.

— Работорговцы иногда употребляют его, — объяснила она и, смеясь, добавила: — Девушке не следует пить в компании незнакомого мужчины.

— Его можно подсыпать в воду?

— Он предназначен для растворения в красном вине, — пояснила она.

Я подумал: «Интересно, сколько девушек, польстившись на обманчивую щедрость незнакомца, обнаружили, что внезапно и необъяснимо потеряли сознание и очнулись в незнакомом месте обнаженными и закованными в цепи рабынями?»

Леди Мелпомена отложила в сторону расческу и затем надушилась.

— Мне не понравился разговор с твоей хозяйкой в Аре, — сказала она, умело нанося духи на тело.

— Она намекала, что мое состояние в расстроенном порядке, — продолжала говорить леди Мелпомена, — что я почти нищая.

— Возможно, она не имела в виду ничего обидного, — заметил я.

— Я не дура, — резко проговорила леди Мелпомена, поднявшись и повернувшись ко мне.

Как многие горианские женщины, она не пользовалась косметикой. Свободные женщины в Аре обычно используют косметику, но в других городах к ней прибегают только очень смелые женщины. Моя хозяйка, например, тоже не пользуется ею. Многие свободные женщины считают, что косметика хороша только для рабынь. Рабыни, напротив, часто используют ее.

Леди Мелпомена рассматривала меня. Затем она выскользнула из желтого платья. Она была необыкновенно привлекательна, хотя и не так хороша, как моя хозяйка. Мои глаза непреднамеренно остановились на ее шее. На ней бы прекрасно смотрелся ошейник!

Ошейник, так же как клеймо, усиливает красоту женщины, особенно когда она обнажена.

— Но теперь, — произнесла леди Мелпомена, — Джейсон, ее драгоценный шелковый раб, лежит прикованный на моей кушетке.

Я молчал. Она подошла и села рядом со мной.

— Ты красивый раб, — сказала она.

Я сохранял молчание. Она строго посмотрела на меня.

— Спасибо, госпожа, — сказал я.

Леди Мелпомена прикоснулась ко мне.

— Я вижу, ты находишь меня привлекательной.

— Да, госпожа.

Она нагнула голову так, что ее волосы коснулись моего лица.

— Ты чувствуешь запах духов? — спросила она.

— Да, госпожа, — ответил я.

— Это духи твоей хозяйки. Сколько они стоили?

— Пять серебряных тарсков. Они были куплены, как вы, может быть, знаете, в лавке Веминия.

— Когда-то, — произнесла она, — я могла позволить себе духи за пять тарсков. Когда-то и я могла делать покупки в лавке Веминия!

Я обвел глазами комнату, просторную, но запущенную, покрытую пылью. Конечно, как свободная женщина, когда-то имевшая средства, она не могла заниматься уборкой и чисткой. Это было ниже ее достоинства. А рабов в доме почти не осталось. Меня даже не помыли и не причесали, прежде чем положить на кушетку. Те двое мужчин, что захватили меня, нанятые за низкую плату, только принесли меня в комнату. Леди Мелпомена сама приковала меня, пока я был без сознания.

— Значит, это правда, что у госпожи проблемы с финансами? — спросил я.

— У меня есть проблемы, Джейсон, — согласилась леди Мелпомена. — Это все знают.

Я молчал.

— Я ездила в Ар на переговоры о продаже этого дома, — продолжала она, — даже паланкин, в котором ты первый раз увидел меня, был арендован.

— Леди Флоренс, — ответил я, — предполагала, что так оно и есть.

— Но теперь ты лежишь прикованный, в моей власти! — заявила леди Мелпомена.

— Да, госпожа, — согласился я.

— Мне повезло продать дом. Завтра я уезжаю.

— Госпожа возместила свои убытки?

— Только маленькую их часть, — улыбнулась она. — У меня еще много долгов.

— У госпожи есть дом в Вонде, — сказал я. — Возможно, она сможет продать и его тоже.

— Я могла бы продать десять домов, — продолжала улыбаться леди Мелпомена, — и все равно не компенсировать свои убытки. Я должна торговцам в десятках городов.

— Что вы будете делать? — спросил я.

— Завтра, использовав деньги, полученные за продажу этого дома, я получу огромный капитал и снова стану одной из богатейших женщин Вонда.

— Каким образом может госпожа достичь этого? — удивился я.

— Мне известны победители в бегах тарларионов, — объяснила она.

— У вас есть информация? — уточнил я.

— Да.

— Это разумно — вкладывать деньги таким образом?

— Я буду делать со своими деньгами все, что захочу, — сказала она.

— Да, госпожа.

— Я раздала много долговых расписок, — объяснила леди Мелпомена. — Я должна что-то делать с этим.

— Да, госпожа.

— Но не бойся, красивый раб, — проговорила она. — Леди Мелпомена выиграет и снова станет одной из богатейших женщин Вонда. Возможно, в свое время она даже сможет разорить твою госпожу.

Она улыбнулась и коснулась пальцами моей руки.

— Я смогла бы тогда, если б захотела, купить тебя только для себя. — Леди Мелпомена лениво дотронулась до моего живота. — Понравилось бы тебе это, Джейсон?

— Нет, госпожа, ответил я.

— Почему? — удивилась она. — Разве я не красива?

— Вы красивы, госпожа.

— Тогда почему нет?

— Я — мужчина, — ответил я.

— Нет, — проговорила она. — Ты всего лишь шелковый раб.

Она взглянула на меня с презрением.

— На самом деле ты — самец с планеты под названием Земля. Ты годишься только для того, чтобы быть женской собственностью.

Я молчал. Мне было горько. Я знал, что многие мужчины Земли на самом деле являются собственностью своих женщин. Это не только их вина. Их так воспитали. Риторика, создание соответствующих условий и социальный контроль делали их такими. Только изредка они мечтали об утраченном биологическом превосходстве, данном им от природы. В сущности, все мы или собственники, или чья-то собственность. Женщины Земли владели мужчинами. Но женщины Земли были несчастны. Возможно, в глубине души они желали именно принадлежать мужчинам, а не наоборот.

— У вас есть намерение вернуть меня моей госпоже? — спросил я.

— Возможно, — проговорила леди Мелпомена.

Я внезапно поднялся, оторвав плечи от кушетки на два-три дюйма.

— Не бойся, Джейсон, — сказала леди Мелпомена. — Я только ласкаю тебя.

Я пытался сопротивляться, но тщетно.

— Ты беспомощен, Джейсон, — заявила она. — Комната, может быть, и нуждается в ремонте, но цепи новые и прочные. Я сама проверяла их.

Я закричал от ярости, рванулся снова, но крепкая сталь прочно держала меня.

— Ты как закованный ларл! — засмеялась она. — Как удачно, что твои руки не свободны. Если бы не цепи, я с трудом могла бы предсказать свою судьбу!

Я продолжал сопротивляться, хотя был бессилен против стальных оков.

— Прекрати, — внезапно разозлившись, приказала она, — или я кастрирую тебя.

Я затих.

— Вот так-то лучше, — проговорила она.

— Что вы собираетесь сделать со мной? — спросил я.

— Ты еще не достаточно раб, чтобы понять? — вопросом на вопрос ответила леди Мелпомена.

Я в бешенстве взглянул на нее.

— Ты думаешь, что сможешь устоять против меня?

— Нет, — ответил я. — Не смогу.

Ни один мужчина, закованный, как я, не смог бы устоять против женщины. К тому же она была возбуждающей и красивой.

Она села на меня верхом.

— Снимите с меня цепи, — попросил я. — Дайте мне обнять вас.

— Я не дура, — ответила она. — Никакой мужчина не сделает из меня рабыню.

— О-о-о! — застонал я.

— Итак, — засмеялась она. — Я, леди Мелпомена из Вонда, беру шелкового раба своего врага, ничтожной леди Флоренс!

Содрогаясь, я смотрел на нее.

— Это только начало, — заявила она мне.

За ночь леди Мелпомена несколько раз использовала меня. Только позже я понял, что она ни разу не поцеловала меня. Не хотела пачкать губы, дотрагиваясь до тела раба.

18. ИНСПЕКТИРОВАНИЕ КОНЮШЕННЫХ РАБОВ

— Конюшенные рабы готовы к проверке, леди Флоренс, — сказал Кеннет, главный смотритель рабов хозяйки. Барус, помогавший ему, стоял рядом.

Мы находились в залитом солнцем главном дворе конюшен хозяйки. Конюшни были большие. Здесь имелись стойла, оборудование и кормушки. Все служебные постройки были выкрашены желтым цветом с голубой отделкой. Эти цвета связаны у горианцев с помещениями для животных. Голубой и желтый — это также и цвета рабов. Здесь есть связь, ведь раб рассматривается как домашнее животное.

Требуется уточнить, что желтый цвет служебных помещений превалирует над голубым. Что касается цветов для рабов, то такие вещи, как холстина фургонов, в которых перевозят невольников, тенты павильонов, где их содержат, выкрашены в голубой и желтый равномерно.

Я стоял на коленях с краю ряда. Госпожа, держа хлыст для тарларионов, уже начала осмотр.

Когда леди Мелпомена закончила со мной после долгой ночи, то снова дала мне глоток воды с красным порошком Тасса. Я не хотел пить его. Она приставила кинжал к моему телу, и я сделал глоток, вскоре после чего потерял сознание.

— Стой на коленях прямее, раб, — сказала леди Флоренс конюшенному рабу, который стоял дальше меня в ряду.

Очевидно, люди, нанятые леди Мелпоменой, вернули меня в дом леди Флоренс. Я не мог до конца прийти в себя, но почувствовал, как меня бросили на что-то твердое, и слышал, как эти двое поспешили прочь. С поджатыми коленями и опущенной вниз головой я находился в мешке для раба. Ноги оказались перекрещены и связаны, а руки скованы за спиной.

— Что здесь происходит? — услышал я крик. — Остановитесь!

Это был голос Кеннета. Мешок развязали.

— Это Джейсон, — сказал Кеннет.

Он вытащил меня из мешка за связанные руки. Я почувствовал удар по голове.

— Ты в присутствии госпожи, — произнес Кеннет.

Я опустился перед леди Флоренс на колени. Я находился обнаженный на крыльце ее дома в Венне.

— К его ошейнику прикреплена записка, — заметил Кеннет.

Мужчины и женщины из домашней прислуги, включая рабов, домашних и дворовых, вроде коротконогой, пышной Тафрис, все собрались вокруг. Записку сняли и передали госпоже. Она в бешенстве прочитала ее, потом смяла и отбросила в сторону.

— Пошлите его на конюшни, — приказала она.

— Да, леди Флоренс, — ответил Кеннет.

— Вам всем больше нечем заняться, кроме как таращиться на какого-то конюшенного раба? — зло бросила она толпе, и та быстро рассеялась. Свободные люди обратились к своим обязанностям, а босоногие рабыни, включая Тафрис, стремглав унеслись по своим заданиям.

Леди Флоренс, Кеннет и я остались одни на крыльце. Кеннет развязал мои ноги и отбросил в сторону стягивающую веревку. Я не поднимал головы. Кеннет шагнул вперед.

— Леди Флоренс? — спросил он.

— Да?

— Когда мы вернемся на вашу виллу около Вонда, раба следует вернуть в дом или вы хотите, чтобы он и там служил на конюшнях? — спросил он. — Я имею в виду не ваши личные, а большие конюшни.

У леди Флоренс было больше тысячи тарларионов. Она занималась их разведением, и ее конюшни являлись одними из лучших в окрестностях Вонда.

— Он конюшенный раб, — зло проговорила она. — Используйте его как такового.

— В больших конюшнях? — снова спросил он.

— Да, — ответила она.

— Как полноценного конюшенного раба? — еще раз спросил Кеннет. — По всем правилам?

— Да! — снова проговорила она.

— Великолепно, — ответил Кеннет.

Затем леди Флоренс повернулась и ушла. Я поднял голову. Кеннет тихо смеялся. Он казался довольным.

— Господин? — обратился я к нему.

— Да?

— Можно мне узнать, что было в записке, прикрепленной к ошейнику?

— Мне это тоже интересно. — Он ухмыльнулся и поднял записку.

«Моя дорогая подруга и соотечественница, леди Флоренс из Вонда, — читал Кеннет, — большое Вам спасибо за Вашего очаровательного шелкового раба Джейсона. Я насладилась им в полной мере. Понятно, почему он Вам так нравится. Кстати, также благодарю Вас за очаровательный подарок — духи. Я использовала их, пока занималась Вашим рабом. Еще раз благодарю, моя милая, понимающая и щедрая подруга, за Вашу доброту. Желаю Вам всего хорошего.

Леди Мелпомена из Вонда».

Кеннет бросил записку туда же, откуда поднял ее. Поставил меня на ноги и толкнул направо, вниз по ступенькам, в направлении дорожки для кибиток, ведущей от дома к конюшням. На углу мы остановились.

— Посмотри, — сказал он.

Я оглянулся. Леди Флоренс вернулась назад на крыльцо. Она оглянулась, но не увидела нас, поскольку мы уже ушли на довольно большое расстояние, за угол дома, и нас скрывали деревья. Она украдкой нагнулась и схватила записку. Потом поспешила в дом.

— Она — женщина, — заметил Кеннет.

— Да, господин, — ответил я.

— Она не может перенести мысли, что записку кто-то найдет, — засмеялся он, — и, наверное, надеется, что, разглядывая ее, сможет возненавидеть леди Мелпомену еще больше, чем это было в прошлом. Если, конечно, это вообще возможно.

— Да, господин, — сказал я.

— Ты заметил, как крадучись она это проделала, боясь, что ее увидят?

— Да, господин.

— Леди Флоренс, несмотря на все ее богатство и свободу, — всего лишь женщина.

— Да, господин.

— Она приятна на кушетке? — спросил он чуть позже.

— Это мне, шелковому рабу, необходимо быть приятным, а не ей, — проговорил я.

— Конечно, — согласился Кеннет и спросил: — Она бы хорошо выглядела в ошейнике? Как бы она смотрелась обнаженной, в невольничьем квартале?

Я был потрясен.

— Я могу отвечать на такие вопросы?

— Да, — разрешил он.

— Она бы отлично выглядела в ошейнике рабыни и хороша была бы обнаженной среди невольников.

— Я так и полагал, — усмехнулся Кеннет.

— Если мне позволят говорить, господин, — начал я, — вы кажетесь довольным тем, что меня передали на конюшни.

— Так и есть, — согласился он. — Я надеюсь, ты принесешь Барусу и мне деньги.

— Господин? — не понял я.

— Ты умеешь сражаться?

— Нет, — ответил я.

Он засмеялся.

— Ты крупный и сильный. И кажешься быстрым. К тому же ты явно умный. Это важно, более важно, чем многие глупцы представляют себе.

— Я не знаю, как сражаться, — ответил я, чувствуя стягивающий шнур на руках за спиной.

— Напряги живот, — велел Кеннет.

Я повиновался. Он, как я и ожидал, сильно ударил меня. Я выдержал удар.

— Хорошо, — сказал Кеннет.

— Я не знаю, как сражаться, — повторил я.

— На конюшнях, — ответил он, — командую я. Ты будешь практически принадлежать мне. Это понятно?

— Да, господин.

— Ты хочешь жить?

— Да, господин.

— Тогда ты будешь делать все, что тебе скажут.

— Да, господин.

— На конюшнях, — продолжал он, — у нас есть кроме рабов-мужчин несколько конюшенных девиц, как мы их называем. Я распоряжаюсь ими тоже.

Я взглянул на него и, подумав о горианских рабынях, невольно облизнул губы.

Кеннет засмеялся.

— Идем, конюшенный раб! — скомандовал он.

— Да, господин, — сказал я и последовал за ним.

Ряд стоящих на коленях конюшенных рабов был ровным. Я находился в конце ряда. Госпожа не спеша продолжала осмотр. Кеннет и Барус следовали за ней. Временами она останавливалась, чтобы поговорить с невольником, задать ему вопросы, касающиеся его обязанностей или освобождения от них. Она могла быть очень въедливой, моя хозяйка, благородная леди Флоренс из Вонда. Многие рабы боялись ее требовательности, ее хлыста. Ведь она могла распоряжаться их жизнью и смертью.

Сейчас она находилась в нескольких шагах от меня.

Предыдущей ночью шел дождь, и земля еще сохраняла мягкость. Хозяйка была одета в длинную юбку из натуральной неокрашенной шерсти, бежевую блузку и бежевый жакет с поясом. К жакету на крючках крепился капюшон. Еще на ней была плотная вуаль, тоже сделанная из натуральной неокрашенной шерсти. Такой наряд, гораздо более формальный, чем обычное одеяние свободной горианки, иногда надевался богатыми женщинами при инспектировании садов, полей, фермерских хозяйств и виноградников. Эта одежда создавала у них рабочий настрой.

Мою хозяйку и меня разделяли сейчас всего пять рабов. Край юбки моей госпожи не соприкасался с грязью и глиной. Несомненно, ее длина была специально рассчитана на это.

Однако, что интересно, функция юбки была еще и в том, чтобы контролировать рабов. Вид ножки хозяйки, даже обутой, вызывает мучительные чувства, он возбуждающ и соблазнителен. Раб-мужчина не может удержаться от того, чтобы не смотреть на нее. В то же время он знает, что этот поступок может караться смертью. Таким образом, в присутствии хозяйки, одетой в такой наряд, он чувствует себя испуганным и скованным. Госпожа, в сущности, выставляет себя перед ним, делая вид, что ничего не происходит. Она знает, что раб несчастен, и пользуется этим, чтобы управлять им.

Теперь хозяйка находилась совсем недалеко от меня.

Солнце светило ярко, горианский воздух был насыщенным и свежим. Непритязательные запахи конюшенного двора и сенников с наполненными соломой стойлами на самом деле не кажутся отвратительными, когда привыкаешь к ним. Наоборот, они кажутся знакомыми и приятными. Я даже полюбил эти ароматы — от запаха соломы, сена и кожи до запаха органических отходов наших огромных питомцев.

Мы не выращиваем в больших конюшнях тарларионов, ходящих под седлом. Хотя в домашних конюшнях, на вилле госпожи, в сорока пасангах на юго-запад от Бонда, есть несколько таких тарларионов.

Госпожа не разводит беговых тарларионов. Они больше и проворнее, чем простые верховые, но меньше, чем рабочие или боевые. Последние используются исключительно в кавалерии Гора. Это огромные животные, весящие несколько тонн и управляющиеся при помощи голосовых команд и ударов копьем. Кстати, леди Мелпомена из Бонда — слухи распространились даже здесь, в конюшнях, — крупно проиграла на бегах в Венне. Я помню, что она хотела поправить дела с помощью этих состязаний. Ей это не удалось. Как рассказывали, и судя по тому, что я знал сам, она поставила на бегах свои последние деньги. Леди Мелпомена считала, что владеет важной и секретной информацией, и была уверена, что знает победителя. К несчастью, как это часто бывает, информация оказалась неверной. Она разорилась. Ей пришлось бежать из Венны под покровом темноты, чтобы не попасть в лапы кредиторов, которые часто приходят к женщине с ошейником и цепью.

Теперь леди Мелпомена жила в Вонде, в крошечном, жалком домишке, где она, как гражданин города, имела, по крайней мере в отношении иностранных кредиторов, защиту Домашнего камня. Обнищавшая, разоренная леди Мелпомена теперь могла гордиться разве что своим громким именем и величием родословной.

Леди Флоренс хотя и знала об этом, никогда — ни дома, ни за границей — не упоминала имя леди Мелпомены. Возможно, она забыла о ней.

Моя хозяйка почти подошла ко мне. Она резко выспрашивала что-то у одного из рабов. Невольник, запинаясь и съежившись от страха, оправдывался.

Я смотрел на щиколотки хозяйки, которые так изящно выглядели в тонких сапогах под широким подолом юбки. Работорговец, конечно, снял бы их, перед тем как заковать ее в кандалы. Я заметил, что Кеннет, стоящий сзади нее, ухмыльнулся, глядя на меня, и решил, что лучше не буду смотреть в сторону госпожи.

Последние два дня мы много работали, готовя конюшни и животных к осмотру хозяйки. Я не знал, найдет ли она какие-нибудь недостатки, но, по-моему, объективно все было в идеальном порядке. Кеннет, который проводил предварительный осмотр, остался доволен. А ему, как я подозревал, было еще труднее угодить. На самом деле то, что хозяйка проводит собственный осмотр, — довольно необычно. К тому же она тратила больше времени, беседуя с рабами, чем ожидалось. Такое внезапное придирчивое внимание к деталям содержания больших конюшен являлось необычным для нее. Однако она была хозяйкой и могла делать все, что ей вздумается.

— Ты хочешь, чтобы тебя избили «змеей»? — спросила она у раба, стоявшего неподалеку от меня.

— Нет, госпожа, — быстро ответил он.

— Тогда выполняй свою работу хорошо, раб, — сказала она.

— Да, госпожа, — запинаясь проговорил он.

Я снова стал рассматривать ее начищенные изящные сапожки, но заметил нахмуренное лицо Кеннета и отвел глаза, улыбнувшись про себя. Кеннет не хотел, чтобы меня разорвали пополам, привязав между двумя тарларионами. Я больше не носил ошейник шелкового раба. Как и у всех рабов, на мне был простой ошейник из черного железа с прикрепленным к нему кольцом. На нем была надпись: «Я принадлежу леди Флоренс из Вонда». Как и других рабов, меня приковывали на ночь.

Теперь между мной и леди Флоренс было всего два раба. Кроме ряда из сорока двух мужчин, которых сейчас инспектировала моя хозяйка, немного в стороне, выпрямив спину и подняв голову, стояли на коленях пять рабынь — так называемые конюшенные шлюхи. Они были без обуви и с голыми руками, в коричневых туниках, подвязанных шнуром. Если бы они встали, туники доходили бы им до колен, что было довольно скромно для рабынь по горианский меркам. Две блондинки и три брюнетки. Все — горианские девушки. На горле каждой из них ошейник из черного железа. Правда, ошейники эти более тонки и изящны, чем у мужчин.

— Раб! — резко выкрикнул Кеннет.

— Да, господин, — вздрогнув, быстро ответил я.

Госпожа злыми глазами смотрела на меня и похлопывала плетью по левой ладони. Ей не понравилось, что я не заметил, как она подошла ко мне.

Я выпрямил спину и уставился перед собой, пока она разглядывала меня. Я угадывал очаровательные бедра под бежевой юбкой и вспоминал ее живот, теперь скрытый одеждой. Мог видеть прелесть ее груди, обтянутой блузкой и жакетом. Я помнил мягкость ее тела и плеч, ее красивую шею, лицо и волосы. Мне, в прошлом шелковому рабу леди Флоренс, были хорошо знакомы ее очертания.

Я увидел над вуалью ее глаза, сверкнувшие внезапным гневом. Затем она взяла себя в руки и ничего не сказала. Могла ли она в такой ситуации обращать внимание на то, что ее разглядывает как женщину простой раб?

— Это не новый ли раб в конюшнях? — спросила она Кеннета.

— Да, леди Флоренс, — ответил Кеннет. — Но он у нас уже пять недель.

— Как его имя?

— Джейсон.

— Он мне кого-то напоминает, — небрежно проронила она.

— Возможно, вы помните его, леди Флоренс. Он был когда-то вашим шелковым рабом, — проговорил Кеннет.

— А! Так это правда ты, Джейсон?

— Да, госпожа, — произнес я.

Она отступила назад на два-три шага и взглянула на меня.

— Каким ты стал крепким парнем!

Я ничего не ответил.

— Черты твоего лица погрубели, — заметила она, — а внизу на левой щеке — шрам.

Я молчал. Этот шрам появился у меня четыре недели назад. Я оказался неосторожен.

— Время от времени я слышу разговоры рабов. Это правда, что ты чемпион конюшен? — спросила она.

Я улыбнулся про себя. Ее информирует Тафрис. Кеннет рассказывал мне об этом.

— Это правда? — повторила она.

Я посмотрел на ряд рабов.

— Да, госпожа.

— Он великолепен, леди Флоренс, — тепло сказал Кеннет. — Он настоящий чемпион. Уже победил чемпионов из конюшен Клиоменеса, Поликратеса, Гордона, Дорто и Майлса.

— Я ненавижу насилие, — вздрогнув, произнесла госпожа, держа в руке плеть.

— Конечно, леди Флоренс, — согласился Кеннет. — Простите меня. Они, безусловно, всего лишь рабы, которых натравливают друг на друга.

— Это правда, — произнесла она, — они не похожи на людей. Они только животные.

Это действительно правда. Рабы, и мужчины и женщины, — просто животные. С ними можно делать все, что угодно.

— Когда он хорошо работает или делает успехи, его награждают? — спросила она как бы из любопытства.

— Да, — ответил Кеннет. — Это полезно в тренировках.

— А как его награждают? — задала она вопрос.

— Еда сверх положенной, — начал подробно объяснять Кеннет. — При случае сдобная выпечка, иногда даже кувшин дешевого вина.

— Понимаю, — проговорила она.

Я уставился на ряд конюшенных шлюх, что стояли на коленях на мягкой земле. Они все прошли через мои руки и не по одному разу. Кеннет был щедр. Нередко он приводил одну из них в мою палатку на ночь и приковывал ее за шею рядом со мной.

Моей фавориткой была блондинка Телиция.

— А не вознаграждается ли он, — спросила леди Флоренс, — чем-то еще другого сорта?

— Конечно, леди Флоренс, — ответил Кеннет.

— Чем?

— Кое-какими ничего не значащими вещами, пустяками, незначительными мелочами, которые не заслуживают вашего внимания, — ответил Кеннет.

Леди Флоренс посмотрела на стоящих на коленях рабынь.

— Вот этим? — ядовито спросила она.

— Если леди Флоренс не одобряет, мы, конечно, прекратим это делать, — проговорил Кеннет.

— Почему я должна не одобрять это?

— Я не знаю, леди Флоренс, — заговорил Кеннет. — Я просто думал…

— Девицам регулярно дают вино, не так ли? — поинтересовалась хозяйка.

— Конечно, — ответил Кеннет.

— На что мне еще стоит обратить внимание? — снова спросила хозяйка.

— Не имею представления.

— Если рабы начнут плодиться, тогда я обязательно прослежу за этим.

— Конечно, леди Флоренс.

Рабы — домашний скот. Они размножаются, только если хозяевам это угодно.

— Какие у тебя стали сильные руки, — удивилась леди Флоренс, глядя на меня.

Моя туника была без рукавов.

— Мне совершенно все равно, — обратилась леди Флоренс к надсмотрщику, — участвует или нет этот раб в схватках на конюшне. Смотри, чтобы он хорошо выполнял свои обязанности.

— Конечно, леди Флоренс, — ответил Кеннет.

Хозяйка отвернулась от меня и подошла к следующему рабу. Однако она провела около него лишь одно мгновение, и вот осмотр невольников закончен.

— Не желает ли леди Флоренс осмотреть рабынь? — поинтересовался Кеннет.

Леди Флоренс внезапно сделалась напряженной.

— Да, — сказала она. В следующее мгновение, в своей развевающейся юбке, с капюшоном и вуалью, в сапогах, с плетью в руке, хозяйка стояла перед рабынями.

Они принадлежали к ее полу, эти девки, стоящие на коленях в ошейниках и коротких туниках.

— Кто из них фаворитка раба по имени Джейсон?

— Вот она, Телиция, — указал Кеннет.

Светловолосая Телиция испуганно взглянула на хозяйку.

— Продай ее, — приказала леди Флоренс и ушла прочь.

19. ТАФРИС

Тренировочный брус шириной примерно в один горианский фут был погружен на ярд в глубину отделанной деревом шахты, расположенной в сарае с деревянным полом и высоким потолком. Брус сотрясался от ударов.

У меня на руках были ганни, тренировочные перчатки, мягкие внутри и утяжеленные несколькими фунтами свинца. Польза от ганни была двоякой, во-первых, они укрепляли мускулатуру плеч, спины и рук, давая невиданную силу. Во-вторых, когда их снимали, руки, избавленные от тяжести, летали, как шершни. Я стоял близко к брусу. Кулаки двигаются с наибольшей быстротой и силой на расстоянии шести дюймов вслед за движением прямой спины и руки. Это похоже на выпущенную стрелу, которая имеет наибольшую скорость и максимальную поражающую силу немедленно после того, как выпущена с тетивы. Сильный человек может разбить тренировочный брус за несколько часов. При помощи ганни можно разбивать стены. Я ударял по брусу, оставляя на нем вмятины, заставляя его трястись на подпорках.

Вчера нас инспектировала хозяйка. Осмотрев меня, она быстро завершила проверку, едва взглянув на рабынь.

Я снова и снова бил по брусу. Очень важно удерживать равновесие. Это позволяет быстро маневрировать и лишает противника возможности воспользоваться твоей неуверенностью или неловкостью при перемене позиции. Мои ноги редко расходились больше чем на двадцать дюймов. Раньше на тренировках мои щиколотки сковывали цепью, теперь, привычно, не думая, я старался держать правильное расстояние между ногами. Многие бои рабов — подобие гладиаторских схваток на Земле — представляют собой просто кровавые драки, на которые нравится смотреть свободным людям. Но Кеннет и Барус делали ставки на таких боях и относились к делу серьезно. Они посвящали много времени тренировкам невольников. В результате за последние четыре-пять лет конюшни леди Флоренс из Вонда стали необычайно популярны своими схватками рабов. А Кеннет и Барус скопили кое-какие деньги в результате этого, однако свободные люди высших каст Гора мало интересовались подобными делами.

Я наносил удар за ударом по брусу, как бы избивая его. Он скрипел, я слышал треск дерева. Снова и снова, еще и еще я молотил по нему. Высокий потолок и стены сарая тряслись от ударов. Почувствовав, что брус скоро сломается, я увеличил их силу.

Довольно часто, раз в четыре или пять дней, на меня надевали капюшон, заковывали и сажали в повозку с другими такими же боевыми рабами-гладиаторами. В должное время меня освобождали от цепей и капюшона на арене, вокруг которой собирались, как правило, свободные люди низших каст. Обычно на арене уже находился другой раб. Наши руки обматывались кожей, чтобы мы не повредили их. Можно было драться ногами, но смертельные удары запрещались. Бой продолжался с перерывами, чтобы, во-первых, продлить зрелище, а во-вторых, дать бойцам возможность передохнуть. И так продолжалось, пока кто-то из двоих не падал на песок.

Зрители орали и заключали пари. Свои первые бои в конюшнях я проиграл, но потом, после тренировок, набрался опыта. Я выиграл последние семнадцать схваток, пять из которых проводились не в наших конюшнях. Обычно я бился в группе тяжеловесов. Некоторые малорослые мужчины являются великолепными бойцами, однако из-за веса они не могут противостоять более крупным, несмотря на равенство в умениях.

Брус неожиданно разлетелся на щепки под моими ударами. Я откинул голову и глубоко вдохнул.

И тут я внезапно почувствовал ее за моей спиной, маленькую блондинку с ошейником, в коричневой тунике.

— Телиция, — позвал я.

Она принялась снимать мой левый ганни, оказавшийся слишком тяжелым для нее. Она взяла его обеими руками и положила на полку у стены.

— Кеннет знает, что ты здесь? — спросил я.

Не отвечая, Телиция нежно сняла тяжелый груз с моего правого кулака. Я повторил вопрос:

— Кеннет знает, что ты здесь?

Положив второй ганни рядом с первым, она повернулась и посмотрела на меня. Я встретился с ней взглядом. Телиция дрожала. Опустив голову, она пошла к наполненному водой деревянному ведру в углу сарая. Рядом был черпак из тыквы. Она опустила его в ведро и, набрав воды, подошла ко мне. Я напился, отдал ей черпак, и она вернула его на место. Ее босые ноги утопали в опилках на полу. Телиция, держа большое грубое полотенце, начала нежно обтирать мое тело. Я весь был покрыт потом.

Мы были одни в сарае. Там находилось несколько стойл, пустых, но заполненных соломой.

Я откинул волосы, падающие ей на глаза. Она стояла на коленях около меня и, продолжая дрожать, вытирала мои ноги. Я повторил свой вопрос:

— Кеннет знает, что ты здесь?

Она молчала, не поднимая головы.

— Говори, женщина, — приказал я.

— Нет, — прошептала она, внезапно подняла голову и посмотрела на меня.

— В полдень за мной приедет повозка, — сказала она. — Меня отправят на рынок. Меня продадут.

— Я знаю, — ответил я.

— Я не хочу, чтобы меня продавали, — заплакала она.

— Ты — рабыня, — сказал я, — твои желания не важны.

— Я знаю, — прошептала Телиция. — Повозка скоро будет здесь.

Я кивнул. Ее свяжут, наденут капюшон, а потом посадят в повозку, чтобы отвезти на рынок.

Внезапно она отбросила полотенце и, всхлипывая, взглянула на меня. Ее светлые волосы рассыпались по плечам, голубые глаза были мокрыми от слез.

— Телиция у твоих ног, — прошептала она жалобно. — Господин…

Я поднял ее на руки и понес в одно из стойл, где осторожно положил на солому.

— Телиция! Телиция! — услышали мы голос Кеннета. Пробило десять часов, наступил горианский полдень.

— Я должна убежать, — заплакала Телиция.

Я потрогал ее клеймо и дотронулся пальцами до ошейника. Она лежала обнаженная на соломе и смотрела на меня.

Я покачал головой.

— Нет, Телиция, для таких, как ты, нет выхода. Ты — горианская рабыня.

— Я знаю.

— Телиция!

Кеннет появился у стойла. Мы быстро, виновато отпрянули друг от друга. Затем, немедленно склонив головы, опустились на колени перед свободным человеком.

— Где ты была? — спросил Кеннет.

— Здесь, господин, — проговорила она сквозь слезы.

— Надень свою тунику, — приказал он. — Повозка готова.

— Да, господин. — Телиция поспешно надела через голову свое крошечное, трогательное одеяние.

— Джейсон, — строго обратился ко мне Кеннет. — Кто-нибудь из свободных людей разрешил тебе вступить в связь с этой рабыней?

— Нет, господин, — ответил я, не поднимая головы.

— Ты понимаешь, что тебя могут убить за это? — поинтересовался Кеннет.

— Да, господин, — признался я.

— Ну, как она?

— Очаровательна и горяча, — ответил я.

Девушка покраснела. Я улыбнулся. Мне показалось, что Кеннет на самом деле не возражал против того, чтобы я занимался сексом с этой очаровательной девицей. Он не стал приковывать ее к кольцу этим утром, что обычно делается с девушкой, которую намереваются скоро продать. Наоборот, он дал ей свободно передвигаться. Я думаю, Кеннет был незлым человеком. Он, без сомнения, ожидал, что Телиция станет искать меня. И ее не очень искали. А потом Кеннет прямо направился в сарай, где я тренировался.

Кеннет бросил мне связывающий шнурок и поводок.

— Свяжи, прикрепи привязь, а потом доставь к повозке, — велел он мне.

— Да, господин, — ответил я, подошел к Телиции, связал ее руки за спиной и пристегнул поводок к кольцу на ошейнике.

Следует заметить, что Кеннет, позволив очаровательной рабыне заняться любовью, был уверен, что она разогреется перед продажей. Так что его посыл был не совсем альтруистичен. Живая, страстная женщина, конечно, ведет себя совершенно иначе в группе, чем вялая, холодная и неудовлетворенная. Конечно, существуют различные подходы в таких делах. Например, по-настоящему фригидную девушку почти обязательно продают первой. Сексуальная холодность является невротической роскошью, которой горианцы не считают нужным потакать. Это позволяется только свободным женщинам. Та самая рабыня, которая в первую продажу была фригидной, скорее всего, ко времени второй продажи, даже в течение одного года, станет удивительно сладострастной, нуждающейся в любви и прикосновении строгого хозяина.

— Пошли, — скомандовал Кеннет.

Я последовал за ним, ведя на поводке Телицию.

— Здравствуй, Кеннет, — сказал Борто, возница повозки с низкими бортами, запряженной тарларионом. — Я вижу, у тебя есть рабыня.

— Здравствуй, Борто, — ответил Кеннет. — Да, и я думаю, она теперь вполне готова к продаже.

Борто рассмеялся.

— Я привез тебе другую, на замену. — Борто указал на согнутую фигуру в мешке для невольников.

— Хорошо, — произнес Кеннет, — у нас мало конюшенных девиц. Они помогают держать рабов удовлетворенными и используются на легких работах, где жалко тратить мужскую силу.

Борто улыбнулся и протянул Кеннету записку, достав ее из туники. Кеннет взял ее и, прочитав, нахмурился.

— Понятно, — сказал он и приказал мне: — Посади Телицию в повозку и поводком свяжи ноги.

— Да, господин, — ответил я.

Телиция взглянула на меня. Ее руки были связаны за спиной, в глазах стояли слезы. Она подняла лицо ко мне, и я поцеловал ее в губы. Затем поднял ее в повозку и поставил коленями на доски. Короткое одеяние не закрывало ее очаровательную грудь. Одежда задралась на бедра. Я пропустил поводок между ее ногами, связав им скрещенные лодыжки. Таким образом я зафиксировал рабыню в положении, из которого она не могла подняться и которое заставляло ее держать голову опущенной. Это обычный галстук смирения для рабынь.

Девушка в мешке сердито и раздраженно зашевелилась.

— Она разве не знает, что не должна двигаться? — спросил Кеннет.

Борто засмеялся.

— Очевидно, нет, — сказал он.

— В записке ничего не говорится о том, что она не подойдет в конюшенные шлюхи, — сказал Кеннет.

— Несомненно, ее следует обучить кое-чему, — заметил Борто.

— Барус! — позвал Кеннет.

— Да, — ответил тот. Он находился рядом, пересчитывая мешки с кормом.

— Принеси конюшенный ошейник, — велел Кеннет.

Барус отложил таблицу и перо и отправился в стоящее рядом маленькое здание. Там находилось помещение для инструментов.

— Надень на Телицию капюшон, — приказал мне Кеннет.

Телиция продолжала плакать. Я взял капюшон со дна повозки и накинул ей на голову, перехлестнув ремни и застегнув их у нее под подбородком. Потом я спрыгнул из повозки.

Кеннет бросил ключи от ошейника Телиции Борто, тот поймал их и положил в свою сумку. Теперь ее ошейник снимут только тогда, когда новый будет готов заменить его. Может быть, это будет ошейник какого-нибудь работорговца.

— Достаньте невольницу из мешка, — приказал Кеннет. — Мы посмотрим на нее.

Борто развязал веревки в низу мешка. Барус подошел к повозке и протянул Кеннету конюшенный ошейник, легкий, замкнутый круг из железа с прикрепленным к нему кольцом, самый обычный ошейник, предназначенный для конюшенных девиц.

Борто поднял мешок вверх, как будто вытряхивая девушку из него. Она показалась, стоящая на коленях, с мешком, все еще закрывающим верхнюю часть ее тела. Я увидел, что у нее красивые ноги.

На ней была коричневая туника, похожая на ту, какую носят конюшенные шлюхи, однако немного длиннее.

Борто наконец сдернул мешок.

— Ничего себе! — воскликнул Кеннет.

Я тоже был удивлен. На дне повозки на коленях перед нами стояла Тафрис, одна из обслуживающих леди Флоренс рабынь с закованными за спиной руками. С ее покрытого эмалью ошейника свисали два маленьких ключа.

— Кажется, ты перестала быть любимицей своей госпожи, Тафрис, — сделал заключение Кеннет.

— Возможно, — ответила она.

Он посмотрел на нее.

— Возможно, господин, — поправилась девушка.

— Ложись на живот, — скомандовал Кеннет, — а голову свесь с борта повозки.

Тафрис сначала опустилась ниже, потом легла на живот и свесила голову с края повозки. Кеннет, сняв один из ключей, расстегнул и снял отделанный эмалью ошейник, который был на ней, и положил его на дно повозки. Затем застегнул конюшенный ошейник на ее горле. Тафрис вздрогнула.

Какое-то время он заставил ее лежать, затем сказал:

— Вылезай из повозки и встань здесь, передо мной.

Она с трудом поднялась и осторожно, так чтобы ее туника не задралась вверх, перебросила ноги через край повозки и спустилась на землю. Кеннет внимательно смотрел на нее. Тафрис была соблазнительной девицей.

— Ты больше не домашняя рабыня, — сказал он. — Здесь на конюшнях живут сильные мужчины. Стой прямо и красиво.

— Я надеюсь, — с раздражением сказала она, — господин прочитал записку, которая сопровождала меня.

Кеннет достал записку из туники, куда раньше положил ее, и снова прочитал про себя с подчеркнутым вниманием. Тафрис вскинула голову.

— Я не вижу, где здесь сказано, что ты не конюшенная девица, — заметил он.

— Господин! — запротестовала Тафрис.

— Ты разве не простая конюшенная шлюха? — спросил он.

Тафрис бросила на меня быстрый взгляд.

— Да, господин, — сказала она. — Я потеряла расположение своей хозяйки. Теперь я простая конюшенная девица.

— Ты права, — сурово проговорил Кеннет, убирая записку в тунику.

— Господин?

— Принеси большие ножницы, — велел Кеннет Барусу.

— Господин? — снова спросила Тафрис.

Барус уже вернулся с большими железными ножницами из помещения для инструментов. Эти ножницы использовались для стрижки шерсти у хартов. Леди Флоренс не разводила хартов, хотя на ближайших фермах они выращивались. Майлз из Вонда, например, выращивает и хартов, и тарларионов.

Такие ножницы использовались на конюшнях для различных целей, когда надо было что-то разрезать, например открыть мешки с кормом или подстричь волосы у рабынь. Из этих волос плетут непревзойденные веревки для катапульт. Кстати, рабам не разрешается входить в сарай для инструментов. Все режущие инструменты в конюшнях находятся на строгом учете.

Кеннет с ножницами в руках отступил на шаг и посмотрел на Тафрис.

— У тебя туника с рукавами, — сказал он. — Давай оголим твои руки, чтобы ты могла лучше работать.

— Работать? — переспросила она.

Кеннет отрезал рукава туники.

— Давай освободим и ноги, — задумчиво проговорил он.

Взяв ножницы, Кеннет сильно укоротил подол туники Тафрис. Это не огорчило меня. Кеннет передал ножницы Барусу.

— Подожди, вот госпожа услышит об этом! — закричала девушка.

— Я сделал это, чтобы доставить удовольствие своим людям, — зло ответил Кеннет.

Она отшатнулась, а он оторвал еще несколько кусков от только что отрезанного подола ее туники. Тафрис, выставленная напоказ, закричала от обиды.

— И это тоже! — проговорил он.

— Пожалуйста, нет, господин! — заплакала она.

Но его руки уже рвали тунику, обнажая красоту ее груди. Наконец он разорвал ее одежду на левом боку до бедра, превратив в неприлично короткие лохмотья. Я заметил, что у Тафрис было обычное для Гора клеймо: «кейджера». Именно такое клеймо, очаровательное, маленькое, выполненное в виде написанной курсивом буквы «кеф», заглавной в слове «кейджера», носит большинство горианских рабынь.

Кеннет ударил девушку по ногам, так что она, рыдая, упала на колени в грязь.

— Дай мне ножницы, — приказал он Барусу.

— Записка, записка, господин! — с чувством проговорила девушка, глядя снизу вверх.

— Не пора ли, — обратился Кеннет к Барусу, — забрать волосы этой рабыни?

— Думаю, пора, — ответил Барус.

У Тафрис были длинные темные волосы.

— Записка, записка, — молила девушка.

— Не бойся, рабыня, — успокоил ее Кеннет. — С тобой будут обращаться в точном соответствии с каждой буквой записки. Но кроме этого, ты еще станешь конюшенной девкой.

И он, взяв ее за волосы, отрезал их ножницами по самую шею.

— Свяжи их и положи в мешок, — обратился он к Барусу.

Девушка рыдала.

Обычно Кеннет не стрижет волосы конюшенных рабынь даже осенью. Но иногда он пользуется этим как дисциплинарной мерой воздействия. Горианцам традиционно нравятся длинные волосы у женщин. Остриженная девушка в ошейнике становится объектом презрения и насмешек. Обычно девушки идут на все, чтобы угодить мужчине и не быть остриженной. Постоянно стригут лишь тех рабынь, что работают на фермах или ранчо, девушек низшего сорта, используемых в таких местах, как мельницы, прачечные и кухни. Конечно, подстричь могут даже рабыню высшего класса, если она прогневает хозяина. Девушки знают, что на их волосы всегда есть спрос.

Я смотрел, как Барус направляется к помещению для инструментов. Он нес отрезанные волосы и ножницы. Мешок, куда складывали остриженные волосы рабынь, пока не настанет пора вести их на продажу, находился в том же помещении.

— Встань, остриженная рабыня, — приказал девушке Кеннет.

Она быстро поднялась.

— Запомни, — сказал он, — ты больше не домашняя рабыня госпожи. Ты теперь конюшенная девка.

Она стояла прямо и красиво. Вид Тафрис в коротких лохмотьях конюшенной девицы с ошейником на горле вызывал желание изнасиловать ее.

— Неплохо, — прокомментировал Кеннет.

Девушка задрожала. Ее маленькие руки все еще были закованы наручниками за спиной.

— Совсем неплохо, — сказал Кеннет.

Барус снова оказался рядом.

— Ух ты, — сказал он. — Она не так плоха, остриженная.

— Да, — произнес Кеннет.

— Она будет приятным добавлением к тем рабыням, что есть на конюшне, — продолжал Барус.

— Думаю, да.

— Мне скоро пора ехать, — заметил Борто.

Барус подошел к расстегнутому, покрытому эмалью ошейнику, лежащему на дне повозки. Снял с него второй ключ, отпирающий наручники. Потом Барус подошел к Тафрис и освободил ее руки, а расстегнутые наручники с ключом бросил на дно повозки.

Борто поднял задний полог повозки и повесил наручники на специальные крючки.

— Желаю вам всего хорошего, — сказал Борто двум свободным людям.

— Желаем и тебе всего хорошего, — по очереди ответили ему Кеннет и Барус.

Борто поднялся на повозку и, щелкнув кнутом, погнал двух тарларионов, управляя ими с помощью поводьев. Он запел.

Я смотрел, как удаляется повозка и ее колеса оставляют след в мягкой пыли конюшенного двора. В повозке, скрюченная, связанная по рукам и ногам, сидела Телиция, животное, предназначенное на продажу. Я отвернулся и взглянул на Тафрис.

— Выпяти бедро! — командовал ей Кеннет. — Поставь ногу так! — И он пнул ей по правой голени. — Втяни живот! Положи руки на бедра! Подними голову!

Тафрис быстро постигла, что больше не является домашней рабыней. Теперь она девушка на конюшнях. Мужчины здесь главные.

— Наклонись, — руководил Кеннет, — больше!

Ноги Тафрис подогнулись, и она ткнулась головой ему в бок. Кеннет отступил на шаг от нее. Я видел, ему доставляет удовольствие, что Тафрис находится в его власти.

Она не смела поднять голову.

— Барус покажет тебе твое жилище и объяснит обязанности, — сказал Кеннет.

— Да, господин, — ответила она.

Барус запустил руки в ее волосы, крепко сжав их.

Тафрис сморщилась от боли, но не двигала головой, зная, что находится в обычном положении, в котором ведут рабыню. Она пыталась посмотреть на Кеннета, но рука Баруса не позволила ей этого. Она должна была смотреть только на пыль под своими ногами. Барус повернулся и повел ее.

— Последи, чтобы новая девушка хорошо работала, — велел Кеннет.

— Надо почистить южные конюшни, — ответил Барус.

— Выгрести и отчистить! — приказал Кеннет.

Барус ухмыльнулся.

— Затем надо натаскать воды и залить поилки в конюшнях, с шестой по десятую.

— Да, — согласился Барус, повернулся и пошел прочь, волоча за собой Тафрис.

Вода достается из колодцев и переливается в большие деревянные бочки. Я не завидовал красавице Тафрис.

Кеннет обернулся ко мне.

— Ты умеешь читать? — спросил он.

— Нет, господин, — ответил я. — Не по-гориански.

Рабы в основном остаются неграмотными. Это делает их беспомощными и дает хозяевам возможность сильнее контролировать их. А потом, зачем рабу знать грамоту?

— Я не думаю, что наша маленькая подружка Тафрис попала в немилость к госпоже, — сказал Кеннет.

— Как, господин? — удивился я.

— Этого не произошло, — настаивал он.

— Но ее послали на конюшни!

— И она узнает, что это такое — быть конюшенной девкой, — строго проговорил Кеннет.

Я улыбнулся, не сомневаясь, что Кеннет говорит правду.

— Можно мне поинтересоваться содержанием записки, которая сопровождала ее?

Я догадался, что если бы я умел, Кеннет с удовольствием дал бы мне ее прочитать.

— Там написано, что ее необходимо исключить из использования рабами на конюшне, что ее не надо давать им для любовных игр.

— Интересно, — заметил я.

— Далее говорится, что при определенных условиях ей следует предоставлять свободу для наблюдений и передвижений. А также раз в неделю ее под каким-либо предлогом следует отправлять в дом.

— При каких условиях она сможет получать свободу передвижения и наблюдения? — поинтересовался я.

— В условиях, подходящих для сбора информации об определенном рабе, его местонахождении и занятиях.

— Обо мне? — спросил я.

— Да, — усмехаясь, ответил Кеннет.

Я промолчал.

— У нашей очаровательной Тафрис, кажется, есть дело на конюшне, — добавил Кеннет.

Я продолжал молчать.

— Кажется, госпожа не забыла своего бывшего шелкового раба.

Я ничего не сказал.

— Тафрис — шпионка, — прямо сказал Кеннет. — Хозяйка послала ее следить за тобой.

— Понимаю.

— Опасайся ее, — предупредил он.

— Спасибо за совет, — ответил я.

20. Я УЗНАЮ, ЧТО У МОЕЙ ХОЗЯЙКИ БУДУТ ГОСТИ

Я пошатнулся и растянулся на песке, чувствуя во рту кровь. От удара ногой я зарычал. Он кинулся на меня.

Я слышал крики толпы на ярусах. Перекатившись на бок, я ушел от удара и с трудом поднялся. Я ловил ртом воздух, пытаясь отбросить противника от себя. Он ударил меня в живот головой, отшвырнув к стене, и снова нагнул голову. Соединив руки, я выбросил их вперед, попав ему под подбородок, и мой соперник отшатнулся назад.

Я сплюнул кровь на песок. Он снова кинулся на меня, схватил и прижал к низкой ограде.

— В бой! В бой! — раздавались крики.

— Джейсон! — неслось из толпы.

— Кейбар! — кричали зрители.

— Сделай его! — слышал я.

— Отойди от стены! — кричал Кеннет.

Раб Кейбар из конюшен Шанду, держа руки вместе, молниеносно ударил меня слева, затем справа.

— Отойди от стены!

Я зарычал, получив удар в живот.

— Отойди от стены! — снова закричал Кеннет. Но ведь это не он, ублюдок, был прижат к ней!

Я крепко захватил Кейбара и не давал ему пошевелиться.

Он пытался сбросить меня. Судья, двигаясь вокруг нас, предупредил:

— Не прекращайте бой!

Я почувствовал, как он ударил меня хлыстом. Затем судья встал между нами. И мы пошли к центру площадки.

Кейбар и я смотрели друг на друга. Мы оба были измотаны и забрызганы кровью. Он ударил меня кулаком. Он был силен, мои руки болели. Даже просто увертываться от ударов сильного человека тяжело. Плечи гудели. Я с трудом мог расправить их. Кейбар снова рванулся ко мне. Я опять схватил его, сдерживая. Мы услышали, как пробил гонг.

— Сюда! — крикнул Кеннет.

Повернувшись, я пошел на звук его голоса, он схватил меня и усадил на ящик. Барус лил воду мне на голову.

— Ты отлично справляешься, — ободрил меня Кеннет.

Я даже не смог ответить ему. Барус губкой счищал кровь и песок с моего тела.

— Дай воды, — скомандовал Кеннет Тафрис, которая стояла на коленях рядом. Она протянула Кеннету бутыль с водой, в которой был размешан сахар. Он влил несколько глотков мне в рот. Остаток воды я сплюнул на песок, а Кеннет вернул бутыль Тафрис. Барус вытирал меня полотенцем. Я слабо оттолкнул его. Снова пробил гонг. Звук был резкий, звенящий.

— Ты его сейчас сделаешь, — проговорил Кеннет. — Кончай его быстрей!

Я рывком поднялся и шатаясь вышел в центр. Похоже, Кеннет сошел с ума. Но с другой стороны, он видел сотни таких схваток…

Я принял первый удар, отклонился в сторону и, выпрямившись, изо всех сил ударил Кейбара в живот. Он повалился на меня. Я развел его руки и нанес удар в лицо слева. Мы не твердо стояли в песке.

— В бой! — кричал рефери.

— В бой! — вторила ему толпа. Она состояла из возбужденной и разнородной массы, в основном из мужчин низших каст. Но то тут, то там можно было видеть женщин в покрывалах, которые, впрочем, принадлежали к тем же кастам. На специальных местах сидели представители высших горианских каст, легко опознаваемые по расцветке одежды. Среди них находилось несколько оживленных женщин в плотных вуалях. В конце здания, у решетки входных ворот, прижавшись к ней, стояла толпа конюшенных девиц. Они возбужденно наблюдали за схваткой, полуголые, в ошейниках, и болели за чемпиона своих конюшен.

— В бой! — закричал рефери и ударил Кейбара хлыстом.

Я внезапно почувствовал озноб и понял, что мне следовало разрешить Барусу вытереть мое тело полотенцем. Теперь я боялся, что у меня начнутся мышечные судороги.

— В бой! — снова закричал рефери, и его хлыст ударил меня по спине. Потом он опять ударил Кейбара. Мы качнулись друг к другу. Шел восемнадцатый раунд боя.

Внезапно мне показалось, что на моих руках ганни и я стою в тренировочном сарае перед большим столбом. В отдалении я слышал крики толпы и визг женщин, рабынь и свободных. Я должен работать наперегонки со временем. Ведь Кеннет держит песочные часы. Казалось, я сыпал удары свинцовой лавиной и столб качался и трясся.

Я должен опередить струящийся песок. Я могу, и я сделаю это!

Я наносил по столбу удар за ударом, стоя в каких-то дюймах от него. Затем, выплевывая кровь изо рта, по колено в песке и в поту, израненный, смеющийся, ликующий, страшный, я увидел, как столб повалился в сторону от меня.

— Прекрати! Прекрати! — кричал Кеннет.

Я стоял, забрызганный кровью. У моих ног, окровавленный, покрытый песком без сознания, лежал Кейбар.

— Он умер? — закричал кто-то.

— Нет, — отозвался рефери.

Меня вытащили на середину площадки, и мои руки подняли вверх в знак победы, с одной стороны рефери, с другой — Кеннет.

Я откинул голову, хватая ртом воздух.

— У меня скоро будет чемпион, который сумеет побить твоего Джейсона! — крикнул Майлз из Вонда, сидящий в стороне.

— Приводи его! — закричал в ответ Кеннет. — Конюшни леди Флоренс поджидают его!

Две недели назад я побил чемпиона конюшен Майлза из Вонда. Это был матч, утвердивший мое превосходство среди боевых рабов в окрестностях Вонда. Именно на этом матче я был назван чемпионом округи. Но эта победа не очень пришлась по душе Майлзу. И не просто потому, что его чемпион был побежден и он проиграл много денег на пари, а еще и потому, что в прошлом он, как несколько других молодых поклонников, был неудачливым соискателем руки леди Флоренс из Вонда.

Меня с трудом вели сквозь толпу Кеннет и Барус, Тафрис шла сзади. Мы покидали арену. Скоро должен был начаться другой бой. Я проталкивался сквозь людей, свободных и рабов, и все они поздравляли или старались дотронуться до меня, даже свободные люди. Рабыни с горящими глазами пытались прижаться ко мне. Некоторые становились на колени, когда я шел мимо, и старались поцеловать мне ноги.

Женщины знают, что они — награда для победившего мужчины. Я видел, как даже свободные женщины смотрели на меня возбужденно и с восхищением сквозь свои вуали.

— Здорово, Джейсон, — говорил Кеннет. — Здорово!

Послышался удар гонга рядом с ареной. Начинался следующий бой. Мы шли за рядами, все еще пробиваясь сквозь скопление людей. Рабыни следовали сзади, надеясь еще раз взглянуть на меня.

— Назад! — орал Кеннет. — Назад! Возвращайтесь на места!

Мы уже подошли к дверям в коридор, ведущий от маленькой арены к конюшням, где нас готовили к схватке.

— Госпожа! — сказал Кеннет.

Я поднял глаза.

Перед нами у ворот стояли две свободные женщины, закрытые вуалями. Я быстро опустился на колени. Я был собственностью одной из этих женщин.

— Поздравляю, Джейсон, — проговорила леди Флоренс из Бонда. — Ты хорошо бился.

— Спасибо, госпожа, — ответил я, глядя на нее. На мне был ошейник с ее именем. Я тяжело дышал.

Несмотря на вуаль и платье, я бы все равно узнал ее. Шелковые рабы узнают своих хозяек, даже когда они одеты и закрыты вуалью, с такой же легкостью, как хозяин узнает тела своих рабынь. Кроме того, как я узнал на Горе, у меня был наметанный глаз на женщин.

К своему изумлению, я узнал и другую, ту, что стояла рядом с моей хозяйкой.

— Позволь представить тебе, Кеннет, — заговорила леди Флоренс, — мою дорогую подругу, леди Мелпомену из Вонда.

— Я очарован, леди Мелпомена, — кланяясь, сказал Кеннет.

— Джейсон, — обратилась ко мне леди Флоренс, — возможно, ты помнишь мою хорошую подругу, леди Мелпомену?

— Да, госпожа, — ответил я, опустив голову.

— Мы уладили наши разногласия, Джейсон, — продолжала леди Флоренс, — и теперь мы самые лучшие друзья.

— Я рад слышать это, госпожа, — сказал я.

— Леди Мелпомена пробудет у нас дня два-три, и кроме того — скоро у нас в доме будут гости.

— Да, госпожа.

— Ты присмотришь, Кеннет, чтобы в угодьях и конюшнях все было в порядке, не так ли?

— Конечно, леди Флоренс, — ответил Кеннет.

— И проследишь, чтобы конюшенные девицы оставались закованными? — продолжала леди Флоренс.

— Как госпожа пожелает, — кивнул Кеннет.

— Я не хотела бы, чтобы их вид смутил или оскорбил наших гостей.

— Конечно, леди Флоренс, — согласился Кеннет.

— Кстати, Кеннет, новая девушка справляется с работой?

— Да, леди Флоренс.

— Как ее имя? — рассеянно проговорила наша хозяйка.

— Тафрис, — ответил Кеннет.

— Ах, да… Она хорошо работает?

— У нее врожденные задатки конюшенной девицы, — пояснил Кеннет.

— О! — проронила госпожа.

Тафрис, покраснев и задохнувшись, отшатнулась.

— Кажется, ее туника разорвана, — заметила леди Флоренс. — И волосы, кажется, подстрижены.

Тафрис двумя руками попыталась соединить концы своей туники, но это ей плохо удалось. Она была выставлена напоказ. Кеннет позаботился об этом. Хозяйская шпионка теперь была просто мечтой любого мужчины.

— Безусловно, госпожа признает, что ее туника теперь больше подходит для тяжелой, грубой работы.

— Конечно, — согласилась леди Флоренс.

— А за ее волосы дадут хорошую цену, — объяснил Кеннет. — Поскольку она теперь простая конюшенная девица, я решил остричь их.

— Правильно, — снова согласилась леди Флоренс. Она не стала вмешиваться в то, как Кеннет управляется с рабами.

Он улыбнулся.

— Джейсон, — леди Флоренс отвернулась от Кеннета, — позволь еще раз поздравить тебя с победой.

— Спасибо, госпожа, — ответил я.

— Я не знал, что вы любительница схваток, — проговорил Кеннет.

— Я не любительница, — возразила леди Флоренс, — просто мы с леди Мелпоменой подумали, что нас развлечет, если мы посмотрим, на что представители низших каст тратят свое время.

— Понимаю, — произнес Кеннет. — Леди Флоренс понравились бои?

— Как женщина со вкусом и утонченной чувствительностью, — ответила она, — я не получила удовольствия.

— Понимаю, — отреагировал Кеннет.

— Они слишком жестоки. — Хозяйка повернулась к леди Мелпомене: — А как вы нашли их, моя дорогая?

— Отвратительно, просто отвратительно, — быстро ответила леди Мелпомена.

— Наиболее отвратительным из всего, — сказала леди Флоренс, — был бесстыдный вид полуголых рабынь, которые прикасались к бойцам.

— Да, — согласилась леди Мелпомена.

— Но они только рабыни, — заметил Кеннет.

— Это правда, — признала леди Флоренс.

— Бесспорно, — добавила леди Мелпомена, — что еще можно ожидать от девиц в ошейниках?

— Но мне было бы интересно узнать, — задумчиво сказала леди Флоренс, — каково это — испытывать такие эмоции?

— Они носят лохмотья и ошейники, — проговорила леди Мелпомена. — Они чья-то собственность. Они должны служить. Им не разрешается быть гордыми. При таких обстоятельствах, без сомнения, легко испытывать эмоции.

— Возможно, — вздрогнула леди Флоренс.

— С вашего разрешения, леди Флоренс, — вмешался Кеннет, — я бы хотел отвести Джейсона в стойло, чтобы мы обсушили и согрели его. Ему жарко и он в поту. Я не хочу, чтобы он простудился.

— Надеюсь, за моими тарларионами ты ухаживаешь так же хорошо, как за своими бойцами, — заметила леди Флоренс.

— Конечно, — усмехнулся Кеннет.

— Можешь поцеловать мою ногу, Джейсон, — проговорила леди Флоренс.

Я наклонился и, дотронувшись губами до ее сандалий, поцеловал их.

— А теперь также и леди Мелпомены! — скомандовала леди Флоренс.

Я снова нагнулся и коснулся губами туфель леди Мелпомены.

— Он стал выносливым, не правда ли? — спросила леди Флоренс.

Я поднял голову.

— И привлекательным, — добавила она.

— Пошли, Джейсон, — сказал Кеннет, поднимая меня на ноги. Он почти втолкнул меня в коридор.

— Кеннет! — позвала его леди Флоренс.

Кеннет остановился и оглянулся.

— Ему положена награда? — спросила она.

— Безусловно, — ответил Кеннет. — Разве представление не было великолепным? И разве он не был лучшим?

— Двойной рацион и вино, — приказала она.

— Конечно, — согласился Кеннет.

Я рассердился.

— И никаких девиц! — четко произнесла леди Флоренс.

— Он мужчина и боец, — запротестовал Кеннет. — Ему нужна девица в ошейнике, чтобы сжать ее в объятиях. Он заслужил ее.

— Никаких девиц, — повторила леди Флоренс.

— Позвольте мне, по крайней мере, приковать Тафрис рядом с ним, — настаивал Кеннет. — Она самая последняя из конюшенных девиц и к тому же острижена.

Тафрис отшатнулась.

— Нет, Кеннет, — ответила леди Флоренс, — не давайте ему женщину.

— Он мужчина, — еще раз сказал Кеннет. — Ему нужна еда и рабыня.

— Ему нельзя давать женщину, — произнесла хозяйка. — Это хорошо понятно, Кеннет?

— Да, леди Флоренс, — со злостью сказал он.

— Кеннет?

— Да, леди Флоренс.

— Позже я найду ему рабыню, — проговорила она. — У меня есть кое-что на примете.

Кеннет озадаченно взглянул на нее.

— Очень хорошо, леди Флоренс, — сказал он, повернулся и толкнул меня перед собой по коридору.

Я оглянулся и снова увидел у ворот леди Флоренс, а рядом с ней — леди Мелпомену. Затем я почувствовал твердую ладонь Кеннета на своей руке, он повел меня по коридору по направлению к стойлам, устроенным для наших бойцов. Рядом шел Барус, и за ним следом — Тафрис.

Из-за ворот доносились, крики зрителей. Схватка началась.

21. САРАЙ-ИНКУБАТОР

Я был раздет и сильно потел. В инкубаторе стояла жара.

— Кажется, госпожа в хорошем настроении, — проговорил я.

— Ш-ш-ш, — предупредил меня Барус, обнаженный по пояс. — Послушай!

И он, нагнувшись, приложил ухо к теплому песку. Я присоединился к нему, прислушиваясь. Под теплым песком, где-то на глубине фута под поверхностью, мы услышали тихий звук, похожий на царапанье.

— Он скоро появится, — ухмыляясь, сказал Барус и выпрямился.

— Да, господин, — согласился я.

— Тафрис, — приказал Барус, — положи еще поленьев в топку.

Рабыня посмотрела на нас. Она была нагая. Барус приказал ей снять одежду в инкубаторном сарае. Теперь ее тело покрылось потом и блестело в отсвете топки. А рядом, под песком, происходило рождение живого существа.

Подпруги лежали под рукой. Свернутые ремни для фиксации челюстей тоже находились неподалеку.

— Меня не следовало заставлять делать эту работу, — сказала Тафрис.

— Встань на четвереньки, — приказал Барус. — Носи полешки по одному, во рту.

— Да, господин, — зло ответила она.

Я улыбнулся про себя, видя, как шпионка хозяйки вынуждена подчиняться командам свободного человека.

— Плохо, что ее нельзя использовать, — проговорил Барус, — Ей пошло бы на пользу хорошее изнасилование.

Я пожал плечами. Сказанное Барусом было несомненной правдой.

— Кеннет тоже недоволен ею, — обратился Барус ко мне. — Никто в конюшне не может пошевелиться, зная, что эта маленькая тварь побежит докладывать госпоже.

Я кивнул. Мы наблюдали, как Тафрис на четвереньках подносит щепу к краю топки и, закрыв глаза, бросает ее, быстро отодвигаясь назад. Она бросала на нас злые взгляды.

— Продолжай, рабыня! — велел Барус.

— Да, господин. — Тафрис снова на четвереньках вернулась к ящику за следующим поленцем.

— Раздражает, когда рядом шпион, — сказал Барус. — К тому же эта девка думает, что она — важная персона, что она все еще домовая рабыня, а не конюшенная девица. Ее присутствие плохо действует на дисциплину других невольниц.

Это было верно. Тафрис нельзя наказать кнутом или приковать, раздеть и изнасиловать, как других рабынь, причем без какой-то видимой причины. Ведь она не была фавориткой одного из смотрителей, тогда ее положение было бы понятно для девушек. Сейчас же оно вызывало недоумение и, возможно, служило поводом для ссор в жилище рабынь. Другие невольницы скоро захотят таких же привилегий. И если позволить этим настроениям царить беспрепятственно, скоро полуголые девушки-рабыни начнут строить из себя свободных женщин.

— Нам надо что-то делать с Тафрис, — сказал Барус.

Я пожал плечами. Мне казалось, что рабыня уже достаточно наказана. Она ползала на четвереньках, нося во рту щепки, поддерживая огонь в топке. А ведь еще сегодня утром все казалось другим.

— Тафрис! — резко сказал Барус.

— Да, господин! — вздрогнув, отозвалась она.

— Принеси воды! — приказал он.

— Да, господин. — Тафрис встала на ноги и отправилась к другой стене сарая, где стояли бадья с водой и черпак, сделанный из половины тыквы. Мы любовались ею.

— Она хорошенькая, — заметил Барус.

— Да, — согласился я.

— Жаль, что ее нельзя изнасиловать, — повторил он.

— Да, господин, — снова согласился я.

Тафрис наполнила черпак.

— От нее будет нетрудно избавиться, если мы захотим, — заметил Барус. — Кеннет уже намекнул госпоже, что Тафрис имеет задатки великолепной конюшенной девицы.

— Понятно, — улыбнулся я.

— Скоро госпожа побоится доверять ей в той конюшне, где находишься ты.

— Понятно.

— Две девицы сохнут по тебе, — заявил Барус, немного помолчав.

— Можно поинтересоваться, кто именно? — спросил я.

— Тука и Клодия, — ответил он. — И я не думаю, что Пелиопа и Лея сильно возражали бы против того, чтобы очутиться в твоих объятиях.

Я пожал плечами.

— Они уже застоялись в цепях, — пошутил он.

— Я бы хотел заняться ими, — заметил я.

— Госпожа этого не желает, — ответил Барус.

— Ваше питье, господин, — произнесла Тафрис. Барус посмотрел на нее, и она, внезапно испугавшись, упала на колени, опустила голову вниз и крепко прижала грубо сделанный черпак к своему животу. Затем поднесла желтый край тыквы к губам и поцеловала его. После этого подняла черпак, опустив голову между вытянутыми руками.

Барус взял черпак и выпил воду. Он знал, что шпионка хозяйки правильно прислуживает ему, и спросил:

— Ты будешь вести себя надлежащим образом, рабыня?

— Да, господин, — дрожа, ответила она.

— А утром все было по-другому.

— Простите меня, господин, — проговорила девушка. — Не приказывайте убить меня.

Как любая горианская рабыня, Тафрис знала, что находится в полной власти свободных людей. Барус, один из надсмотрщиков над невольниками, мог убить ее просто по своей прихоти. Она знала также, что госпожа может послать на конюшни новую шпионку, может быть Памелу или Бонни — других домашних рабынь. Ни Памела, ни Бонни, кстати, не были земными девушками, хотя и носили земные имена. Как я уже говорил, подобные прозвища часто даются рабыням на Горе.

Тафрис не поднимала головы.

— Не ставьте меня на колени рядом с этими шлюхами! — злобно крикнула она сегодня утром. Невольницы, стоявшие вокруг нее, протестующе закричали.

— На колени, — приказал Барус.

— Да, господин, — проговорила Тафрис и заняла свое место в кругу.

Она была недовольна, но подчинилась. Я увидел, как другие девушки переглянулись. Выходка Тафрис сошла ей с рук. Ее не угостили плетью. Очевидно, Тафрис занимала особое положение. Я заметил, что Барус сильно рассержен.

— Шейте, — раздраженно приказал он и кинул девушкам мешки, а Туке вручил пару ножниц. Другим раздал иголки и нитки. Мешки предназначались для изготовления пеленок детенышам тарлариона.

Мешки распарывают, и ткань режется на полосы, которые потом соединяются и подшиваются. Для рабынь это легкая работа — они стоят на коленях на деревянном полу, шьют и болтают в свое удовольствие. Но сегодня невольницы молчали, опустив головы.

Законченная пеленка представляет собой кусок ткани длиной около десяти футов и примерно ярд в ширину. Кстати, ткань мешков для корма редко идет на одежду рабам. Для рабов мужского пола используется шерсть хартов, она хорошо впитывает пот. Женская одежда обычно изготавливается из репса — он достаточно тонкий и хорошо облегает все выпуклости фигуры.

— Вечером мы должны запереть невольниц, всех за исключением Тафрис, — сказал мне Барус.

— Гости госпожи, как мне сказали, не прибудут раньше темноты, — заметил я.

— Да, это так, — подтвердил Барус. — Но кто-нибудь может приехать раньше. Некоторые из этих гостей, очевидно, весьма чувствительны. Госпожа не хочет смущать или оскорблять их видом конюшенных рабынь.

— Если среди гостей есть мужчины, я не думаю, что они будут смущены или оскорблены.

— Пожалуй, что так, — улыбнулся Барус.

— Почему гости госпожи приезжают так поздно? — спросил я. — Ведь это необычно, путешествовать по горианским дорогам ночью.

— Да, необычно, — согласился Барус, — особенно в такое время, как сейчас, когда между Салерианской конфедерацией и Аром назревает конфликт.

Ситуация на самом деле была сложной, и использовать ее для своей выгоды мог кто угодно.

— Надеюсь, гости доберутся без приключений, — сказал я.

— Я думаю, так и будет, — заметил Барус. — Эти господа весьма состоятельны и могут позволить себе вооруженную охрану.

— Но все-таки почему они решили приехать так поздно?

— Не знаю, — покачал головой Барус.

Днем я молча наблюдал за работой девушек. Пробило четырнадцать часов. Барус озабоченно посматривал в окно, наблюдая за положением солнца.

Рано утром мы находились на юго-восточном лугу, Барус, я и другие мужчины. Тафрис тоже пошла с нами, якобы для того, чтобы подавать нам воду. Мы вбивали заостренные столбы, наклоненные внутрь, для того чтобы неуклюжие тарларионы, кормящиеся на лугу, не могли сбежать.

— Смотрите! — воскликнул Барус, показывая рукой вверх.

Мы увидели у себя над головами тарнсменов. Их было около ста. Они двигались в южном направлении. Мы видели их копья, издали похожие на иглы, прикрепленные к правому стремени. У знаменосца был вымпел Вонда. Однако Вонд, насколько я знал, не имел своих тарнсменов. Это были наемники.

— Патруль, — предположил один из мужчин рядом со мной.

— Для патруля их слишком много, — заметил я.

— Последние четыре дня я огораживал поля и видел их уже четыре раза. Они обычно возвращаются назад до темноты, — продолжил мужчина.

— Несомненно, что Ар тоже отправляет такие отряды, — высказался другой.

— Вчера, — проговорил еще один, — я видел тарнсмена, летящего на северо-восток. Возможно, это был разведчик из Ара.

— Вы думаете, есть из-за чего беспокоиться? — спросил слуга Баруса.

— Конечно, — произнес Барус. — Небольшие стычки на границе и спорных территориях уже начались.

— Но ведь такое и раньше случалось, ведь так? — спросил кто-то.

— Да, — ответил Барус.

— Но стычки не перерастали в войну, — добавил кто-то.

— Нет, не перерастали, — согласился Барус.

— Вы ведь не думаете, что произойдут серьезные столкновения? — настаивал кто-то из мужчин.

— Нет, я так не думаю. — Барус посмотрел вслед исчезающим тарнсменам. — В Вонде существует партия, которая хочет войны, но, как я понимаю, она не находит поддержки у конфедерации.

— А что насчет Марленуса, убара Ара?

— Ему не нужны проблемы с конфедерацией, — объяснил Барус — У него полно забот с Косом, не следует забывать и о конфликтах в пойме реки Воск.

О соперничестве между Аром и Косом за рынки и ресурсы в регионе реки Воск уже упоминалось. Оба государства мечтали распространить свое влияние в этих землях. Маленькие города и поселения, к их неудовольствию, оказались втянутыми где угрозами, где обещаниями союзов и договоров в борьбу двух сильных противников.

— Эй! — засмеялся Барус. — Ну вы и умники! Втянули меня в разговор и начали увиливать от работы! Думаете, что вы свободные люди и можете проводить время подобным образом? Нет! За работу, слины, если хотите дожить до заката, за работу! Работать! Смеясь, мы принялись за дело.

— Пошел вон! — крикнул Барус, замахиваясь хлыстом на тарлариона, который пощипывал траву рядом со столбами.

Зверь моргнул и побежал прочь, помахивая своим огромным хвостом.

Немного позже этим же утром по пыльной дороге за столбами медленно проехала двухколесная повозка, запряженная маленьким тарларионом, которым управлял возница. За ней, привязанная веревкой за шею, в короткой тунике рабыни, со связанными за спиной руками, бежала девушка. Она повернулась, разглядывая меня. Наши глаза встретились. Она застенчиво улыбнулась. Я усмехнулся. Она была рабыней.

Внезапно девушка, пока ее веревка не оказалась натянутой, сделала два или три шага в сторону и повернулась лицом ко мне. Потом она прижалась ко мне животом и поцеловала меня. Я ухмыльнулся. Она быстро развернулась и поспешила вперед, чтобы веревка не натянулась, таща ее за собой. Это был поступок рабыни. Я послал ей воздушный поцелуй. Она, конечно, не хотела привлекать к себе внимание хозяина. Однако он остановил тарлариона и оглянулся, но увидел лишь, как рабыня смиренно следует за повозкой, с веревкой на шее, с руками в наручниках и с опущенной головой. Он посмотрел на меня, и я принялся за работу. Через минуту повозка тронулась. Я поднял голову и увидел, что девушка оглядывается. Она послала мне воздушный поцелуй, и я ответил в горианской манере таким же поцелуем. Рабыня повернулась и поспешила следом за повозкой своего хозяина.

— Она хотела отдаться тебе, — заметил Барус.

Я промолчал.

— Она прижималась к тебе, как будто ты мастер-насильник, — проговорил он. — Интересно, ведь ты просто раб в ошейнике.

Я снова ничего не сказал, продолжая работать. Мне хорошо была известна сила, которую имеет свободный мужчина над рабыней.

Я видел, что Тафрис наблюдает за мной. Она была рассержена. Я не сомневался, что госпожа услышит о случае с рабыней.

В полдень Барус сменился с работы и, отправляясь в инкубационный сарай, взял меня, чтобы я помог ему там. Тафрис, которая оставила емкость с водой на попечение рабочих, последовала за нами.

— Кто капитан тех наемников, что летают над Вондом? — поинтересовался я. — Это не Теренс из Трева или Ха-Киил, когда-то живший в Аре?

Это были имена хорошо известных капитанов наемников. Еще среди них были Олег из Скджерны, Леандр из Фарнациума и Вильям из Тентиса.

— Вонд не платит так много, — улыбнулся Барус. — Этого наемника зовут Артемидорос.

— Артемидорос из Коса?

— Да, — подтвердил Барус.

— Вонд играет с огнем, — заметил я.

— Возможно, — согласился Барус.

Хотя Артемидорос был наемником, безусловно, он симпатизировал Косу. И если бы возник конфликт, в Аре не могли бы не заметить, что имеют дело с косианцем.

— Мне кажется, это потенциально опасный выбор, — сказал я.

— Даже если бы Вонд хотел позволить себе таких людей, как Теренс или Ха-Киил, вряд ли они захотели бы выступать на его стороне, — объяснил мне Барус. — Теренс, уроженец Трева, не захотел бы выступать против Ара. Такой поступок мог бы вызвать новую экспедицию в Волтай тарнсменов Ара.

Я знал, что несколько лет назад между Аром и Тревом шла война. Тарнсмены Трева обратили в бегство эскадроны Ара над покрытыми снегом скалистыми вершинами гряды Волтай. Это была одна из самых яростных и кровопролитных битв тарнов, когда-либо случавшихся на этой планете. Ар никогда не забывал, как был остановлен над Волтаем, так же как Кос не мог забыть цену, заплаченную за победу. Я полагал, что Теренс не захотел бы выступать против Ара, во всяком случае не убрав эмблему со своего шлема и щита. А делать это он не станет. Воины Трева считают недостойным скрывать свое происхождение.

— И Ха-Киил, — сказал Барус, — хотя его и изгнали из Ара, не захотел бы, я думаю, воевать против него.

Ха-Киил был изгнан из Ара из-за убийства. В деле была замешана женщина. Он захватил ее, изнасиловал, обратил в рабство, а после продал.

«Ты будешь продана, ведь ты рабыня», — сказал он ей. Однако говорили, что через многие годы он так и не забыл ни Ар, ни той женщины, но не смог найти ее. Трудно найти рабыню — они часто меняют имена и хозяев.

— Понимаю.

— Чего я боюсь, — проговорил Барус, — так это того, что Артемидорос не случайно получает деньги за свою службу.

— Вы видите в этом желание той части Вонда, что хочет войны с Аром? Уловку, чтобы спровоцировать полномасштабный конфликт Коса и Ара? Тогда в этом конфликте Кос и Салерианская конфедерация станут естественными союзниками.

— Конечно. — Барус серьезно посмотрел на меня. — Однако, я думаю, ни Кос, ни Ар, ни конфедерация на самом деле не хотят большой войны.

— Они могут быть втянуты в нее теми, кто этой войны хочет.

— Это возможно, — ответил Барус — Тут дело деликатное.

Он посмотрел на юг.

— Каисса иногда играется и при высоких ставках.

Каисса — это замысловатая игра наподобие шахмат, очень популярная на Горе.

Барус снова взглянул на Тафрис.

— Хорошенькая шпионка идет вместе с нами? — спросил он.

— Да, господин, — ответил я.

Тафрис, покраснев, опустила глаза.

— Когда ты и Джейсон помоетесь и напьетесь, — сказал он, — мы пойдем в швейный сарай.

— Да, господин, — ответила она.

— Ты умеешь шить?

— Да, господин.

— Я рад, что есть хоть что-то, что ты умеешь делать, — заметил он. — То, что подходит рабыне.

— Да, господин, — зло ответила Тафрис.

— Приковывай их, — велел мне Барус.

Сегодня днем я молча наблюдал, как девушки, включая Тафрис, шили. Они были очаровательны, хотя и делали обычную работу по изготовлению подпруг. Как быстры и проворны были их пальцы, как хороши и точны их движения! Какими грубыми и неуклюжими казались бы руки мужчин в такой работе, и какими нежными и умелыми были маленькие, очаровательные женские ручки!

Потом я увидел, как Барус выглянул в окно. Приближался вечер. Я снова любовался на девушек в ошейниках, к которым крепились петли для цепи.

Как чудесно жить в мире, где такие очаровательные, нежные существа могут кому-то принадлежать!

— Приковывай их, — велел Барус.

— Да, господин, — ответил я.

Девушки уставились на меня: Тука, Клодия, Пелиопа, Лея и Тафрис.

— Тука, — проговорил я, — открой швейный шкафчик и повесь ножницы на крючок. Клодия, воткни иголки в игольницу. Пелиопа, поставь катушки в гнезда. Лея, сложи подпруги. Тафрис, возьми подпруги и положи их на стол около окна. Когда вы выполните приказ, встаньте на колени по росту у двери.

— Да, господин, — ответили они, поскольку я, хоть и раб, был поставлен над ними.

Спустя несколько мгновений я подошел к шкафчику. Ножницы были на крючке. Я сосчитал иглы, все пять находились в игольнице. Пять катушек стояли в гнездах. Я закрыл шкаф. Барус запер дверь и взял сложенные подпруги со стола около окна.

— Жду тебя в инкубаторе, — сказал он мне.

— Да, господин.

— Встаньте, — приказал я девушкам.

Тафрис посмотрела через плечо на Баруса.

— Конечно, меня не закуют, — обратилась она к нему.

Барус немного подумал и пожал плечами, а потом махнул рукой.

— Не приковывай ее, — велел он, — по крайней мере сейчас.

Тафрис кивнула головой.

— Я — исключение, — проговорила она.

— Возможно, — согласился я.

— Остальные — отправляйтесь к себе, живей! — произнес я и хлопнул в ладоши.

— Да, господин, — ответили девушки.

Тафрис стремглав побежала прочь от швейного сарая. Я посмотрел на солнце. Рабыни будут в своем жилище задолго до пятнадцати часов.

Защелкнув тяжелый замок на цепи, я прикрепил ее к петле на ошейнике Туки. Девушки оказались в своем жилище раньше, чем я. Когда я пришел, они уже ждали меня, стоя на коленях в позах рабынь для наслаждения. Руки на бедрах, спины — прямые, колени широко расставлены.

— Убери от нее руки, — сказала Тафрис.

Моя левая рука лежала на правом бедре Туки, а правая — на левом.

От рабыни трудно оторвать руки. Рабыни созданы для того, чтобы их обнимали и подчиняли себе.

— Этот раб не должен ласкать вас. Такова воля госпожи, — бросила Тафрис, обращаясь к Туке.

— А что же с моими нуждами? — спросила Тука.

— Молчи, рабыня! — резко ответила Тафрис.

— Да, госпожа, — проговорила Тука, чувствуя, что Тафрис уполномочена госпожой на многое. Ее даже не заковывали.

— Можешь визжать, корчиться, рыдать, кусать свою цепь, царапать ногтями землю, — посоветовала, улыбаясь, Тафрис. — Я уверена, что хозяйка не станет возражать.

— Да, госпожа, — простонала Тука.

Разозленный, я подошел к Клодии и пристегнул цепь к ее ошейнику.

— Ты приковал меня, — прошептала она.

Я усмехнулся в ответ и сказал:

— Да.

На Горе считается, что мужчина, который приковывает женщину, имеет все права на нее.

— Господин… — прошептала она мне.

— Рабыня! — произнес я.

— Да, господин, — снова прошептала она.

— Не заигрывай с девицами, — приказала Тафрис.

Тогда я по очереди приковал Пелиопу и Лею. Невольницы быстро задышали и прикрыли глаза, когда тяжелый замок защелкнулся на петле их ошейника. Потом обе посмотрели на меня. Я видел, что и та и другая по щелчку моих пальцев легли бы на спину передо мной, прямо на доски.

— Не флиртуй, — сказала Тафрис, — а то я доложу госпоже.

Я поднялся на ноги.

— У тебя есть работа, которую надо выполнить, — заявила она.

— Я должен идти в инкубатор, — ответил я. — Думаю, там будет очень тепло, может быть, даже слишком. Тебе не обязательно сопровождать меня туда.

— Я пойду с тобой, — заявила Тафрис.

— Очень хорошо, — согласился я. — Безусловно, там и для тебя найдется работа.

— Я не должна использоваться для развлечения мужчин, — напомнила Тафрис.

Я повернулся и вышел из сарая. Босые ноги Тафрис зашлепали следом. Тука закричала от разочарования, дергаясь на цепи. Другие девушки застонали.

Я запирал дверь снаружи довольно долго. По пути в инкубатор я слышал, как пробило пятнадцать часов. Конюшенные девицы, за исключением Тафрис, были заперты, чтобы не попасться на глаза гостям госпожи, если кто-то из них приехал бы раньше.

В инкубаторе Барус держал черпак из тыквы и смотрел вниз на Тафрис.

— Ты будешь вести себя надлежащим образом, рабыня? — спросил он.

— Да, господин, — дрожа, ответила она.

— А утром все казалось по-другому, — заметил он.

— Простите меня, господин, — проговорила она, — пожалуйста, не приказывайте убить меня.

Тафрис, горианская девушка, знала, что находится в полной власти свободных людей.

— Мы знаем, что ты шпионка госпожи, — сказал Барус.

— Да, господин, — ответила она.

— Подай Джейсону воды! — закричал надсмотрщик.

— Джейсону? — не поверила она.

Барус подал ей черпак.

— Ты желаешь, чтобы я повторил приказ? — спросил он.

— Нет, господин, — закричала Тафрис и, вскочив на ноги, поспешила за водой к деревянной бадье в углу сарая.

Она быстро вернулась, неся наполненный черпак, взглянула на Баруса, затем встала передо мной на колени и крепко прижала черпак к своему обнаженному животу, опустив голову. Затем подняла черпак, поднесла его к губам и поцеловала. После этого она предложила его мне, стоя на коленях, вытянув руки, опустив между ними голову.

— Говори! — приказал я ей.

— Я принесла тебе питье, господин, — произнесла Тафрис.

Я взял черпак из ее рук и выпил, не спуская с нее глаз. Как хороша она была, как естественна, обнаженная, на коленях перед мужчиной. Как мне хотелось ее изнасиловать.

— Дайте мне бросить ее спиной на песок, — взмолился я, обращаясь к Барусу.

Тафрис отпрянула, глядя на него. Она знала: достаточно его малейшего знака или разрешающего жеста — и изнасилование неизбежно.

— Нет, — ответил Барус, внимательно посмотрев на нее, — она не должна быть использована для удовольствия мужчин. Госпожа дала строгие распоряжения — до получения ее прямого приказа не разрешать тебе баловаться с девицами.

Я отвернулся и, разъяренный, стукнул кулаком по стене инкубатора. Барус велел:

— Положи черпак в бадью, Тафрис.

Я в гневе бросил черпак на песок, но Барус не сделал мне замечания.

— Да, господин, — услышал я и заскрипел зубами, отвернувшись к стене.

Когда я повернулся, Тафрис обнаженная, на четвереньках уже таскала в зубах поленца в топку. Так и хотелось схватить и изнасиловать ее. Она боялась встретиться со мной глазами.

— Сюда, Джейсон, — позвал меня Барус, — иди сюда! Слушай!

Я подошел туда, где он стоял на коленях. Песок начал понемногу проседать. Я увидел, как на его поверхности образуется воронка. Потом внезапно из песка показался рогатый нос тарлариона. Малыш хлопал глазами. Язык то появлялся, то исчезал в пасти, слизывая песок с челюстей. Его голова была шириной около восьми дюймов.

— Ремни для носа, — скомандовал Барус.

Я схватил один из длинных кожаных ремней, лежащих под рукой. Голова детеныша, около восьми дюймов в ширину и фута в длину, теперь полностью показалась наружу.

Он шипел. Я накинул ремень для носа на его челюсти и плотно связал. Тарларион извивался. Он уже наполовину вылупился из яйца.

— Подай пеленку, Тафрис! — приказал Барус.

Вдвоем мы вытащили детеныша из песка. Ногой я выровнял образовавшуюся в песке воронку.

— Берегись хвоста! — сказал Барус, обращаясь к Тафрис.

Она отступила назад.

Мы с Барусом повалили детеныша на спину и, перекатывая, завернули его туловище в складки пеленки. Это должно было защитить новорожденного от холодного воздуха в туннеле, пока мы будем нести его в питомник. Я нагнулся и с помощью Баруса взвалил детеныша на плечи.

Его голова с завязанными челюстями болталась на шее длиной около двух футов. Она била меня по бедру. Новорожденное животное весило, я предполагаю, около ста сорока — ста сорока пяти фунтов. Барус поднял решетку в стене сарая. Осторожно я начал спускаться по грунтовому пандусу. На дне туннеля, в центре, лежал дощатый настил. Это позволяло не сбиться с дороги в темноте. Просто надо было ступать по доскам. При наличии небольшой практики, поначалу в сопровождении факела, пройти по туннелю совсем не трудно.

— Джейсон! — позвал меня Барус.

— Да, господин, — ответил я, поворачиваясь на пандусе со спокойным, хоть и озадаченным детенышем на плечах.

— Когда доставишь детеныша в питомник, возвращайся в инкубатор. Не сомневаюсь, сегодня ночью вылупятся и другие.

— Да, господин, — ответил я.

— Завтра можешь отдыхать, — сказал он.

Я удивился.

— Да, господин, — ответил я.

— Джейсон?

— Да, господин?

— Завтра вечером тебе надлежит быть в доме.

Я не понял, что он сказал. Барус пояснил:

— Ты был прав, когда предположил, что госпожа в хорошем настроении.

— Да, господин.

— Сегодня вечером прибывают ее гости, основная часть под покровом темноты, — продолжил он.

— Да, господин. — Я внимательно слушал.

— Она очень ждет завтрашнего вечера, — продолжал он, — говорят, она планирует какое-то экзотическое развлечение.

— И мне надо быть в доме завтра вечером? — уточнил я.

— Да, — подтвердил он.

— Я буду участвовать в развлечении? — спросил я.

— Не исключено, — ответил Барус.

— Вы знаете, что это будет?

— Нет, но я могу предугадать, что это может быть.

Я озабоченный стоял в туннеле.

— Детеныш не должен остыть, — проговорил Барус. — Неси его в питомник.

— Да, господин. — Я повернулся и пошел вперед.

— Подождите, господин, — услышал я крик Тафрис, оглянулся и увидел, как она, быстро натягивая через голову одежду, осторожно спускается по пандусу.

Я повернулся и пошел по туннелю. Сверху за нами закрылась дверь, и туннель мгновенно погрузился в темноту. Я осторожно нащупывал путь к питомнику, стараясь идти по центральной доске.

— Подожди, раб, — повелительно закричала Тафрис.

Но я не остановился. Я хорошо знал туннель.

— Подожди, раб! Постой, раб! — со злостью кричала она.

Потом я услышал, как Тафрис побежала, пытаясь догнать меня.

— Я в ярости из-за того, что Барус заставил меня стоять перед тобой на коленях. Я — любимица госпожи! Я — любимица госпожи! Я — домашняя рабыня, домашняя рабыня! Я не конюшенная девица! Я — домашняя рабыня! — орала Тафрис.

Я продолжал идти по туннелю. А она все кричала:

— Я — домашняя рабыня!

Тафрис была источником беспокойства и неприятностей. Мне надоело, что она преследует меня. Кеннет и Барус тоже устали от ее постоянного шпионства и докладов хозяйке. Они бы с удовольствием освободили от нее конюшни.

— Подожди, раб! — продолжала кричать Тафрис.

Я мог положить детеныша на землю и, вернувшись к Тафрис, до смерти изнасиловать ее в темноте туннеля. Но я не сделал этого. Не потому, что боялся хозяйки, а потому, что не хотел, чтобы детеныш простудился. Я ждал момента его рождения. Я чувствовал свою ответственность за него. И я уважал его. Это было свободное животное, он не был рабом.

22. ГОСТИ В ДОМЕ ЛЕДИ ФЛОРЕНС. МЕСТЬ ЛЕДИ ФЛОРЕНС. МНЕ ДАЮТ РАБЫНЮ, ЧТОБЫ ПОРАЗВЛЕЧЬСЯ

— Не знаю, как я смогу отблагодарить вас, леди Флоренс, — выдохнула леди Мелпомена.

— Не стоит благодарности, — ответила леди Флоренс, — у нас общий Домашний камень, и мы настоящие подруги.

— Как я жалею о наших прежних разногласиях! — воскликнула леди Мелпомена, сжимая двумя руками ладони леди Флоренс. Та кивнула в ответ. Черты ее лица были хорошо видны сквозь легкую домашнюю вуаль, вполне подходящую для неформального ужина с друзьями. На леди Мелпомене оказалась такая же. Обе были богато разодеты.

Я стоял рядом с Кеннетом за занавесом. Через него мы могли слышать и видеть все, что происходит в главном зале дома леди Флоренс из Вонда. Зал был не только величественным, но и красивым, с мозаиками и изразцами, гардинами и изящными колоннами. В нем стояли маленькие столики, за которыми гости полулежали на подушках и коврах. Их было не много. Кроме леди Флоренс, хозяйки, и ее гостьи, леди Мелпомены, которая жила у нее несколько дней, там находились четверо мужчин и две женщины.

Столы были покрыты белыми скатертями, на которых стояли позолоченные приборы. Перед каждым гостем лежали орехи, лармы и маленькие пирожные. В изящных чашечках с маленькими ложечками высились горкой черные крошечные яйца белой гранты. Первая порция легкого белого вина была с почтением подана Памелой и Бонни. Обе девушки красиво смотрелись в струящихся белых одеждах. Их руки, конечно, были обнажены. У каждой на горле блестел отполированный серебряный ошейник, а на левом запястье красовался подходящий браслет, к которому было прикреплено звено цепи, на случай, если кто-то захочет приковать их. Обе девушки были босиком.

— Когда эти бумаги подпишут, — счастливо сказала леди Мелпомена, поднимая лежащие перед ней на столе документы, — я буду свободна от моих долгов.

Раздались вежливые аплодисменты. Сидящие за столами, включая леди Флоренс, ударили себя по левому плечу.

— И все это благодаря моей дорогой подруге, — продолжала леди Мелпомена, — леди Флоренс!

Снова прозвучали легкие аплодисменты, но в этот раз леди Флоренс просто грациозно поклонилась.

— Я поднимаю бокал за леди Флоренс из Вонда! — воскликнула леди Мелпомена.

— Мы поднимаем свои бокалы за леди Флоренс из Вонда, — повторили гости.

Затем все выпили, за исключением леди Флоренс, которая, улыбаясь, не подняла своего бокала. Свободные женщины обычно приподнимают вуали левой рукой, когда пьют. Женщины низших каст, если покрыты вуалью, делают так же. Иногда, однако, они пьют сквозь вуаль, особенно на публике. Случается, на женщинах не оказывается вуалей, когда они пьют, даже при гостях. Все зависит от того, насколько хорошо знакомы между собой присутствующие. У себя дома при членах своей семьи или слугах и рабах большинство свободных женщин не закрывают лицо вуалью, даже представительницы высших каст.

— Я благодарю вас, друзья и граждане Вонда, — сказала леди Флоренс, — и в свою очередь тоже хочу поднять тост.

Все подняли бокалы, кроме леди Мелпомены.

— Я провозглашаю тост, — произнесла леди Флоренс, — за прекрасную леди Мелпомену из Вонда, достаточно красивую даже для того, чтобы носить ошейник рабыни!

В ответ на смелый тост раздался смех. Леди Мелпомена, покраснев, нагнула голову и проговорила с упреком:

— Пожалуйста, леди Флоренс. Здесь находятся не только люди из Вонда.

Она посмотрела на троих мужчин, которые сидели за столиком напротив. Один из них был житель Венны, двое других — из Ара.

— Что подумают ваши гости? — спросила она.

— Не бойтесь, леди Мелпомена, — сказал тот, что из Ара, и поднял бокал. — Я уверен, что слова леди Флоренс справедливы. Снова раздался смех, и все выпили, кроме смущенной, улыбающейся леди Мелпомены, за которую был провозглашен тост.

Опустив головы, Памела и Бонни, старающиеся казаться незаметными, как и положено рабам, снова наполнили маленькие позолоченные бокалы. Это была порция все того же белого вина. В зажиточных домах Гора за ужином при перемене блюд следует от восьми до десяти перемен вина, каждое из которых гармонирует по вкусу с подаваемой едой.

Я рассматривал из-за портьеры гостей леди Флоренс. Кроме леди Мелпомены здесь находился ее кредитор Филебас, житель Венны, одетый в белое с золотом. Он был известен во многих городах. Такие, как он, скупают векселя по дешевке, а потом продают их по номинальной стоимости. Они очень цепки в своем ремесле. Я не знал, чем занимаются двое мужчин из Ара. Это были Теналион и его слуга Роналд.

Четвертым мужчиной в зале был Брендон из Вонда. Он служил префектом города, и его подпись была необходима на документах. Две присутствующие дамы тоже были жительницами Вонда. Их звали Лета и Перимена, они дружили с леди Флоренс и леди Мелпоменой. Как свободные граждане Вонда, они могли свидетельствовать легальность сделок.

— Леди Мелпомена так богато одета, — заметил я Кеннету, стоявшему рядом со мной.

— Вся одежда принадлежит леди Флоренс, — ответил он.

— Понятно.

— Даже духи, которыми она пользуется, дала ей леди Флоренс.

— Ясно, — отреагировал я.

Пока мы разговаривали, пять музыкантов вошли в зал и заняли свои места у стены. Среди них был игрок на чехаре, двое флейтистов, игрок на калике и еще один игрок на каске — маленьком ручном барабане.

Между столами находился большой изразцовый круг алого цвета, около двенадцати футов шириной, с железным кольцом посредине.

— Какое развлечение вы придумали для нас, леди Флоренс? — задала вопрос леди Мелпомена.

— Это будет сюрприз, — ответила леди Флоренс.

— Я не могу дождаться!

— Ты такая таинственная, Флоренс, — засмеялась леди Лета, как будто упрекая хозяйку дома.

Но по ее смеху я догадался, что она наверняка знает обо всем. Филебас, сидевший по другую сторону изразцового круга, прочистил горло.

— Давайте закончим с делами, — сказал он, — тогда мы сможем перейти к развлечениям.

— Великолепная идея, — воскликнула леди Флоренс.

— Великолепная идея! — повторила за ней леди Мелпомена.

— Перед вами, леди Мелпомена, — проговорил Филебас, — лежат документы, детализирующие консолидацию ваших долгов. Эти бумаги подписаны банком Бемуса в Венне и засвидетельствованы подписями двух граждан этого города. Вы признаете правильность счетов и то, что долги эти ваши?

— Признаю, — ответила леди Мелпомена.

— Сейчас я, пользуясь правами покупателя этих документов, предъявляю вам их и требую от вас оплаты, — сказал он.

— Благодаря моему другу, леди Флоренс, рожденной в Бонде, вы можете получить ваши деньги прямо сейчас, — ответила леди Мелпомена. — Леди Флоренс великодушно согласилась одолжить мне без процентов полную сумму, причитающуюся с меня по долговым распискам.

Мне показалось, что леди Флоренс была чересчур щедра. Кеннет рядом со мной только улыбался.

— Таким образом, я публично подписываю эту долговую расписку, — продолжала леди Мелпомена, — выписанную на имя леди Флоренс из Бонда на полную сумму в одну тысячу четыреста двадцать тарсков золотом.

— А я, — произнесла леди Флоренс, — публично подписываю этот чек, выписанный на банк Реджинальда в Вонде, с обозначенной суммой, подтвержденной подписью Филебаса из Венны.

Она протянула чек леди Мелпомене, а та передала ей долговую расписку. Филебас из Венны подошел к столу леди Мелпомены и взял чек. Он посмотрел на него и остался доволен, затем положил его в свой кошелек. Леди Флоренс сама предъявила долговую расписку префекту, леди Лете и леди Перимене. Обе дамы поставили свои подписи как свидетели, а префект — печать, удостоверяющую расписку. Кстати, ни Памела, ни Бонни, две красавицы-рабыни, прислуживавшие за столом, не дотронулись до документов. Все сделали Филебас из Венны и леди Флоренс, так как рабам не разрешается касаться юридических документов.

— Теперь вы, леди Флоренс, — сказала леди Мелпомена, — мой единственный и полный кредитор. Я верю, что вы будете милостивы и добры ко мне.

— С вами будут обращаться так, как вы этого заслуживаете, — успокоила ее леди Флоренс.

— Тогда мы все, радуясь, — провозгласила леди Мелпомена, — приготовимся поднять бокалы за нашу очаровательную и щедрую хозяйку, ту, с которой я делю Домашний камень, мою самую дорогую подругу, леди Флоренс из Вонда!

С этими словами леди Мелпомена потянулась к своему бокалу.

— Не трогай бокал, девка! — промолвила леди Флоренс.

— Флоренс! — воскликнула в удивлении леди Мелпомена.

— Ты заплатила за вино? — спросила леди Флоренс. — Ты можешь заплатить за него?

— Я не понимаю, — запинаясь проговорила леди Мелпомена.

Леди Флоренс потянулась к бокалу и, схватив его, выплеснула содержимое на леди Мелпомену. Вино залило ее вуаль и верхнюю часть платья.

— Что вы делаете? — злобно потребовала ответа леди Мелпомена.

— Чьими духами ты подушена? — вместо ответа спросила леди Флоренс.

— Вашими, как вы знаете, — холодно ответила леди Мелпомена. — Из лавки Турбуса Веминия в Венне.

Я вспомнил духи, которые нес для своей госпожи, когда меня подстерегли двое наемников леди Мелпомены. Я предположил, что это были те самые духи, только новые.

— Это не мои духи, — сказала леди Флоренс. — В моем доме я брызгаю ими на конюшенных девиц, прежде чем отдать их мужчинам.

Это было неправдой. Леди Флоренс не разрешала конюшенным девицам пользоваться даже специальными духами для рабынь. С другой стороны, запах их пота и страха, ароматы готовности к горячей любви, свидетельствующие о беспомощности и предвкушении, были более чем достаточными, чтобы возбудить тех, кто держал их в объятиях.

— Чью одежду ты носишь? — спросила леди Флоренс.

Леди Мелпомена вскочила.

— Я не останусь в доме, где меня так оскорбляют! — в ярости бросила она и с гневным рыданием кинулась к двери. Но там ей преградили путь двое высоких охранников.

— Дербар! Хесиус! Отведите меня домой! — приказала леди Мелпомена.

Я узнал эту пару. Именно они схватили меня на аллее в Венне и принесли в мешке для рабов в дом леди Мелпомены, где та использовала меня для своего удовольствия. Меня вернули в дом моей хозяйки беспомощного, с запиской в ошейнике. После этого хозяйка сослала меня на конюшни.

Двое мужчин схватили леди Мелпомену за руки.

— Отведите меня домой! — закричала она.

— Мы теперь служим леди Флоренс, — сказал один из них, тот, которого звали Дербар.

Они развернули леди Мелпомену и силой заставили ее, упирающуюся, вернуться в середину зала. Теперь все трое стояли на красных изразцах. Мужчины держали леди Мелпомену за руки так, чтобы она стояла лицом к леди Флоренс.

— Что это значит? — воскликнула леди Мелпомена.

— Чью одежду ты носишь? — потребовала ответа хозяйка дома.

Леди Мелпомена попыталась вырваться, но безуспешно.

— Вашу! Вашу! — прокричала она.

— Сними ее, — холодно сказала леди Флоренс.

Двое мужчин отпустили руки леди Мелпомены и отошли на шаг в стороны.

— Никогда, — ответила леди Мелпомена.

— Начни с обуви, — промолвила леди Флоренс.

Леди Мелпомена выполнила приказ.

— Она обнажает ноги перед свободными людьми! — объявила леди Флоренс.

Леди Лета и леди Перимена засмеялись.

— Теперь откинь капюшон и сними вуаль, — жестко потребовала леди Флоренс.

— Никогда! — снова закричала леди Мелпомена. На вуали были следы вина.

— Или ты сделаешь это сама, или тебе помогут, проговорила леди Флоренс, указывая на Дербара и Хесиуса.

Леди Мелпомена откинула капюшон и, шпилька за шпилькой, отстегнула вуаль. Я помнил, что у нее длинные темные волосы, высокие скулы и черные глаза. Она была очень привлекательна.

— Она открыла лицо перед свободными людьми! — провозгласила леди Флоренс.

— Почему ты так поступаешь со мной? — выкрикнула леди Мелпомена.

Леди Лета и леди Перимена снова засмеялись.

— Теперь сними одежду, всю одежду, — так же холодно приказала леди Флоренс.

Всхлипнув, леди Мелпомена бросилась из зала. Леди Флоренс подала знак Дербару и Хесиусу, чтобы они не преследовали ее.

Мы услышали, как леди Мелпомена стучит в запертую снаружи дверь.

— Выпустите меня! Выпустите! — кричала леди Мелпомена.

— Вернись, леди Мелпомена, — позвала леди Флоренс, — и побыстрей, а не то мы рассердимся.

Леди Мелпомена, рыдая, возвратилась к гостям и упала на колени перед низким столиком, за которым сидела леди Флоренс. Она протянула руки к леди Флоренс, пытаясь дотронуться до нее, но леди Флоренс отклонилась.

— Что ты делаешь со мной? — взмолилась леди Мелпомена.

— Иди, встань на изразцы, там, где стояла, — указала леди Флоренс.

С рыданием леди Мелпомена поднялась и пошла туда, где находилась до этого.

— Теперь сними одежду, всю одежду, или это сделают за тебя, — повторила команду леди Флоренс.

Дрожа, леди Мелпомена сняла с себя все. Теперь, обнаженная, она стояла на алых изразцах рядом с железным кольцом.

— Вот все твои денежные средства, — проговорила леди Флоренс. — Вот что ты имеешь — ничего!

— Пожалуйста, Флоренс, — простонала леди Мелпомена.

— Разве я не твой полный и единственный кредитор? — спросила леди Флоренс.

— Да, — прошептала леди Мелпомена.

Леди Флоренс торжественно, величественно подняла со стола долговую расписку.

— Я требую оплаты, — сказала она. — Я требую, чтобы ты сейчас же заплатила мне тысячу четыреста двадцать тарсков золотом.

— Я не могу сейчас заплатить, — ответила леди Мелпомена, — ты знаешь это.

Леди Флоренс обернулась к Брандону, префекту Бонда. Тот сделал пометку в бумагах, лежащих перед ним.

— Ты не можешь так поступить! — выкрикнула леди Мелпомена.

— Расписки вроде той, что я держу в руках, должны оплачиваться по требованию кредитора.

— Да! Да! — закричала леди Мелпомена, сжимая кулаки. — Но я никак не могла подумать, что вы потребуете оплаты так скоро.

— Я имею право на это, — высокомерно заявила леди Флоренс.

— Вы должны дать мне время поправить свои дела, — снова закричала леди Мелпомена.

— Я не хочу делать этого.

— Вы хотите моего полного разорения?

— Мои намерения заходят гораздо дальше!

— Я не понимаю, — растерялась леди Мелпомена.

— Требование об оплате было произведено, — вмешался Брендон, префект Вонда. — Вы можете заплатить?

— Вы завлекли меня сюда, — воскликнула леди Мелпомена, — из Бонда, из-под прикрытия его стен!

— Стены Бонда, — строго сказал префект, — больше не предоставят вам защиту, поскольку ваши долги принадлежат теперь одному из граждан Бонда.

Леди Мелпомена вздрогнула.

— Меня обманули, — сказала она.

— Вы можете заплатить? — настаивал префект.

— Нет, — в отчаянии закричала она, — нет!

— На колени, леди Мелпомена, свободная женщина Вонда, — приказал префект.

— Пожалуйста, нет!

— Вам бы больше хотелось, чтобы это произошло на помосте публичного позора, на центральной площади Вонда, где вы навлекли бы позор на Домашний камень? — поинтересовался префект.

— Нет, — всхлипнула леди Мелпомена, — нет…

— На колени, — сказал префект.

— Каков мой приговор?

— На колени, — повторил он.

Она, дрожа, в страхе опустилась на колени перед ним.

— Я объявляю тебя рабыней, — произнес он.

— Нет, — закричала леди Мелпомена, — нет!

Но дело было сделано.

— Наденьте на нее ошейник, — приказал префект.

Девушка, рыдая, опустила голову.

Леди Флоренс радостно закричала и победно захлопала в ладоши. Леди Лета и леди Перимена тоже захлопали и засмеялись. Затем они ударили себя по левому плечу, чтобы поздравить леди Флоренс с победой над ее давнишним врагом.

— Встань на четвереньки, рабыня, — приказал Теналион из Ара, поднимаясь на ноги. Из шкатулки, которая лежала рядом с ним, он достал ошейник и кусок цепи.

— Позволите мне представить вам Теналиона? — обратилась к обнаженной, вздрагивающей рабыне леди Флоренс. — Я скрывала от вас его профессию. Он работорговец, так же как и его слуга Роналд.

Раздался щелчок. Это Теналион застегнул на тонком, нежном горле новой рабыни ошейник, который пришелся как раз впору. Работорговцы определяют размер женского ошейника на глаз. Девушка зарыдала. Теперь на ней был ошейник. Теналион присел рядом с ней. Мне было интересно, как Теналион, работорговец из Ара, очутился в окрестностях Вонда. Какая причина могла привести его сюда? Я понимал, что это не было простым совпадением.

Петля для цепи свисала с ошейника девушки. Ее грудь, грудь рабыни, красиво смотрелась в этой позе. Теналион пристегнул кусок цепи, который он принес с собой, к петле на ошейнике девушки. В моем старом мире, на планете Земля, такие женщины, расточительные и затем обнищавшие, существовали бы неопределенно долго благодаря поддержке государства. Теналион пристегнул конец цепи к кольцу на полу. Бывшая леди Мелпомена, теперь безымянная рабыня, упав на живот, рыдала на алых изразцах, прикованная за шею к кольцу для рабов. Горианцы не оправдывают расточительность.

— Принесите плеть для рабов! — воскликнула, вскакивая на ноги, леди Флоренс.

Памела поспешила из комнаты. Бренд он встал и отнес бумаги к леди Лете и леди Перимене. Те поставили свои подписи на документе как свидетельницы сделки. Префект вернулся на свое место и сам подписал бумаги. Вошла Памела и передала в руки леди Флоренс горианскую плеть для рабов с пятью хвостами. Она схватила ее двумя руками и повернулась, чтобы взглянуть на Брендона. Я услышал, как печать коснулась бумаг. Префект поднял взгляд на леди Флоренс и улыбнулся.

— Документы в полном порядке, — сказал он.

— Я долго ждала этой минуты! — рассмеялась леди Флоренс — Мы были соперницами, врагами в течение многих лет!

Она обратилась к распростертой перед ней рабыне:

— Как я презирала тебя за твое высокомерие и гордыню, как я ненавидела тебя! И теперь ты полностью в моей власти!

Девушка рыдала.

— Я назову тебя Мелпомена! — выкрикнула леди Флоренс.

Девушка сотрясалась от рыданий.

— На колени, под плеть! — приказала ей победительница.

Мелпомена, плача, встала на колени, плотно сжав ноги, держа руки скрещенными перед собой, и низко опустила голову к полу. В этой позе рабыня ждала наказания.

— Победа! Радость! — воскликнула леди Флоренс.

Затем, держа плеть двумя руками, жестоко хлестнула рабыню. Она ударила ее еще раз и еще, как будто от ярости сошла с ума. Избиваемая девушка, крича от отчаяния, повалилась на бок.

— Не смей уворачиваться от ударов плети! — закричала леди Флоренс рабыне, которая теперь лежала на спине и, не понимая ничего от боли, пыталась защититься руками.

— Нет! Нет! — рыдала она.

— Что нет?

— Нет, госпожа! — крикнула Мелпомена.

— На живот, — приказал Теналион рабыне, — держи кольцо для рабов обеими руками.

Девушка повиновалась. Леди Флоренс снова сильно опустила плеть на спину своей бывшей соперницы. Я улыбнулся про себя. Теналион, будучи, без сомнения, строгим хозяином, проявил милосердие. Он помогал девушке перенести ее первое наказание.

Обычно в таких случаях девушку связывают и приковывают. Иногда, однако, она не связывается, ей просто приказывают держаться за кольцо. После первых двух-трех ударов пальцы, сжимавшие кольцо, бывает трудно разжать. Но все-таки, на мой взгляд, связать и заковать рабыню более милосердно. Порка тогда бывает более результативной.

Леди Флоренс, тяжело дыша, стояла над рабыней, сжимая в руках плеть. Она прекратила избиение.

— Ты умоляешь наказать тебя плетью? — спросила она.

— Нет, госпожа, — заплакала девушка, лежа на животе у кольца.

— Проси! — закричала леди Флоренс.

— Я умоляю наказать меня плетью, — сквозь слезы проговорила Мелпомена.

— Очень хорошо, — довольно выкрикнула леди Флоренс и снова начала бить девушку. Нанеся еще пять ударов, она отступила назад и отбросила плеть. Рабыня лежала у ног леди Флоренс, рыдая и вздрагивая, уцепившись побелевшими пальцами за кольцо. На ее спине были хорошо видны следы побоев.

Обессиленная леди Флоренс вернулась на место.

Я смотрел на спину Мелпомены. Она покраснела, четко виднелись полосы от ударов плети, но крови не было. Горианская плеть предназначена для наказания, однако не предполагается, что она может изуродовать невольницу или оставить на ней шрамы. Рабыня со шрамами на спине потеряет цену на рынке.

Мелпомена продолжала рыдать от боли. Она никогда не знала, что значит быть избитой. Я не сомневался, что теперь она будет покорной, беспомощной и послушной. Настоящей рабыней! И я не мог сдержать улыбку. Интересно, каковы были бы ее чувства, если бы ее наказала не женщина, а мужчина?

— На колени, Мелпомена, — резко приказала леди Флоренс.

— Да, госпожа, — плача, проговорила та.

— Покорми и напои рабыню, — велела леди Флоренс, обращаясь к Бонни.

— Да, госпожа.

Бонни принесла миску с сухарями и еще одну, с водой, и поставила их на пол перед Мелпоменой.

— Ты видишь, какая я снисходительная хозяйка, Мелпомена? — обратилась к девушке леди Флоренс. — Я разрешаю рабыне есть, хотя наш ужин еще не закончен.

— Да, госпожа, — прошептала Мелпомена.

— От кого ты получаешь еду и питье? — поинтересовалась леди Флоренс.

— От вас, госпожа, — сказала Мелпомена. Цепь свисала с ее ошейника и, проходя между бедрами, заканчивалась у кольца.

— Ешь, — скомандовала леди Флоренс.

— Да, госпожа. — Она потянулась к сухарю.

— Мелпомена! — сказала леди Флоренс.

— Госпожа? — испугалась девушка.

— Не ешь руками, — приказала леди Флоренс.

— Да, госпожа, — ответила Мелпомена и, нагнувшись, положила ладони на изразцы и принялась есть из миски. Таким же образом она лакала воду.

— Памела, Бонни, — позвала леди Флоренс, — мы готовы к продолжению ужина.

— Да, госпожа.

Рабыни заторопились принести второе блюдо.

— Это кушанье, — проговорила леди Флоренс, — приготовлено под острым соусом сатарна из белого мяса жареного вулоса.

Гости оживились в предвкушении удовольствия.

— Это будет чудесно, — сказала леди Лета.

Леди Флоренс обернулась к музыкантам, сидящим в углу.

— Можете играть, — распорядилась она.

— Да, леди Флоренс, — ответил главный из них, игрок на чехаре.

Я посмотрел на невольницу у кольца, которая ела как животное.

— Зачем меня привели сюда? — спросил я у Кеннета.

— Потерпи, — ответил он.

Ужин проходил неспешно. Было подано семь блюд. Музыканты старались изо всех сил. Когда в последний раз убрали тарелки и бокалы, леди Флоренс обратила свое внимание на прикованную рабыню, стоявшую на коленях у кольца. Мелпомена уже давно закончила свою скромную трапезу и даже по приказу леди Флоренс вылизала миски. Все это было убрано Бонни.

— Пришло время тебе развлечь нас, моя дорогая, — обратилась леди Флоренс к рабыне.

Девушка испуганно посмотрела на нее.

— Уверена, ты не думаешь, что рабынь содержат только для того, чтобы кормить и баловать?

— Нет, госпожа, — ответила девушка.

— Я хотела нанять рабыню-танцовщицу в Бонде, — сказала своим гостям леди Флоренс. — Девушку в голубом шелке и золотом ошейнике, которая своими грациозными и очаровательными движениями могла бы доставить нам удовольствие, но забыла. Я такая забывчивая! Боюсь, нам придется удовольствоваться бедной Мелпоменой.

Леди Лета засмеялась.

— Памела, — приказала леди Флоренс, — принеси шелк для танцев нашей рабыне.

— О госпожа, — улыбнулась Памела, — у нас утонченный дом. Мы не держим такой неприличной одежды.

— Ах, бедняжка Мелпомена, — проговорила леди Флоренс и вдруг резко приказала: — Встань, рабыня!

Мелпомена быстро вскочила на ноги. В глазах у нее стояли слезы. Цепь загремела по полу.

— Теналион, дорогой, — обратилась леди Флоренс к работорговцу, — не освободите ли вы нашу очаровательную Мелпомену от мешающей ей цепи?

— Безусловно, леди Флоренс, — ответил Теналион. Он рассматривал леди Флоренс, без сомнения пытаясь разглядеть очертания ее фигуры под богато украшенной одеждой.

Спустя минуту Теналион снял цепь с Мелпомены, отстегнув ее сначала от железного кольца в полу, а затем с петли ошейника. Последовательность действий не была случайной. Конечно, заковывали ее в другой последовательности. Тогда сначала к ее ошейнику была прикреплена цепь, а затем эту цепь пристегнули к кольцу на полу. Обычно в такой ситуации сначала на женщину надевают то, что ближе к ее телу. Так же, конечно, происходит и обратный процесс. Однако совсем не редко хозяин держит у края своей кушетки цепь, прикрепленную к кольцу. Таким образом, если он пожелает, то просто пристегнет женщину к ней.

Теналион свернул цепь и вернулся на свое место. Теперь обнаженная Мелпомена с ошейником на горле стояла на алых изразцах рядом с кольцом.

Леди Флоренс посмотрела на нее и притворно вздохнула.

— Я хотела достать танцовщицу из Вонда, но забыла, и теперь у нас под рукой только бедняжка Мелпомена.

— Ей придется постараться, — сказала леди Лета.

— Она кажется такой жалкой, — добавила леди Перимена.

— Как и многие рабыни поначалу, — важно проговорил Теналион, — но правильное питание, упражнения, тренировки и наказания творят с ними чудеса.

— Понимаю, — вздрогнула леди Перимена.

— Говорят, — промолвила леди Флоренс, — что не подобает в благородном доме устраивать танцы обнаженной рабыни. Но среди нас присутствуют мужчины. А мы знаем, какие они все животные.

Женщины засмеялись.

— Это верно, — подтвердила леди Лета.

— Значит, — улыбаясь, продолжила леди Флоренс, — как хорошая хозяйка, я должна предложить кое-что и для мужчин.

— Конечно, — согласилась леди Лета.

— Животные! — засмеялась леди Перимена.

Мужчины тоже засмеялись, а Мелпомена вдруг покраснела.

Леди Флоренс обернулась к музыкантам.

— Госпожа, — вдруг закричала в отчаянии Мелпомена, — я не умею танцевать!

— Что? — как будто в изумлении воскликнула леди Флоренс.

— Я была свободной женщиной, — рыдала Мелпомена, — меня только что заковали в ошейник. Я ничего не знаю о чувственных танцах рабынь.

— Принеси плеть для рабов, — приказала леди Флоренс Памеле.

Та быстро исполнила приказ. Я видел, как Теналион улыбнулся. Безусловно, танцы рабынь очаровательны и чувственны. Нужно заметить, что на Горе существует великое разнообразие подобных танцев. Институт женского рабства на Горе существует тысячи лет, поэтому естественно, что в таком тонком искусстве, как танец рабыни, присутствует утонченность и разнообразие. Есть даже танцы ненависти и сопротивления, но даже в них неизбежно присутствует демонстрация полного подчинения девушки своему хозяину.

— Я не умею танцевать, госпожа, — сквозь слезы проговорила Мелпомена. — Пожалуйста, не бейте меня плетью.

Леди Флоренс встала.

— Я буду танцевать! Я буду танцевать! — закричала рабыня.

Леди Флоренс села и улыбнулась.

— Когда станешь танцевать, Мелпомена, — сказала она, — не забудь показать свою красоту мужчинам. Танцуй как конюшенная девица, каковой ты и являешься.

— Да, госпожа, — с рыданием ответила девушка.

Леди Флоренс подала знак музыкантам. Раздались первые звуки музыки и стук барабана, потом пауза, и затем полилась медленная горианская мелодия, в которой солировал чехар. И Мелпомена, рабыня в ошейнике, начала танцевать, развлекая гостей своей госпожи, леди Флоренс из Вонда.

— Для женщины это так естественно, — произнес Кеннет.

— Мне тоже так кажется, — согласился я.

Без сомнения, Мелпомена не умела танцевать. У нее отсутствовали точность и сдержанность, великолепие и техника настоящей танцовщицы. И все-таки она была привлекательна, потому что стремилась понравиться. Я не сомневаюсь, что, оставив в стороне талант и умения, танец рабыни заложен в женщине на уровне инстинкта. Конечно, многие жесты и движения тела, а также мимика являются отражением потребностей и желаний, любви и подчинения. Я также уверен, что эта предрасположенность и талант появились в результате сексуального и естественного отбора. Такие женщины оберегались и были желанны. Музыканты заиграли быстрее.

— Я подозреваю, — сказал Кеннет, — что она танцевала наедине с собой в своих покоях, раздетая перед зеркалом.

— Возможно, — согласился я.

— Она настоящая рабыня! — воскликнула леди Лета.

— Она старается для мужчин, — рассмеялась леди Флоренс.

— Я думаю, мне надо отвести глаза! — засмеялась в ответ леди Лета.

— И мне тоже! — подхватила леди Перимена.

— Танцуй, девка, танцуй! — крикнула леди Флоренс.

— Да, госпожа! — плакала Мелпомена. — Да, госпожа!

Ни одна из женщин не отвела глаза.

Леди Флоренс приказала:

— Перед мужчинами! Перед мужчинами!

Всхлипывая, рабыня стала танцевать перед Брендоном, префектом Вонда, демонстрируя ему свою красоту. Он откинул голову назад, смеясь над унижением этой когда-то гордой, свободной женщины. Танцуя и плача, Мелпомена отошла от него к Филебасу, щедрому кредитору из Венны. Он ухмыльнулся и поднял перед ней банковский счет на тысячу сто двадцать золотых тарсков, выписанный на банк Реджинальда в Вонде, заверенный и подписанный леди Флоренс. Его путешествие оказалось удачным, и теперь он с удовольствием наблюдал за танцем той, что была его неуловимым должником.

Мелпомена, продолжая кружиться, оказалась перед Теналионом и его слугой Роналдом. Я заметил, что перед ними она танцевала особенно соблазнительно. Ведь это были сильные мужчины-работорговцы. К тому же именно Теналион надел на нее ошейник.

— Танцуй здесь, — сказал Теналион, указывая на место перед их маленьким столом.

— Да, господин, — ответила Мелпомена, выполняя приказ.

Пока она танцевала перед ним, он вынул маленький блокнот и что-то быстро записал в нем. Без сомнения, работорговец оценивал новую рабыню и решал, как ее повыгоднее продать. Спустя какое-то время Теналион сказал:

— Можешь танцевать где-нибудь еще.

— Да, господин, — ответила она.

Но тут встала леди Флоренс и жестом приказала музыкантам остановиться. Мелпомена сразу же опустилась на колени, наклонив голову.

— Как вам нравится моя маленькая танцовщица? — спросила леди Флоренс.

— Великолепно для новенькой, — ответил Теналион. — Очевидно, у нее внутри есть огонь рабыни.

— Ты слышишь, девушка, — обратилась леди Флоренс к Мелпомене, — у тебя внутри есть огонь рабыни.

— Да, госпожа, — произнесла пристыженная Мелпомена, не поднимая головы.

— Я знала это! — воскликнула леди Флоренс.

— Да, госпожа, — заплакав, сказала Мелпомена.

— Как правильно, что на тебе ошейник, рабыня!

— Да, госпожа, — продолжала плакать Мелпомена.

Леди Флоренс внимательно смотрела на свою новую рабыню.

— Достаточно ли тебя подвергли позору, Мелпомена?

— Да, госпожа.

— Нет, не достаточно, — заявила леди Флоренс — Это не бесчестье для тебя, рабыни, танцевать перед свободными людьми. Скорее я даровала тебе привилегию, разрешив танцевать.

— Да, госпожа, — произнесла Мелпомена.

— А вот теперь я на самом деле опозорю тебя, — сказала леди Флоренс.

— Госпожа? — переспросила Мелпомена.

— Теперь ты будешь танцевать перед мужчиной-рабом.

— О нет, госпожа, — умоляюще воскликнула Мелпомена. — Пожалуйста, пожалуйста, не позорьте меня так!

Две женщины, леди Лета и леди Перимена, от удовольствия захлопали в ладоши. Брендон и Филебас засмеялись. Теналион и его слуга Роналд улыбнулись.

— Пожалуйста, госпожа! — Мелпомена умоляюще протянула руки к своей хозяйке. Она не могла поверить, что с ней собираются поступить так. Не может быть худшего унижения для девушки рабыни, чем прислуживать рабу.

— Молчи! — резко бросила леди Флоренс.

— Да, госпожа, — плача, произнесла Мелпомена.

— Кеннет! — позвала хозяйка — Джейсон!

— Иди вперед! — скомандовал мне Кеннет, отодвигая портьеру.

— Да, господин, — отозвался я и вошел в комнату. Я услышал, как леди Лета и леди Перимена ахнули.

— Ты! — воскликнула Мелпомена, поднеся руку ко рту.

Я стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на нее. Она казалась маленькой и волнующей в стальном ошейнике, стоящая на коленях на полу!

Я оглянулся на мужчин. Мы оценивали друг друга, как обычно делают мужчины. Я не опустил взгляд, хотя был только рабом. На арене я встречался с такими противниками, как Горт из конюшен Майлза и Кайбар из конюшен Шанду. Брендон, префект Вонда, и Филебас, кредитор из Венны, казались встревоженными. Я улыбнулся про себя. Я мог бы разорвать их обоих на куски, если бы захотел. Я не думал, что Брендон решился бы заговорить со мной без нескольких стражников за своей спиной. Я знал, что Филебас не осмелился бы преследовать меня за мои долги. Больше уважения у меня вызывали Теналион и его помощник по имени Роналд. Они были работорговцами и, конечно, знали боевые искусства. Они, без сомнения, были вооружены. Возможно, они убили бы меня прежде, чем я смог бы дотронуться до них. Такие мужчины, хотя и имеющие в основном дело с женщинами в ошейниках, знали, как обращаться с более сильными и опасными животными, кейджерами. Я видел, что они не боятся меня. Но и они, в свою очередь, поняли, что я не боюсь их.

— Посмотрите на его тело, — выдохнула леди Лета.

— Где ты содержишь его, моя дорогая? — спросила леди Перимена.

— Он сражающийся раб-гладиатор, не так ли? — поинтересовался Брендон.

— Мне кажется, — ответила леди Флоренс, — что он время от времени принимает участие в схватках на конюшне.

На самом деле я был чемпионом округа. Горт из конюшен Майлза и Кайбар из конюшен Шанду не смогли победить меня.

— Это Джейсон, — представила меня гостям леди Флоренс, — один из моих конюшенных рабов. Правда, он довольно привлекателен для определенного сорта женщин низкого происхождения.

Леди Лета и леди Перимена засмеялись.

Леди Флоренс продолжала:

— Мне доносят, что некоторые конюшенные девицы без ума от него.

— Представьте, если бы он был свободен и они принадлежали ему! — сказал Теналион.

— Я думаю, я бы не отказалась стать конюшенной девицей в твоих конюшнях, дорогая Флоренс, — проговорила леди Перимена, — и оказаться во власти таких зверей.

— Я не разрешаю ему прикасаться к женщинам, — засмеялась в ответ леди Флоренс.

— Это может оказаться опасным, леди Флоренс, — заметил Теналион, — если только он не закован.

— Иногда я даю ему послабление, — рассмеялась она и посмотрела на Мелпомену, которая, дрожа, стояла на коленях.

— Почему вы ограничиваете его в любовном рационе? — спросил Теналион.

— Такова моя воля, — как бы защищаясь, сердито ответила леди Флоренс.

— Понимаю, — проговорил Теналион, улыбаясь. Он смотрел на леди Флоренс, раздевая ее взглядом.

— Нет, я разрешаю ему при случае заняться любовью, — сказала она, — если это соответствует моему капризу.

Мое лицо ничего не выражало. У меня ни разу не было женщины с тех пор, как продали Телицию.

— Конечно, — рассмеялась леди Флоренс, — я могла бы побаловать его сегодня вечером.

Все засмеялись. А леди Флоренс промолвила:

— Джейсон, позволь представить тебе мою новую рабыню. Я зову ее Мелпомена.

— Да, госпожа, — ответил я, изучая взглядом Мелпомену. Она заметно дрожала.

— Ты помнишь Джейсона, Мелпомена? — ласково спросила леди Флоренс.

— Да, госпожа, — прошептала Мелпомена.

— Как ты думаешь, будет ли она хорошим лакомством для тебя, Джейсон? — задала вопрос леди Флоренс.

— Да, госпожа.

— К его ногам, шлюха, — резко скомандовала хозяйка. — Лижи и целуй их!

Мелпомена бросилась ко мне. Я почувствовал, как она целует мои ноги. Леди Лета и леди Перимена засмеялись.

— Теперь проси разрешения станцевать для него, — приказала леди Флоренс.

Мелпомена подняла голову. В ее глазах стояли слезы. Я видел ошейник на ее горле.

— Я умоляю позволить мне станцевать для тебя, господин, — произнесла она.

Я взглянул на леди Флоренс и ответил:

— Можешь танцевать.

Мелпомена поднялась и, отойдя на несколько шагов от меня, подняла руки над головой, соединив запястья. Она плавно покачивалась. Леди Флоренс смотрела на девушку, которая, не двигаясь и боясь встретить ее взгляд, приняла одну из очаровательных поз танцующей рабыни. Затем госпожа не торопясь вернулась на свое место за маленьким столом. Она присела, устраиваясь поудобнее, и поправила платье. В комнате стояла тишина. Леди Флоренс дала сигнал музыкантам, и они заиграли. Мелпомена принялась танцевать передо мной.

— Если она тебе не понравится, Джейсон, — сказала леди Флоренс, — дай мне знать, и ее убьют раньше, чем наступит утро.

Мелпомена побелела, потому что ее жизнь была отдана в мои руки.

— Да, госпожа, — ответил я.

— Пожалуйста, пусть тебе понравится, господин! — умоляла Мелпомена.

Мое лицо оставалось бесстрастным. Я стоял, скрестив руки на груди, и разглядывал ее. Я хорошо помнил ту ночь в Венне, в ее доме, когда я лежал прикованный, в ее власти, служил предметом ее развлечения и жестокости.

— Пожалуйста, пусть тебе понравится, господин, — молила она, танцуя передо мной обнаженной.

— Мне не понравится, если ты не будешь стараться, — ответил я ей, и это было правдой.

Она застонала. Мелодия ускорилась и стала зажигательной. Рабыня в танце показывала мне свою красоту.

— Ты находишь ее привлекательной, Джейсон? — спросила леди Флоренс.

— Рабыня вызывает интерес, — ответил я.

Внезапно в глазах Мелпомены зажегся огонь радости.

Она почувствовала, что находится на пути к спасению. Затем в ее глазах появилось выражение недоумения, как будто она не могла понять, что происходит внутри нее. Затем в глазах засияло чувство страсти и веселья.

— Посмотри, как двигаются ее бедра, — сказал Теналион Роналду.

— Обрати внимание на ее живот, — произнес в ответ Роналд.

— Великолепно, — сказал Теналион.

— Шлюха! Шлюха! — закричала леди Флоренс. Музыка стала еще более дикой и необузданной.

— Рабыня! — крикнула леди Лета.

— Рабыня! — вторила ей леди Перимена.

Я улыбнулся. Теперь передо мной танцевала сексуально возбужденная невольница, старающаяся понравиться своему господину.

Музыка внезапно оборвалась, и Мелпомена упала на колени, коснувшись головой моих ног.

— Тебе понравился ее танец, Джейсон? — спросила леди Флоренс.

— Да, госпожа, — ответил я.

— Животное!

— Да, госпожа.

— Памела, — крикнула леди Флоренс, — принеси меха для любви.

— Да, госпожа, — ответила Памела.

— Теналион, — обратилась к нему леди Флоренс, — могу я просить вас приковать мою маленькую Мелпомену к кольцу?

— Конечно, леди Флоренс, — ответил улыбающийся работорговец.

Мелпомена поднялась на ноги и стояла у кольца, опустив голову, пока Памела стелила меха для любви на изразцы между столами. В это время Теналион защелкнул на ее левой щиколотке кольцо. На нем была петля для цепи. Он достал цепь, которой уже пользовался раньше, и пристегнул ее к петле на кольце, надетом на щиколотку Мелпомены. Другой конец цепи пристегнул к кольцу на полу.

— Ты помнишь, Джейсон, — сказала леди Флоренс, — когда после твоей победы над Кайбаром из конюшен Шанду я приказала, чтобы тебе не давали женщину?

— Да, госпожа, — ответил я.

— Но я сказала Кеннету, — продолжала она, — что позже я найду девицу для тебя и что у меня есть такая на примете.

— Помню, госпожа, — произнес я.

Мелпомена стояла у края меховой подстилки и смотрела вниз.

— На меха, рабыня, — приказал я ей.

Она в испуге посмотрела на меня.

Наружной стороной ладони я толкнул ее на мех. Теперь Мелпомена смотрела на меня, полулежа, полусидя на меху. На губах ее была кровь.

— Когда тебе приказывают лечь на меха, двигайся быстро, — проговорил я.

— Да, господин, — ответила она.

Леди Лета и леди Перимена задохнулись от удовольствия. Я чувствовал, что они хотели бы оказаться на месте Мелпомены, которую только что повалили на мех, чтобы изнасиловать.

— Я вижу, ты хорошо знаешь, как обращаться с рабыней, Джейсон, — сказала леди Флоренс.

Я пожал плечами, посмотрел на госпожу и подумал, что она сама могла бы стать великолепной рабыней.

— Мелпомена, — обратилась леди Флоренс к своей новой рабыне, которая сейчас стояла на коленях на меху, — когда ты была свободной женщиной и осмелилась украсть моего шелкового раба для своего удовольствия, целовала ли ты его?

— Конечно нет, госпожа, — ответила она. — Я была свободной женщиной. Я не дотронулась бы губами до тела раба.

— Ложись на меха, Джейсон, — приказала леди Флоренс.

Я выполнил приказ, сбросив тунику, которая была надета на мне. Леди Лета и леди Перимена пришли в восторг.

— Мелпомена, — обратилась к рабыне леди Флоренс, — ты понимаешь, что ты больше не свободная женщина, а девица для раба?

— Да, госпожа, — быстро ответила она.

— Более того, ты понимаешь, что Джейсон больше не шелковый раб, а конюшенный раб, обыкновенный конюшенный раб?

— Да, госпожа, — сказала Мелпомена.

— Целуй его тело, — приказала леди Флоренс. — Каждый дюйм!

— Да, госпожа, — плача, ответила Мелпомена.

— Начинай с конечностей.

— Да, госпожа.

Хозяйка хлопнула в ладоши.

— Памела, Бонни, подавайте восьмое блюдо ужина.

— Да, госпожа, — откликнулись служанки.

Когда мое тело с ног до головы было покрыто поцелуями и слезами новой рабыни, госпожа, оторвавшись от еды, посмотрела на меня и сказала:

— Поздравляю тебя с победой над Кайбаром из конюшен Шанду.

— Спасибо, хозяйка, — ответил я.

— У тебя было много других побед, как я догадываюсь.

— Да, госпожа.

— Я слышала, что недели две назад ты стал местным чемпионом, — добавила она.

— Да, госпожа.

— Это произошло после победы над Гортом из конюшен Майлза, не так ли?

— Да, госпожа.

— Я слышала об этом.

Леди Флоренс добавила:

— Майлз один из моих отвергнутых поклонников. Твоя победа доставила мне огромную радость.

— Спасибо, госпожа, — ответил я.

— Наслаждайся ею, — указала госножа на Мелпомену.

— Спасибо, госпожа, — ответил я, бросил Мелпомену спиной на мех и лег на нее.

Леди Лета и леди Перимена закричали от восторга. Я взглянул в глаза Мелпомены. Глядя мне в лицо, она мягко, нежно протягивала губы для поцелуя.

— Наслаждайся мной, господин, — прошептала она.

— Тебе идет ошейник, Мелпомена, — сказал я.

— Спасибо, господин, — тихо ответила она.

Пока гости ужинали и разговаривали, я заставлял Мелпомену отдаваться мне. Гости обращали на наши ласки мало внимания — они продолжали наслаждаться ужином и были заняты разговорами друг с другом. Они обсуждали политику. Любовные игры рабов не представляли для них большого интереса. Но иногда леди Лета или леди Перимена прерывали беседу, чтобы понаблюдать за беспомощной страстью рабыни, посмеяться над ней или оскорбить ее за слабость. Но она только сильнее прижималась ко мне и продолжала целовать меня.

— Рабыня! — ворчливо говорила леди Флоренс.

— Да, рабыня, госпожа! — радостно отвечала Мелпомена.

— Рабыня! Бесстыдство! — смеялась над ней леди Лета.

— У нее нет выбора, — заметила леди Перимена. — Она должна подчиняться и отдаваться. Она — рабыня.

— Посмотри на нее, — воскликнула снова леди Лета, — ты думаешь, она хочет, чтобы у нее был выбор?

— Нет, — ответила леди Перимена, — она не хочет выбора. И не выбирая, она желает отдаваться полностью.

— Очевидно, это и есть ее выбор, — сказала леди Лета, — не иметь выбора.

— А разве ты не поступила бы так же? — спросила леди Перимена.

Леди Лета промолчала.

— А как еще можно полностью отдаваться мужчине? — снова спросила леди Перимена.

Однако позже вечером крики и стоны беспомощной рабыни начали раздражать присутствующих.

— Не заткнуть ли рот этой маленькой шлюхе, чтобы заставить ее замолчать? — ворчала леди Флоренс.

Поэтому я закрывал рот Мелпомены рукой, чтобы ее стоны не беспокоили свободных людей. Однако в последний раз я дал ей закричать, доказывая ее подчиненность мне.

— Я твоя рабыня, господин, — кричала она. — Я твоя рабыня, господин!

Гости поднялись на ноги. Я прилег рядом с Мелпоменой. Она лежала на спине, на меховой подстилке и часто и тяжело дышала. Соски ее грудей затвердели. Ее кожа из-за прилива крови была вся покрыта белыми и красными пятнами. Ошейник жестко облегал горло.

Она поднялась, чтобы дотронуться до моей руки. Я позволил ей это, хотя она была рабыней.

Леди Флоренс обошла вокруг маленькие столики и встала перед меховой подстилкой, глядя на свое новое приобретение.

— Ты — рабыня, Мелпомена, — сказала она.

— Я не огорчена этим, госпожа, — ответила Мелпомена.

Внезапно хозяйка злобно ударила своей маленькой ножкой лежащую на спине невольницу. Мелпомена закричала от боли.

— Встань на колени, — подсказал я ей.

Она быстро встала на колени перед госпожой, опустив голову. Я увидел, что леди Флоренс смягчилась. Мне не показалось, что она прикажет убить Мелпомену сейчас же.

— Твоя месть рабыне оказалась великолепной, — сказала леди Лета.

— Это было прекрасно, — добавила леди Перимена.

— Спасибо, — ответила леди Флоренс, глядя на своего бывшего врага, лежащего у ее ног.

— Ты оставишь ее прислуживать тебе? — спросила леди Лета. — Это было бы забавно.

— Она слишком сексуальна, чтобы быть прислугой, — ответила леди Флоренс.

Мелпомена улыбнулась, нагнув голову.

— Ты превратишь ее в одну из своих конюшенных рабынь? — спросила леди Перимена.

Леди Флоренс взглянула на меня. Но я уже поправил свою тунику.

— Нет, — ответила она, — я не пошлю ее на конюшни.

Я был разочарован. Мелпомена могла бы превратиться в великолепную конюшенную девицу. Даже одно ее появление в конюшнях будет вселять бешеное желание в мужчинах.

— Нет, — повторила леди Флоренс, — я продам ее в Ар. Вот почему я пригласила Теналиона в мой дом сегодня вечером. У него уже приготовлена в повозке клетка для нее.

Леди Флоренс взглянула на работорговца.

— Можете забрать ее, Теналион.

— На четвереньки, голову вниз, рабыня, — приказал работорговец, встав на ноги и приблизившись к невольнице.

Та немедленно приняла требуемую позу.

Он отстегнул цепь от кольца на полу и затем от петли у девушки на щиколотке. Тот конец цепи, что был прикреплен к петле на ножном кольце, Теналион присоединил к петле на ошейнике девушки, так что цепь могла служить поводком. Затем он перебросил цепь у нее между ног, а сам снял кольцо с ее щиколотки и отдал его Роналду. Тот положил его в коробку, лежащую на столе.

— Как вы думаете, она хороший материал для рабства? — спросила леди Флоренс.

— Она еще не обучена и нуждается в правильном питании, а также в упражнениях и наказаниях, — сказал Теналион, — но я думаю, в свое время Мелпомена превратится в великолепную рабыню.

Он спокойно посмотрел на леди Флоренс. Я пришел к заключению, что Теналион считает — окажись леди Флоренс в сходных обстоятельствах и условиях, она тоже превратилась бы в великолепную рабыню. Я полагал, что клетка в его повозке вполне бы вместила обеих.

— Благодарю вас за ужин и чудесный вечер, — сказал Брендон, префект Бонда, — теперь я должен вернуться к своим людям в город.

— Я тоже приношу мою благодарность, — присоединился к его словам Филебас, кредитор из Венны.

Он смотрел на обнаженную рабыню, стоявшую на четвереньках, с цепью, свисавшей у нее между ног.

— Я не ожидал, что так скоро получу все свои деньги.

И эти двое, обменявшись комплиментами с хозяйкой, удалились из залы.

Я увидел, что дверь не заперта. Теперь в этом больше не было нужды. Леди Флоренс вновь оглядела нагую, оробевшую Мелпомену.

— Уберите эту шлюху с моих глаз, — приказала она. — Посадите в клетку, увезите в Ар и продайте. Выставьте на торги обнаженной!

Теналион улыбнулся.

— Она часть вашего имущества, — сказал он, — предмет купли-продажи. Я не случайный работорговец. Это мой бизнес. Я не могу просто забрать ее из ваших владений.

— Она не стоит и медяка, — ответила леди Флоренс, — я отдаю ее вам даром.

— Она имеет цену, — заметил Теналион, разглядывая обнаженные формы рабыни.

— Дайте мне тогда, — ответила леди Флоренс, — одну монетку в десятую долю медного тарска.

— Я честный человек, — заявил Теналион. — Позвольте мне заплатить вам за нее примерную цену, среднюю по месячным торгам.

— Сколько? — спросила леди Флоренс с любопытством.

Теналион положил ей в руку серебряный тарск.

— Так много?

— Да, — ответил работорговец, — она красива, и в ней есть огонь рабыни. Мужчины много платят за таких девиц.

Леди Флоренс сжала в руке серебряную монету. Теперь Мелпомена принадлежала Теналиону из Ара.

— Я продала тебя, Мелпомена, — сказала госпожа невольнице. — Ты — проданная рабыня!

— Да, госпожа, — ответила Мелпомена и обратилась к Теналиону: — Господин!

— Слушаю тебя, — ответил он.

— Можно спросить?

— Да, — разрешил он.

— За сколько меня продали?

— За один серебряный тарск.

— Ах! — выдохнула Мелпомена.

— Смотри окажись достойной этих денег, — проговорил Теналион.

— Да, господин, — ответила Мелпомена.

— Не сомневаюсь, Теналион, — сказала леди Флоренс, — что скоро вы поставите на ней клеймо.

Она говорила это небрежно, но я видел, что ее интересует этот вопрос.

— Я поставлю клеймо в моем лагере, послезавтра перед восходом солнца, — ответил Теналион.

— Понятно, — произнесла леди Флоренс.

— Не бойтесь, леди Флоренс, — уверил он, — ее бедро скоро познает поцелуй горящего железа. Скоро она полностью превратится в рабыню.

— Хорошо, — сказала леди Флоренс и добавила: — Не дайте ей убежать.

— Рабы не убегают от Теналиона из Ара, — произнес он и спокойно посмотрел на нее.

Хозяйка вздрогнула от его взгляда.

— Понимаю, — проговорила она.

Я улыбнулся про себя. Даже если охрана Теналиона небезупречна, как у большинства работорговцев, куда могла бы пойти обнаженная женщина в ошейнике? Если она бы и сбежала от одного хозяина, то скоро попала бы к другому. Превратившись в раба, рабом и остаешься.

— Ваша месть врагу, леди Флоренс, — сказала леди Лета, глядя на Мелпомену, — безусловно, полна и превосходна.

— Да, — согласилась леди Перимена, — вы отдали ее в рабство, вы опозорили и унизили ее, вы заставили ее развлекать ваших гостей, танцевать перед конюшенным рабом, а затем разделить с ним меха. А теперь вы продали ее.

— Безусловно, — согласилась леди Флоренс, — теперь моя месть полна и превосходна. Но если это так, почему я чувствую неудовлетворенность?

— Я могу объяснить вам это, леди Флоренс, — вмешался Теналион, — если вы захотите выслушать меня.

Она в замешательстве посмотрела на него.

— Мелпомена, — обратился он к невольнице.

— Да, господин, — быстро ответила она.

— Ты довольна тем, что стала рабыней? — спросил он у нее.

Она промолчала, затем тихо прошептала.

— Да, господин. Я рада, что я — рабыня.

Все три женщины ахнули от удивления.

— Вот почему вы не удовлетворены, моя дорогая леди Флоренс, — сказал Теналион.

— Я не понимаю, — проговорила она.

— Вы освободили в ней рабыню. Теперь она свободна быть той, кем является, то есть рабыней.

— Я не понимаю! — повторила леди Флоренс.

— Она узнает чувства и радости, о которых вы, свободная женщина, не можете даже мечтать. Вы вернули ей ее врожденное право.

— Врожденное право?

— Женщина рождается для ошейника и любви. Вы надели ошейник на нее. Теперь она должна без посторонней помощи искать второе, — сказал работорговец.

— Спокойной ночи, Теналион, — сердито ответила леди Флоренс — Я желаю вам всего хорошего.

— И вам тоже спокойной ночи, — проговорил он. — Я тоже желаю вам всего хорошего.

Затем он обратился к Мелпомене. Его голос, когда он заговорил с ней, сильно отличался от того, каким он говорил со свободной женщиной. В конце концов, теперь он обращался просто к связанной девушке.

— Иди к черному ходу, Мелпомена, — сказал он, — моя повозка там. Попроси возницу запереть тебя в клетке для рабов.

— Да, господин, — ответила Мелпомена.

Потом она внезапно губами дотронулась до моего колена. Я почувствовал ее поцелуй и слезы.

— Рабыня! — крикнула ей леди Флоренс.

— Да, госпожа, рабыня, — ответила Мелпомена. Затем, опустив голову, на четвереньках она покинула зал. Ей не дали разрешения подняться. Цепь, прикрепленная к ее ошейнику, волочилась за ней.

— Я хочу поблагодарить тебя за чудесный вечер, — сказала леди Лета.

— Все было изумительно, просто великолепно, — добавила леди Перимена.

Теналион и Роналд, его компаньон и слуга, тоже двинулись к выходу. Роналд нес шкатулку с цепями, кольцами, наручниками и ошейниками для рабов.

Дамы тоже собрались уходить. Я услышал, как леди Перимена сказала леди Лете:

— Какая из женщин не стала бы рабыней в руках такого варвара?

Леди Флоренс дала знак музыкантам уйти. Памела и Бонни стояли на коленях у стены комнаты, ожидая разрешения начать убирать со столов.

— Я отведу раба на конюшни, — сказал Кеннет, — уже поздно.

— Конечно, — согласилась леди Флоренс.

Я повернулся, чтобы уйти.

— Джейсон, — вдруг произнесла она. Я повернулся к ней.

— Ты хорошо справился сегодня вечером, я очень довольна.

— Спасибо, госпожа. — Я снова повернулся к выходу.

— Джейсон!

— Да, госпожа?

— Ничего, — ответила она. — Ничего.

Затем она сердито посмотрела на меня.

— Уходи. Проваливай!

— Да, госпожа, — ответил я.

— Можете убирать, — приказала хозяйка Памеле и Бонни.

Я еще раз оглянулся, перед тем как покинуть зал. Госпожа стояла в одиночестве. Внезапно со злостью она схватила тарелку и швырнула ее через комнату. Памела и Бонни не подняли головы, делая вид, будто ничего не заметили. Потом леди Флоренс покинула комнату.

— Пошли, Джейсон, — сказал Кеннет.

— Да, господин, — ответил я.

23. ДЕВУШКА В ТУННЕЛЕ

Я стоял в абсолютной темноте туннеля. Этот туннель был центральным в целой сети подземных переходов, лежащих под владениями госпожи. Через них можно попасть в сарай для припасов, в инкубатор, в некоторые конюшни и питомник для тарларионов.

У меня болела спина. Дважды за эту неделю я был сильно выпорот.

Прошлой ночью, прикованный за шею в своем закуте, я по очереди разговаривал с двумя визитерами. Одним из них была Тафрис, другим — Кеннет.

— Теперь видишь, какой властью над тобой я обладаю? — спрашивала меня Тафрис.

— Да, — отвечал я, лежа на соломе, страдая от побоев.

— Я — любимица госпожи, — продолжала Тафрис — Я могу устроить, чтобы тебя пороли так часто, как я захочу.

— Это правда, — признал я.

— Теперь ты будешь встречаться со мной в туннеле? — спросила она.

— Нет, — ответил я.

Тафрис стояла у открытой двери в стойло, я не мог достать до нее. Она была зла.

— Завтра я увижу, как ты схватил Клодию в свои объятия, прижал ее и принудил целовать тебя, словно господина, — заявила она.

Я удивленно уставился на нее.

— Конечно, я случайно обнаружу твое недостойное поведение и закричу, чтобы заставить виноватых и уличенных рабов отпрянуть друг от друга.

— И меня снова изобьют, — предположил я.

— Конечно.

— Понятно, — сказал я.

— Теперь ты встретишься со мной в туннеле?

— Нет, — был мой ответ.

— Очень хорошо, — проговорила она.

Я молчал.

— Тебе не интересно узнать, что я задумала в отношении тебя? — поинтересовалась Тафрис.

— Что? — спросил я.

— У меня ошейник, — объяснила она, — я — рабыня. Я должна подчиняться. Но я бы хотела стать госпожой.

— Госпожой? — не поверил я.

— Ты будешь моим в тайниках туннеля, когда я захочу, моим шелковым рабом. Там ты будешь подчиняться мне и делать то, что велю я, — откровенничала Тафрис.

Я молчал.

— Твое тело мне не противно, Джейсон.

— Я рад этому, — ответил я.

— Но ты сильный, мощный мужчина. Я ненавижу таких, как ты. Ты мужчина, в чьих объятиях женщина рыдает, как рабыня. Я ненавижу таких мужчин! Будет особенно приятно сломать и запугать тебя.

— Понимаю.

— Встретишься со мной в туннеле? — предложила она.

— Нет, — снова сказал я.

— Очень хорошо, — промолвила Тафрис и ушла.

Ожидание в абсолютной темноте туннеля длилось долго. Я ничего не слышал.

— Я видел, как Тафрис выскользнула из конюшни, — сказал Кеннет, пришедший повидать меня прошлым вечером.

— Да, господин, — ответил я, пытаясь подняться на колени, с цепью на шее. Мне не хотелось быть убитым за проявление неуважения.

— Не беспокойся, — присаживаясь рядом, проговорил Кеннет.

Я сел на соломе.

— Как твоя спина?

— Болит, — ответил я, ухмыляясь. — Барус на славу постарался.

— У нас не было выбора, — объяснил Кеннет. — Тафрис наблюдала за нами.

Он посмотрел на меня.

— Тафрис была здесь. Что она хотела?

— Ничего, — ответил я.

— Говори!

— Она хочет встречаться со мной в туннеле. Она хочет заставить меня стать ее шелковым рабом.

— Самка слина, — засмеялся Кеннет. — Что ты ответил ей?

— Я отказался.

— Не сомневаюсь, что она снова подведет тебя под наказание.

— Не сомневаюсь, — согласился я, кивнув головой.

— Все это может сделать тебя негодным для схваток, — заметил Кеннет, — и что еще более прискорбно, это не нужно и не рационально. Это мешает дисциплине.

Кеннет снял с пояса фляжку и протянул мне.

— Это вино.

— Спасибо, господин, — сказал я и сделал пару глотков. Это было вино Та, из винограда Та с террас Косы. Такая мелочь свидетельствовала о тесных торговых отношениях между Вондом и Косом. В последний год высший совет Вонда ввел высокие пошлины на ввоз вин из определенных городов, в особенности на вина из Ара. Я протянул фляжку Кеннету.

— Я уже не хозяин на конюшнях, — проворчал Кеннет. — Это касается не только тебя. Тафрис вмешивается во многое. Люди больше не могут так же долго и хорошо тренироваться перед схватками, как раньше. Конюшенные девицы боятся ее, потому что из-за лживых донесений этой девки могут лишиться ушей или ног. Даже Барусу и мне приходится следить за собой.

Откинув голову, Кеннет допил вино и снова прикрепил фляжку к поясу. Затем встал.

— С каждым днем она становится все более наглой и дерзкой.

— Она решила добиться своего, — сказал я.

— Но она рабыня в ошейнике! — заметил он.

Я пожал плечами.

— Я думаю, мы должны найти способ напомнить нашей маленькой Тафрис, кто она на самом деле, — сказал надсмотрщик.

Я взглянул на него.

— Завтра назначь ей встречу в туннелях, около соединения центрального с боковым, который ведет к сараю с припасами номер четыре, на пятнадцать часов.

— Господин? — не понял я.

— У меня есть план, ответил он.

— Да, господин, — сказал я.

И вот я жду в абсолютной темноте туннеля и ничего не слышу вокруг.

Уже около пятнадцати часов. Поворот в боковой туннель к сараю номер четыре находился справа от меня.

Вдруг где-то на расстоянии нескольких ярдов послышались мягкие и легкие шаги босых ног по центральной доске, проложенной по дну туннеля.

— Джейсон? — услышал я голос Тафрис.

— Госпожа? — откликнулся я.

— О, ты зовешь меня госпожа? — сказала она. — Прекрасно!

Она осторожно приблизилась ко мне в кромешной темноте. Я почувствовал, как ее маленькая рука трогает мою грудь.

— Ты стоишь, — проговорила она. — На колени, раб!

— Простите меня, госпожа, — опускаясь на колени, произнес я и услышал, как она снимает через голову свою тунику и бросает ее в сторону. Туника задела за петлю для цепи, свисавшую с ее ошейника. Петля поднялась и упала назад.

— Я принадлежу леди Флоренс из Вонда, — сказал я Тафрис.

— Здесь, в туннеле, — заметила она, — ты принадлежишь мне.

— Не думаю, что леди Флоренс понравится такое, — проговорил я.

— Какая разница, понравится или нет, — засмеялась Тафрис. — Я ненавижу ее. Она холодная и самонадеянная женщина. Это она должна быть рабыней, а не я! Конечно, одним из удовольствий иметь тебя шелковым рабом будет то, что однажды ты был ее шелковым рабом. Я, простая рабыня, использую ее бывшего шелкового раба в качестве своего шелкового раба! Таким образом я унижу ее!

— На этой неделе я не целовал украдкой Туку, — начал я, — и два дня назад я не гладил двумя руками ногу Пелиопы около первого сарая для корма.

— И все-таки тебя били за эти два проступка, — засмеялась она.

— Зачем ты солгала? — спросил я.

— Мне это нравилось. И разве это не привело тебя сюда, в туннель, мой услужливый раб, стоящий на коленях?

— Похоже, все так и есть, — проговорил я. — И часто ты лжешь госпоже?

— Я постоянно лгу ей, — сказала Тафрис. — Глупая, хорошенькая дурочка верит мне. Но со временем, несмотря на ошейник, я стану хозяйкой в конюшнях!

— Понимаю, — поддакнул я.

— А теперь, раб, — высокомерно заявила Тафрис, — служи мне!

Я схватил ее правой рукой за правую щиколотку, а левой — за левую.

— Что ты делаешь? — закричала она.

Но мои руки крепко держали ее ноги.

— Ой, — вскрикнула Тафрис, когда я резко дернул ее за ноги и повернул так, чтобы, падая, она оказалась на животе. Затем я нагнулся над ее телом и предварительно подготовленными ремнями для носа тарлариона связал ей руки за спиной. Потом грубо перевернул на спину и бросил под себя.

— Что ты делаешь, животное! — кричала Тафрис.

— Я собираюсь использовать тебя для своего удовольствия, хорошенькая Тафрис, — объяснил я ей.

— Я все расскажу госпоже! — продолжала кричать она. — О нет! Нет! Пожалуйста! Нет! Нет, нет!

Тафрис, плача, лежала в моих объятиях, пытаясь поцеловать меня.

— Ну что, теперь ты — госпожа? — спросил я.

— Я не знала, что такие чувства существуют, — ответила она.

— Ты теперь госпожа? — повторил я.

— Нет, — сказала она, — нет. Я просто рабыня! Я и раньше была рабыней, но не знала этого. Ты первый дал мне это понять по-настоящему.

— Думаешь, ты сможешь забыть это?

— Нет, я никогда не забуду это. Я всегда буду с любовью вспоминать об этом, — ответила Тафрис.

Я начал целовать в шею.

— Я — рабыня! — счастливо воскликнула она, — я — твоя рабыня, господин!

— Хватит, — раздался голос леди Флоренс — Свет! Зажгите свет!

Сначала появились искры, а затем крохотное пламя. Тафрис завизжала от страха и забилась под меня. Кеннет наконец зажег факел и поднял его. Обнаженная Тафрис, лежащая на спине со связанными руками, мигая от света, смотрела в ужасе на строгую фигуру своей хозяйки.

— Пойманные рабы! — воскликнула госпожа.

— Простите меня, госпожа! — закричала Тафрис.

— Туннель часто служит местом встреч для рабов, — объяснил Кеннет.

— Отвратительно! — воскликнула хозяйка.

— Простите меня, госпожа, — молила Тафрис, — простите меня, госпожа!

Она попыталась подняться на колени и приникнуть головой к ногам леди Флоренс.

— Я прибью тебя на дерево вниз головой, — кричала госпожа, — чтобы тебя, перепачканную собственной кровью, клевали птицы!

— Вы все слышали, госпожа? — с мольбой спросила Тафрис.

— Все, — кровожадно ответила хозяйка.

Тафрис со стоном бросилась к ее ногам.

— Пощады! — умоляла она. — Пожалуйста, пощады!

— Продайте ее! — визжала хозяйка, — продайте ее!

— Поднимись на ноги, Тафрис, — приказал Кеннет, — опусти голову, приготовься.

Он нагнулся, чтобы поднять ее одежду. Я одернул тунику. Тафрис стояла, нагнувшись, согнув ноги в коленях, положив голову на бедро Кеннета.

— Я — твоя рабыня, — прошептала она мне со слезами на глазах.

— Ты будешь рабыней любого мужчины, который станет твоим настоящим хозяином, — ответил ей я.

— Да, господин.

— Продайте ее как кухонную девку, — приказала леди Флоренс.

— Но она теперь горячая рабыня, — улыбнулся Кеннет.

— Ты горячая рабыня? — спросила хозяйка.

— Да, госпожа, — всхлипнула Тафрис.

— Очень хорошо, — проговорила леди Флоренс, — тогда пусть Тафрис выставят нагую на помост на рынке, где торгуют рабынями для наслаждения, и продадут по наивысшей цене.

— Да, леди Флоренс, — сказал Кеннет.

— Спасибо, госпожа, — сказала Тафрис.

Госпожа со злостью отвернулась от нее.

— Шлюха! — бросила она.

— Да, госпожа, — ответила Тафрис.

Кеннет засунул одежду Тафрис ей в рот. Теперь она не могла говорить, пока кляп не вынут.

— Уберите ее, — приказала леди Флоренс.

Кеннет повел Тафрис по туннелю, левой рукой держа ее за волосы, правой освещая путь факелом. Леди Флоренс смотрела им вслед. Затем она взглянула на меня. Я стоял, скрестив руки на груди.

Леди Флоренс быстро повернулась и поспешила за Кеннетом и светом его факела.

24. ДРУГАЯ ДЕВУШКА В ТУННЕЛЕ

Я снова стоял в абсолютной темноте туннеля, одного из целой сети, проложенной под владениями госпожи.

— Отправляйся на свидание к пятнадцати часам, — сказал мне Кеннет, — жди в центральном туннеле, около прохода, ведущего к сараю номер четыре.

— Да, господин, — озадаченно ответил я.

Только вчера Тафрис назначила мне в этом месте тайное свидание. Именно там нас обнаружила госпожа.

— Туннель часто используется как место встреч рабов, — сказал тогда Кеннет.

— Отвратительно! — воскликнула в ответ госпожа.

И Тафрис теперь в мешке для рабов следует на рынок в Вонд.

— Можно спросить, господин, — поинтересовался я, — почему мне следует идти в туннель к пятнадцати часам?

— Потому что тебе приказывают, — произнес он.

— Слушаюсь, господин.

Надсмотрщик улыбнулся.

— Появилась новая рабыня. Тебе пришлют ее в туннель.

— Но одобрит ли это госпожа?

— Это ее приказ.

— Интересно, — заметил я. — Обычно она приказывает держать женщин подальше от меня.

— А теперь она посылает тебе одну из них, — усмехнулся Кеннет.

— Хорошо, господин.

И вот теперь я стоял в туннеле, ожидая свидания. Мне подумалось, что еще нет пятнадцати часов, и тут же я услышал шаги, приближающиеся ко мне. Это была легкая, быстрая поступь. Когда женщина прошла по центральной доске, я понял, что она обута.

— Я здесь, — сказал я в темноту.

— Ой! — вскрикнула женщина и остановилась не более чем в ярде или двух от меня. Я дал ей постоять так с минуту. Она молчала.

— Ты обнажена? — спросил я.

— На мне лишь платье рабыни, — ответила незнакомка.

— Сними его, — попросил я и услышал, как шелк упал на землю.

— Теперь ты обнажена?

— Да.

— Нет, — поправил ее я, — на тебе сандалии.

— Верно, — согласилась она.

— Сними их.

Я услышал, как женщина мягко отбросила сандалии в сторону.

— А теперь ты абсолютно обнажена? — снова спросил я.

— Да, — прозвучал ответ.

— На колени!

— На колени? — переспросила она.

— Команду надо повторить? — строго спросил я.

— Нет, — услышал я и почувствовал, как женщина опустилась на колени.

— Ты стоишь на коленях?

— Да. Теперь я стою на коленях, — прозвучал ее ответ.

Я хотел услышать из ее уст признание в том, что она приняла позу подчинения.

— Ползи ко мне, — велел я.

Незнакомая рабыня заколебалась, но сделала и это.

— Поцелуй мои ноги, — велел я.

Она задохнулась, но потом, вытянув руки, чтобы найти меня в темноте, выполнила команду.

— Встань, — приказал я.

Женщина поднялась. Я протянул руки и ощупал ее голову и плечи. Быстро запустил руки ей в волосы. Потом отступил от нее на шаг.

— Ляг на спину, — велел я, отбросив тунику в сторону. — Ты лежишь?

— Да, — ответила она.

Я опустился с ней рядом, руками проверяя, заняла ли она ту позицию, что я ей приказал. Когда мои руки дотронулись до нее, она задохнулась от удовольствия и попыталась обнять меня за шею, но я отстранил ее. Тогда она спокойно легла рядом со мной и стала глубоко дышать.

— Ты новая рабыня? — спросил я.

— Да.

Я потрогал ее горло.

— На тебе нет ошейника.

— Кеннет еще не надел его на меня.

Я ощупал ее левое бедро. Большинство девушек получают клеймо та левое бедро. Возможно, это потому, что большинство хозяев — правши. Клеймо, таким образом, можно легко потрогать. Но на ее левом бедре клейма не было. И на правом бедре, как я убедился, тоже не было знака рабыни, как и на нижней левой стороне живота. Это три места, где обычно ставится клеймо. Они рекомендованы Законом о торговле в части, касающейся того, как метить рабов. При этом левое бедро является самым излюбленным местом для клеймения.

— Тебя еще не клеймили, не так ли? — спросил я.

— Твои руки, — вместо ответа произнесла она, — они такие требовательные!

— Нет, — заметил я, — ты, очевидно, не заклеймена.

— Нет, — выдохнула она, — я не заклеймена!

Я ощупал все ее тело в поисках отметок о рабстве.

— И ты теперь это, без сомнения, знаешь, — произнесла незнакомка.

— Почему у тебя нет клейма? — настаивал я.

— Госпожа еще не нашла времени, чтобы сделать это, — пыталась объяснить мне она.

— Почему?

— Я не знаю, — последовал ответ. — Ты думаешь, мне доступны секреты госпожи? Она делает со мной то, что ей нравится.

— Ты просто неграмотная и не представляющая ценности рабыня?

— Да, я неграмотная и не представляющая ценности рабыня.

— Как ты думаешь, почему тебя послали в туннель?

— Не знаю.

— Кажется, — заявил я, что ты не только неграмотная и не представляющая ценности рабыня, но еще тупая и глупая.

— Я не тупая и не глупая, — со злостью возразила она.

— Поцелуй меня, — потребовал я.

Я почувствовал ее губы, мягкие, нежные, влажные, на своих губах.

— Я вижу, ты хорошо знаешь, почему тебя послали в туннель, — заметил я.

— Да, — согласилась она, — я хорошо знаю, почему меня послали в туннель.

— Я буду ласкать тебя, — сказал я.

— Ласкать меня!

— Конечно, — подтвердил я.

— Да, — промурлыкала она с восторгом, — ласкать меня разрешила тебе моя госпожа.

— Теперь ты моя, на час или два.

— Да.

— Тогда на этот час или два я твой господин, — сказал я.

— Да.

— И ты должна обращаться ко мне как положено.

— Да, — прошептала она мягко, — господин…

Она попыталась поцеловать меня, но я отодвинул ее.

— Ты давно принадлежишь госпоже? — продолжал расспрашивать я.

— Нет, господин. Я — новая рабыня.

— Где тебя купили?

— В Вонде, — ответила она.

— Почему госпожа послала ко мне тебя?

— Я не знаю, господин, — прошептала она.

— Как тебя зовут?

— Госпожа еще не дала мне имени, — объяснила она, — если хочешь, можешь дать мне имя для собственного пользования.

— Зачем мне беспокоиться? — ответил я. — Достаточно того, что я просто держу тебя в объятиях как безымянную девицу.

Ее тело внезапно напряглось, потом она расслабилась.

— Да, господин, — ответила она.

— Не сомневаюсь, твоя госпожа скоро даст тебе имя, — заметил я.

— Да, господин.

— Удобнее, когда у рабыни есть имя, — объяснил я.

— Да, господин.

— Тогда удобнее приказывать ей, что принести или сделать.

— Да, господин.

— Мне интересно, почему ты без ошейника и без клейма? — снова сказал я.

— Да, господин.

— Ты ожидаешь, что тебя скоро заклеймят и наденут ошейник? — Я улыбнулся про себя.

— Возможно, — печально проговорила она.

— Ты говоришь с грустью.

— А разве это не грустно? — спросила она.

— Нет, — сказал я. — Ошейник и клеймо великолепно выглядят на женщине. Они делают ее в сотни, в тысячи раз красивее.

— О! — только и произнесла она.

— Поцелуй меня, безымянная девица, — велел я.

— Да, господин.

Она легла на спину. Я почувствовал ее пальцы у себя на плече.

— Ты думаешь, я красивее госпожи? — спросила она.

— Может быть, — ответил я, — для свободной женщины трудно даже начать соревноваться с рабыней в красоте.

— Но госпожа привлекательна? — снова спросила она.

— Она достаточно красивая женщина, — проговорил я. — Но если бы она превратилась в рабыню, то стала бы ослепительной.

— Если бы госпожа и я были обе рабыни, как ты думаешь, кто из нас был бы красивее?

— Не знаю, — ответил я, — я бы поставил вас обеих, нагих и в ошейниках, рядом и сравнил.

— Это было бы трудно сделать, — засмеялась она.

— Почему?

— Так.

— Почему? — настаивал я.

— О! — Она произнесла это быстро, легко, но испуганно. — Потому что госпожа свободная женщина, а я только недорогая рабыня.

— Все понятно, — улыбнулся я.

— Что ты собираешься делать со мной сейчас?

— Использовать тебя как рабыню для наслаждений.

— Да, господин!

— Но сначала я посмотрю, горяча ли ты.

— Господин? — Она не поняла, что я имею в виду, и тут же вскрикнула: — О!

— Я вижу, что ты горяча, — сказал я.

— Да, господин…

Я обнял ее.

— Твои руки сильны, — проговорила она.

Я не двигался, чувствуя, как она прижимается к моим бедрам и груди.

— Господин, господин, — шептала она. — Пожалуйста, господин!

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил я.

— Возьми свою горячую рабыню!

— Хорошо, — ответил я.

Я заставил ее кричать и рыдать в темноте туннеля. Она была беззащитной в моих руках.

— Я не знала, что это может быть так, — хрипло шептала женщина.

— Молчи, рабыня, — говорил я ей.

— Да, господин, — бормотала она, со стоном целуя меня.

— Пожалуйста, сделай так еще раз, господин, — умоляла рабыня. — Пожалуйста, господин!

— Уже поздно, — ответил я.

— Пожалуйста, господин, — проговорила она.

— Пора отправлять тебя назад к твоей госпоже, — сказал я. — Иначе она может рассердиться.

— Пожалуйста, господин…

— Ты ведь не хочешь попасть на кольцо под плеть? — предположил я.

— Госпожа не станет наказывать меня, — ответила рабыня.

— Откуда ты знаешь?

— Я в этом уверена, — ответила она. — Пожалуйста, пожалуйста, господин!

— Уже поздно.

— Ну еще раз, я умоляю тебя, только один раз, мой господин!

— Хорошо, — согласился я.

Женщина затихла и лежала на спине рядом со мной. Я поднялся на ноги, нашел свою тунику и натянул ее.

— Вставай на колени, — велел я ей.

Она послушалась. Я дотронулся до ее головы и, одной рукой придерживая ее, другой вырвал прядь волос.

— Ой! Что ты делаешь? — закричала она.

— Мне это нравится, — объяснил я.

— Ты делаешь мне больно!

— Молчи.

— Да, господин.

Я спрятал прядку ее волос так, чтобы потом ее можно было найти.

— Отыщи свои вещи и возьми их в руки, — велел я ей.

Она завозилась в темноте.

— Нашла, — сказала она.

— Ты сейчас стоишь на коленях передо мной?

— Да, господин.

— Поцелуй мои ноги, — приказал я и почувствовал, как она делает это.

— Выпрямись.

— Да, господин.

— Я отпускаю тебя, — произнес я.

— Ты отпускаешь меня! — воскликнула она.

— Разве я не должен теперь вернуть тебя твоей госпоже? — улыбаясь, поинтересовался я.

— Да, господин, — сердито ответила она.

Я услышал, как она поднимается.

— Подожди!

— Господин? — с раздражением спросила она.

Я присел возле нее и взял сандалии и легкое платье у нее из рук.

— Открой рот, — приказал я, положил кусочек шелка на ее нижние зубы, а затем засунул сандалии каблуками ей в рот.

— Закрой рот, — велел я.

Она повиновалась, издав протестующий звук. Я руками поднял ее с колен и повернул спиной к себе.

— Возвращайся к госпоже, — сказал я.

Она сердито фыркнула.

— Беги, — приказал я и хлопнул ее пониже спины. Она, заплакав, бросилась бежать по туннелю прочь от меня. Я достал прядку ее волос, которую перед этим положил на пол, и спрятал в тунику. Рабыня с плачем бежала от меня по туннелю. Я улыбался в темноте.

25. Я СРАЖАЮСЬ С КРОНДАРОМ, РАБОМ МАЙЛЗА ИЗ БОНДА. ТАРНСМЕНЫ

Кожаный капюшон сдернули с моей головы. Я слышал крики толпы. Барус массировал мне спину. Кеннет наматывал длинные полоски кожи мне на руки. Я видел рабынь в ошейниках и коротких туниках, стоявших у входа. Некоторые забрались на решетки ворот.

— Джейсон! Джейсон! — кричали они.

— Крондар! — вопили свободные люди в толпе.

— Джейсон! — кричали другие.

Толпа взревела, когда на покрытую песком арену вывели плотного, небольшого роста человека. Он пытался высвободить из кандалов заломленные за спину руки.

— Он рвется в бой, — подумал я.

— Крондар! Крондар! — вопили люди в толпе.

— Я не слышал о таком рабе, — сказал я Кеннету. — Разве не Горт — чемпион конюшен Майлза?

— Вот, — выкрикнул один из судей, указывая на меня. — Джейсон, чемпион конюшен леди Флоренс из Вонда!

В толпе раздались одобрительные восклицания.

— Джейсон! Джейсон! — кричали рабыни. Присутствующие вокруг арены женщины, те, что стояли у ворот, и те, что сидели на ярусах, глядя вниз на арену, оживились. Женщины всегда радуются, когда мужчины собираются сражаться. Это происходит потому, что они знают: во время войны женщины являются трофеями. Это очевидно в каждой женщине, свободна она или является рабыней. Но в рабынях это проявляется с особенной и трогательной ясностью, ведь они уже и так осознают себя законно и недвусмысленно собственностью и трофеем. К тому же их полуобнаженные тела в ошейниках не позволяют им скрывать возбуждение.

— Он кажется сильным, — сказал я Кеннету.

— Да, — согласился он, не оборачиваясь, продолжая наматывать полоски кожи на мои руки.

— Все его тело покрыто шрамами, — заметил я.

— Так и должно быть, — ответил Кеннет.

Я не понял его слов.

— Крондар! — кричали зрители на ярусах.

— Джейсон! — орали другие.

Я посмотрел на ярусы и увидел гордую и величественную фигуру Майлза из Вонда. Он улыбался. Я припомнил, что он был одним из отвергнутых ухажеров леди Флоренс, а также одним из главных заводчиков тарларионов в округе. Я не думаю, что такой самолюбивый мужчина спокойно воспринял то, что его отвергли. Леди Флоренс на этот раз не присутствовала на схватке. По причинам, не понятным ни ее служащим, ни рабам, она объявила о временном недомогании и предпочла остаться в уединении у себя дома. Когда я спросил у Кеннета об этом, он просто ухмыльнулся и спросил:

— А ты не знаешь сам почему?

— Возможно, знаю, — улыбнулся я.

Майлз из Бонда жестом приказал одному из помощников судьи снять капюшон с человека, стоящего напротив меня.

— Ну и ну! — прошептал я.

В толпе раздался вздох ужаса.

— А это, — выкрикнул помощник судьи, указывая на моего соперника, чьи секунданты снимали сейчас с него наручники, — Крондар, недавно купленный раб Майлза из Вонда. Новый чемпион его конюшен.

Крондар попытался вырваться, но секунданты держали его. Один из помощников судьи выхватил меч, горианский клинок, короткий и страшный, и ткнул острием в живот Крондара. Тот прекратил вырываться. Он хорошо знал, что горианский клинок без особых усилий входит в плоть человека.

Глаза Крондара ощупывали меня, они были маленькие, спрятанные под густыми нависающими бровями. Все его лицо было иссечено шрамами.

— Это не простой гладиатор, — сказал я Кеннету.

— Нет. — Кеннет не обернулся. — Крондар — известный боец из Ара.

— У него такое лицо! — заметил я, не в силах скрыть страх.

— На аренах Ара, — сказал Кеннет, — он дрался в перчатках с шипами.

— Несомненно, — проговорил Барус, растирающий мою спину, — он стоил Майлзу кучу денег.

— Почему Майлзу пришло в голову купить его? — спросил я. — Неужели чемпионат местных конюшен так для него важен?

— На карту поставлено больше, чем местный чемпионат, — объяснил Барус. — Майлзу не нравится, что ты оказался лучше, чем Горт, его бывший чемпион. Он недоволен, что его конюшни проиграли конюшням леди Флоренс, за которой он когда-то ухаживал. Хорошо известно также, что ты был шелковым рабом леди Флоренс. Поэтому он не огорчится, если ты будешь обезображен и искалечен.

— Он же не может ревновать ко мне, — проговорил я, — он свободный человек, а я — только раб!

Кеннет рассмеялся. На другом конце арены секунданты Крондара обматывали его руки кожаными ремнями.

— Не обманывай себя, — сказал Кеннет. — Майлз будет радоваться каждому удару, наносимому по твоему телу. Когда ты упадешь, изуродованный, в крови, к ногам Крондара, не станет ли это его сладкой местью леди Флоренс?

— Без сомнения, — согласился я.

— Бей посильней, Крондар, — крикнул Майлз из Вонда своему рабу. — И хорошенько изукрась физиономию противника.

— Да, господин, — прорычал тот в ответ.

— Когда Крондар покончит с Джейсоном, — пошутил кто-то, — даже тарлариониха не захочет иметь его как шелкового раба!

На трибунах загоготали.

— Крондар будет трудным противником, — заметил я.

Барус хмыкнул.

— Он один из лучших боевых рабов-гладиаторов в Аре, — ответил Кеннет.

— Похоже, он может разорвать меня на куски. — Я попытался улыбнуться.

— Думаю, да, — сказал Кеннет, заканчивая обматывать мои руки.

Я почувствовал тошноту.

— Вы думаете, я могу выиграть?

— Конечно нет.

— А зачем же тогда я сражаюсь? — задал я вопрос.

— Ты — чемпион, — объяснил Кеннет, — ты должен это делать.

— Вы поставили на меня?

— Нет.

— А на Крондара? — поинтересовался я.

— Нет. — Кеннет был краток.

— Почему же — нет?

— Такая ставка вызовет подозрения в честности этого боя, — пояснил Кеннет.

— Такую ставку можно сделать тайно, через агентов, — заметил я.

— Бесспорно.

— Но вы так не сделали? — снова поинтересовался я.

— Нет.

— Почему?

— Я не ставлю против своих людей, — объяснил мне Кеннет.

— Господин говорит правду?

— Дерзкий вопрос, — улыбнулся он.

— Каков ответ?

— Да, — Кеннет, улыбнувшись, хлопнул меня по плечу, — я говорю правду!

— Сделайте ставку, — сказал я ему.

— Ставку? — переспросил он.

— Да. — Я усмехнулся. — Я собираюсь победить.

— Ты сошел с ума, — промолвил Барус.

— После первых ударов Крондара притворись, что потерял ориентацию, — стал советовать мне Кеннет, — затем, после следующих, падай на песок.

Я внимательно посмотрел на Кеннета.

— Крондар, возможно, ударит тебя ногой несколько раз, чтобы сломать ребра. Или схватит за волосы и поставит на колени, чтобы выбить зубы или раздробить челюсть, но ты все-таки останешься жив.

— Как полностью униженный и побежденный раб, — проговорил я.

— Конечно, — согласился Кеннет.

— Господин приказывает мне поступить так, — спросил я, — потому что я только раб в ошейнике?

— Я советую тебе, — ответил Кеннет, — в твоих же интересах.

— Господин приказывает мне, — повторил я свой вопрос, — как рабу?

— Я много наблюдал за тобой, Джейсон, — проговорил Кеннет, — ошейнику не место на твоем горле. Ты не женщина, рожденная, чтобы лизать ноги мужчины. В тебе есть сила хозяина.

— Значит, мне не приказывают?

— Нет, — подтвердил Кеннет, — я не приказываю тебе.

— Спасибо, господин. — Я смерил Крондара взглядом.

— Скоро прозвучит гонг, — предупредил Барус.

Крондар рвался в бой. Я был рад этому и решил, что быстро разделаюсь с ним.

— Я сделал все, что мог, — заключил Кеннет.

— Не все.

— Что еще я могу сделать? — спросил он.

— Ставку.

— Ты на самом деле сумасшедший, — ответил Кеннет.

В это время прозвучал гонг. Я вскочил на ноги и вышел на арену.

Не успел я появиться перед Крондаром, как он в ярости кинулся на меня.

И тут же зашатался, получив удар в голову. Я прижал его к деревянной ограде. Толпа застыла в изумлении. Я не стал дальше демонстрировать свое преимущество. Я просто сказал Крондару:

— Не только в Аре есть бойцы. Надеюсь, ты понимаешь это.

Крондар уставился на меня.

— Золотой тарск на Джейсона, — услышал я голос Баруса.

— Принято, — ответил голос с трибуны.

— Десять к одному! — крикнул Барус.

— Согласен! — отозвался человек, принявший ставку.

— Позвольте, я тоже поставлю, — закричал один из зрителей.

Крондар в бешенстве ринулся на меня, опустив голову. В этой позиции он не смог защититься от удара снизу вверх, которым я остановил его. К счастью, мы не были вооружены ножами, иначе его голова слетела бы с плеч. А простой кастет мог бы снести его нижнюю челюсть. Я почувствовал, как от удара ноет моя правая рука и плечо. Мой соперник зашатался и отступил назад и в сторону. Но я снова не пошел в наступление.

— Говорю тебе, — сказал я, — есть бойцы и в тех местах, которые ты считаешь глушью.

Крондар тяжело дышал.

— Даже на конюшнях Вонда есть чемпионы, — продолжал я.

В ответ на это на трибунах раздались одобрительные выкрики. Рабыни завопили от радости.

— Золотой тарн на Джейсона, — закричал Барус, — десять к одному!

Ответом было молчание.

— Восемь к одному! — продолжал кричать Барус. — Пять к одному!

— Принято, — неуверенно откликнулся кто-то.

И снова, как безумный, Крондар бросился на меня, опустив голову. В этот раз я не стал наносить удар, но, увернувшись, дал ему проскочить мимо меня, взметая тучу песка. Сбитый с толку, Крондар развернулся у ограды. Он понял, что я не ударил его.

— Давай всерьез займемся друг другом, — сказал я ему.

— Золотой тарн на Джейсона! — закричал Барус. — Пять к одному! Пять к одному? Три к одному? Два к одному? Один к одному! Один к одному!

— Принято! — сказал кто-то.

— Согласен! — произнес другой.

На квадратном, иссеченном шрамами лице Крондара в этот момент возникло понимание, что, хотя он и сражается всего-навсего в окрестностях Вонда, его противник тоже отличный боец.

— Золотой тарн на Джейсона! — не переставая кричал Барус — Один к одному! Один к одному!

Из толпы никто не ответил.

Крондар снова как безумный пошел в атаку, но я понял по выражению его лица, что он считает меня опасным противником. В этот раз я стоял справа и, когда он попытался схватить меня, ударил его снизу вверх левой рукой. Потом я нанес удар крест накрест правым кулаком и снова левым, на этот раз в живот. Голова Крондара качнулась, и мой правый кулак снова смог достать ее снизу вверх. Серия ударов была быстрой и нанесенной с близкого расстояния. Толпа неистовствовала. Я ощутил, как столб в тренировочном сарае зашатался.

Крондар, отступая, тряс головой. Я осторожно преследовал его. Правой ногой он быстро поддал по песку, чтобы засыпать мне глаза, но я уже оказался около него. Это движение заставило его потерять равновесие. Я четыре раза смог ударить его, прежде чем он прижался к ограде и сумел увернуться.

— Ты бы не стал проделывать этот трюк на аренах Ара? — упрекнул его я. — Ты думаешь, тебе позволительно терять равновесие передо мной? Ты хочешь опозорить меня? В следующий раз я воспользуюсь своим преимуществом.

Крондар ухмыльнулся, вытер кровь с лица и пожал плечами.

— Ты быстрый, — признал он.

— В Вонде есть чемпионы! — закричал кто-то на трибуне.

— Да! — подхватили другие.

— Серебряный тарск на Джейсона! — крикнул Барус. — Один к одному! Один к одному! Но на его предложение никто не откликнулся. Крондар вышел не спеша на середину арены и сделал мне знак рукой.

— Иди сюда, — сказал он, — познакомимся поближе.

— Ты думаешь, я боюсь сразиться с тобой в ближнем бою? — спросил я.

Внезапно он ринулся ко мне, и наши руки, обвязанные кожаными ремнями, сцепились между собой. Крондар яростно рычал, пытаясь сбить меня с ног и прижать к ограде. Мы стояли на песке, качаясь и тяжело дыша. Рабыни визжали.

Крондар сильно ударился об ограду. Она затряслась, и на ней появилась кровь. Из толпы неслись крики и вопли. Крондар тряс головой, но все еще был в сознании.

— Серебряный тарск на Джейсона, — закричал Барус, — счет два к одному в пользу Джейсона! Четыре к одному? Десять к одному в пользу Джейсона!

Но в это время раздался гонг, и первый раунд был закончен.

Толпа ревела. Я стоял, покачиваясь, в центре арены. Закончился четвертый раунд. Кеннет и Барус подбежали ко мне. Я почувствовал, как мои окровавленные, замотанные ремнями кулаки подняли в знак победы. На арену посыпалось золото. Полуобнаженные девушки-рабыни стояли на коленях рядом со мной, плача, прижимаясь губами к моим ногам. Я видел на трибунах свободных женщин. Их глаза горели, сияя сквозь вуали. Мужчины радостно кричали. Многие стучали себе по левому плечу, аплодируя по-гориански. Майлз из Вонда удалился.

Я вырвался из толпы и поднял окровавленного Крондара на ноги. Мы обнялись.

— Ты мог бы сражаться в Аре, — проговорил он.

Затем его оттащили от меня, надели капюшон и наручники. Кеннет и Барус повели меня с арены. Мы пробивались сквозь толпу. Рабыни висли на мне, и даже свободные женщины тянули руки, чтобы дотронуться до меня. Мое тело было покрыто потом и песком.

Около двери, ведущей в раздевалку, встали мужчины, чтобы оттеснить толпу.

— Назад! Назад! Назад, вы, самки слина! — кричали они рабыням и, вытащив плети, стали щедро раздавать удары направо и налево по полуобнаженным телам. Рабыни орали от испуга и боли. Даже свободные женщины не сдерживали криков обиды, когда плети попадали по ним. Потом женщины — и рабыни, и свободные — отступили, потому что все они понимают язык плети.

Ворота закрылись. Барус накинул полотенце мне на плечи и начал вытирать меня. Кеннет, счастливый, толкал меня по коридору в заполненное соломой стойло.

— Отличный бой, Джейсон! — воскликнул он.

Барус снял с крюка в стойле мой капюшон и кандалы.

— Я хочу женщину! — выдохнул я.

Я почувствовал, как мои руки завели за спину.

— Я хочу женщину! — снова сказал я, чувствуя, как на руках защелкнулись тяжелые и жесткие наручники.

— Я хочу женщину! — повторил я.

— Если бы я мог, то бросил бы тебе девицу, — ответил Кеннет, — ты вполне заслужил ее.

— Но госпожа не одобрит? — спросил я.

— Думаю, нет.

— Как насчет «новой рабыни», — улыбнулся я, — той, которую присылали ко мне в туннель?

Кеннет усмехнулся.

— Мне не кажется, что госпожа пришла бы в восторг от этого, — сказал он.

— Я хочу женщину, — повторил я.

— Извини, — развел руками надсмотрщик.

Мне на голову накинули капюшон, а его ремни дважды обернули на горле, застегнув пряжку под подбородком. Я должен молчать. Я — раб.

Мы вышли из раздевалки. Барус продолжал вытирать мое тело. Я услышал шум с трибун, но это были не обычные возбужденные крики, которые часто сопровождают схватку.

— Что происходит? — спросил Кеннет.

— Люди из Коса — тарнсмены — нанесли удар в предместьях Ара! — ответили ему с трибуны.

— Это война! — шумела толпа.

— Пехотинцы из Вонда и Ара сражаются друг с другом к северу от Венны! — кричал кто-то.

— Будет война, — заключил Барус.

— По какому праву люди из Вонда продвинулись так далеко на юг? — спрашивал кто-то.

— Какая разница? Дело сделано, — отвечали ему.

— Вся Салерианская конфедерация может быть втянута в конфликт, — заметил Кеннет.

— И Тайрос тоже, — добавил кто-то.

— А сообщения точны? — поинтересовался Кеннет.

— Они не вызывают сомнения!

— Первая кровь уже пролилась, — угрюмо сказал Кеннет. — Вот и началось…

— Ар и Венна далеко, — успокоили его.

— И это удачно для нас, — добавил кто-то еще.

Барус продолжал вытирать меня полотенцем. Я снова услышал привычный шум трибун вокруг арены.

— Наши бойцы закончили, — сказал Кеннет, — давай посадим их в повозку.

— Сначала я соберу ставки, — ответил Барус.

— Ждем тебя в фургоне, — произнес Кеннет.

— Я скоро буду, — ответил Барус.

Я почувствовал руку Кеннета на своем плече. Меня повели в направлении повозки, в которой вместе с другими боевыми рабами-гладиаторами доставили сюда.

— Сражение далеко, — услышал я чей-то голос, — нам нечего бояться.

Внезапно мы остановились. Мы ехали уже примерно два часа, возвращаясь во владения леди Флоренс из Вонда. Я не понял, кто был тот человек, что обратился к нам. Возможно, крестьянин или владелец фермы, а может, стражник.

— Бойтесь разбойников! — крикнул он. — Они где-то поблизости. Уже разорили владения Гордона и Дорто!

— Спасибо, друг, — откликнулся Кеннет и сказал Барусу: — Смотри в оба. Держи ключи наготове.

— Сделаю, — ответил Барус.

На Горе существуют разные типы повозок для рабов. Повозки для транспортировки невольниц покрыты желто-голубым холстом. В них находится металлический брус, закрепленный в начале и конце повозки. К этому брусу приковываются щиколотки рабынь. Когда брус освобождается и поднимается, рабыни прямо в кандалах могут покинуть повозку, для чего откидывается ее задний борт. Другим распространенным транспортом для женщин является открытая повозка с плоским днищем. В них рабыни выставляются напоказ. Иногда покупатели следуют за такими повозками к месту продажи невольниц. Бывает, что рабыни продаются прямо с повозки, которая в таком случае представляет собой передвижной рынок. Тогда одна сторона плоского днища повозки используется как аукционная площадка. На этих маленьких, но удобных подмостках хорошо можно рассмотреть красоту девушки.

Другим видом транспортного средства для рабов на Горе является повозка-клетка, которая в зависимости от прочности решеток может использоваться как для мужчин, так и для женщин.

Фургон, в котором меня везли, сочетал в себе повозку-клетку и обычную повозку для рабов. Этот переоборудованный фургон предназначался для перевозки боевых рабов-гладиаторов. Тяжелый фургон с высокими бортами был крыт коричневым брезентом. Внутри находилась клетка с крепкими решетками. В клетке были сделаны отделения с кольцами, в которых рабы приковывались за шею, руки и ноги. Таким образом, наши движения были ограничены. Но эта дополнительная безопасность вполне естественна. Мы все-таки мужчины и боевые рабы-гладиаторы.

Я дернулся в кандалах. Они крепко держали меня. От горианских хозяев трудно убежать.

— Как ты думаешь, опасность нападения существует? — спросил Барус у Кеннета.

— Не знаю, — ответил тот.

Фургон снова тронулся в путь. Я услышал звон цепей рядом. Один из моих товарищей пытался освободиться. Но он был абсолютно беспомощен. Мы оба — только горианские рабы, крепко скованные нашими хозяевами.

— Посмотри направо, — спустя какое-то время сказал Барус.

— Вижу, — ответил Кеннет.

— И слева тоже, — проговорил Барус.

— Да, — согласился Кеннет.

Я не понял их разговора, как и мои товарищи.

— Посмотри на небо, — внезапно воскликнул Барус.

— Вижу! — сказал Кеннет. Фургон остановился.

Я услышал, как кто-то выпрыгнул из него. Затем он же потрогал замок на задней стене повозки. Послышался звук вставляемого ключа.

— Выпрыгивай из фургона, — велел Барус рабу, сидящему в одном ряду со мной.

Через минуту я почувствовал, что ключ открывает замок на ножных кандалах, затем понял, что наручники, сковывающие руки, сняты. Цепь с шеи тоже была отстегнута и звякнула о стену клетки.

— Из фургона! — приказал Барус.

— Быстрее! — крикнул Кеннет. — Он вернется с другими через секунду!

Барус почти вытащил меня из стойла и толкнул к краю повозки. На мне все еще был капюшон и наручники.

— Из фургона! — крикнул Барус следующему рабу. Я ударился о решетку на краю повозки, опустился на пол и осторожно проскользнул сквозь маленькие решетчатые ворота. Они специально сделаны так, чтобы впускать и выпускать только одного человека. Наконец я почувствовал под босыми ногами дорожную пыль. К моему изумлению, я понял, что Кеннет вставляет ключ в мои наручники.

— Он возвращается с другими! — сказал надсмотрщик.

— Из фургона! — командовал Барус следующему рабу.

Наручники сняли с моих рук и бросили через решетку в фургон.

— Сними капюшон сам! — велел Кеннет. Он уже отпирал замок наручников другого раба.

Нащупав пряжку, я сбросил с себя капюшон. Свежий воздух показался мне холодным и чудесным.

— Снимай капюшон, — обратился Кеннет к другому рабу.

— Они будут здесь через минуту или еще раньше! — крикнул Кеннет.

— Из фургона! — приказал Барус последнему рабу.

Я обернулся назад и посмотрел направо. Довольно далеко поднималось два столба дыма. Я также увидел в небе то, что сначала принял за стаю птиц.

— Они возвращаются! — сказал Кеннет.

Тогда я понял, что это не простые птицы, а тарны и верхом на них сидят вооруженные люди.

— Что происходит? — закричал один из рабов.

Кеннет показал на небо.

— Тарнсмены! — объяснил он.

— Люди из Ара? — спросил раб.

— Да, если не хуже, — ответил Кеннет. Он освободил последнего человека и приказал ему снять капюшон.

Я наблюдал, как приближаются тарнсмены. Сейчас они находились в нескольких пасангах от нас, на высоте четыреста — пятьсот футов.

— Как вы думаете, что они сделают с вами? — спросил Кеннет.

Мы стояли неуверенные, растерянные.

— Вы думаете, вы очаровательные женщины, обнаженные и соблазнительные, которых они просто закуют в цепи и заберут в свой лагерь, чтобы там надеть ошейники?

Мы смотрели на него.

— Бегите! — скомандовал Кеннет, — врассыпную!

Потрясенные, мы бросились в разные стороны. Один раз я оглянулся и увидел, как Кеннет и Барус тоже бегут прочь от повозки. Больше я не оглядывался, пока не нашел укрытие в густых зарослях кустов на берегу маленького ручья. Я увидел, как загорелся фургон.

Тарнсмены кружили над ним минуту-другую. Они не преследовали нас, а направились в сторону двух столбов дыма в отдалении. Я заметил, как тарларион, запряженный в повозку, а теперь отпущенный на волю, спотыкаясь, двинулся прочь.

Я тяжело дышал. Сердце колотилось. Руками я нащупал тяжелый ошейник, плотно облегавший мою шею.

26. Я ДЕЛАЮ ЛЕДИ ФЛОРЕНС СВОЕЙ ПЛЕННИЦЕЙ. МЫ СПАСАЕМСЯ БЕГСТВОМ В ТУННЕЛЕ

Я услышал звук разрываемой ткани.

— Нет! — крикнула леди Флоренс, вырываясь от бородатого головореза и в ужасе прижимаясь к стене.

Бородач поманил ее левой рукой. Правой рукой он сжимал меч.

— Иди сюда, моя красавица! — уговаривал он.

— Пожалуйста, нет!

Леди Флоренс тяжело дышала и была напугана. Правой рукой она придерживала платье на левом плече, там, где его разорвали. Головорез, ухмыляясь, засунул меч в ножны.

— Пощади меня! — молила она.

— Я пощажу тебя так, как хозяин щадит свою рабыню, — засмеялся бородач.

Приблизившись к леди Флоренс, он разорвал на ней платье до талии.

В другом зале визжала девушка. Возможно, это была Бонни. Продолжая смеяться, бандит защелкнул наручники на запястьях леди Флоренс. Она закричала от страха, когда я схватил головореза сзади за шею и швырнул его лицом в стену. Оглушенный, бородач повернулся, и в ту же секунду я бросился на него. Он не успел выхватить меч или нож. Я саданул его по защищенной шлемом голове, и головорез снова стукнулся о стену. Затем я рванул застежку шлема и, схватив его за плюмаж, сдернул с головы противника, почти сломав бородачу шею. Он не мог защищаться и покорно ждал моего удара. Я ударил его слева в челюсть. Голова бородача беспомощно повисла, и он повалился на пол, потеряв сознание.

Я отступил на шаг. Бесчувственный, противник остался лежать на полу.

— Джейсон! — воскликнула леди Флоренс.

Я посмотрел на нее. Она покраснела.

— Меня заковали в наручники! — пожаловалась она, поднимая вверх свои маленькие запястья.

— Вы хорошо выглядите в наручниках рабыни, — заметил я.

Она еще больше покраснела.

— Освободи меня.

Я внимательно разглядывал ее.

— Освободи меня! — умоляла она.

Я взял сумку лежащего человека, нашел в ней ключи от наручников и снял их с рук леди Флоренс. Она потерла кисти, поскольку наручники были тесными.

— Как ужасно ощущать сталь рабыни на женском теле!

— Совсем не ужасно, — сказал я, — это радостно и приятно.

— Наверное, мне лучше знать, — возразила она.

— Если бы это было ужасно, вы не чувствовали бы себя сейчас сексуально возбужденной и полной желания.

— Ничего подобного я не ощущаю! — возмутилась леди Флоренс.

— Вы думаете, это нельзя понять по вашему дыханию, цвету кожи, состоянию ваших сосков, тембру голоса? — спросил я.

— Нет, — ответила она, — нет!

Она быстро натянула разорванное платье на себя, держа его руками у горла. Открытыми остались только ее плечи.

— Здесь есть еще другие, — проговорила она, — бандиты.

— Я знаю, — ответил я, — они или такие же, как они, разорили поместья Дорто и Гордона.

— Где гвардейцы Вонда? — спросила она.

— Если кто-то из них движется к Вонду, они будут здесь завтра к вечеру, не раньше, — ответил я.

— Завтра к вечеру? — в ужасе переспросила леди Флоренс.

— Возможно.

Мы оба затихли, услышав мужские голоса в соседнем зале. Также слышался плач девушки.

Мы стояли не шевелясь. Через щель в двери было видно, как прошли двое мужчин. Один из них тащил раздетую рабыню за волосы, перегнув ее через бедро. Это была Бонни.

— Спаси меня от этих людей, — простонала леди Флоренс.

— Зачем? — спросил я.

— Затем, что они сделают из меня рабыню.

— Из вас вышла бы очаровательная рабыня, — сказал я ей.

— Пожалуйста, Джейсон, — с напором сказала она, глядя на меня снизу вверх. — Пожалуйста, Джейсон!

Какой маленькой и слабой вдруг показалась мне хозяйка, какой жалкой и нуждающейся в помощи! Как она была не похожа на ту гордую и величественную женщину, которая небрежно и надменно командовала мной!

— Пожалуйста, Джейсон! — повторила она.

Я продолжал смотреть на нее, ничего не говоря.

— Я освобожу тебя, — внезапно с напряжением произнесла леди Флоренс.

Я молчал.

— Ты свободен, — произнесла она, — ты свободен.

Она бросилась к маленькому туалетному столику около ее кровати, выхватила из ящика ключ и снова подбежала ко мне, придерживая свое платье.

— Сними ошейник, — приказал я ей.

— Пожалуйста, Джейсон, — проговорила она.

— Сними его, — настойчиво сказал я.

Покраснев, она дала платью упасть на бедра, а сама двумя руками — левой держа ошейник, правой вставляя ключ в замок — сняла ошейник с моего горла. Она нагнулась и положила ошейник и ключ на пол. Осознавая, что склонилась передо мной, она на короткое мгновение заколебалась, затем быстро выпрямилась.

У меня в правой руке все еще были наручники для рабов, которые я снял с нее. Ключ я положил в складку на поясе своей туники. Она улыбнулась.

— Теперь ты — свободный человек, Джейсон, — прошептала она.

— Сегодня, — сказал я, — я победил Крондара, боевого раба из Ара, купленного Майлзом из Вонда.

— Поздравляю тебя с победой, — ответила она.

— Я хочу женщину, — проговорил я, — не трогай свое платье.

Ее руки задвигались, но не тронули платье. Тело леди Флоренс было миниатюрным и мягким, красиво округлым. Как невероятно красивы женщины!

— Конечно, — нервно произнесла она, — это понятно. Ты можешь выбирать.

Я бросил наручники на кровать. Они со звоном упали на мягкое покрывало. Леди Флоренс нервно посмотрела на них.

— Джейсон? — Она была в замешательстве.

Я смотрел на нее.

— Ты можешь выбирать! — повторила она.

— Я знаю, — ответил я.

Леди Флоренс не сводила с меня глаз.

— Сними всю одежду и ложись в постель, — велел я.

— Нет, — прошептала она, — нет!

— Ложись на живот, — скомандовал я.

— Нет!

— Тебя надо бить?

— Нет, — испуганно проговорила она, освободилась от одежды и скинула тапочки. После этого леди Флоренс подошла к кровати и легла на живот поверх покрывала. Я присел рядом с ней.

— Ты можешь выбирать, — простонала она.

Я завел ее руки за спину.

— Здесь бандиты, — заплакала она.

Я застегнул на ее руках наручники.

— Ой! — воскликнула леди Флоренс, так как наручники были тугими.

Я поднял ее за руки с постели.

— Но ты можешь выбирать, — плача, сказала она.

— Я знаю, — ответил я и бросил ее спиной на широкую кровать.

Она со страхом смотрела на меня.

— Я выбираю тебя, — сказал я.

Та, что когда-то была моей госпожой, задыхалась в моих руках. Потом, откинув голову назад, она глубоко вдохнула. Ее маленькие руки безрезультатно пытались освободиться из наручников. Постепенно леди Флоренс прекратила попытки вырваться.

— Ты понимаешь, что ты сделал? — спросила она.

— Да, — ответил я, — Ш-ш-ш!

Внезапно послышались мужские голоса снаружи около окна. Ее тело напряглось в моих руках.

— Ты поймал конюшенных девиц? — спросил один из мужчин.

— Одна еще на свободе, — ответили ему.

— А что домашние рабыни? — снова спросил первый голос.

— Они уже в наших цепях!

— Привяжи их к кольцу у седла, — сказал первый голос, — нам скоро улетать.

— Где Оргус? — задал вопрос мужской голос.

— Он пошел за хозяйкой дома, — объяснил кто-то.

— Где же он?

— Несомненно, он основательно наслаждается ею.

Все засмеялись. Я тоже улыбнулся.

— Ты из таких женщин, которыми можно основательно наслаждаться? — спросил я у беспомощной женщины в моих руках.

— Я не тот тип женщины, которым можно наслаждаться, — прошипела она, — я — свободная женщина! Я — леди Флоренс из Вонда!

Я тихо засмеялся про себя. Как мало она понимала возможности своей красоты.

— О! О! — стонала она.

— Вы недооцениваете себя, очаровательная леди, — уверил я ее.

Леди Флоренс уставилась на меня.

— Несомненно, вы сильно отличаетесь от рабыни, — сказал я.

— Слин, — огрызнулась она, потом закрыла глаза и отдалась удовольствию, которое я счел подходящим подарить ей.

— О! О! — восклицала она.

— Не так уж сильно вы отличаетесь от рабыни, — заметил я.

Леди Флоренс не ответила мне, но мягко вскрикнула и застонала. Полноту женского оргазма, в его физиологическом и психологическом смысле, может постичь только рабыня, женщина, которая полностью принадлежит мужчине и находится в полной власти сильного и мощного хозяина. Однако я нашел ответную реакцию леди Флоренс вполне впечатляющей, хотя она все еще не выходила за рамки того, что принято у свободной женщины. Я гордился своей бывшей хозяйкой и мало сомневался в том, что, если ее превратить в рабыню, она быстро освоит науку приносить наслаждение хозяину.

— Кстати, — спросил я, — где та «новая рабыня», которую ты присылала мне в туннель?

Она испуганно посмотрела на меня.

— Я продала ее, — быстро ответила она.

— Она была вкусным маленьким пудингом, — заметил я.

— Вкусным маленьким пудингом! — воскликнула возмущенно леди Флоренс.

— Да, и очень похожей на тебя, — добавил я.

Она в ярости посмотрела на меня.

— Расслабься, — посоветовал я, — на время будь довольна стать вкусным маленьким пудингом.

— О! А! А! — вскрикивала леди Флоренс, закрыв глаза.

— Вот так-то, — сказал я.

— Ты животное, — мягко сказала она.

Я поцеловал ее.

— Ты подвергаешь меня позору на моей собственной постели! — прошептала она. — О нет! Не заставляй меня снова отдаваться!

— Оргус! Оргус! — услышали мы крики.

— Не заставляй меня снова отдаваться, — умоляла леди Флоренс.

— Отдавайся! — приказал я.

Подчиняясь, она вскрикнула.

— Слышишь эти вопли? — засмеялся человек снаружи.

— Оргус все еще занят с ней, — подхватил другой.

— Ты наглый слин, — заплакала девушка. — Теперь нас, конечно, найдут!

— Ты поймал другую конюшенную девицу? — спросил один из мужчин.

— Поймал, — весело произнес чей-то голос — Ее зовут Тука. Она горячая. Правда, я хорошо побил ее за беспокойство. Она крепко прикована к моим стременам.

— Хорошо, — одобрил первый голос.

— Теперь мы назовем ее так, как нам понравится, — сказал кто-то из мужчин.

— Приведи Оргуса, — приказал первый из говоривших, — нам пора взлетать.

Я улыбнулся. Женщина в испуге смотрела на меня. Потом она стиснула зубы, задыхаясь. Мы почти скатились с кровати.

Мы затихли. Леди Флоренс плакала. Я вернул ее на покрывало. На ее руках остались глубокие отпечатки моих пальцев.

Я встал с кровати и пошел к стене, где взял в руки скамью. Леди Флоренс попыталась встать на колени. Волосы закрывали ее лицо и тело, покрытое потом. Руки оставались в наручниках за спиной.

— Что ты со мной сделал! — воскликнула она.

— А ты бы предпочла прогуляться по саду? — спросил я.

Леди Флоренс взглянула на меня со злостью.

— Встань на колени по ту сторону кровати, — приказал я, — так, чтобы видно было только лицо, голову опусти.

— Я — свободная женщина! — взвизгнула она. — Не командуй мной!

— Ты хочешь, чтобы тебе сломали шею? — задал я вопрос.

Она немедленно выполнила мой приказ.

— Ага! — сказал человек, входя в дверь. — Вот и она, раздетая и в наручниках!

Он оглянулся.

— Оргус! Что случилось?

— Приветствую, — проговорил я.

Он отпрыгнул. Его меч был наполовину вынут из ножен, когда скамейка врезалась ему в живот. Потом я поднял скамейку и сломал ее о его спину.

— Можно мне двигаться, Джейсон? — спросила женщина, не глядя по сторонам.

— Да, — ответил я.

Она вскочила на ноги и повернулась. Я стоял на коленях перед Оргусом, забирая его оружие и снаряжение. Потом я переоделся в его тунику и сандалии.

— Какой ты сильный, Джейсон, — сказала леди Флоренс, глядя на сломанную скамью, — очень сильный.

— Когда эти парни очнутся, — заметил я, — нам не следует находиться поблизости от них.

Надевая на себя оружие Оргуса и его снаряжение, я надеялся, что пришельцы не сразу раскроют мою нехитрую маскировку. Я не знал, как обращаться с горианским холодным оружием, и мало сомневался, что мастер таких искусств быстро расправится со мной.

— Когда Оргус и Андар вернутся, подожгите дом, — приказал кто-то снаружи.

— Вы вынесли все ценное? — спросил голос.

— Все, кроме хозяйки, — ответил другой голос, — Оргус, очевидно, знакомит ее с новыми обязанностями.

Раздался смех. Леди Флоренс в испуге посмотрела на меня. Я надел шлем Оргуса.

— Что нам делать? — умоляюще спросила она.

— Беги ко мне и повернись спиной, — велел я.

— Каким свирепым ты выглядишь в шлеме!

— Мне повторить приказ? — строго спросил я.

Леди Флоренс подбежала и встала ко мне спиной.

— Нет, Джейсон, — сказала она.

Я освободил ее руки от наручников и бросил их и ключ на плитку.

— Наклони голову, — приказал я.

— Я — леди Флоренс, — возмутилась она.

Я взял ее за волосы и пригнул ее голову к себе на бедро.

— О! — всхлипнула она.

Именно так, как я видел, один из грабителей вел Бонни в рабство, в котором она будет служить не женщине, а мужчинам.

— Ой! — От боли женщина вскрикнула. — Ты делаешь мне больно! Что ты собираешься предпринять?

— Молчи, — велел я, — у меня есть план.

— Ой! — Она продолжала всхлипывать и, согнувшись, побежала рядом со мной. Хотя она была леди Флоренс, свободная женщина Вонда, я вел ее рядом со мной, как обычную рабыню.

Я быстро устремился по залам ее дома. Мебель была изрублена и разбросана. Разорванные гардины валялись на полу. Ящики тоже были сломаны и вывернуты. Я быстро вышел через главный вход и устремился за дом, к конюшням.

— Эй, Оргус, — закричал голос из сада. — Оргус!

— Мы здесь! — крикнул другой голос.

Я продолжал настойчиво двигаться к конюшням.

— Ты все еще не насладился ею? — позвал кто-то. — Веди ее сюда! Приковывай ее с остальными! Ты еще сможешь позабавиться с ней в лагере, Оргус!

Я быстро шел по направлению к конюшням.

— Оргус! Оргус! — послышались крики сзади.

Я не останавливался.

— Мы готовы уходить! — звал чей-то голос. — Оргус!

— Это ты, Оргус?

Тут я отпустил волосы девушки и, схватив ее левой рукой за правую руку, бросился бежать. Я не сомневался, что сейчас они кинутся догонять меня и мою прелестную узницу.

— За ними!

Я почти тащил девушку за собой, держа ее за правую руку — она была правша. Я тоже правша. Таким образом, ее действующая рука была сжата моей, что делало ее более зависимой от меня, тогда как моя правая, активная и умелая, рука была свободна для применения. Стоит заметить, что этот прием применяется при использовании ручного поводка.

Я оглянулся. За нами бежали четверо мужчин.

— Быстрее! — крикнул я девушке.

Мы неслись вперед, спотыкаясь и дыша с трудом, достигли двери в питомник, и я ногой распахнул ее. Втолкнув женщину перед собой, я вбежал следом, хлопнул дверью и задвинул засов, забаррикадировав ее. Мгновение спустя я услышал, как рукоятки мечей застучали по двери.

— Нас поймают! — зарыдала она.

— Тебя поймают, а не меня, — ответил я, огляделся и взял два носовых ремня, применяемых для фиксирования челюсти новорожденных тарларионов. Один из ремней я засунул свернутым себе за пояс. Другим связал ее руки спереди, оставив конец, который можно было использовать в качестве поводка.

— Рядом! — приказал я ей.

Леди Флоренс задохнулась.

В дверь стучали. Я поспешил к люку в полу, через который сюда приносили новорожденных тарларионов по туннелю из инкубатора. Стекла на окнах тряслись.

— Остановитесь! — услышали мы.

Я тащил леди Флоренс за поводок на руках к спуску, ведущему в туннель. Мы слышали, как позади нас мужчины силятся открыть дверь. Раздался грохот разбиваемого оконного стекла.

— Торопись, пленница! — заорал я.

— Пленница! — вскрикнула она.

Примерно через пятьдесят ярдов я остановился в темноте туннеля. Как я и ожидал, люди не стали преследовать нас в темноте. Мы предположительно могли знать туннель. Они его не знали. Кроме того, я был вооружен. У меня на левом плече было снаряжение разбойника Оргуса.

— Принесите факелы! — услышал я чей-то крик.

Тихо засмеявшись, я потащил леди Флоренс на поводке в темноту туннеля.

— Я не твоя пленница! — сказала она.

Я обернулся.

— Ой! — Она налетела на меня в темноте. Я поднял ее, посадил к стене туннеля и скрестил ей щиколотки.

— Что ты делаешь? — прошептала она.

— Хочу связать тебе ноги, — ответил я, — для этого я использую свободный конец поводка. Потом я протяну его к твоим запястьям, так что ты не сможешь достать узел ни пальцами, ни зубами.

— Нет, нет!

— Почему нет? — спросил я.

— Они поймают меня, — объяснила леди Флоренс.

— Да, — согласился я.

— Не бросай меня здесь, — попросила она.

— Кто захочет женщину, которая слишком тупа, чтобы понять, что она пленница? — ответил я.

— Не оставляй меня здесь! — взмолилась она.

— Ты останешься здесь, как связанная глупышка, — сказал я, — чтобы стать пленницей других, которые наверняка будут проявлять меньше внимания к твоему уму.

— Я не тупая, — ответила леди Флоренс, отчаянно вырываясь, — я не глупышка. Я не безумная!

Я встал.

— Не оставляй меня здесь, — взмолилась она.

Я повернулся, чтобы уйти.

— Я знаю, что я — твоя пленница, — заплакала леди Флоренс.

Я остановился в нерешительности.

— Захватчик!

— Да, — согласился я.

— Пожалуйста, не оставляй меня здесь, — молила она, — возьми свою пленницу с собой.

— Ты пленница? — просил я.

— Да.

— Чья?

— Твоя. Твоя! — крикнула она.

— Это правда?

— Да. Ты знаешь, что это правда, зверь, — ответила леди Флоренс.

— И ты раньше это знала, не так ли?

— Да, — сердито ответила она, — я знала это раньше.

— Но только сейчас ты признала это, — сказал я.

— Да, — сердито согласилась леди Флоренс, — только сейчас я признала это.

Я засмеялся.

— Ты смеешься над своей пленницей? — просила она.

— Да.

Она закричала в ярости. Я снова повернулся, чтобы уйти.

— Пожалуйста, не оставляй меня здесь. Возьми свою пленницу с собой.

Я повернулся к ней лицом и увидел, как она жалобно задергалась в темноте.

— Ты умоляешь меня об этом? — спросил я.

— Да, мой захватчик.

— Очень хорошо.

Я освободил ее щиколотки от ремня, рывком поставил ее на ноги и потянул за собой. Она побежала за мной, тяжело дыша, неловко, поскольку ее руки были на привязи. Ее босые ноги мягко проваливались в землю туннеля. Мы пробежали с минуту и замерли.

— Почему мы остановились? — спросила леди Флоренс.

— Ты помнишь это место? — спросил я.

— Здесь темно.

— Здесь ты поймала двух рабов, занимающихся любовью в темноте, — проговорил я, — и сюда же ты однажды милостиво прислала мне рабыню, чтобы удовлетворить мои потребности.

— Давай поторопимся, — сказала она.

Мои руки были у нее на плечах. Внезапно я поднял их так, чтобы связанные запястья были у нее над головой.

— Нет, — проговорила леди Флоренс, — ты — животное!

— Разве ты не моя пленница?

— Я — твоя пленница.

— Думаю, я развлекусь со своей пленницей.

— Нет!

— Я докажу права германского захватчика на свою прекрасную пленницу, — провозгласил я.

— Животное, животное! — воскликнула леди Флоренс.

Я силой потянул ее вниз. Она оказалась лежащей на земле туннеля и тщетно пыталась вырваться.

— Ты с ума сошел, — сказала она. — Захватчики в туннеле. Их факелы приближаются!

Она опустила свои поднятые руки, связанные в запястьях, мне за шею и беспомощно поцеловала меня. Я поднял ее на ноги и потянул за собой в темноту.

— Они где-то впереди! — крикнул чей-то голос. Послышался звон оружия.

Мы припустились бежать.

Обнаженная женщина, моя прежняя хозяйка, бежала, спотыкаясь, позади меня. Я больше не держал ее поводок — он волочился за ней. Несколько раз я почувствовал, как она натыкалась на меня в темноте. Тогда я взял леди Флоренс за волосы и потащил рядом с собой.

27. Я СЛЕЖУ ЗА ТЕМ, ЧТОБЫ ЛЕДИ ФЛОРЕНС СЛУЖИЛА МНЕ

— Убери здесь, — велел я ей.

— Уже делаю, — сердито ответила леди Флоренс.

Она стояла на коленях, отвернувшись от меня. В руках она держала большую щетку, рядом с ней стояло ведро воды.

— Ты думаешь, они уже ушли?

— Да, — ответил я, — мы достаточно ждали. Такие люди должны вовремя уходить. Они не могут долго находиться в месте, где совершают разбой.

— Тогда мы совсем одни, — заметила она, — в моем поместье.

— На развалинах твоего поместья, — откликнулся я. — Дом и многие постройки сожжены.

Она всхлипнула.

— Продолжай работать, — сказал я ей.

— Да, Джейсон, — ответила леди Флоренс.

Я наблюдал за ней.

— Ты умный, Джейсон, — проговорила она, — я уже думала, нас схватят. И все-таки ты спас нас.

«Нет, — кричала она тогда, — нет! Это безумие!» Но я уже бросил ее на песок инкубатора и освободил ей руки. Потом я перевернул ее на живот, завел руки за спину, затем, скрестив щиколотки, подтянул их к запястьям и связал вместе. Затем я схватил ее, бросил в обгорелые поленья и золу очага.

Я засыпал ее песком, пока снаружи не остались только глаза, нос и рот. И тут я услышал, как люди ломятся в люк, ведущий из туннеля в инкубатор. Я быстро закрыл крышку люка на засов.

— Открой дверь!

Я побежал через сарай и ногой распахнул наружную дверь. Затем замел свои следы, ведущие к очагу. Я слышал, как наши преследователи стучат в дверь люка, пытаясь ее открыть. Оглянувшись на леди Флоренс, увидел ее полные ужаса глаза. Тогда я накинул на нее попону для тарлариона, быстро зарылся в песок рядом с ней и, когда люк уже трещал под ударами, накинул попону себе на голову.

Левой рукой я крепко вцепился ей в волосы. Если леди Флоренс шевельнет хоть мускулом, я сразу почувствую это, и она будет знать, что я контролирую ее движение.

В моей правой руке был зажат короткий меч. Острие было направлено ей в спину.

Несколько человек появились из люка. Мы слышали, как они переговариваются, оглядываясь вокруг.

— Сюда, — сказал один из них, и они вышли в наружную дверь.

Мы просидели в песке несколько часов, после того как разбойники ушли. Около семнадцати часов я вылез из песка и провел рекогносцировку. Разбойники на самом деле удалились, вернее, улетели на тарнах, наполнив до отказа мешки для трофеев и привязав к седлам беспомощных, обнаженных рабынь.

Я откопал леди Флоренс из песка.

— Освободи меня, — потребовала она, но тут же задохнулась, опрокинутая на спину острием меча, приставленным к животу.

— Прости меня, Джейсон, — взмолилась моя пленница.

— Тогда помолчи, — приказал я, — или я насыплю песка тебе в рот.

— Да, Джейсон, — прошептала она.

Я оставил ее, связанную, в инкубаторе, а сам пошел обследовать некоторые здания и сараи, собирая все, что, по моему мнению, могло пригодиться.

— Тебя забавляет, Джейсон, что я чищу твое стойло?

— Ты закончила? — спросил я.

— Да, — ответила леди Флоренс. Она была красива при свете маленькой лампы, свешивающейся с балки.

— Вылей воду. Ополосни и высуши ведро, — командовал я. — Вымой швабру. Потом положи все эти вещи туда, откуда взяла.

Я наблюдал за тем, как она исполняет мои команды. Спустя несколько мгновений она стояла передо мной.

— Я сделала, как ты приказал.

— Теперь положи свежей, чистой соломы в стойло, — велел я.

Я продолжал наблюдать за ней. Леди Флоренс стояла в стойле, и у ее ног лежала чистая, свежая солома.

— Я сделала, как ты велел, — сказала она, — что ты теперь хочешь от меня?

— Я много раз побеждал в схватках, — начал я.

— Это мне известно, Джейсон.

— Надень это. — Я набросил на ее обнаженное тело одежду рабыни. Она поймала ее на лету, взяла в руки и посмотрела, не веря своим глазам. Я еще раньше принес одежду из одного из сараев с припасами.

— Никогда! — решительно прошептала леди Флоренс. — Я — свободная женщина!

Я тряхнул плетью.

— Нет! — быстро сказала она. Затем так же быстро натянула через голову короткую та-тееру. Потом отошла от меня к стене стойла и постаралась одернуть пониже подол своей одежды. По бокам туники были разрезы. Леди Флоренс испуганно взглянула мне в лицо, почти прижавшись спиной к задней стене стойла.

— Почему ты все это проделываешь со мной? — спросила она.

Теперь на леди Флоренс, моей бывшей хозяйке, красовался наряд конюшенной девицы.

— Как тебе нравится наряд? — спросил я, не отвечая на ее вопрос.

— Пожалуйста, дай мне надеть что-нибудь другое, — попросила она.

— У тебя уже есть, что надеть, — заметил я.

Она застонала.

— Как ты себя чувствуешь в этом наряде? — спросил я.

— Пожалуйста, Джейсон, — взмолилась моя пленница.

— Почувствуй это на своем теле, — посоветовал я, — его текстуру, его значение… как он облегает тебя!

— Джейсон!

— Закрой глаза, — продолжал я, — обрати внимание на свои ощущения, на ткань, из которой сшит этот наряд, на то, какой он короткий и уютный. Почувствуй, что этот наряд диктует женщине, которая его носит.

Леди Флоренс вздрогнула.

— Ты будешь бить меня кнутом? — спросила она.

— Да, — ответил я.

Она снова вздрогнула и открыла глаза.

— Что заставляет чувствовать тебя этот наряд? — спросил я.

— Я впервые надела такую одежду, — прошептала она.

— Как ты себя чувствуешь в ней?

— Уязвимой, — проговорила она, — беспомощной!

— Еще? — подбодрил я.

— Не заставляй меня говорить об этом.

— Говори, — настаивал я.

— Теплой и чувствительной, — произнесла она шепотом.

Я улыбнулся. Это обычные чувства, которые вызывает наряд рабыни, как правило короткий и открытый внизу. Было установлено, что женщина, облаченная в такой наряд, обычно может быть доведена до оргазма гораздо быстрее, чем одетая более традиционно. Наверное, именно поэтому хозяева часто одевают своих рабынь в такой наряд. Вот два других свойства этих нарядов — во-первых, они учат женщину, что она рабыня, а во-вторых, откровенно и изысканно выставляют напоказ ее красоту.

— Что ты собираешься делать со мной, Джейсон? — спросила она. — Нет! Только не это…

Она заплакала.

— Пожалуйста, нет!

— Я выиграл много схваток, за которые не получил достойного вознаграждения, — проговорил я.

— Не надевай на меня ошейник, — молила она. — Пожалуйста, нет!

Леди Флоренс прижалась к стене стойла. Стоя совсем близко от нее, я приложил ошейник к ее горлу, но еще не застегнул его.

— Прости, — плакала она. — Пожалуйста, Джейсон, не застегивай ошейник!

— Ты помнишь Телицию? — спросил я.

— Не застегивай ошейник…

— Ты помнишь Телицию?

— Да, Джейсон.

— Она нравилась мне, — сказал я, — ты продала ее.

— Нет! — зарыдала леди Флоренс, в то время как ошейник защелкнулся на ее горле.

Затем я бросил ее к своим ногам и присел рядом с ней. При помощи цепи привязал ее на месте. Потом поднялся. Она, стоя на коленях, со слезами на глазах, взглянула на меня, дрожа, трогая маленькими руками цепь, прикрепленную теперь к ее ошейнику.

— Я — леди Флоренс, — произнесла она, не веря в происходящее, — ты заковал меня у своих ног, как конюшенную девицу!

— Я выиграл много схваток, за которые я не получил достойного вознаграждения, — повторил я. — Мне нравилась Телиция, которую ты продала.

— Что ты собираешься делать со мной?

— Я хочу получить от тебя удовольствия, которых ты лишала меня.

— Ты собираешься заставить меня выполнять обязанности Телиции и других рабынь?

— Именно.

— Я не могу делать это, — заявила леди Флоренс. — Я — свободная женщина.

Присев рядом с ней, я повалил свою бывшую госпожу на солому, потом рывком задрал ее одежду до бедер.

— Я буду служить тебе, как рабыня, — в ужасе проговорила она.

— Будешь, и много раз!

Леди Флоренс лежала в моих объятиях.

— Ты много раз обошелся со мной как с рабыней, — упрекнула она.

— Да, — согласился я.

— Приласкай меня опять…

— Как свободную женщину?

— Нет, — ответила леди Флоренс, левой рукой двигая цепь на ошейнике, — как рабыню.

— Ты просишь об этом?

— Да, — ответила она.

— Что значит да? — потребовал я продолжения.

— Да, господин, — проговорила леди Флоренс.

— Господин… — прошептала она.

— Чего тебе? — спросил я.

— Сколько сейчас времени, как ты думаешь?

— Я думаю, сейчас около двух часов, — ответил я.

Лампа прогорела, и мы лежали в темноте.

— Позволь своей девочке сделать тебе приятное еще раз, — попросила леди Флоренс.

— Очень хорошо, — сказал я и сжал ее.

— Ай!

— Ты уже готова? — изумился я.

Леди Флоренс задрожала в моих руках. Я понял, что она разгорячилась в ожидании моего прикосновения.

— Эй, там! — услышал я. — Не двигаться!

Мы отпрянули друг от друга.

— Не двигаться! — повторил голос.

Над нами зажглась лампа без абажура. Мы, лежащие на соломе, оказались в ее ярком свете. Женщина задохнулась и поджала под себя ноги.

— Хорошенькая! — произнес кто-то.

Я напрягся.

— Не двигаться, — предупредил другой голос.

В тумане я разглядел пятерых мужчин в нескольких футах от нас. Трое из них держали в руках натянутые арбалеты. Их стрелы были направлены на меня.

— Ты разбойник? — спросил кто-то.

— Нет, — ответил я, — полагаю, вы тоже не разбойники?

— Позовите Майлза, — произнес чей-то голос.

Один из мужчин вышел из сарая. Когда он выходил через большую дверь, я увидел, что на улице еще было темно. Звезды ярко сияли на небе.

— Так вы не разбойники? — повторил я.

— Нет, — сказал человек.

— Значит, вы — гвардейцы? — снова спросил я. Но вряд ли это были гвардейцы. Они не могли появиться здесь раньше утра.

— Нет, — подтвердил мои предположения человек с арбалетом.

И тут в сарае появился высокий мужчина. Его сопровождали пять человек.

— Во всем имении только эти двое, — сказал один из вошедших, обращаясь к высокому мужчине, — даже тарларионы выпущены и разбежались.

— Разбойники постарались, — заметил другой. Еще два фонаря были подняты вверх. Мы оказались хорошо освещены ими. Я моргал от света и не мог как следует разглядеть черты лица высокого мужчины. Он держал в одной руке обнаженный меч, а в другой у него была связка легких цепей для рабынь.

— Кто ты? — спросил он.

— Я — Джейсон, — ответил я.

— Боевой раб-гладиатор? — уточнил он.

— Меня освободили, — пояснил я.

Глаза высокого мужчины остановились на женщине в ошейнике рядом со мной. Он задержал свой взгляд на ней, небрежно изучая ее красоту. Леди Флоренс отпрянула назад.

— Она не знает, что находится в присутствии свободных людей? — спросил он.

— Прими надлежащую позу, рабыня! — резко приказал я своей бывшей госпоже.

Испуганная леди Флоренс быстро опустилась на колени. Она откинулась на пятки, с прямой спиной, подняв голову, положив руки на бедра. Такова поза домашней рабыни. Я строго посмотрел на нее. Моя пленница быстро развела колени. Теперь это была поза рабыни для наслаждений, рабыни, представляющей интерес для мужчин.

— Подними подбородок, Джейсон, — приказал высокий мужчина.

— Поднесите лампу поближе, — скомандовал он одному из своих людей.

Я сделал, как велели.

— На самом деле, — сказал он, — на горле нет ошейника.

— Госпожа освободила меня, — объяснил я, — еще до того, как бандиты покинули имение.

— Интересно, правда ли это? — засомневался он.

— Правда, — подтвердил я, — если бы я все еще был рабом, желающим убежать, я, конечно, не стал бы задерживаться здесь.

— Это так, — согласился один из мужчин, — его тут все знают и в округе тоже.

— Сегодня ты хорошо сражался, Джейсон, — отметил высокий мужчина, — и стоил мне кучу тарнов.

— Вы — Майлз из Вонда, не так ли? — угадал я.

— Да.

— Мне он стоил двадцать медных тарсков, — прибавил один из мужчин.

— А мне — пятнадцать, — сказал другой.

— Это был выдающийся бой, — с восхищением произнес третий.

— Да, — согласился четвертый.

— Спасибо, — ответил я.

Теперь я успокоился, поскольку не чувствовал у этих людей никаких враждебных намерений. Я подумал, что при соблюдении осторожности мне нечего бояться их.

— Почему вы здесь? — задала вопрос леди Флоренс.

— Твоя рабыня нуждается в наказании, — заметил Майлз.

Я повернулся и, схватив мою бывшую хозяйку за цепь на ошейнике, хлестнул ее по лицу, а затем оттолкнул на солому. Она в ужасе посмотрела на меня. Я не думаю, что когда-нибудь раньше леди Флоренс бил мужчина.

— Прими надлежащую позу, рабыня, — приказал я.

Леди Флоренс поднялась на колени и застыла в позе рабыни для наслаждений.

— Почему вы здесь? — спросил я у Майлза.

Он улыбнулся.

— Тебя это не касается, — ответил он. — Где та, что была твоей хозяйкой?

— Я не знаю, — сказал я.

Леди Флоренс задрожала. Конечно, Майлз из Вонда не мог бы сейчас узнать леди Флоренс, ведь он видел ее раньше в платье свободной женщины и под плотной вуалью. Я не думаю, что он смог бы опознать величественную леди Флоренс, богатую, высокородную женщину из Вонда, в полуодетой, возбужденной женщине, стоявшей на коленях.

— Она бежала? — спросил он.

— Я думаю, она спаслась от разбойников, — сказал я.

— Где же она сейчас?

— Может быть, в безопасности, в Вонде или где-нибудь в окрестностях, — промолвил я. — А почему вы ищете ее?

— Наступили трудные времена, — сказал Майлз, — везде нарушается закон и порядок.

— Понимаю, — ответил я, — но почему в такие времена вы ищете именно ее, ту, что была когда-то моей хозяйкой?

— Кто знает, что может случиться с женщиной в такое время? — проговорил Майлз и поднял вверх легкие цени для рабынь. Они зазвенели в его руке.

— Понимаю, — ответил я.

— Ее здесь нет, — обратился он к своим людям, — отправимся искать леди Флоренс по дороге в Вонд.

Майлз повернулся ко мне и с улыбкой сказал:

— Наслаждайся рабыней, Джейсон. Ты вполне заслужил ее.

— Спасибо, Майлз из Вонда, — ответил я.

Они покинули сарай. Я взял женщину сзади за шею одной рукой, а другой зажал ей рот, чтобы она не могла говорить, пока они не уйдут.

Наконец через несколько минут я освободил ее.

— Ты видел это? — прошептала она. — Он искал меня с цепями для рабынь.

— Да, — согласился я и улыбнулся.

Майлз из Вонда был одним из ухажеров-неудачников, отвергнутых гордой леди Флоренс. Он потерпел неудачу в борьбе за ее руку, как и многие другие. Леди Флоренс считала, что слишком хороша для мужчин. Теперь Майлз рассудил, что если прежде не удалось соблазнить леди Флоренс возможностью сидеть напротив него за столом в качестве свободной спутницы, то было бы неплохо заполучить ее ползущей к нему на животе, обнаженной, под плетью, в качестве рабыни.

Леди Флоренс испуганно смотрела на меня.

— На спину, рабыня, — приказал я.

Она легла на спину, цепь свисала с горла. Она рукой убрала ее в сторону.

— Ты ударил меня.

— Да, — признал я.

— Меня никогда не били раньше, — проговорила она, — это странное ощущение, когда тебя бьет мужчина.

Я посмотрел на нее.

— Я должна подчиняться тебе, не так ли?

— Должна.

— Ты собираешься снова ударить меня? — спросила она.

— Если захочу, — ответил я.

— Не бей меня, — попросила леди Флоренс, — лучше поцелуй и приласкай.

— Я буду делать то, что мне захочется.

— Выходит, что в твоих руках я ничем не отличаюсь от рабыни, — заметила она.

— Так и есть, — согласился я.

Леди Флоренс села и сердито дернула за ошейник, охватывавший ее горло.

— Ты на самом деле думаешь, что сможешь снять его? — спросил я.

— Нет.

Она сидела, обхватив колени.

— Какой глупец этот Майлз из Вонда, — проговорила леди Флоренс. — Он смотрел на меня и не увидел разницы между леди Флоренс и простой рабыней.

— Плохое освещение, — объяснил я, — кроме того, он не посмотрел, есть ли на твоем бедре клеймо.

— Но он смотрел на меня! — возмутилась она.

— Это так, — признал я, так как хорошо помнил, с каким вниманием Майлз из Вонда оценивал красоту находящейся рядом со мной женщины.

— Как он не смог разглядеть во мне свободную женщину? — возмущалась она.

— Он не видел твоего бедра, — повторил я.

— Зажги лампу, Джейсон, — попросила леди Флоренс, — пожалуйста.

Я нашел лампу на перекладине наверху, добавил масло, подкрутил фитиль и, стукнув кремнем, зажег ее. Потом подвесил обратно.

— Посмотри на меня, Джейсон, — попросила она, — ты думаешь, я похожа на рабыню?

— Я знаю, что ты свободная женщина, — ответил я и резко скомандовал: — Прими надлежащую позу!

Леди Флоренс приняла позу домашней рабыни. Я посмотрел на нее. Она раздвинула колени.

— С мужчиной трудно разговаривать, сидя в такой позе.

— Несомненно, это правда, — согласился я.

— Можно я приму другую позу?

— Нет.

— Посмотри на меня, Джейсон, — снова попросила леди Флоренс, — разве ты не видишь, что я — свободная женщина?

— Я знаю, что ты свободная женщина, — проговорил я.

Она раздраженно покачала головой. Раздался звон цепи на ее ошейнике.

— Допустим, ты этого не знаешь, — сказала она, — что бы ты подумал?

В ответ я улыбнулся.

— Нет! Нет! — воскликнула она.

— Я, конечно, мог бы обследовать твое бедро, низ живота слева и все тело, — сказал я.

Бедра и низ живота слева, рекомендованные места для клеймения. Хозяева, конечно, могут ставить клеймо на девушку, куда захотят. Она принадлежит им. Иногда клеймо ставится на левую сторону шеи или на левую икру ноги. Но самое распространенное место для клейма — левая верхняя часть бедра. Это место почти неизменно выбирается для клеймения горианских рабынь.

— Нет, — крикнула леди Флоренс в ярости, — нет! Разве ты не можешь просто посмотреть и увидеть, что я свободная?

— Возможно, если бы я увидел тебя в вуали, проносимую в паланкине рабами по улицам Вонда, я бы подумал, что ты — свободная женщина.

— При чем тут это! — возмутилась она, — свободные женщины отличаются от девушек-рабынь. Они просто другие! Свободные женщины благородны и прекрасны! Рабыни же соблазнительные и чувственные шлюхи!

— Многие рабыни не меньше или такие же ростом, как вы, леди Флоренс, — ответил я. — И потом, как ты думаешь, откуда берутся рабыни? Очень немногие из них таковыми рождаются.

— Ты видел, как смотрел на меня Майлз из Вонда? — спросила она.

— Да.

— Как будто я на самом деле рабыня!

— Да, — согласился я, улыбнувшись про себя.

На самом деле Майлз осматривал гордую леди Флоренс откровенным оценивающим взглядом, таким, каким обыкновенно осматривают рабынь. Такое поведение было бы неприличным, даже скандальным в отношении свободной женщины. С другой стороны, мне не кажется это неуместным по отношению к женщинам, являющимся чьей-то собственностью. В таком случае это оправданно и разумно, ведь такие женщины только рабыни, очаровательные предметы купли-продажи.

— Но я не рабыня! — воскликнула она.

— По закону — нет, — ответил я.

— По какому закону из меня можно сделать рабыню? — спросила леди Флоренс. — Это бессмысленно.

— Скажи это девушкам, которые носят ошейники и находятся в полной власти своих хозяев, — ответил я.

— Майлз из Вонда — глупец! — резко бросила леди Флоренс.

— Не меняй позу, — предупредил я.

Она взглянула на меня.

— Посмотри на меня, Джейсон!

Я посмотрел. Это доставило мне удовольствие.

— Ты думаешь, такая, как я, может когда-нибудь стать рабыней?

— Да, — ответил я.

— Я выгляжу как рабыня?

— Да, — ответил я.

Она закричала от злости.

— Не меняй позы, леди Флоренс, — предупредил ее я.

— Очень хорошо, Джейсон, — холодно проговорила она.

— Кажется, ты замерзла, — заметил я, — я мог бы согреть тебя.

— Не смей трогать меня!

— Возможно, ты забыла, что ты — пленница, — напомнил я.

Она взглянула на меня с испугом.

— Нет, не забыла.

— На спину, рабыня!

Леди Флоренс подчинилась, отбросив цепь в сторону.

— Пожалуйста, не говори со мной таким тоном, — попросила она, — пожалуйста, не называй меня рабыней.

— Ты забыла, что я держал тебя в своих объятиях?

— Я — леди Флоренс, — сказала она.

— Леди Флоренс — прелестная рабыня, — ответил я.

— Нет!

— Не забудь, я держал тебя в своих объятиях!

— Я — леди Флоренс, — повторила она. — Я не рабыня!

— На тебе та-теера конюшенной девицы.

— Это ничего не значит!

— Тогда сними ее. — Я сорвал с нее тунику. — Да, леди Флоренс на самом деле — очаровательная рабыня!

— Зверь, — сказала она, — что ты собираешься делать со мной?

— Я хорошо сражался, — проговорил я, — я выиграл много схваток.

— Зверь!

— Я думаю, ты подойдешь мне.

— Подойдешь мне? — повторила она за мной.

— Я хорошо сражался, — снова начал я, — я выиграл много схваток.

— Да, — проговорила леди Флоренс.

— Обычно принято вознаграждать победителя.

— Я отказывала тебе в таких наградах, — проговорила она.

— Верно.

— Но теперь ты решил, что я, твоя бывшая хозяйка, сама должна стать твоей наградой?

— Решил, — подтвердил я.

— Я не награда для мужчины! — заявила леди Флоренс.

— Тогда почему ты лежишь прикованная в моем стойле?

— Я не привыкла думать о себе как о награде для мужчины, — ответила она.

— Привыкай.

— Хорошо, — сердито ответила она, — я — награда для мужчины! Ты так решил!

— Да.

— Ты думаешь, я достаточно хорошенькая, чтобы стать наградой для мужчины?

— Я так думаю и вижу, что эта мысль тебе нравится.

— Нет! Нет! — возмутилась она.

Я строго посмотрел на нее.

— Да, — согласилась леди Флоренс. — эта мысль мне нравится. Пожалуйста, не бей меня.

Я улыбнулся.

— Это все потому, — прошептала она, — что я не привыкла думать о себе как о награде.

— Все еще не привыкла, — отметил я.

— Все еще, — прошептала она.

— Это одна из тех вещей, для которых ты пригодна.

— Я поняла.

— Улыбнись, — велел я.

— Улыбнуться?

— И подними руки ко мне!

Она попыталась улыбнуться и протянула ко мне руки.

— Скажи: «Ты хорошо сражался. Ты выиграл много схваток».

— Ты хорошо сражался. Ты выиграл много схваток, — повторила она.

— Теперь скажи: «Твоя девушка надеется угодить тебе».

— Твоя девушка надеется угодить тебе, — повторила леди Флоренс.

Тогда я опустился рядом с ней и заключил ее в объятия. Она глубоко вздохнула.

— Зачем ты так поступаешь со мной?

— Я заслужил тебя, — ответил я.

— Возьми еще раз то, что заслужил, — молила она.

— Сейчас, — ответил я.

— Целуй и ласкай как следует, рабыня, — говорил я.

— Да, я — рабыня, — плакала леди Флоренс. — Я — рабыня!

— Целуй и ласкай, — повторял я.

— Да, — плакала она, — да, да, да!

— В твоих руках я, леди Флоренс, поняла, что я — рабыня, — прошептала она, нагнувшись ко мне.

Мы были в темноте. Лампа снова выгорела и погасла. Я чувствовал ее волосы и цепь, спускающуюся с ее железного ошейника у себя на груди.

— Я не знала, что я — рабыня, — проговорила она. — Твое возбуждение, твоя отзывчивость доказали это.

— Я не знала, что могу испытывать такие чувства или вести себя так.

Я лег на нее.

— Ты никому никогда не должен говорить, что я — рабыня, — сказала леди Флоренс, — ты единственный человек на свете, который знает это.

— На какое-то время, — ответил я.

Она, испуганная, застыла в моих руках.

— Пускай это будет наш секрет, — взмолилась она, — не говори никому!

— Почему?

— Никто не должен знать, что я сексуально отзывчива.

— Почему? — повторил я.

— Это разрушит мою репутацию, — объяснила леди Флоренс.

— Безусловно, мужчины имеют право знать это, — ответил я.

— Нет, нет!

Я рассмеялся.

— Не делай мою сексуальную отзывчивость достоянием гласности, — сказала она, — я тебя умоляю!

— Почему? — настаивал я.

— Я — свободная женщина.

— Которая является соблазнительной рабыней, — заметил я.

— Уважай меня!

— Тебя не будут уважать, — ответил я, — тебя будут желать.

— Насколько мы, женщины, зависим от вас, дикарей, — сказала она.

— Ты даже не представляешь, что это такое — быть зависимой от мужчины, — проговорил я.

— О? — не поняла леди Флоренс.

— Да, ты просто пленница.

— Но не рабыня, — добавила она.

— Да, — согласился я.

— Хоть капля гордости у меня осталась, — сказала леди Флоренс.

Я улыбнулся про себя. Насколько она была чувственна, будучи свободной женщиной! Трудно было даже представить, какой бы она стала, превратившись в рабыню.

— Женщина для наслаждений, — заметила она, — это, по крайней мере, выше, чем просто рабыня.

— Да, — согласился я, — женщина для наслаждений, если она свободна, в тысячу раз выше, чем рабыня.

— Да, — подтвердила она, целуя меня.

— Вы готовы снова исполнять свою роль, леди Флоренс? — вежливо спросил я.

— Как женщина для наслаждений, каковой я являюсь?

— Конечно, — ответил я.

— Да, Джейсон!

— Начинайте, леди Флоренс.

— А если я откажусь? — спросила она.

— Тогда вы будете наказаны плетью, — ответил я.

— Ты смог бы это сделать?

— Да, и без жалости, — ответил я.

— Я буду играть свою роль, — согласилась она.

— Старайся, поскольку ты женщина для наслаждений.

— Да, Джейсон, — ответила леди Флоренс.

28. ЩИКОЛОТКИ ЛЕДИ ФЛОРЕНС НЕ СВЯЗАНЫ

— Почему ты связываешь мои руки за спиной? — спросила она, лежа на животе.

Наступал рассвет. С помощью ключа я расстегнул ошейник на ее горле и отбросил его вместе с цепью в сторону.

— Уже утро, — сказала леди Флоренс, повернув голову, — несомненно, гвардейцы скоро будут здесь.

— Сомневаюсь, — ответил я, — многие поместья разорены и разграблены. Но конечно, гвардейцы рано или поздно прибудут сюда.

— Я готова договориться с тобой, Джейсон, — сказала она. — Почему ты завязываешь ремень у меня на шее?

Я затянул узел у нее под подбородком. Затем обернул ремень несколько раз вокруг ее горла и закрепил свободный конец. Таким образом он сможет служить в качестве поводка.

— Что ты имеешь в виду? — проговорил я.

— Ты жестоко обращался со мной, — сказала она, — но я терпелива. Я могу многое простить.

— Леди Флоренс великодушна, — заметил я.

— Освободи меня, — попросила она, — развяжи меня. Сними этот ужасный ремень с моей шеи. Это слишком похоже на поводок рабыни.

— Это действительно поводок для рабыни, — подтвердил я.

— Пожалуйста, Джейсон! — проговорила она.

— Поза! — резко скомандовал я.

Она приняла позу рабыни так быстро, как только смогла. В этот раз это была поза рабыни для наслаждений.

— Ты собиралась договориться со мной, — напомнил я.

— Пожалуйста, позволь мне принять другую позу, — попросила леди Флоренс.

— Нет, — ответил я.

— Мне трудно разговаривать с тобой, — объяснила она, — пока я связана, пока у меня на шее кожаный ремень, пока я стою перед тобой на коленях да еще в позе рабыни для наслаждений.

— Говори, — велел я.

— Я готова быть терпимой с тобой, — начала она, — я даже готова не замечать в какой-то степени твою неучтивость вчера и сегодня ночью.

— Вы действительно великодушны, леди Флоренс, — проговорил я, улыбаясь про себя.

Мне было смешно слышать, как она называет неучтивостью насилие, которому я ее подверг, и испытания, через которые я заставил ее пройти.

— Я даже готова, — заявила леди Флоренс, — рассмотреть твою дальнейшую карьеру в моем имении.

— Зачем бы вам делать это?

— Ты спас меня от бандитов, которые хотели сделать меня рабыней.

Она улыбнулась.

— Если бы не ты, Джейсон, — продолжала она, — я бы сейчас чувствовала под ногами опилки загона для рабов, перед тем как меня выставили бы на торги.

— Возможно, — согласился я.

На самом деле мне не думалось, что события развивались бы так быстро. Многие девушки продаются спустя несколько дней после пленения, а те, которых специально обучают, — через несколько недель, а то и месяцев. Тренированные невольницы, при прочих равных условиях, имеют лучшую цену.

— И в награду за эту великую услугу, — продолжала леди Флоренс, — я готова забыть твое невольное и отчасти случайное унижение моего достоинства и предложить хорошую работу в имении.

— Такая щедрость просто ошеломляет, — ответил я, — каковы ваши условия?

— Их два, — сказала она.

— Каково же первое условие?

— Ты никогда не должен никому рассказывать о моей слабости, о моем сексуальном темпераменте, — произнесла она.

— Но это абсурдно, — сказал я. — Вы невероятно и восхитительно темпераментны. Это особенность, присущая вам. Мужчины имеют право знать об этом. Они вправе знать, какие необычайные удовольствия вы можете им доставить.

— Нет!

— Не нет, а да, моя дорогая леди Флоренс, — заявил я.

— Не открывай моего секрета, — попросила она.

— При прикосновении сильного мужчины ваше тело само расскажет об этом, — заметил я.

Она вздрогнула.

— Сведения о женщинах, подобных вам, вроде их роста и веса, цвета их волос и темперамента всегда становятся достоянием гласности.

— Гласности? — повторила леди Флоренс. — Сведения о женщинах, подобных мне? Я не понимаю.

— Каково ваше второе условие? — спросил я.

— Чтобы ты, нанявшись ко мне на работу, повиновался мне во всем и делал все, что я пожелаю, — объяснила она.

— То есть я буду, по сути, вашим нанятым рабом?

Леди Флоренс кивнула головой.

— Я отвергаю ваше предложение, — сказал я.

— Нет, Джейсон, — возразила она. — Пожалуйста…

Я подошел к двери сарая и открыл ее. Почти рассвело. Мне надо было уходить. Я не хотел задерживаться. Хотя гвардейцы прибудут не раньше чем через несколько часов, у меня не было желания встречаться с ними. Обернувшись, я посмотрел на леди Флоренс.

— Я буду тебе много платить, — сказала она.

— Нет, — отказался я.

Хотя меня и не интересовало ее предложение, я все-таки не думал, что она в действительности могла бы мне много платить. Ее дом, а также хозяйственные постройки были сожжены. Тарларионы разбежались. Несмотря на то что она сохранила какое-то имущество, леди Флоренс стояла на грани банкротства.

— Ты намереваешься избежать встречи с гвардейцами? — спросила леди Флоренс.

— Безусловно, — ответил я.

— Не делай этого. Я походатайствую перед гвардейцами за тебя, — пообещала она. — Я не разрешу им причинить тебе зло. Останься со мной в моем имении.

— В качестве наемного раба? — спросил я.

— Да.

— Нет, — повторил я.

— Тебе некуда идти, — сказала леди Флоренс, — у тебя нет денег.

Я взглянул на нее, и она отпрянула.

— Не меняй надлежащую позу, — приказал я.

Леди Флоренс осталась стоять на коленях, откинувшись на пятки, с расставленными коленями, прямой спиной, высоко подняв голову. Ее запястья оставались связанными за спиной, темный кожаный ремень был намотан на шею.

— Не смотри на меня так, — попросила она, — я не рабыня!

Я улыбнулся.

— Я не рабыня! — повторила леди Флоренс.

— Я должен идти, — сообщил я ей, собирая припасы, оказавшиеся под рукой. У меня были пища, вода и меч, который я забрал у Оргуса.

— Ты твердо решил уйти?

— Да, — ответил я.

Она попыталась освободиться из пут.

— Ты ведь не оставишь меня в таком виде? Я не хочу, чтобы гвардейцы нашли меня связанную и обнаженную, как рабыню для наслаждений!

— Оставлю, — ответил я.

— Принеси мне одежду!

— Нет, — отказался я.

— Я сама могу найти свою одежду, — сказала она, — я знаю, что ты хочешь побыстрее уйти. Просто развяжи меня.

— Нет.

— Я не понимаю!

— Вы, конечно, заметили, что ваши ноги не связаны, — сказал я.

Она гневно посмотрела на меня.

— Встать, леди Флоренс, — приказал я.

— Нет! — закричала она.

Я взглянул на плеть для рабов.

Леди Флоренс быстро поднялась на ноги. Я подумал, что из нее выйдет очаровательный спутник, хотя бы на какую-то часть моего путешествия.

29. МЫ ДВИГАЕМСЯ НА ЮГ. ИСТОРИЯ, РАССКАЗАННАЯ ПРЯДКОЙ ВОЛОС. Я РЕШИЛ ПОДГОТОВИТЬ ЛЕДИ ФЛОРЕНС ДЛЯ РАБСТВА

— Это сумасшествие! — проговорила леди Флоренс. — Ты не можешь взять меня с собой!

Я строго посмотрел на нее. Она задрожала.

— Было бы сложно удерживать меня для выкупа.

— Это правда, — признал я.

— Тогда оставь эту идею, — попыталась убедить меня она.

— У меня ее никогда и не было, — заверил я.

— Тогда я не понимаю, что тебе нужно?

— Я ищу земную девушку, — объяснил я, — по имени Беверли Хендерсон. Ее привезли сюда вместе со мной как рабыню. Она принадлежит, как я думаю, Онеандру из Ара.

— К сегодняшнему дню она могла поменять много хозяев, — заметила леди Флоренс.

Это было правдой. Рабыни часто переходили из рук в руки.

— Я должен найти ее.

— Чтобы бросить к своим ногам? — спросила леди Флоренс.

— Конечно нет, — ответил я, — я намереваюсь освободить ее от рабского ошейника.

— Но она земная девушка, — возразила леди Флоренс, — а земные девушки — прирожденные рабыни. Они подходят для ошейника.

— Нет. Нет! — крикнул я.

— Но это все знают, — удивилась леди Флоренс.

— Ты хочешь получить удар плетью?

— Нет, Джейсон!

Я потащил ее к двери сарая, и спустя несколько мгновений мы уже шли по полям, мимо развалин ее поместья. Светило солнце.

— Ты направляешься не в Вонд, — заметила она. — Мы движемся на юг.

— Я знаю, — ответил я, изучая небо.

— Началась война. Ты можешь наткнуться на солдат Ара, — проговорила леди Флоренс.

— Возможно, — ответил я.

— Но я из Вонда! — удивилась она.

— Да.

— Конечно, ты знаешь, какая судьба может ожидать меня, если я попаду в их руки.

— Да, знаю.

Внезапно леди Флоренс остановилась и повернулась ко мне, дергая связанными руками.

— Почему ты уводишь меня из моих владений, Джейсон? Какую роль ты отводишь мне в своих планах?

— Ты еще не догадалась?

— Почему мы идем на юг? Что ты пытаешься сделать?

— Ты помнишь леди Мелпомену? — спросил я.

— Конечно. Бесстыдная девка!

— Я не думаю, что она была более темпераментной, чем ты, — сказал я.

Леди Флоренс покраснела.

— Я продала ее как рабыню, — произнесла она.

— Кому?

— Теналиону из Ара.

— Его стоянка, — сказал я, — учитывая время, требуемое, чтобы достичь твоего дома и вернуться обратно, находится в двух днях пути отсюда.

Она в ужасе посмотрела на меня.

— Не шути, пожалуйста, Джейсон.

— Работорговцы, — начал я, — следуют за армиями и опережают их. Учитывая нынешние времена, я не думаю, что он оказался в окрестностях Вонда случайно. К тому же, будучи работорговцем, Теналион сотрудничает со многими. Я подозреваю, что в его лагерь попадают не только захваченные разбойниками нагие женщины из предместий салерианских городов, взятые в плен участниками рейдов из Ара, но и женщины, захваченные воинами Коса и других городов Салерии. Такой лагерь является, по сути, нейтральной территорией, куда мужчины воюющих сторон могут безопасно доставить добычу, попавшую в их цепи.

— Теналион узнает меня, — сказала она, — и быстро освободит.

— Несомненно, что он уже подсчитал в уме, сколько сможет получить за тебя, — заметил я.

— Он знает меня!

— Ты думаешь, он будет необъективен, — промолвил я, — когда поставит тебя на оценочную платформу и прикинет, сколько ты стоишь?

— Не веди меня к Теналиону, — попросила леди Флоренс, — я боюсь его.

— Тебе и следует его бояться, женщина из Вонда.

— Ты просто разыгрываешь меня, — внезапно расхохоталась она.

— И все-таки ты связана, и на шее у тебя намотан ремень, — ответил я.

— Ты меня временно держишь в заложницах, вот и все!

— И что потом? — поинтересовался я.

— А потом ты отпустишь меня. — Леди Флоренс снова засмеялась.

Я развернул ее и подтолкнул вперед.

— Куда мы направляемся? — снова спросила она.

— В лагерь к Теналиону.

— Но почему, Джейсон? По какой причине? — взмолилась леди Флоренс.

— Он знает тебя, — сказал я, — и знает, что происходило в Вонде и его окрестностях. Он знает, например, что тебя добивались в качестве свободной спутницы многие богатые поклонники из Вонда, но ты считала себя слишком хорошей для них и всем отказала.

— О Джейсон! — воскликнула леди Флоренс.

Я толкнул ее вперед. Теперь она рыдала.

— Иди быстрее, — приказал я.

Она запнулась. Я посмотрел на небо, изучая его.

— Без сомнения, эти молодые люди, — заговорил я, — приглашенные на частную распродажу, будут бешено торговаться из-за тебя. Теналион наверняка получит хорошую цену, хотя ты и не тренирована.

— Ты не можешь продать меня! — плакала она. — Я не рабыня!

— Времена жестоки, леди Флоренс, — сказал я ей, — двигайся!

— Я не рабыня, — продолжала настаивать она, — ты сошел с ума, если думаешь, что можешь так просто продать меня.

— Посмотрим, — ответил я, — иди вперед.

Внезапно она обернулась и упала на колени на траву передо мной.

— Я знаю, что ты можешь продать меня. Но, пожалуйста, не делай этого!

— Почему?

— Я не рабыня! — Она всхлипывала.

— Горианцы думают, что в каждой женщине живет рабыня, — ответил я.

— Верни меня в Вонд, — молила леди Флоренс, — я дам тебе другую женщину, настоящую рабыню, которую ты можешь продать. Только отпусти меня!

— Ты думаешь, что сможешь найти для меня другую женщину? — не поверил я.

— Да, да!

— Есть одна девушка, которая меня интересует, — сказал я, — очевидно, одна из твоих собственных рабынь.

— Да? — с готовностью откликнулась она.

— Та, которую ты так благородно прислала, чтобы удовлетворить меня в темноте туннеля.

Леди Флоренс побледнела.

— Как я вспоминаю, у нее даже не было имени, — сказал я, — к ней обращались, если я правильно помню, «новая рабыня».

Моя бывшая хозяйка дрожала и боялась встретиться со мной взглядом.

— Она и в самом деле, наверное, была новой рабыней, — продолжал я. — У нее еще не было ни клейма, ни ошейника.

— Да, Джейсон, — прошептала леди Флоренс.

— Она была настоящей рабыней, как ты полагаешь? — спросил я ее.

— Да, — со злостью проговорила леди Флоренс, — она была настоящей рабыней!

— Ты можешь отдать ее мне?

— Нет, — ответила она, — нет.

— Почему?

— Я уже говорила тебе, — сказала леди Флоренс, — я продала ее! Я продала ее!

— Но ты сказала мне неправду, — проговорил я.

Она осторожно взглянула на меня.

— Откуда ты знаешь?

— Такие новости быстро распространяются в конюшнях, — объяснил я. — Если бы ты продала рабыню, я бы слышал об этом.

— Понимаю, — заметила леди Флоренс.

— Почему ты солгала?

— Я… я ревновала к ней, — сказала она, — я хотела, чтобы ты думал, что ее больше нет в имении.

— Но она все еще была в имении, не так ли?

— Да, ты прав.

— Что же с ней стало?

— Несомненно, ее захватили бандиты, когда ворвались в имение, — ответила она.

— Я так не думаю, — сказал я. — Я видел домашних рабынь и конюшенных девиц, привязанных к седлам разбойников, но все они мне знакомы. Там не было никакой новой рабыни.

— Я не знаю, что с ней стало! — прошептала, отвернувшись и дрожа, леди Флоренс.

— Но ты абсолютно уверена, что она была настоящей рабыней?

— О да, — уверила меня леди Флоренс, — та девица была настоящей рабыней.

— Ты бы сказала, она годится для ошейника?

— Да, Джейсон, — согласилась леди Флоренс.

— Интересно, увижу ли я когда-нибудь ее снова? — задумчиво произнес я.

— Ты бы никогда не узнал ее, если бы увидел, не так ли? — проговорила леди Флоренс — Ведь по моему приказу она служила тебе в полной темноте.

— Я мог бы ее узнать, — возразил я.

— Но как? — осторожно спросила леди Флоренс.

— По росту и весу, — сказал я, — она мало отличается от тебя.

Леди Флоренс сердито передернула плечами.

— Ее бедро было таким же гладким, как твое, — начал я, — и ее горло, как и твое, было свободно от жесткого ободка рабства. Без сомнения, отсутствие этих знаков необычно для рабыни.

— Да я просто не приказала надеть на нее ошейник и заклеймить, — объяснила леди Флоренс, — она была, в конце концов, новая рабыня.

— Но разве это не первое, что делают с женщиной, когда та становится рабыней? — поинтересовался я.

— Иногда, — пожала плечами леди Флоренс.

— Ее голос был похож на твой, — заметил я.

— На что ты намекаешь! — сердито потребовала ответа бывшая госпожа.

— А ее волосы, — проговорил я, — они были такие же, как твои?

— Нет, нет! Она была блондинка, чистая блондинка! — Леди Флоренс выпрямилась и улыбнулась.

— Значит, твои волосы совсем другие, — заговорил я.

— Да, — подтвердила она.

Я медленно подошел к леди Флоренс. Она, выпрямив спину, стояла на коленях.

— Твои волосы — золотисто-каштановые, — проговорил я.

— Да.

— Они довольно необычны, — заметил я.

— Мне нравятся мои волосы, — призналась она.

— И это понятно, — сказал я, — таким волосам станут завидовать многие рабыни.

— Ты не должен так говорить.

— Ты не знала, что каштановые волосы очень ценятся на невольничьих рынках?

— Я слышала об этом.

— Ой! — вскрикнула леди Флоренс, когда я дернул ее за волосы. Потом подошел к ней спереди и протянул прядь волос.

— Зачем ты сделал это? — спросила она.

— Это твои волосы? — не отвечая, задал я свой вопрос.

— Конечно. Зачем ты вырвал их у меня?

— Чтобы позже опознать тебя по ним, — объяснил я.

— Я не понимаю.

— Зачем ты солгала мне?

— О чем?

— О цвете волос новой рабыни.

— Я не лгала.

— Эти волосы кажутся тебе светлыми? — спросил я, показывая ей прядь волос, которую она только что признала своей.

— Нет, конечно нет.

— Это твои волосы, не так ли?

— Конечно, — согласилась леди Флоренс.

— Интересно.

— Что? — не поняла она.

— Эти волосы, которые ты только что признала своими, я вырвал несколько дней назад с головы загадочной «новой рабыни».

— Ты вырвал их у меня только что, — возразила моя бывшая госпожа.

— Нет, — я открыл левую ладонь, — вот прядка волос, которую я только что вырвал. Другую, спрятанную в тунике, я носил с собой несколько дней. Я достал ее оттуда, когда стоял за твоей спиной.

Я протянул ей обе прядки.

— Посмотри, они одинаковы.

Леди Флоренс побледнела.

— Приветствую тебя, новая рабыня, — сказал я.

— Приветствую тебя, — пробормотала она, испуганно глядя на меня.

— Приветствую — что?

— Приветствую, господин, — произнесла леди Флоренс.

Я повалил ее спиной на траву. Трава была высокой и скрывала нас.

— Что ты собираешься делать со мной?

— Взять тебя силой, как рабыню, — ответил я.

— Я только притворялась рабыней, — заплакала она.

— С этим притворством будет быстро покончено в лагере Теналиона, когда раскаленное железо прижмут к твоему бедру и когда ошейник сомкнётся на твоем горле, — заверил я.

— Убери руки! Что ты делаешь?

— Я готовлю тебя к рабству.

— Освободи меня!

Я ртом прижался к ее рту и ощутил ее губы, полные, влажные, на своих губах.

— Ни за что, — ответил я.

30. МЫ ПРОДОЛЖАЕМ НАШЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

Через несколько мгновений она, содрогаясь, встала на колени и опустила голову к моим ногам.

— Ты обошелся со мной как с рабыней.

— Ты — рабыня, — ответил я, — за исключением нескольких формальностей, которые скоро будут выполнены.

— Нет, — заплакала леди Флоренс, — нет!

— Начиная с этого времени и до того момента, как мы прибудем в лагерь Теналиона, — сказал я, — ты будешь вести себя как настоящая клейменая рабыня. Это поможет тебе привыкнуть к своему будущему положению. На самом деле это сможет спасти твою жизнь.

— Пожалей меня, Джейсон, — попросила леди Флоренс.

Я приподнял ее голову за волосы и присел рядом с ней.

— О! — воскликнула она.

Я дважды ударил ее.

— Разве рабыня смеет обращаться к своему господину по имени?

— Нет! — со слезами на глазах ответила моя бывшая хозяйка.

— Что нет?

— Нет, господин, — проговорила она.

Я отпустил ее волосы и встал.

— Боюсь, я никогда не буду в состоянии совершить переход от свободной женщины к рабыне.

Я рассмеялся над ее словами, и она сердито посмотрела на меня.

— На самом деле нет никакого перехода, который надо совершать, — заверил я ее.

— Почему? — удивилась леди Флоренс.

— Потому что ты — женщина. Поднимайся, — приказал я.

Полная ярости, со связанными руками, она встала на ноги.

— Повернись!

Она выполнила приказ.

— Ты считаешь, что необходим поводок? — спросила она. — Значит, меня поведут на рынок на ремне, как животное на привязи?

— Я использую поводок, когда стемнеет, — ответил я.

Использование поводков среди хозяев бывает разным. В некоторых случаях он нечто большее, чем простая привязь. Поводки часто используются для гордых, непокорных и непослушных девушек, чтобы прилюдно унизить их. После применения поводка бывшая упрямица часто сама просит хозяина разрешить ей следовать за ним по пятам, занимая четко положенное ей место.

Поводки обычно используются в городах. В этом случае непривязанная рабыня может доставлять неудобства. Также их употребляют в холмистых или покрытых лесом местностях, где рабыня, не будучи привязанной, может попытаться убежать. Не лишним оказывается использование поводка в местах, где девушку могут похитить. Следует заметить, что поводок, кроме своего удобства в отношении контроля за рабыней, является и хорошим учебным пособием, особенно если его использовать в качестве удавки. Многие инструкторы применяют его одновременно с плетью.

Рабынь нередко учат использовать поводок для усиления своей соблазнительности. Они могут забавляться с поводком, обвивая свое тело, беря его в рот, перебирая пальцами и так далее. Чтобы провести тест возможностей рабыни, работорговцы часто сажают девушку на поводок и наблюдают, как она, несмотря на видимое сопротивление и непокорность, подсознательно использует его для увеличения своей привлекательности. Это показывает, что в глубине души она не против того, чтобы оказаться на поводке у своего хозяина.

И в самом деле, довольно часто поводок приводит к пробуждению женской сексуальности. По-видимому, задачей таких вещей, кроме ограничения свободы движения, является стремление дать понять женщине, что она — животное, рабыня. Такие приспособления, как наручники, клеймо или ошейник, подсказывают ей, каковы истинные законы природы. Поводок, исключая даже важность его применения в обучении, оказывает огромное воздействие на женщину. Это очень простой путь убедить невольницу в том, что она — рабыня. Кроме того, поводок всегда может напомнить ей об этом. Некоторые девушки не могут поверить, что они рабыни, пока их не посадят на поводок. Но после того, как это сделано, у нее уже не остается сомнений. Некоторые девушки умоляют посадить их на цепь, иногда приползая к своим хозяевам, держа в маленьких прекрасных зубках поводки. Хозяева используют поводок по различным поводам. Горианская пословица гласит, что рабыня на поводке — это горячая рабыня.

— Итак, ты воспользуешься поводком, когда стемнеет, — сказала леди Флоренс.

— Да, — ответил я.

— Очевидно, ты не позволишь мне убежать, — заключила она.

— Именно.

— Позволь поторговаться с тобой за мою свободу?

— Двигайся дальше.

— Да, господин, — сказала она.

31. МЫ ПРОДОЛЖАЕМ ДВИГАТЬСЯ НА ЮГ

Стоял жаркий полдень. Солнце было высоко.

— На спину, — приказал я.

Леди Флоренс легла, и я овладел ею. Затем повернул ее на живот и развязал руки, стянутые за спиной. Потом перевернул ее на спину и, скрестив ей запястья, связал их спереди, опустив к животу при помощи ременной петли.

— На ноги, — велел я, — двигайся на юг!

— Почему ты связал мне руки таким образом? — спросила она.

— Потому что ты красива, — ответил я.

— Понимаю, — сказала леди Флоренс.

— Пошли.

— Да, господин, — ответила она.

32. Я НЕ СЛУШАЮ МОЛЬБЫ ЛЕДИ ФЛОРЕНС

— Я не думала, что у тебя хватит наглости посадить меня на поводок, — сказала она.

Мы расположились в небольшой рощице. Я лежал на спине и смотрел вверх на луны Гора, проглядывающие сквозь ветки деревьев. В темном небе горели звезды.

Леди Флоренс прижалась ко мне. Я снова связал ее руки и привязал за шею к дереву. Узел находился у нее под подбородком.

— Как же ты осмелился надеть на меня поводок?

— Я не понимаю тебя, — ответил я.

— Я ведь еще свободна, ты же знаешь.

— Да, — согласился я, — по закону.

— Я в ярости, — сказала леди Флоренс и поцеловала меня.

— Почему?

— Я свободна, — начала она, — а это так унизительно! Как будто я рабыня.

— Понятно.

— Я полагаю, поводок необходим из соображений безопасности пленницы, — заметила она.

— Я не думаю, что это необходимо, — возразил я, — но зато удобно.

— Удобно! — воскликнула она. — Ты привязал меня, потому что это удобно тебе!

Леди Флоренс поднялась на локте, ремень обвивал ее горло.

— Да, — подтвердил я, — но была и другая причина.

— Какая?

— Потому что ты такая хорошенькая на поводке, леди Флоренс, — объяснил я.

Она молча взглянула на меня.

Незадолго до темноты, когда мы еще были в дороге, я положил леди Флоренс на спину и развязал ей руки. Затем повернул на живот и связал ей руки уже за спиной. Потом снова повернул ее на спину и размотал часть длинного ремня с ее шеи. После этого дважды дернул за него. Леди Флоренс задохнулась.

— Неплохо, — заметил я.

Отпустив ремень, давая послабление, я поднял ее на ноги. Она посмотрела на меня безумными глазами.

— На мне поводок, — не веря себе, прошептала она.

Я повернулся и потащил ее за собой. Дважды мы останавливались, чтобы леди Флоренс могла отдохнуть. Каждый раз она падала на колени совсем близко от меня. Во второй раз, жалобно посмотрев на меня, она поцеловала мое бедро. Вот какой эффект может производить поводок на женщину. Между прочим, горианский поводок не похож на простой ремень, который использовал я. Он имеет замок и пристегивается либо к ошейнику, либо к кольцу на ошейнике. Следует заметить, что существуют еще такие приспособления, как поводок для рук и для ног.

— О чем ты думаешь? — спросил я, лежа под деревьями.

— Я думала, — призналась леди Флоренс, — что когда-то ты был всего лишь моим шелковым рабом.

Я промолчал.

— Если бы ты был более сговорчив, — продолжала она, — а я более свободна, я могла бы попытаться заработать свою свободу, оказывая тебе интимные услуги.

— Но услуги, которые ты можешь оказывать, уже мои, и я могу их требовать, — заметил я.

— Это правда, — согласилась она.

— Я требую их.

— Чтобы я смогла заработать свою свободу? — спросила леди Флоренс.

— Нет, — ответил я, — чтобы ты могла, практикуясь, улучшить свое умение, рабыня.

— Я не рабыня.

— Ты будешь вести себя как рабыня, — приказал я.

Леди Флоренс сердито взглянула на меня.

— Иди сюда, — сказал я, держа поводок.

— Ты держишь меня на поводке. Я подчиняюсь, — ответила она.

Когда она была не более чем в дюйме от меня, я дернул поводок так, чтобы она стала еще ближе.

— Завтра ты доставишь меня в лагерь Теналиона?

— Да.

— Не веди меня на поводке.

— Но это обычно, что девушку доставляют на невольничий рынок и уводят с рынка на поводке, — заметил я.

— Но Теналион знал меня как свободную женщину, — проговорила леди Флоренс.

— Скоро ты будешь известна ему как очаровательная рабыня.

— Не на поводке! — заплакала она.

— На поводке.

— Мое желание ничего не значит?

— Ничего.

Она снова зарыдала, и я кинул ее на землю.

— Не продавай меня, — молила она.

— Молчи, очаровательная рабыня, — приказал я.

— Да, господин, — произнесла леди Флоренс.

— Завтра, — тихо прошептала она, — ты вернешься со мной в мои владения и освободишь меня.

— Нет.

— Ты не можешь продать меня, — сказала леди Флоренс, — это безумие!

— Никакого безумия, — ответил я, — ты просто предмет купли-продажи.

— Ты не можешь продать меня после всего, что я сделала для тебя этой ночью, — она начала плакать, — я вела себя как рабыня!

Я подтянул леди Флоренс к себе за поводок. Она застонала. Потом я повернул ее на спину и, положив руку ей под подбородок, заставил откинуть голову.

— Как рабыня, — снова сказала она.

Я поцеловал ее в губы и поднял голову.

— Сейчас ты снова повторишь это, — прошептал я.

— Я должна, — ответила леди Флоренс, — ты держишь меня на поводке.

Она извивалась и стонала в моих объятиях. На шее у нее был поводок, а руки связаны сзади.

— Ты станешь горячей рабыней, — заметил я.

— Я на привязи, — сказала она, — я должна повиноваться.

— Ты по сути своей — рабыня. Это гораздо сильнее поводков и ошейников.

— Ласкай меня! — молила она, приподнявшись, и прижалась ко мне.

— Ты великолепна, леди Флоренс, — промолвил я.

— Я хочу, я хочу, — в ужасе прошептала она.

— Что?

— Я хочу кричать, как покоренная рабыня!

— Так кричи!

— Я — рабыня! — рыдала она. — Я признаю это!

Затем она задрожала в моих руках так сильно, что я едва удержал ее, а потом зарыдала от радости. Я продолжал обнимать и целовать ее. Она была красива, я вошел в нее в порыве страсти, и мы слились в экстазе.

— Спасибо, господин, — прошептала леди Флоренс.

Я не отпускал ее.

— Я — рабыня, верно? — спросила она.

— Верно.

— Я всегда боялась, что это так, — призналась она.

— Само по себе это не страшно, — успокоил ее я, — бояться надо состояния рабства и своих будущих хозяев.

— Я этого и боюсь. Но разве настоящая рабыня вроде меня не должна быть в рабстве и иметь хозяина? Ведь иначе она не сможет быть полностью удовлетворена.

— В том мире, который я когда-то знал, под названием Земля, — проговорил я, — принято не исполнять желания рабынь. А по некоторым законам их вообще нельзя удовлетворять.

— Жестокие законы, — произнесла она.

— Мир Гора тоже жесток, — сказал я, — но его жестокость не лицемерная, а открытая. Она честна и понятна. Не разрушительна, не коварна. Горианцу не придет в голову отказать рабыне в праве на ошейник. Ее не заставят разрушать и скрывать свои глубочайшие биологические склонности и чувства, жажду быть женщиной, принадлежащей мужчине.

— Я — рабыня, — проговорила леди Флоренс.

— Да.

— Я хочу быть рабыней, — призналась она, — но я… боюсь.

— Это действительно страшно, — подтвердил я.

— Что хозяин может сделать со мной? — спросила она.

— Все, что захочет, — ответил я.

— Я боюсь.

— Ты и должна бояться.

Внезапно леди Флоренс в отчаянии отскочила от меня и, испуганно отбежав на длину поводка, стала рваться на волю. Она пыталась высвободить руки, но безуспешно. Она была очень красива в своих попытках освободиться. Ей не удалось этого сделать.

— Я не хочу быть рабыней!

— Сегодня к вечеру, — сказал я, — тебе поставят клеймо на бедре, и ты будешь носить ошейник.

— Я не хочу быть рабыней! — снова закричала она.

— Не ты принимаешь решение, — заметил я.

— Я не хочу быть рабыней. — Упав на колени передо мной, леди Флоренс заплакала. — Освободи меня, — умоляла она, — освободи меня!

— Постарайся угождать своим хозяевам, — сказал я, — возможно, тогда тебе будет позволено жить.

Она в ужасе посмотрела на меня.

— Теперь ласкай и целуй меня, — приказал я, — уже рассвет, и нам скоро снова в путь.

— Да, господин, — проговорила она.

33. МЫ ПОДХОДИМ К ЛАГЕРЮ ТЕНАЛИОНА. ПОВОДОК

— Он там! — воскликнул я. — Вот он! — Я указал леди Флоренс на синие и желтые палатки, раскинувшиеся в неглубокой долине между двумя покатыми холмами в нескольких пасангах от нас по южной дороге. Также нашему взору открывались клетки, огороженные загоны и повозки для рабов.

Сегодня поздним утром мы спросили дорогу у мрачного вооруженного малого, который вел двух связанных вместе женщин. Еще раньше мы видели тарнсмена, летевшего в этом направлении, с привязанными к седлу четырьмя девушками.

Теперь мы стояли на вершине холма в траве, под сенью деревьев ка-ла-на, желтых винных деревьев Гора.

— Это лагерь Теналиона, — сказал я.

— Да, господин, — ответила леди Флоренс.

Я обмотал поводок вокруг ее горла, заправив его внутрь.

— Разве ты не поведешь меня в лагерь немедленно? — спросила она.

— Ты так спешишь получить клеймо? — поинтересовался я.

— Неужели они поставят мне клеймо, как будто я такая же, как все? — снова спросила леди Флоренс.

— Ты и есть такая, как все, — ответил я.

— Да, господин.

— Мы немного отдохнем здесь, — проговорил я. — Тут растет виноград. Покорми меня.

Я прилег на локоть и наблюдал, как она срывает ягоды зубами. Затем моя бывшая госпожа подошла ко мне, робко опустилась на колени и стала осторожно перекладывать ягоды из своего рта в мой.

— Принеси воды, — приказал я ей.

Леди Флоренс пошла к ближайшему ручью и, лежа животом на гравии, набрала воды в рот. Потом вернулась ко мне и встала на колени, чтобы я выпил воду из ее рта.

Она выпрямилась, не поднимаясь с колен.

— Ты не боялся, что я попытаюсь убежать?

— Нет, — ответил я.

— У меня нет выхода, — промолвила она.

Я обнял ее и положил на траву рядом со мной.

— Это правда, — согласился я, — у тебя нет выхода.

— Да, господин.

— Я наблюдал, как ты принесла мне еду и питье, — сказал я. — Ты хорошо справилась. Думаю, ты быстро учишься.

— Многому ты уже научил меня, — заметила леди Флоренс.

— Мы рядом с лагерем Теналиона, — проговорил я. — Не хочешь ли ты снова смиренно попросить меня о свободе?

— Нет, господин, — ответила она, — я теперь смиренно прошу разрешить мне угождать тебе.

Позже, когда я разомкнул объятия, она спросила:

— Я хорошо угождаю тебе, господин?

— Да, — признался я.

Я поднялся на ноги, на мгновение потеряв равновесие. Затем взял ножны с мечом Оргуса и повесил их на плечо. Леди Флоренс стояла на коленях в позе рабыни для наслаждений, со связанными сзади руками.

— Ты думаешь, из меня получится хорошая рабыня, господин? — спросила она.

— Да, я думаю, из тебя получится великолепная рабыня, леди Флоренс.

— Ты думаешь, за меня дадут хорошую цену?

— Ты еще не обучена, — ответил я.

— Ты думаешь, за меня дадут хорошую цену? — повторила она.

— Ты — свободная женщина. Ты красивая. У тебя каштановые волосы… — стал перечислять я.

— Ты думаешь, за меня дадут хорошую цену? — Она была настойчива.

— Это вопрос рабыни, — заметил я.

Леди Флоренс раздраженно вскинула голову.

— Да, — наконец сказал я, — думаю, за тебя дадут хорошую цену.

— Да, — с горечью произнесла она, — потому что мужчины из Вонда, мои отвергнутые женихи, заплатят много.

Я рассмеялся над этими словами.

— Господин? — не поняла она.

— Посмотри на себя, — сказал я, — ты на самом деле думаешь, что только отвергнутые женихи проявят к тебе интерес?

— Я не знаю. — Она запнулась.

— Ты превосходная рабыня для удовлетворения мужчин, леди Флоренс, — признался я.

— Для удовлетворения мужчин! — повторила она.

— Мужчины, увидев тебя, будут жаждать надеть на тебя ошейник, — сказал я, — они много заплатят, чтобы купить тебя у Теналиона. Как свободная женщина, ты очень красива. А как рабыня, ты будешь в тысячу раз прекраснее.

— Я буду стараться угождать своим хозяевам, — прошептала она.

— Поднимайся на ноги, леди Флоренс, — скомандовал я, — время идти в лагерь Теналиона.

Я поднялся на вершину холма и встал там между деревьев. Отсюда я мог видеть лагерь с желто-голубыми палатками, клетками, загонами и повозками. Мог видеть, как вооруженный воин ведет туда женщину. Ее одежда была порвана, а руки связаны за спиной. На шее был поводок. Эта женщина пока еще стояла рядом со мной.

— Идем. — Я начал спускаться с холма.

— Господин!

— Да? — Я оглянулся, чтобы посмотреть на нее.

— Ты не забыл кое-что? — спросила она.

— Что?

— Мой поводок.

— Иди сюда, — сказал я.

Леди Флоренс осторожно спустилась и встала рядом со мной. Я спросил:

— Ты хочешь, чтобы я вел тебя на поводке?

— Разве я не собираюсь стать рабыней? — спросила леди Флоренс в ответ.

Улыбнувшись, я отмотал ремень с ее шеи.

— Да, — согласился я и повел ее вниз с холма — плененную красавицу, леди Флоренс.

34. МЫ ВХОДИМ В ЛАГЕРЬ ТЕНАЛИОНА. Я ПРОДАЮ ЛЕДИ ФЛОРЕНС И ХОЧУ ОТЫСКАТЬ РАБЫНЮ БЕВЕРЛИ ХЕНДЕРСОН

Мы вошли в лагерь Теналиона. По лагерю свободно разгуливали несколько рабынь в коротких туниках и ошейниках. Они рассматривали леди Флоренс и откровенно оценивали новенькую.

Мы прошли между гвардейцами. Я видел их восхищенные взгляды. Это вдохновило меня. Гвардейцы были помощниками работорговцев. Они могли выбирать себе лучших рабынь в лагере, кроме девственниц.

— Сюда, — скомандовал я леди Флоренс, ведя ее к центру лагеря, где находились оценочные платформы.

— Да, господин, — ответила она.

Я слышал стук молота по железу. Около платформ на шеи красавиц надевались простые металлические обручи, служащие временными ошейниками. Я чувствовал запах разогреваемого на огне клейма, слышал звук плети, наносящей удары по женскому телу. Я видел девушек в клетках.

— Где оценочная платформа? — спросил я проходившего мимо мужчину.

— Там, — ответил он.

Я услышал вопль девушки в нескольких ярдах слева от меня. Ее клеймили.

— Мне страшно, — проговорила леди Флоренс.

Я немного укоротил поводок. На глаза мне попались двое воинов. Один был из Ара, другой — из Коса, враждующих городов. Они о чем-то беседовали. У ног каждого из них на коленях, опустив голову, стояла обнаженная девушка.

— В повозку для рабынь, — приказал человек, ведущий девушек, закованных за шеи в цепочку одна за другой.

Я увидел еще одну повозку с рабынями, сидящими друг против друга. На щиколотке каждой из них было прикреплено плотное кольцо, соединяющееся короткой цепью с металлическим брусом, лежащим на дне повозки. Помощник работорговца натянул парусину на квадратный каркас, возвышающийся над повозкой. Теперь его надо было закрепить. Это защитит товар от солнца и плохой погоды. Еще одна повозка, пустая, с высоко поднятым тентом, въезжала в лагерь.

— Отведи ее на место наказаний, — сказал один из помощников работорговцев другому, который держал за руку невольницу со связанными спереди руками.

— Все произошло случайно! — плакала она.

— Займи очередь, — сказал мне помощник работорговца около оценочной платформы.

Я встал в очередь, держа леди Флоренс на поводке. Мы услышали вопль еще одной девушки, которую клеймили.

— Хорошая добыча, — заметил человек, стоящий передо мной, указывая на леди Флоренс.

— Да, неплохая, — согласился я.

Затем взглянул на невысокую, соблазнительную, темноволосую красавицу на коротком поводке, стоящую на коленях рядом с ним.

— Она великолепна, — кивнул я, указывая на его добычу.

— Она представляет кое-какой интерес, — ответил он, пожимая плечами.

Девушка посмотрела на меня взглядом рабыни. Леди Флоренс задохнулась.

— Позволь мне встать на колени, господин? — попросила она.

— Конечно, — ответил я.

Она быстро опустилась на колени между мной и темноволосой девушкой.

— Твой господин красивый, — сказала ей темноволосая девушка.

— Твой господин тоже красивый, — произнесла в ответ леди Флоренс.

— Меня собираются продать, — сказала темноволосая девушка.

— Меня тоже, — ответила ей леди Флоренс.

Я увидел светловолосую рыдающую девушку в кандалах, которую вели мимо нас на цепи.

— Я могу подарить мужчине много удовольствия, — похвасталась темноволосая девушка.

— Я тоже могу дать мужчине много удовольствия, — не осталась в долгу леди Флоренс.

— Не сомневаюсь, — согласилась темноволосая, — ты очень красивая.

— Ты тоже очень красивая.

— Эй, ты! — сказал помощник работорговца, приближаясь ко мне.

За ним на оценочной платформе я увидел Теналиона, обнаженного по пояс. Он оторвался от работы и смотрел на меня.

— Ты — Джейсон, раб-гладиатор, не так ли? — спросил человек, который подошел ко мне.

На его запястье была голубая с желтым повязка. В правой руке он держал свернутую плеть.

Я узнал его. Это был Роналд. Он гостил в доме леди Флоренс вместе с Теналионом.

— Я — Джейсон, — ответил я, — свободный человек.

— Джейсон, — окликнул Теналион с платформы, — веди сюда свою добычу.

Я двинулся вперед, ведя леди Флоренс рядом. И вот, через мгновение, она, дрожа, ступила на оценочную платформу.

— Ты теперь свободен, Джейсон? — спросил Теналион.

— Свободен, — ответил я, стоя у платформы.

Теналион повернулся к связанной темноволосой женщине, которая стояла на платформе, опустив вниз голову, так что волосы закрывали ее лицо, и столкнул ее с платформы.

— Десять медных тарсков, — сказал он писцу, сидящему за маленьким столом поблизости. На столе лежали бумаги и коробка с монетами. Писец отсчитал десять медных тарсков человеку, стоявшему у стола.

— Поставь ей клеймо обыкновенной кейджеры, надень ошейник и помести в загон номер шесть, — велел Теналион одному из своих помощников.

— Да, Теналион, — ответил тот и, взяв женщину за волосы, повел ее прочь.

Затем Теналион повернулся к другой женщине, стоявшей на платформе, — дрожащей красавице с каштановыми волосами.

— Что у нас здесь? — спросил он у меня.

— Я хочу продать женщину, — ответил я.

— Встань прямо, — приказал он моей пленнице. — Как твое имя?

— Я — леди Флоренс из Вонда, — ответила она.

— Почему тебя привели в мой лагерь? — задал он следующий вопрос.

— Чтобы продать в рабство, — сказала она.

— Горяча ли ты, леди Флоренс?

— Пожалуйста, господин… — запротестовала она, но его руки уже ощупывали ее.

— Я вижу, ты уже немного научил ее, что значит быть рабыней, — обратился он ко мне.

— Да, — подтвердил я.

Леди Флоренс смотрела на меня сквозь слезы.

— Сколько ты хочешь за нее?

Я не имел ничего против Теналиона, но очень нуждался в деньгах, поэтому решил запросить самую высокую цену и затем, если понадобится, торговаться, постепенно снижая ее.

— Пять серебряных тарсков, — нагло сказал я.

— Дай ему десять, — обратился Теналион к писцу. — Ты хочешь, чтобы тебе вернули поводок и веревку?

— Нет, — сказал я.

Теналион столкнул леди Флоренс с платформы. Один из его людей взял ее под свою опеку внизу.

— Поставь ей клеймо обыкновенной кейджеры и надень ошейник, — приказал работорговец.

— В какой загон ее направить? — спросил помощник.

— Прикуй ее в моей палатке. Сегодня вечером, леди Флоренс, — обратился он к ней, — ты будешь подавать мне вино как рабыня.

— Да, господин, — ответила она и посмотрела на меня в бешенстве. Затем ее потянули за руку от платформы.

— Что ты будешь делать с такими деньгами? — спросил меня Теналион.

— Я ищу девушку, — объяснил я, — которую знал на далекой планете под названием Земля.

— Рабыню? — уточнил он.

— Да, — проговорил я, — бедняжка была отдана в рабство.

— Твое дело безнадежно, — сказал он, — много девушек на Горе носят ошейники.

— Ее зовут Беверли Хендерсон, — сказал я.

Теналион улыбнулся. Ее имя теперь может быть другим. И она может находиться где угодно. Неужели я собираюсь обыскивать каждый город и деревню, каждое здание, каждую палатку, каждую баржу на Горе?

— Я не ожидаю больших трудностей, — заявил я, — мне известен ее владелец, торговец по имени Онеандр, из твоего родного города, славного Ара.

— Некоторые из его девушек находятся в этом лагере, — сказал Теналион.

— Возможно, и та, которую я ищу, среди них! — воскликнул я.

— Среди них нет ни одной с Земли, — ответил он.

— Можно мне увидеть их? Можно задать им вопросы?

— Конечно, — согласился работорговец, подходя к писцу и отмечая номера в бумагах.

— Они все в загоне номер два, — сказал он и затем обратился к писцу: — Заплати ему.

Писец вручил мне десять серебряных тарсков. Солидную сумму.

— Дай мне свою плеть, — попросил Теналион у своего помощника.

Тот протянул ему кнут.

— Продолжай трудиться, — велел ему Теналион.

— Следующая! — выкрикнул помощник, и другая девушка ступила на платформу.

Я последовал за Теналионом к большому загону. Стражник открыл его, и Теналион вошел внутрь, внезапно щелкнув плетью. Девушки, находящиеся внутри, с простыми ошейниками из железа, заклепанными на шее, сбились в стайку около ограды. Эти рабыни хорошо знали, что такое плеть.

— Номера двести семнадцать, двести восемнадцать и двести девятнадцать, — указал плетью Теналион. — Встать на колени у стены, лицом ко мне, спина прямая, колени врозь, руки за голову.

Три девушки, плача от отчаяния, кинулись исполнять его приказ. У каждой был номер, нарисованный красной краской на правой руке. Тот же номер значился и на ошейниках.

— Это бывшие девушки Онеандра, — сказал Теналион. — Они были проданы в окрестностях Вонда несколько дней назад.

Я не узнал ни одной из них, но, без сомнения, рабынь у Онеандра много.

— Почему вас продали? — поинтересовался я.

— Мы не знаем, — сказала одна из них, жалобно глядя на плеть Теналиона.

— Онеандр торгует солью и кожей, — пояснил он. — Я знаком с ним. У него много деловых связей с Бондом. Но его бизнес, как ты можешь догадаться, в последние месяцы сильно подорван.

— У него трудности и ему нужны деньги? — предположил я.

— Я так полагаю.

— Где Беверли Хендерсон? — обратился я к девушкам.

— Мы не знаем такой, — ответила испуганно одна из них.

— Женщина по имени Беверли! — сказал я.

— Мы не знаем такой женщины, — повторила она.

— Рабыня Беверли! — сердито уточнил я.

— Мы не знаем такой рабыни, — ответила другая невольница.

— Она маленькая, темноволосая и изысканно красивая, — описал я ее, как сумел.

— Веминия? — спросила одна девушка у другой.

— Она с Земли, — подсказал я.

— Веминия! — уверенно произнесла одна из рабынь.

— Дикарка! — добавила другая.

— Похоже, — сказал я.

— Та, что прибыла в цепях с рынка Вонда? — уточнила какая-то из девушек.

— Без сомнения, это Беверли, — проговорил я. — Где она?

— Мы не знаем, — ответила одна из девушек.

Я закричал от гнева, а Теналион поднял плеть.

— Мы не знаем! — закричала первая девушка, отшатываясь назад.

— Ее продали с вами? — спросил я.

— Нет, господин!

— Где Онеандр?

— Мы не знаем. — Девушка заплакала. — Пожалуйста, не бейте нас плетью, господа!

— Как вы думаете, где он? — повторил я вопрос.

— Он возвращался в Ар, — проговорила первая девушка, — возможно, он уже там.

Я посмотрел на Теналиона, и тот произнес:

— Я не уверен, что Онеандр в Аре.

— Кажется, нет смысла дальше расспрашивать этих рабынь, — сказал я.

Теналион кивнул, повернулся и направился к выходу из загона. Когда дверь уже была открыта, он обратился к рабыням, стоящим у ограды.

— Можете поменять позу.

— Спасибо, господин, — ответили рабыни, опуская руки.

— Я должен добраться до Ара, — сказал я Теналиону, выйдя из загона. — Похоже, та, которую я ищу, находится в этом городе.

— Все может быть. — Теналион отличался краткостью.

Я кивнул. Мисс Хендерсон — рабыня. Ее могли выставить на продажу и продать, как любую из невольниц вроде тех, что находились сейчас в загоне. Она могла оказаться где угодно.

— Мы отправимся в Ар через месяц-другой, — сказал Теналион.

— Ну и что?

— Оставь рабыню, что ты ищешь, в том ошейнике, который она носит, — посоветовал мне он и улыбнулся. — Она никуда не денется.

— Не понимаю тебя, — проговорил я.

— Ты сильный парень, Джейсон, — сказал Теналион. — Я слышал о тебе. Ты победил гладиатора Крондара. Ты бы мог помочь мне. Оставайся в лагере. Я хорошо плачу, и ты можешь пользоваться большинством моих невольниц.

— Теналион щедр, — ответил я. — Спасибо. Но я спешу в город Ар.

— Ты и в самом деле хочешь приковать эту женщину обнаженной к своей кушетке? — спросил Теналион.

Я улыбнулся. Мне казалось абсурдным думать так о мисс Хендерсон. Однако Беверли привлекательна. Не думаю, что она плохо бы смотрелась прикованной к кушетке мужчины.

— Мне надо идти, — ответил я.

— В лагере есть тарнсмен, Андар, — промолвил работорговец, — он скоро отправляется в Ар. Парень он жадный. Но за серебряный тарск он подвезет тебя.

— Спасибо, Теналион, — ответил я.

— Ты будешь в Аре через три дня.

— Благодарю тебя.

Послышался громкий крик женщины. Ей ставили клеймо.

— Это леди Флоренс? — спросил я.

— Еще нет, — ответил он.

Здесь леди Флоренс должна ждать своей очереди, потому что она — всего лишь рабыня, такая же, как все. Теналион взглянул на меня:

— Хочешь подождать и посмотреть, как ей поставят клеймо?

— Нет, — ответил я, — она всего лишь рабыня. Такая же, как все.