Охотники Гора

( Хроники противоположной Земли - 8 )

Джон Норман

Тэрл Кэбот, землянин, доверенное лицо владык Гора, возглавляющий под именем Боск армаду пиратских судов, отказывается выполнить приказ царствующих жрецов. Сначала он должен освободить Талену, свою первую и самую большую любовь. Талена, женщина, которую он не надеялся отыскать и считал погибшей, находится в руках безжалостных разбойниц, женщин-пантер.

Джон Норман

Охотники Гора

1

РИММ

— Не по душе мне твое путешествие на север, — глядя на меня поверх игральной доски, сказал Самос.

Я сделал вид, что поглощен разыгрываемой комбинацией. Взял своего тарнсмена убара и переставил к убару-книжнику, на шестую клетку.

— Это опасно. — В голосе Самоса чувствовалась искренняя забота.

— Твой ход, — напомнил я, возвращая его к игре.

Он передвинул лучника к убару, на четвертую клетку, создав угрозу моему тарнсмену.

— Мы не хотим, чтобы ты подвергал себя опасности. — Губы Самоса слегка тронула улыбка.

— Мы? — удивился я.

— Да, — ответил Самос. — Царствующие Жрецы и я.

— Я больше не состою на службе у Царствующих Жрецов, — напомнил я.

— Ах да, — заметил Самос и, указав на доску, добавил: — Ну, тогда защищай своего тарнсмена.

Мы сидели в центральном зале дома Самоса — громадном помещении с галереями и высокими узкими окнами. Было далеко за полночь. Комнату освещали чадящие факелы, один из которых висел прямо у меня над головой. Пламя его колыхалось под легким дуновением ветерка, и в такт ему качались тени от красных и желтых фигур на доске, отчего казалось, что они тоже потихоньку движутся.

Мы сидели, скрестив под собой ноги, прямо на полу, на массивных каменных плитах, склонившись над стоящей между нами игральной доской.

Справа от меня время от времени раздавался мелодичный перезвон колокольчиков, прикрепленных к левой щиколотке молодой рабыни.

Самос был облачен в традиционное желто-синее одеяние рабовладельца. Он и в самом деле считался самым крупным работорговцем в Порт-Каре и был первым, старшим капитаном в городском Совете Капитанов, превратившемся после низложения четырех убаров в высший руководящий орган Порт-Кара. Я, Боск, глава дома Боска в Порт-Каре, также входил в Городской Совет. На мне было белое, отделанное золотой нитью одеяние из тонкой уртовой шерсти, доставленной из далекого Ара. Но под этой обычной одеждой торговца я носил алую тунику воина.

В углу комнаты стоял на коленях широкоплечий человек могучего телосложения. Его запястья были стянуты за спиной наручниками, цепь от которых тянулась к ножным кандалам. По бокам от него с обнаженными мечами в руках возвышались два стражника. Несколько недель назад на голове человека, ото лба до затылка, выбрили полосу в два дюйма шириной. Сейчас его волосы отросли, и выбритая полоса уже не так бросалась в глаза. К тому же ее немного скрывала оставшаяся нетронутой густая черная шевелюра. Человека еще не заклеймили. Но это был раб. Об этом свидетельствовал ошейник на его горле.

Рядом с игральной доской опустилась на колени девушка. Ее тело едва прикрывал клочок прозрачного алого шелка. Она носила снимающийся ошейник, покрытый светло-желтой эмалью. Черные глаза призывно мерцали в тусклом отблеске факелов. Она была красива и знала об этом.

— Могу я чем-нибудь служить, хозяева? — низким грудным голосом спросила девушка.

— Паги, — бросил Самос, не отрываясь от доски.

— И мне, — ответил я.

С тонким перезвоном колокольчиков она удалилась. Я проводил ее взглядом. Мимо стоящего на коленях, скованного цепями мужчины она прошествовала типичной походкой рабыни, желающей привлечь к себе внимание: высоко подняв голову и плавно покачивая бедрами.

В глазах человека сверкнула ярость. Послышался звон сковывающих его цепей. Охранники не обращали на раба внимания; он не представлял собой никакой опасности.

Девушка взглянула на него и рассмеялась, продолжая свой путь за пагой для свободных мужчин.

— Твой тарнсмен под угрозой, — напомнил мне Самос.

Вместо того чтобы убрать фигуру, я защитил ее, подвинув убара на первую клетку.

Самос снова сосредоточил все внимание на доске.

Я оглядел его загорелое, задубевшее от соленых морских ветров лицо и широкий мощный затылок, облепленный жесткими седыми волосами. В ушах у него покачивались тонкие золотые серьги. Даже сейчас, когда он был поглощен игрой, в нем чувствовался пират, большого размаха работорговец и один из лучших в Порт-Каре мастеров владения мечом.

Он не взял своим копьеносцем моего тарнсмена. Какое-то время он внимательно изучал положение фигур на доске, а затем, усмехнувшись, дополнительно защитил свой Домашний Камень, подвинув книжника к убару на первую клетку, чтобы тот мог одновременно защищать тарнсмена на клетке три и держать под контролем обе пересекающиеся здесь диагонали.

— Насколько мне известно, — сказал я, — Талена, дочь Марленуса из Ара, сейчас рабыня в северных лесах.

— Откуда тебе это известно? — Обычная недоверчивость и подозрительность Самоса проявилась и теперь.

— От одной рабыни, — ответил я. — Она служит в моем доме. Довольно смазливая девчонка. Ее зовут Эльнора.

— Это не та, что принадлежала Раску из Трева?

— Та самая, — подтвердил я и усмехнулся. — Мне пришлось выложить за нее сотню золотых.

Самос рассмеялся.

— Такая сумма наверняка доставила Раску в тысячу раз больше удовольствия, чем сама девчонка! — воскликнул он.

Я улыбнулся.

— Не сомневаюсь. — Я снова перенес внимание на разыгрываемую комбинацию. — Хотя подозреваю, у них там была серьезная любовь.

— Любовь? — расхохотался Самос. — К девчонке-рабыне? Ты шутишь!

— Пага хозяевам, — опустилась на колени подошедшая рабыня.

Самос, не глядя на нее, протянул свой кубок. Девушка наполнила его.

Я подвинул к ней свой кубок. Она и мне налила паги до краев.

— Ступай, — бросил ей Самос. Девушка поспешно удалилась. Я глотнул вина.

— Любил он ее или нет, — устремив взгляд на доску, произнес Самос, — этот, из Трева, все равно держал ее в ошейнике.

Самос был абсолютно прав: любовь здесь не имела никакого значения. Как бы Раек ни относился к этой женщине или она к нему, для уроженца Тревы рабыня навсегда оставалась самым бесправным существом.

— Говорят, что таких врагов, как эти, из Трева, не пожелаешь никому, — заметил Самос.

Я промолчал.

— По крайней мере, так утверждают люди из Ко-ро-ба, — продолжал он.

— Я — Боск из Порт-Кара, — напомнил я.

— Конечно, — согласился Самос.

Я двинул высокого тарлариона на прорыв защиты Самоса, выстроенной вокруг Домашнего Камня.

— Много времени миновало с тех пор, как судьба разлучила тебя с Таленой, дочерью Марленуса, — сказал Самос. — Когда два свободных спутника не видятся более года, отношения между ними считаются прерванными. Кроме того, тебе уже довелось испытать на себе прелести рабства…

Во мне закипел гнев. Самос был прав: по горианским законам, свободные спутники, расстающиеся более чем на год, расстаются навсегда. Правда и то, что отношения автоматически теряют силу, если один из спутников попадает в рабство. Со жгучим стыдом мне снова вспомнилось, как некогда в дельте Воска я, бывший член касты воинов, на коленях молил о спасении собственной жизни, как я предпочел позорное рабство возможности умереть честной смертью свободного человека.

Да, мне, Боску из Порт-Кара, довелось узнать, что такое рабство.

— Твой ход, — напомнил я Самосу.

— У тебя нет перед ней никаких обязательств, — сказал он. — Ты вовсе не обязан ее искать.

Все это я прекрасно знал, но воспринимал совершенно по-другому.

— Я недостоин ее, — пробормотал я.

Я не мог забыть прекрасную зеленоглазую смуглянку, в чьих жилах текла гордая кровь убара убаров Марленуса. Талена была моей первой любовью. Много лет прошло с тех пор, как мы с ней впервые коснулись друг друга.

— Царствующие Жрецы отняли у меня Талену, — глядя на Самоса в упор, напомнил я хмуро.

Тот не поднимал глаз от доски.

— Когда в игре решаются судьбы миров, — заметил он, — люди значат не слишком много. Лучше бы тебе оставаться в Порт-Каре.

— Насколько мне известно, — сказал я, — она захвачена этой разбойницей, Вьерной, и ее держат где-то в северных лесах, хотят использовать в качестве приманки для Марленуса, который, как предполагают, готов пойти на все ради ее спасения. — Я поднял глаза от доски. — Ты, наверное, знаешь, что некогда в одной из охотничьих экспедиций Марленусу удалось поймать Вьерну и нескольких ее девушек. Он посадил их в клетки и выставил на всеобщее обозрение, как добытые трофеи. Потом им удалось бежать, и они поклялись отомстить.

— Лучше бы тебе оставаться в Порт-Каре, — заметил Самос.

— Талену держат в рабстве в северных лесах, — снова повторил я.

— Ты все еще ее любишь? — Самос посмотрел мне в глаза.

Я был поражен.

Все эти долгие годы воспоминания о Талене — удивительной, неповторимой девушке — продолжали жить в самых глубоких, не доступных никому другому тайниках моего сердца. Они не давали мне покоя, снова и снова возвращая меня в снах то в поля неподалеку от Заболоченных Лесов, к югу от Ара, то в караваны Минтара, то в лагерь Па-Кура, то в залитый светом ламп Ко-ро-ба, когда мы с ней, переплетя руки, осушали чашу свободного содружества. Как же я мог не любить ее, подарившую мне первую, самую прекрасную любовь в моей жизни?

— Ты любишь ее? — повторил Самос.

— Конечно! — пылко воскликнул я.

— Прошло уже столько лет, — с сомнением произнес Самос.

— Это не имеет значения, — пробормотал я.

— Сейчас вы оба, наверное, уже не те, что раньше.

— Обсуждая эти проблемы, мы можем дойти до меча, — хмуро предупредил я.

— Если ты считаешь это уместным, — ответил Самос, — изволь: я готов.

Сдерживая недовольство, я опустил глаза.

— Возможно, тебе гораздо важнее образ любви, а не сама женщина, — продолжал Самос, — память, а не человек.

— Тот, кто не познал любви, не вправе о ней судить, — огрызнулся я.

Самоса, казалось, замечание не задело.

— Возможно, — пожал он плечами.

— Твоя очередь ходить, — постарался я отвлечь его.

Он склонился над доской.

Я окинул взглядом зал. В нескольких ярдах от нас, опустившись на колени и пятки рядом с бронзовым двуручным кувшином, замерла рабыня в коротком шелковом одеянии, ожидая, когда снова сможет нам услужить. Это была хорошенькая черноволосая девушка. Она украдкой посматривала на закованного в цепи мужчину и, откинув назад голову, кокетливым движением убирала волосы со лба. Тот, стоя на коленях между двумя стражниками, не сводил с нее глаз. Девушка в очередной раз бросила на него взгляд, усмехнулась и отвернулась с высокомерной скукой на лице. Я физически ощутил, как сжались в кулаки скованные за спиной руки мужчины.

— А как насчет Телимы? — спросил Самос.

— Она меня поймет.

— У меня есть сведения, что на следующий день после твоего отъезда из дома она вернулась на болота.

Я вскочил на ноги. Все вокруг меня поплыло как в тумане.

— А чего же ты ждал? — поинтересовался Самос.

— Почему ты не сказал мне сразу? — воскликнул я.

— А что бы ты сделал, даже если бы узнал об этом раньше? Посадил бы ее на цепь у своей постели?

Я был взбешен.

— Она гордая, благородная женщина, — заметил Самос.

— Я люблю ее, — пробормотал я.

— Тогда отправляйся на болота и отыщи ее.

— Я… я должен идти в северные леса, — запинаясь, возразил я.

Самос пожал плечами.

— Строитель — к книжнику убара, на шестую клетку, — сообщил он, передвигая высокую резную фигуру.

Я взглянул на доску. Пора было вплотную подумать о защите Домашнего Камня.

— Тебе придется выбирать между ними, — сказал Самос.

Я был вне себя от бешенства. Не в силах усидеть на месте, я зашагал по залу, меряя его из конца в конец. Шаги гулко зазвучали среди толстых каменных стен. Телима! Что она себе позволяет? Неужели не понимает, что я просто обязан сделать то, что собираюсь? Столько сил и трудов потратил я на то, чтобы построить в Порт-Каре дом Боска! Чтобы подняться на ту ступень, которую сейчас занимаю! Мое кресло в Городском Совете — среди наиболее почетных и уважаемых граждан Гора! Разве это не огромная честь — быть женщиной Боска, адмирала, торговца? А она в ответ позволяет себе такое! Норов свой показывает! Да как она посмела? И ведь знала, какое это вызовет у меня неудовольствие. Мое! Боска! Да и что могут предложить ей эти болота? Отказаться от золота, драгоценностей, одеяний и тонких вин, слуг и рабов, уюта и безопасности дома Боска ради одинокого прозябания на затерянном среди бескрайних болот острове?

Она что, вообразила, будто я брошусь за ней, начну умолять вернуться, терпеливо снесу весь тот спектакль, что она пожелает разыграть передо мной, пока Талена, некогда моя свободная спутница, будет, закованная в цепи, погибать где-то в диких северных лесах? Нет, со мной это не пройдет!

Пусть торчит на своих болотах, пока не завоет от тоски. Ничего, она еще приползет к ступеням дома Боска, она еще будет валяться у меня в ногах, заглядывая в глаза подобострастным взглядом, как домашний слин, провинившийся и вышвырнутый хозяином на улицу.

Однако в глубине души я знал, что Телима не вернется. Не вернется! Я едва мог сдержать навернувшиеся слезы.

— Что ты собираешься делать? — спросил Самос. Он сидел не отрывая взгляда от доски.

— Утром я отправляюсь в северные леса, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно тверже.

— Терситус строит корабль, способный выйти за пределы известного мира, — по-прежнему не поднимая головы, продолжал Самос.

— Я больше не состою на службе у Царствующих Жрецов, — сказал я.

Отвернувшись к стене, я вытер глаза рукавом туники и повернулся к игральной доске.

Мой Домашний Камень находился в опасности. Однако я чувствовал в себе силы и уверенность. Я — Боск. Я тот, кто некогда был воином. И меч по-прежнему висит у меня на боку.

— Домашний Камень — к тарнсмену убара, на первую клетку, — сказал я, не наклоняясь над доской.

Самос передвинул фигуру на указанное место.

— Это и есть тот раб? — поинтересовался я у Самоса, кивнув в сторону коленопреклоненного между двумя стражниками мужчины.

— Хорош? — спросил Самос. — Подведите его ближе, — велел он стражникам.

Те, подхватив мужчину под руки, не давая подняться, волоком протащили его по каменным плитам пола и швырнули к нашим ногам.

Наблюдавшая за ним рабыня рассмеялась.

Мужчина расправил плечи. Он был горд. Это мне нравилось.

— Прическа у тебя необычная, — заметил ему Самос.

Рабыня снова залилась смехом.

Выбритая ото лба до затылка полоса на голове мужчины свидетельствовала, что он был пойман и продан в рабство разбойницами из северных лесов — женщинами-пантерами, как они себя называли. Находиться в рабстве у женщин, а затем, наскучив им, быть проданным кому-то еще считалось наибольшим позором, какой только может выпасть на долю мужчины.

— Говорят, только последние глупцы да слабаки, способные лишь прислуживать женщинам, могут попасть в рабство к пантерам, — произнес Самос.

Мужчина ответил ему хмурым взглядом. Я вновь почти физически ощутил, как сжались в кулаки его скованные за спиной руки.

— В свое время мне тоже пришлось быть в рабстве у одной женщины, — сказал я.

Он посмотрел на меня с недоумением.

— Ну, и как с тобой поступить? — спросил у него Самос.

Ошейник на мужчине был неснимаемый, что для мужчины-раба совсем не странно. Голову человека в таком случае кладут на наковальню и скрепляют металлическую полосу на шее толстой заклепкой.

— Поступайте как пожелаете, — ответил стоящий перед нами на коленях человек.

— Как ты стал рабом? — спросил я.

— Вы же видите, — ответил он, — попал в руки женщин.

— Как именно это произошло?

— Они напали, когда я спал. Я проснулся уже с ножом у горла. Меня заковали в цепи. Они чуть ли не соревнование устроили в том, как лучше надо мной поиздеваться. А когда им это надоело, отвезли меня, связанного и в наручниках, на безлюдный берег Тассы где-то у западной границы леса.

— Да, это обычное место свиданий с разбойницами, — сказал мне Самос. — Именно там один из моих кораблей подобрал и его, и других. — Он снова посмотрел на мужчину. — Ты помнишь, сколько за тебя заплатили?

— За меня отдали два стальных ножа и пятьдесят наконечников для стрел, — ответил человек.

— И целый стоун леденцов из кухонь Ара, — рассмеялся Самос.

— Да, — проскрежетал зубами раб. Девушка-рабыня захлопала от радости в ладоши.

Самос не стал ее одергивать.

— И как ты считаешь, — поинтересовался он, — какова должна быть твоя судьба?

— Рабская скамья на галере, — пожал плечами мужчина.

Гребные трюмы круглых галер Порт-Кара, Коса, Тироса и многих других «морских держав полны подобными несчастными, обреченными судьбой на пожизненное заключение на скамье рабской галеры, на работу веслом с утра до вечера, на горсть прогорклого гороха четыре раза в день и бесконечные побои и унижения.

— Что ты делал в северных лесах? — спросил я.

— Я разбойник, — гордо ответил мужчина.

— Ты — раб, — усмехнувшись, поправил его Самос.

Плечи мужчины поникли.

— Да, — пробормотал он, — я раб. Девушка-рабыня, прежде сидевшая на полу рядом с двуручным кувшином паги, поднялась на ноги, чтобы смотреть на стоящего на коленях мужчину сверху вниз.

— Вероятно, мало путешественников выбирают себе дорогу через леса, — заметил я.

— Обычно я грабил за границами леса, — согласился мужчина. — Но случалось поживиться и в самых дебрях, — добавил он, посмотрев на девушку-рабыню.

Та залилась краской.

— В тот день, когда меня схватили, — он снова перевел взгляд на Самоса, — я решил попытать счастья на лесной тропе. Но счастье мне изменило.

Самос усмехнулся.

— Решил поохотиться на женщин, — продолжал разбойник, — и вот — сам оказался их добычей.

Девушка рассмеялась.

Мужчина, нахмурившись, опустил голову. Затем он снова взглянул Самосу в лицо.

— Когда меня отправят на галеры?

— Ты силен, красив, — вслух размышлял Самос. — Какая-нибудь богатая женщина наверняка заплатит за тебя неплохие деньги.

С яростным воплем человек попытался вскочить на ноги. Он был так силен, что двоим стражникам едва удалось его удержать.

Самос обернулся к девушке-рабыне.

— А ты как считаешь? — поинтересовался он. — Что мне с ним сделать?

— Продайте его женщине! — со смехом воскликнула она.

Мужчина в цепях глухо зарычал.

— Тебе знакомы северные леса? — спросил я у него.

— Какой мужчина может сказать, что он знаком с лесами? — воскликнул раб.

Я внимательно наблюдал за ним.

— Я могу жить в лесу, — продолжал он, — и сотни квадратных пасангов в южной и западной его части мне действительно знакомы. Но не более того.

— Тебя захватила банда женщин-пантер?

— Да.

— И ты знаешь имя их предводительницы?

— Вьерна.

Самос посмотрел на меня.

— Ты свободен, — сказал я мужчине и, обернувшись к стражникам, добавил: — Снимите с него цепи.

Стражники ключом отперли замки на наручниках и кандалах мужчины. Тот от удивления не мог вымолвить ни слова.

Рабыня тоже лишилась дара речи. Она обеими руками вцепилась в кувшин с пагой и замерла с широко раскрытыми глазами.

Я вытащил из-за пояса кошель с золотом и отсчитал Самосу пять монет в уплату за приобретенного мужчину.

Он стоял перед нами без цепей, ничего не понимая и потирая затекшие запястья, не сводя с меня вопрошающего взгляда.

— Я — Боск, из дома Боска в Порт-Каре, — пояснил я. — Ты свободен. Можешь идти и делать все, что пожелаешь. Я же рано поутру отправляюсь в северные леса. Захочешь присоединиться — жди меня у центральных морских ворот на канале.

— Да, капитан, — ответил он.

— Самос, — обернулся я, — можно попросить тебя предоставить ночлег этому человеку?

Самос утвердительно кивнул.

— Ему потребуется также одежда, еда и оружие, которое он сам для себя выберет. — Я посмотрел на мужчину и усмехнулся: от него все еще исходило зловоние рабских клетей, в которых он провел все это время. — И хорошо бы дать ему отмокнуть в горячей ванне с ароматическими солями.

Я подошел к человеку.

— Как твое имя? — спросил я.

Теперь он имел свое имя: он был свободным.

— Римм, — с гордостью ответил он.

Я не спросил, из какого он города. Разбойники не любят об этом говорить.

Девушка-рабыня, отошедшая при таком повороте дел на два-три шага от нас, теперь испуганно поспешила в дальний конец зала.

— Стой! — бросил я ей вслед.

Она съежилась от страха. В короткой шелковой рабской тунике девушка была возбуждающе красива: длинноногая, смуглая, черноглазая. Ее зрачки расширились от ужаса.

— Сколько ты хочешь за нее? — спросил я у Самоса.

Тот пожал плечами.

— Четыре золотых, — с явным безразличием бросил он.

— Покупаю, — сказал я и протянул Самосу четыре золотые монеты.

Девушка не сводила с меня испуганного взгляда.

Один из стражников принес Римму тунику, и тот с видимым удовольствием надел ее на себя. Затем подпоясался широким ремнем с громадной пряжкой и откинул со лба спадающие волосы.

Я посмотрел на девушку. В глазах у нее застыла немая мольба. Но горианина таким взглядом не проймешь. Я кивнул в сторону Римма.

— Ты принадлежишь ему, — коротко распорядился я.

— Нет! Нет! — закричала она и бросилась к моим ногам. — Пожалуйста, хозяин! Пожалуйста!

Она подняла заплаканные глаза и прочла на моем лице непреклонную решимость привыкшего повелевать германского мужчины. Губы ее задрожали. Она бессильно уронила голову.

— Как ее имя? — спросил я у Самоса.

— Она будет носить то имя, которое дам ей я, — сказал Римм.

Рабыня завыла от тоски. Теперь ее лишали не только прежней жизни, но и прежнего имени. По горианским законам, раб — это животное, не имеющее ничего своего, даже имени.

— В какой комнате разместить на ночь этого человека? — спросил один из стражников.

— Отведите его в те большие залы, что мы предоставляем знатным работорговцам из далеких городов, — распорядился Самос.

— В торианскую комнату? — уточнил стражник. Самос утвердительно кивнул.

Тор — богатейший город, окруженный пустыней, известен своей роскошью и любовью к неге и изысканным удовольствиям.

Римм за волосы поднял девушку с колен.

— Отправляйся в торианскую комнату и приготовь мне ванну, вина и фрукты, — приказал он. — Захвати с собой косметику, колокольчики и все, что тебе понадобится, чтобы сделать мой отдых особенно приятным.

— Да, хозяин, — пробормотала девушка.

Римм продолжал держать ее за волосы, развернув лицом к себе.

— Хозяин желает, чтобы я выразила ему свою готовность подчинения? — едва слышно произнесла она.

— Да, — ответил Римм.

Она опустилась на колени и устремила на него покорный взгляд.

— Я буду вашей рабыней, — произнесла девушка традиционную формулу новообращенной горианской рабыни. Затем, стоя на коленях, низко склонила голову и протянула Римму руки, скрещенные в запястьях, словно предлагая надеть на них наручники. Сейчас она была особенно красива. — Я ваша рабыня, хозяин, — пробормотала она.

— А теперь — бегом в торианскую комнату, — распорядился Римм. — Там мы посмотрим, что ты за рабыня.

— Позволено ли мне будет узнать свое новое имя? — спросила девушка.

Римм окинул ее изучающим взглядом.

— Я буду звать тебя Карой. Девушка покорно опустила голову.

— Иди, Кара, — приказал Римм.

— Да, хозяин, — послушно прошептала она и, легко поднявшись на ноги, быстро выскочила из комнаты.

— Благодарю вас за девчонку, капитан, — сказал Римм.

Я кивком головы принял его благодарность.

— А теперь, благородный Самос, — довольно дерзко заявил Римм, — я был бы вам очень признателен, если бы вы отправили кого-нибудь поднять с постели кузнеца, чтобы он снял с меня этот ошейник.

Самос кивнул.

— Я был бы также очень вам благодарен за ключ от ошейника Кары. Хочу надеть на нее другой, свой.

— Хорошо, — ответил Самос. — И что на нем будет написано?

— Ну, например: «Я — рабыня Кара. Я принадлежу Римму, разбойнику», — заявил Римм.

— Хорошо, — снова согласился Самос.

— А кроме того, — продолжал Римм, — прежде чем я отправлюсь в торианскую комнату, я бы очень хотел получить меч, щит, нож и лук — длинный крестьянский лук со стрелами.

Чувствовалось, что он понимает толк в оружии.

— Ты случайно не из воинов? — поинтересовался я.

— Возможно, — уклончиво усмехнулся он.

Я протянул ему кошель с золотом, откуда недавно доставал монеты, чтобы расплатиться за его освобождение и покупку этой заносчивой длинноногой рабыни. Он взял кошелек, подкинул его на ладони и бросил Самосу. Тот поймал его с завидной ловкостью.

Римм собрался уходить.

— Проводи меня в оружейный зал, — обратился он к одному из стражников. — Я выберу себе оружие.

И в сопровождении стражников, не оглядываясь, вышел из зала.

Самос взвесил на ладони кошель с золотом и сказал:

— Он не скупясь платит за свой ночлег.

— Щедрость доступна лишь свободному человеку, — отозвался я.

Очевидно, золото мало что значило для Римма. Во мне крепло подозрение, что некогда он был одним из воинов.

— Думаешь, ты его когда-нибудь еще увидишь? — поинтересовался Самос.

— Надеюсь, — ответил я.

Мы стояли посреди этого громадного, опоясанного галереями зала с высокими узкими окнами, напоминающими бойницы, — Самос, в желто-синем одеянии рабовладельца, и я, в богато расшитых золотой нитью одеждах торговца, под которыми неизменно носил алую тунику воина. Факелы, потрескивая, пылали на стенах, и отбрасываемые предметами колеблющиеся тени привносили в комнату ощущение чего-то таинственного, замершего в настороженном ожидании.

Мы склонились над игровой доской с расставленными на ней красными и желтыми деревянными фигурами.

— Копьеносец — к тарнсмену у бара, на девятую клетку, — сказал Самос.

Я все рассчитал правильно. Этот ход я предвидел.

— Лучник — к тарнсмену убара, шестая клетка, — сказал я и, развернувшись, зашагал к выходу из зала. У широких двустворчатых дверей я остановился и оглянулся.

Самос оторвал взгляд от доски. Он поднял на меня глаза и развел руками.

— Ты победил, — огорченно признал он. Прощаясь, я продолжал смотреть на него.

— Ты не передумаешь? — спросил Самос.

— Нет, — ответил я.

2

Я СОБИРАЮ ИНФОРМАЦИЮ

— Здесь, — сказал наконец Римм. — Вон там, на берегу, справа по борту.

Рабыня Кара в короткой тунике грубой вязки без рукавов, в ошейнике, босая стояла у него за спиной. Я прищурил глаза, но ничего разглядеть не смог.

— Подзорное стекло, — протянул я руку. Стоявший рядом Турнок, бывший крестьянин, отдал мне стекло. Я раскрыл его и внимательно осмотрел берег. Высоко на склоне я различил две пары длинных брусьев. Нижняя часть их уходила в землю, судя по всему, довольно глубоко, а верхние концы попарно сходились и были скреплены между собой, напоминая таким образом две громадные буквы «А», у которых отсутствовали горизонтальные перемычки. С верхних, сходящихся, концов каждой такой «буквы» свисал кожаный ремень, к которому за запястья была привязана девушка в короткой тунике из шкуры лесных пантер.

Ноги обеих девушек не доставали до земли, и весь вес их тела приходился на связанные руки. Это были захваченные в плен женщины-пантеры. Головы их безвольно свисали вниз, а ноги широко раздвинуты и привязаны к противоположным нижним концам брусьев.

Здесь находился обменный пункт, и таким образом разбойники демонстрировали проходящим мимо кораблям пойманную ими и выставленную на продажу добычу.

Мы находились в пятидесяти пасангах от крупного портового города Лидиуса, расположенного в устье реки Лаурии. Вдаль от побережья уходили бескрайние северные леса. Зрелище было великолепное.

— Спустить паруса, — распорядился я.

— Спустить паруса! — громовым голосом повторил Турнок мой приказ.

Немедленно часть матросов взобралась по веревочной лестнице на мачту и рассыпалась по всей длине реи. Остальные принялись натягивать канаты, идущие к нижнему концу треугольного паруса, поднимая его таким образом к рее. Находившиеся на поперечной перекладине начали осторожно скатывать парус и привязали его затем к рее, после чего спустили ее и уложили вдоль палубы. Мачту я решил не спускать, поскольку мы вовсе не готовились к сражению, и она осталась закрепленной в мачтовой шахте. Весла также были втянуты внутрь гребного трюма, и галера, влекомая ветром и волнами, управляемая лишь стоящими на рулях матросами, медленно пошла к берегу.

— Там на берегу человек, — заметил я. Человек поднял руку. На нем тоже были кожаные одеяния, а на боку висел меч. Волосы его были длинные и густые.

Я протянул подзорное стекло стоящему рядом Римму. Тот взглянул на берег и усмехнулся:

— Я его знаю. Это Арн.

— Из какого он города? — спросил я.

— Он из леса, — ответил Римм.

Я рассмеялся. Римм тоже. Было более чем очевидно, что этот человек — разбойник.

Теперь к нему присоединились еще четыре или пять одетых подобным образом человек с волосами, перетянутыми сзади ремнями из шкуры пантеры. Все они, несомненно, принадлежали к одной банде. У некоторых через плечо были перекинуты луки, двое держали в руках копья.

Человек, которого Римм назвал Арном, двинулся в нашем направлении и, пройдя между двумя парами экспозиционных приспособлений, подошел к краю воды. Здесь он общепринятыми жестами изобразил универсальное понятие меновой торговли, сначала сделав вид, будто берет что-то у нас, а затем будто что-то предлагает нам.

Одна из висящих между двух перекладин девушек приподняла голову и остановила свой исполненный безысходной печали взгляд на нашем корабле, скользящим по зеленым волнам Тассы.

Кара с отвращением смотрела на беспомощно висящих девушек, на мужчину, остановившегося у самого края воды, и на его соплеменников, оставшихся на возвышении.

— Все мужчины — животные, — процедила она сквозь зубы. — Ненавижу их! Ненавижу!

Я ответил мужчине на берегу тем же универсальным жестом, подтверждающим, что я прибыл для торговли, а не для ведения войны, и он, понимающе кивнув головой, тяжело шагая по песку, вернулся к своим товарищам.

Кара сжала кулаки. В глазах у нее стояли слезы.

— Наверное, Римм, пора послать твою рабыню в трюм за вином, — заметил я.

Римм усмехнулся и посмотрел на Кару.

— Принеси вина, — приказал он.

— Да, хозяин, — послушно ответила девушка и поспешно направилась к лестницам, ведущим в нижнюю часть корабля.

«Терсефора» была самым легким и быстроходным из моих судов, с сорока веслами, по двадцать с каждого борта, и двумя спаренными рулями. Как и большинство галер такого класса, она обладала довольно высокой посадкой: нижний грузовой трюм едва достигал ярда в высоту. Подобные суда не предназначены для перевозки грузов или больших партий рабов. Они обычно служат для патрулирования берегов или для срочной доставки донесений. На веслах у меня сидели свободные люди, как это традиционно принято на всех боевых галерах. Гребцы-рабы, как правило, используются только на грузовых судах. Гребной трюм на «Терсефоре» не имеет верхнего палубного настила, и сидящие на веслах открыты всем ветрам, хотя, правда, в непогоду или при слишком палящем солнце поверх трюма натягивается брезент. Собственно, гребной трюм на таких судах скорее следовало бы называть не трюмом, а нижней палубой, однако, поскольку здесь же в проемах между килевой частью корабля и скамьями гребцов хранятся запасы продовольствия, воды и всего необходимого для плавания, традиционное название «трюм» продолжает за ним сохраняться.

— Подойди поближе, — сказал я Турноку, — но киль на дно не клади.

Поскольку галеры обладают высокой посадкой, горианские мореходы с наступлением сумерек, как правило, подводят их к самому берегу — или, пользуясь их терминологией, «кладут киль на дно» — и располагаются на ночь в лагере. Однако сейчас я не склонен был следовать их примеру. Наоборот, я оставил гребцов на веслах и всю команду держал наготове, чтобы по первой команде мы могли немедленно выйти в море.

Турнок передал мой приказ рулевому.

Нос судна с вырезанной на нем громадной головой тарна и нарисованными по обеим сторонам борта глазами медленно повернулся по направлению к берегу. Пленных женщин-пантер к этому времени уже отвязывали от брусьев.

Я снял с себя капитанскую накидку и остался в одной тунике, с мечом на поясе и щитом. Римм последовал моему примеру.

Кара уже снова стояла у нас за спиной, держа в руках два больших кувшина с красным ка-ла-на, доставленным с плантации винных деревьев Ара.

— Не забудь мешок с кубками, — напомнил ей Римм.

— Да, хозяин, — ответила она, тряхнув копной стянутых сзади белой шерстяной лентой волос.

Воистину красивая Римму досталась рабыня!

— Суши весла! — приказал Турнок. — Толкать шестами!

Гребцы с грохотом втащили сорок длинных весел в трюм. Мы уже были в нескольких ярдах от берега. Двое матросов, стоящих по обеим сторонам носовой палубы, изо всех сил навалились на шесты, отталкиваясь ими от морского дна. «Терсефора» замерла, словно в раздумье, а затем медленно двинулась к берегу. Еще ярд-другой, и мы услышали, как под килем мягко заскрипел песок.

Турнок превосходно справился со своим делом.

Повернутая к берегу гордо вскинутая голова тарна, вырезанная на носу «Терсефоры», застыла над водой. Галера остановилась.

Расстегнув поясной ремень и подняв его над головой вместе с мечом и щитом, я спрыгнул в воду, погрузившись в нее по грудь. За спиной раздался еще один всплеск, свидетельствующий о том, что Римм последовал моему примеру.

Я направился к берегу. Оглянувшись назад, я увидел, как Турнок помогает Каре спуститься в воду и передает ей кувшины с вином и мешок с кубками. Римм немного поддержал ее, чтобы девушка покрепче встала на ноги, и, не теряя времени, последовал за мной, предоставив Турноку позаботиться о том, чтобы Кара надела на шею связанные вместе кувшины и закрепила на голове мешок с кубками.

Вскоре дно под ногами круто пошло на подъем. Я надел поясной ремень, а меч в ножнах перекинул, по горианской традиции, на спину, за левое плечо. Еще несколько ярдов, и я оказался на берегу. Песок был горячим.

Разбойники — вместе с предводителем, Арном, их было шестеро — двинулись нам навстречу, ведя с собой пленниц.

Руки девушек были связаны за спиной. На плечах у них лежала длинная, очищенная от коры ветвь с рогатинами на обоих концах. Рогатина вместе с несколькими петлями веревки надевалась на шею девушке, и концы веревки завязывались на ней таким образом, что пленница имела возможность свободно вращать в рогатине головой, но снять ее с себя не могла.

Держась за толстую ветвь рукой, Арн вел девушек за собой.

Мы встретились в нескольких ярдах от кромки воды.

Резким движением Арн поставил девушек на колени. Затем наступил ногой на ветвь с рогатинами и заставил пленниц низко опустить головы. В этом положении они продолжали оставаться и после того, как он убрал ногу.

— Римм, я вижу, ты побывал в руках у женщины! — расхохотался Арн.

На Римме, предпочитавшем обходиться без головного убора, даже без шлема, и сейчас не оказалось ничего, что могло бы скрыть выступившие на щеках красные пятна. За это время волосы его отросли, но выбритая на голове полоса все еще проглядывала, без слов говоря о том, что с ним произошло. Римм — и я уважаю его за это — не скрывал охватившего его чувства жгучего стыда.

— Хочешь поговорить об этом с мечом в руках? — спросил он у Арна.

— Нет, — со смехом ответил тот. — Надеюсь, у нас найдется тема поинтереснее.

Мы расположились на горячем песке. Кара опустилась на колени немного поодаль.

— Вина, — приказал Римм. Девушка поспешила наполнить кубки.

— Что нового? — поинтересовался Арн.

— Пока похвастаться нечем, — ответил Римм. — Мы прошли всю Тассу, но попадается одна только мелочь.

— Зато у меня полно приключений, — поспешил поделиться Арн. — Четыре дня назад под видом мелкого торговца заглянул в Лидиус.

— И торговля прошла удачно?

— Да, ухитрился отдать какие-то ржавые железки за пригоршню золота.

— Повезло, — заметил Римм.

— Слушай дальше, — ухмыльнулся Арн. — В одной таверне я увидел девчонку. Длинноногую, в короткой тунике, хотя и не рабыня, черноволосую такую, с надрезом на ухе. Назвалась Тиной.

В некоторых портовых городах иногда встречались свободные женщины, не имеющие семьи и зарабатывающие на жизнь чем придется. Надрез же на ухе женщины — равно как в подобных случаях и у мужчины — свидетельствовал о том, что она была поймана на воровстве, и служил первым, довольно легким наказанием, а всем остальным — предупреждением. Кстати сказать, если мужчина попадался на воровстве вторично, ему отрубали левую руку, а в третий раз — правую. Женщину при повторном проступке продавали в рабство.

— Вот эта-то девчонка, — продолжал Арн, — каким-то образом учуяла мое золото и, притворившись, будто не в силах устоять передо мной, чуть ли не силой затащила меня в задние ниши таверны.

Римм рассмеялся.

— В вине, которое она налила мне из кувшина, — усмехнулся Арн, — оказалось больше наркотика, чем пены. Утром еле в себя пришел. Голова раскалывается, все тело ломит. А кошелька в кармане — как и не было!

— Да, отдохнул ты на славу, — заметил Римм.

— Это еще не все, — многообещающе сообщил ему Арн. — Я пошел пожаловаться в городской магистрат. — Он рассмеялся. — И тут — представляешь? — наталкиваюсь на типа, которому уже приходилось иметь со мной дело. — Он вздохнул. — Ну, началась суматоха, крик поднялся. Солдаты… еле ушел от них по крышам.

— Да, не позавидуешь, — посочувствовал Римм.

— Верно, нечему, — признал Арн.

Он протянул Каре пустой кубок, и та снова поспешила его наполнить. Как, впрочем, и остальные кубки. После этого Римм кивком головы приказал ей перестать вертеться под ногами, и девушка опустилась на колени у него за спиной, у левого плеча.

— Однако, думаю, вы приехали сюда для торговли. — Арн посмотрел на меня.

— А что еще нового в Лидиусе? — как ни в чем не бывало поинтересовался Римм.

— Шкура хорошего слина стоит сейчас не меньше серебряного тарска, — поделился радостной новостью Арн и протянул кубок Каре. — Еще вина.

Кубок был наполнен.

Арн окинул рабыню оценивающим взглядом. Я видел, что она ему понравилась.

Девушка снова тихо уселась за спиной у Римма. Она была напугана, боялась, что ее потребуют в обмен на женщин-пантер.

Я тоже протянул ей свой кубок. Она встала, торопливыми движениями наполнила его, налила остальным и поскорее вернулась за спину Римма.

— Что там еще в Лидиусе? — спросил я.

— Пять дней назад Лидиус посетил Марленус из Ара, — усмехнулся Арн.

Мне удалось совершенно бесстрастно выслушать эту новость.

— Интересно, что делает великий убар так далеко от своих мест? — удивился Римм.

— Охотится за Вьерной, — пожал плечами Арн.

Мне показалось, что я заметил легкое движение, какую-то судорогу, пробежавшую по телам обеих девушек-пантер, головы которых были все так же опущены к самому песку.

— Вьерна уже как-то побывала у него в руках, но впоследствии ей удалось сбежать. — Арн посмотрел на меня: — Думаю, Марленусу это не понравилось.

— Поговаривают к тому же, — добавил один из его подошедших соратников, — что Вьерна держит у себя в рабстве его дочь.

Арн рассмеялся.

— А где сейчас Марленус? — поинтересовался я.

— Не знаю, — ответил Арн. — Из Лидиуса он должен был направиться вверх на две сотни пасангов по течению Лаурии, где он сможет войти в лес.

— Ну, это его проблемы, — заметил Римм. — Давайте лучше посмотрим на этих твоих девиц.

— Выпрямиться, — бросил им Арн.

Девушки одновременно расправили плечи, гордо подняли головы и отбросили волосы с лица. Обе были светловолосые и голубоглазые, как и большинство женщин-пантер. Они так и остались в позе рабынь для наслаждения. Удивительно красивые!

— Девицы довольно обычные, — подытожил свои наблюдения Римм. — Ничего особенного.

Глаза обеих девушек загорелись от ярости.

— Да нет же, они красавицы, — возразил Арн. — Посмотрите получше.

Римм пожал плечами.

Девушки продолжали все так же неподвижно стоять, преклонив колени, но с гордо поднятой головой, когда умелые руки охранников быстрыми движениями сорвали шкуры пантер, прикрывавшие их тела, и отшвырнули на песок. Обе девушки были невероятно хороши.

— Довольно заурядные, — поморщился Римм.

Девушки едва не задохнулись от негодования. Арн тоже был недоволен.

Римм обернулся к Каре.

— Ну-ка, встань на ноги, — приказал он, — и сними одежду.

Кара, фыркнув, сделала все, как он велел.

— Волосы тоже распусти, — распорядился ее хозяин.

Тонкая шерстяная лента упала на песок, и черные густые волосы девушки рассыпались у нее по плечам.

— Руки на затылок, голову вверх. Повернись, — командовал Римм.

Кипя от возмущения, Кара неторопливо повернулась под устремленными на нее оценивающими взглядами.

— Вот какой должна быть женщина, — с видом знатока заявил Римм.

Судя по выражению лица, Арн был с ним полностью согласен. Кара действительно была хороша собой, вероятно, даже красивее, чем девушки-пантеры.

— Одевайся, — бросил ей Римм.

Быстрыми, полными восхитительной грации движениями Кара подняла с песка свою короткую тунику, надела ее и перевязала волосы шерстяной лентой. После этого она снова опустилась слева за спиной своего повелителя и замерла, низко склонив голову и давясь подступающими к горлу слезами.

Никто не обращал на нее внимания. Она — рабыня, и этим все сказано.

— Пожалуй, ты и прав, — с миролюбивым выражением на лице согласился Арн. — И поскольку мы друзья и знакомы уже не первый год, я готов уступить вам каждую из этих красавиц за десять золотых, или — так и быть — отдам вам их за девятнадцать монет, если вы возьмете обеих.

— Пойдемте, — сказал мне Римм, вставая на ноги. — Торговли здесь не будет.

Я тоже поднялся. Однако для меня крайне важным было приобрести хотя бы одну из этих девушек. Это составляло основную часть моего плана, направленного на сбор информации о местонахождении банды Вьерны. Думаю, хотя бы одна из этих девиц должна была знать о том, что меня интересует. Именно ради этого мы остановились у обменного пункта разбойников.

— Хорошо, — сказал Арн, поднимаясь на ноги. — Девять золотых за штуку.

— Собирай кубки, — приказал Римм Каре.

— Семнадцать золотых за обеих, — предложил Арн.

— Ты меня обижаешь, — ответил Римм. — Семнадцать монет за двух необученных, даже не клейменых девиц, за этих дикарок?

— Но они же красавицы! — выдвинул свой основной аргумент Арн.

— Самые обычные лесные девчонки, — отмахнулся Римм.

— Сколько же ты предложишь? — поинтересовался Арн.

— За каждую из девчонок мы дадим тебе по четыре медных тарнских диска, — ответил Римм.

— Слин! — завопил Арн. — Ты просто слин! Девицы тоже вскрикнули от негодования.

— Ладно, пять, — согласился Римм. — Это хорошая цена.

— Да за этих женщин в Аре ты получишь не меньше десяти золотых за каждую! — Возмущению Арна не было предела.

— Возможно, — пожал плечами Римм. — Но мы не в Аре.

— Я не отдам тебе девчонок меньше чем за восемь золотых за штуку, — категорически заявил Арн.

— Ну что ж, — вздохнул Римм. — Может, ты действительно заработаешь на них больше, если повезешь на продажу в Лидиус.

Я невольно рассмеялся.

— Или в Лаурис, — продолжал он строить предположения.

Да, в проницательности Римму не откажешь. Привезти этих женщин на продажу в подобные места для Арна означало подвергнуть себя огромной опасности. И Арн, конечно, не мог этого не понимать. Нам не составит никакого труда выставить этих женщин на продажу и в Лаурисе, и в Лидиусе, что более вероятно, но для него, разбойника, эти простые для обычного человека действия превращались в опаснейшую авантюру.

Мы с Риммом и Карой неторопливо двинулись по берегу к воде, в направлении к «Терсефоре». Арн с мрачным видом побрел за нами.

— Пять за каждую! — наконец не выдержал он. — Это мое последнее слово!

— Да не расстраивайся ты так, — утешил его Римм. — Я думаю, мимо этого вашего обменного пункта пройдет еще столько кораблей, что вы без труда найдете себе покупателя на девиц за эту цену!

Еще на корабле Римм рассказал, что в это время года сюда заходит не так уж много судов. Работорговцы покупают необученных рабынь ранней весной, чтобы привить им необходимые навыки и выставить впоследствии на продажу во время летних празднеств. Сейчас же стояла середина лета.

— Я отдам их за эту девчонку, — хмуро кивнул Арн в сторону Кары.

Римм посмотрел на идущую вслед за нами девушку, при этих словах едва не выронившую из рук кувшины с вином и мешок с кубками. Глаза ее, обращенные к нам, мгновенно наполнились страхом, губы задрожали.

Но все эти эмоции не имели для ее хозяина никакого значения. Он еще раз прошелся внимательным взглядом по ее гибкой, ладной фигуре, едва прикрытой короткой туникой, и покачал головой.

— Ступай на корабль, — приказал Римм.

Девушка не теряя времени поспешно вошла в воду и, глотая слезы, направилась к «Терсефоре».

Вскоре Турнок уже принимал у нее кувшины с вином, а затем поднял на борт и саму Кару. Даже с берега было видно, как она дрожала, стоя на палубе.

Проводив ее глазами, мы с Риммом тоже вошли в воду.

— Два золотых за каждую! — закричал нам вслед Арн.

Римм обернулся.

— Я тебе предлагаю за них по пять медных тарнских дисков, — повторил он.

— Ты меня обижаешь! — взорвался Арн. — У меня достаточно золота, чтобы не раздавать свои трофеи задаром!

— Нет у тебя никакого золота, — напомнил ему Римм. — Твой кошелек остался в Лидиусе. Ты ведь сам говорил, что его стащила эта девчонка, Тина, с рваными ушами.

Стоящие на берегу люди Арна громогласно расхохотались. Он окинул их сердитым взглядом, однако унять охватившее их веселье оказалось не так-то просто. Арн долго пытался сохранить серьезное выражение лица, но в конце концов рассмеялся и он.

— Ладно, — махнул он рукой, — какова ваша настоящая цена?

Римм усмехнулся.

— Серебряный тарск за каждую девчонку.

— Забирай, — кивнул Арн.

Один из его соплеменников снял с плеч девушек рогатину, схватил их за волосы и на шаг-другой зашел вместе с ними в воду. Руки у девушек оставались связанными за спиной.

Я вытащил из кошеля на поясе две серебряные монеты и бросил их Арну.

Римм принял из рук разбойника наше приобретение и, держа их точно так же, за волосы, повел по воде к «Терсефоре».

Схватившись за протянутую руку Турнока, я быстро вскарабкался на борт корабля.

Римм с девушками готовился последовать моему примеру.

— Вам никогда нас не сломить! — с ненавистью процедила одна из наших белокурых рабынь.

Не меняя выражения лица, Римм окунул их обеих с головой под воду. Когда через минуту лица девушек, захлебывающихся, с вытаращенными от ужаса глазами, снова показались над водой, бунтарской непокорности в них явно поубавилось. На борт они поднялись окончательно присмиревшими.

— Довольно интересный экземпляр, — говорила женщина-пантера, покалывая кончиком ножа тело свисающего на веревке человека. — Пока не надоел, он доставил нам большое удовольствие.

Это происходило на следующий день после нашей сделки с Арном. Распрощавшись с ним и выйдя в море, мы двинулись вдоль западного побережья Тассы, тянущегося справа от нас сплошной полосой леса. Сейчас мы находились в каких-нибудь десяти пасангах от обменного пункта разбойников, где приобрели накануне двух девушек-пантер.

В зонах обменных пунктов разбойничьи банды мужчин и женщин стараются не причинять друг другу особых хлопот. Для этого у них хватает свободного места. Не могу припомнить также ни единого случая нападения той или иной стороны на приезжих покупателей, независимо от того, оказался ли на рынке женщин-пантер мужчина или торгуется с разбойниками покупательница-женщина. Очевидно, хозяева контролируемых территорий хорошо понимали, как сильно зависит посещаемость рынка от степени его безопасности.

— У какой-нибудь богатой женщины вы сможете выручить за него хорошие деньги, — уверяла нас другая девушка.

— Пожалуй, — согласился с ней Римм. — Он выглядит довольно крепким и не урод.

Стоящая за спиной у мужчины девушка неожиданно ударила несчастного плетью. Тот завопил от боли. На голове у него, ото лба до затылка, виднелась свежевыбритая полоса.

Женщины вкопали глубоко в землю две толстые жерди и сверху прикрепили к ним горизонтально лежащий брус, к противоположным сторонам которого сейчас были привязаны руки висящего человека. Ноги его, широко раздвинутые, были привязаны к нижним концам жердей. Совершенно голый, он висел примерно в футе от земли.

Позади этого экспозиционного каркаса виднелся следующий, между перекладинами которого обреченно поникла еще одна выставленная на продажу жертва. По голове второго несчастного также проходила свежевыбритая полоса.

— На этом же обменном пункте продали и меня, — признался Римм.

Шира, предводительница этой банды женщин-пантер, опустилась на горячий песок.

— Давайте перейдем к делу, — предложила она.

Она устроилась по-мужски, скрестив перед собой ноги. Позади нее полукругом расположились соплеменницы.

Крепко сбитая черноволосая Шира носила на груди бусы из нанизанных на золотую цепь клыков и когтей. На запястьях ее тускло поблескивали широкие браслеты. Левую лодыжку опоясывал ножной браслет из мелких ракушек. Сбоку на поясе висел чехол от ножа. Сам нож она постоянно вертела в руках или поигрывала им, втыкая в песок.

— Налей вина, — сказал Римм Каре.

Мы с ним сидели напротив соплеменниц Ширы.

Кара подносила вино, прислуживая женщинам-пантерам так же, как до этого разбойникам-мужчинам. Женщины при этом уделяли ей внимания еще меньше. Рабыня остается рабыней и в северных лесах. Интересно, что женщины не выказывали по отношению к своей попавшей в неволю сестре ни малейшего сочувствия. Наоборот, старались еще больше подчеркнуть пропасть, отделяющую их самих от этого бесправного, бессловесного животного, каким, надо признать, в любой момент могла стать каждая из них.

Меня нисколько не прельщала перспектива приобретения плененных мужчин, но я был очень заинтересован в получении любой информации от выставляющих их на продажу разбойниц. Однако сами эти женщины, к моему глубокому сожалению, были свободными. А ведь они могут знать то, что мне нужно.

— Вина, рабыня, — потребовала Шира.

— Да, госпожа, — пробормотала Кара, наполняя ее кубок.

Шира проводила девушку полным презрения взглядом.

Надменность и высокомерие развиты в женщинах-пантерах особенно сильно. В северных лесах они предоставлены самим себе и живут, промышляя охотой, разбоем и добычей пленников, выставляемых впоследствии на продажу. Едва ли что-то способно вызвать их уважение, за исключением, пожалуй, лишь себя самих да животных, на которых они охотятся, — рыжевато-коричневых лесных пантер и хищных, быстрых как молния ел и нов.

Я еще способен был понять, почему эти женщины ненавидят мужчин. Но почему они выказывают непримиримую враждебность ко всем остальным женщинам, оставалось для меня полнейшей загадкой. Можно, конечно, предположить, что мужчины, которые ведут на них охоту или за которыми охотятся они сами, вызывают у разбойниц хоть какое-то уважение как непримиримые противники, как враги, с которыми они борются и которых, случается, даже побеждают, в то время как все остальные женщины, свободные или рабыни, представляются им существами ничтожными, не способными за себя постоять. Вероятно даже, что наибольшую ненависть и презрение пантер вызывают именно красивые рабыни, такие, например, как Кара. И все же ненависть их к себе подобным мне не совсем понятна. Ясно лишь, что порождена она комплексами, лежащими в потаенных глубинах их сердец, основанными на неосознаваемой ненависти к самим себе, к своей женской природе. В глубине души женщины-пантеры хотели бы быть мужчинами, и это накладывает отпечаток на все психологические ориентиры и установки, чем бы они сами их ни объясняли. Подобная переориентация организма привносит в психику индивидуума глубочайшую ущербность, чем бы он сам ни объяснял эти несвойственные его природе устремления. Эти существа не способны насладиться тем, что подарила им природа, они не умеют быть женщинами, и последствия этого ужасны. Мне кажется, пантеры даже себе боятся признаться в своей женственности, боятся потерять тот облик — совершенно для них не естественный, — в который они прячутся, как в раковину. Боятся оказаться в руках по-настоящему сильного, любящего их мужчины, перед которым этот искусственный облик, искусственно выращенная оболочка рассыпается в прах. Говорят, женщины-пантеры становятся удивительными, непревзойденными рабынями. По правде сказать, я этого не понимаю.

Шира остановила на мне тяжелый взгляд черных глаз.

— Что мне будет предложено за этих двух рабов?

— Вообще-то я ожидал, что здесь, на обменном пункте, меня встретит Вьерна, разбойница, — сказал я, переводя разговор на более интересную для меня тему. — Разве я ошибся и она не выставляет на продажу свои трофеи?

— Мы с Вьерной враждуем, — ответила Шира.

Она по-прежнему сидела по-мужски, скрестив перед собой ноги и втыкая в песок охотничий нож.

— Вот как? — удивился я.

— Здесь многие выставляют на продажу своих пленников, — сказала Шира. — Сегодня торгует не Вьерна. Сегодня торгует Шира. Сколько мне будет предложено?

— Я надеялся встретить здесь Вьерну, — продолжал я тянуть одеяло в свою сторону.

— Торговать с Вьерной, как мы слышали, гораздо выгоднее, — включился в разговор Римм. — И товар у нее лучше.

Я усмехнулся. Мне припомнилось, что он был захвачен и выставлен на продажу именно бандой Вьерны. Хотя и разбойник, Римм безусловно оказался неплохим вложением средств.

— Каждая из нас выставляет на продажу то, что ей удается поймать, — ответила Шира. — Иногда удача на стороне Вьерны, иногда — на стороне Ширы. Сейчас моя очередь продавать свои трофеи. — Она настойчиво посмотрела на меня. — Сколько мне будет предложено за этих двух рабов?

Я окинул взглядом несчастных, которых мне так упорно пытались навязать. Вид у обоих был — не позавидуешь: оба изможденные, вконец измученные непосильным трудом и, несомненно, тычками этих дикарок.

С точки зрения полезности подобное приобретение не имело для меня ни малейшей ценности; вовсе не для этого мы прибыли на обменный пункт женщин-пантер. Но и оставить несчастных на произвол дикарок я не мог. Значит, следовало поторговаться.

Шира пристально посмотрела на Римма и усмехнулась, делая вид, будто хочет уколоть его ножом.

— Ты уже, как видно, побывал в руках женщин-пантер, — заметила она.

— В этом нет ничего невероятного, — согласился Римм.

Шина и ее соплеменницы переглянулись и дружно рассмеялись.

— Ты интересный парень, — сказала она. — Твое счастье, что мы находимся в торговой зоне, иначе я очень постаралась бы поймать тебя. — Она снова рассмеялась. — Хотелось бы посмотреть, что ты собой представляешь.

После взгляда, которым наградил ее Римм, любая другая женщина пошла бы и повесилась.

— Какая вообще польза от мужчин? — хриплым голосом поинтересовалась сидевшая слева от нее девушка.

— Из них получаются хорошие рабы, — не сводя с Римма глаз, ответила Шира.

— Рабыни из женщин-пантер получаются ничуть не хуже, — комплиментом на комплимент ответил Римм.

Шира позеленела от злости. Брошенный в очередной раз нож ушел в песок по самую рукоятку.

— Женщины-пантеры, — процедила она сквозь зубы, — никогда не становятся рабынями.

Момент показался мне не совсем подходящим, чтобы переубеждать ее и демонстрировать находящихся на борту «Терсефоры» двух закованных в цепи, с рабскими капюшонами на головах девушек-пантер. Я специально держал их на нижней палубе и в плотно облегающих лицо кожаных капюшонах, чтобы они не могли слышать происходящего на берегу и не вздумали провоцировать погоню, подав сигнал своим товаркам. Собственно говоря, мне они тоже были не нужны. После того как я узнаю от них все, что меня интересует, я продам их в Лидиусе.

— Ты говорила, что вы с Вьерной враждуете, — напомнил я.

— Да, мы враги, — подтвердила Шира.

— Мы бы очень хотели с ней познакомиться, — признался я. — Ты не знаешь, где ее можно найти?

Шира насторожилась.

— Она может быть где угодно.

— Я слышал, ее банда частенько появляется к северу от Лаурии?

Вспышка во взгляде девушки сказала мне все, что я хотел услышать.

— Возможно, — ответила она, с деланным безразличием пожимая плечами.

Эти сведения о банде Вьерны я получил от Эльноры, еще недавно служившей рабыней в моем доме. Теперь она принадлежала Раску из Трева. Блеснувшие глаза Ширы подтвердили истинность этой информации.

И все же одно дело — располагать слухами о местах возможного появления Вьерны и ее банды, и совсем другое — отыскать их лагерь или зону обитания. Каждая банда девушек-пантер обычно имеет свой лагерь, месторасположение которого регулярно меняет, и свою зону обитания, в пределах которой банда женщин-пантер довольно мирно уживается с соседями, пока их длительное время подавляемая женская сущность не выплескивается наружу, что приводит к ссорам, скандалам и междоусобицам. Следствием, как правило, служит очередное изменение расположения и границ зон обитания.

Римм, кстати, был захвачен Вьерной и ее бандой неподалеку от этого самого места, где впоследствии его выставили на продажу и где сейчас находились мы. Он, однако, еще меньше моего был осведомлен о склонностях и привычках разбойниц, и мы оба знали лишь, что они могут находиться где угодно.

— Нет, кажется, я что-то перепутал, — запустил я новый пробный шар. — Лагерь Вьерны не к северу от Лаурии, а к западу. Верно?

Мое утверждение удивило Ширу. Ошибиться в выражении ее лица было невозможно. То, что я сказал, не соответствовало истине. Сомнений быть не могло. Значит, лагерь Вьерны действительно расположен к северу и, вероятно, к востоку от Лаурии.

— Я услышу какие-нибудь предложения насчет выставленных на продажу рабов или нет? — нетерпеливо поинтересовалась Шира.

Я невольно усмехнулся:

— Конечно.

Принципиально говоря, я уже обладал всей информацией, которую ожидал получить в торговой зоне этого обменного пункта. Рассчитывать на возможность узнать что-либо еще было бы с моей стороны неправомерно. Ширу не зря выбрали предводительницей банды; она вполне могла сообразить, что из нее просто выкачивают сведения. Думаю, у нее уже начали закрадываться некоторые подозрения относительно истинной цели нашего появления здесь. Не следовало перегибать палку. Дополнительные расспросы свободных женщин-пантер слишком рискованны. Более точную информацию я смогу получить у девушек, приобретенных мной накануне. На борту «Терсефоры» они находятся в моей полной власти; с ними будет проще договориться.

Я усмехнулся. Теперь их ответы можно будет соотнести с тем, что уже известно. Так, по крупицам, картина местопребывания Вьерны и ее банды будет постепенно проясняться. А приобретенных мной девушек, как и этих мужчин, я всегда смогу продать в Лидиусе.

— Дам тебе за каждого из них по стальному ножу, — предложил я Шире, — и по двадцать наконечников для стрел.

— По сорок наконечников и ножи, — хмуро ответила Шира.

Я видел, ее вовсе не интересует проходящий между нами торг, и она возражает только потому, что сердита.

— Хорошо.

— И стоун сладостей, — внезапно добавила она, поднимая голову.

— Ладно, — согласился я.

— За каждого раба!

— Конечно, — подтвердил я.

Шира радостно захлопала в ладоши и рассмеялась. Ее соплеменницы тоже казались очень довольными.

За исключением некоторых разновидностей диких ягод, в лесах отсутствовали какие бы то ни было сахаросодержащие плоды, и сладости, которые любой ребенок мог купить в магазинах Ара или Ко-ро-ба, высоко ценились среди женщин-пантер.

Издавна подмечено, что в наиболее отдаленных частях северных лесов пленника иной раз можно приобрести за пригоршню леденцов. Однако чаще всего женщины-пантеры на обмен все же требуют ножи, металлические наконечники для стрел и копий, зеркальца, браслеты и принадлежности рабовладения: наручники, цепи и кандалы.

Я распорядился, чтобы с корабля принесли затребованные товары. Шира вместе с девушками, не доверяя мужчинам, внимательно следила за тем, как отмеряются положенные им два стоуна сладостей, и дважды пересчитала переданные им наконечники для стрел.

Наконец с довольным видом разбойницы поднялись на ноги.

— Забирайте рабов, — разрешила Шира.

Веревки на руках и ногах обоих мужчин были разрезаны, и они, будучи не в силах держаться самостоятельно, опустились на землю. Я приказал своим людям доставить их на корабль и заковать в цепи.

Все то время, пока оба мужчины, пошатываясь, брели к воде, девушки скакали вокруг них, осыпая их оскорблениями и всячески стараясь унизить.

— Этому коротышке только и место, что на веслах рабской галеры! — потешалась одна из обитательниц леса.

— А вот этот, — ткнула Шира острием ножа в плечо второго мужчины, — вовсе не плох. — Она хрипло расхохоталась. — Продай его какой-нибудь богатой женщине.

В глазах мужчины сверкнула ненависть, он сжал кулаки, опустил голову и, прибавив шагу, побрел за товарищем.

Мужчины-рабы в глазах гориан не имеют большой ценности, и стоимость их, как правило, невысока. Большая часть работ повсюду выполняется свободными людьми. Невольничий труд используется на судах для грузовых перевозок, на шахтах и крупных фермах. Рабы переносят поклажу или выполняют грязную работу на судостроительных верфях. Однако немногие из тех, кто был взят в плен при ведении боевых действий, или при сопровождении каравана с грузом, или просто защищая свое селение, дом или клочок земли, оставались в живых. Потребность в них, равно как и цена их жизни, невелика. Стоимость крепкого, здорового мужчины редко достигает одного серебряного тарска — цена, которую опытный ведущий аукциона способен взять за какую-нибудь невзрачную, блеклую рабыню из низшей касты.

Некоторое исключение здесь составляют мужчины, обладающие определенными качествами и яркой внешностью, которых специально отбирают и готовят для утехи богатым женщинам. Стоимость такого раба уже может достигать стоимости прошедшей курс обучения средней рабыни, хотя цены на них, конечно, в значительной степени варьируются в зависимости от условий рынка и времени года. Когда спрос на подобный тип рабов превышает предложение, стоимость их увеличивается. Продажа таких рабов происходит на так называемых женских аукционах; присутствие там свободных мужчин запрещено, за исключением, конечно, самого аукциониста и обслуживающего персонала.

Вскоре два матроса на носу «Терсефоры», упираясь в гребные шесты, вывели корабль в более глубокие воды.

— Курс — на Лидиус, — приказал я Турноку.

— Весла на воду! — прогремела его команда.

Матросы натянули канаты и снова подняли и укрепили на грот-мачте рею, продолжая держать парус свернутым.

Шира провожала нас взглядом, стоя по колено в воде. Нож ее наконец-то покоился в поясном чехле. Солнечные лучи поблескивали на цепи из нанизанных когтей и клыков, висящих у нее на груди.

— Приплывайте еще! — крикнула она на прощание. — Может, у нас к тому времени будет больше мужчин на продажу!

Я взмахнул рукой, подтверждая, что непременно воспользуюсь ее приглашением. Шира рассмеялась, кивнула и направилась к берегу.

Оба купленных мной раба лежали на нижней палубе закованные в цепи.

— Курс на Лидиус! — крикнул Турнок рулевому.

— Есть курс на Лидиус! — ответил тот.

— Скорость — половина максимальной, — распорядился я.

Весла одновременно погрузились в воды блистательной Тассы и через мгновение, толкнув корабль на несколько ярдов вперед, снова скользнули над поверхностью, роняя с длинных изогнутых лопастей цепочки сияющих на солнце капель.

— Перенесите этих рабов в трюм, — обернулся я к стоящему у меня за спиной матросу. — Пусть они остаются в цепях, но перевяжите им раны и накормите. Пусть отдохнут.

— Да, капитан, — ответил он.

Я взглянул на берег. Шира и ее девушки уже скрылись из виду, цвет их шкур сливался со стволами деревьев.

Деревянные брусья, к которым еще недавно были привязаны оба купленных нами пленника, стояли пустыми, словно дожидаясь очередных жертв. Установленные на высоком берегу, они были видны далеко в море.

— Приведи сюда девушек-пантер из трюма, — сказал я матросу. — Капюшоны с них снимите, кляпы изо рта вытащите, но цепи оставить.

— Да, капитан, — ответил матрос. — Их накормить?

— Нет.

Матросы, рассыпавшиеся по рее, натянули парус.

На горианских галерах устанавливается довольно много разновидностей парусов, которые могут быть разбиты на три основных типа: так называемые паруса попутного ветра, «тарнские» паруса и штормовые. Каждый тип парусов имеет свои подвиды, определяемые конкретным кораблем, на который они устанавливаются, его размерами и предназначением. В комплекте «Терсефоры» было предусмотрено четыре паруса: один, относящийся к первому типу, — широкий парус, выставляемый при хорошей погоде и благоприятном направлении ветра, второй парус относился к «тарнскому», наиболее широко используемому на тарнских кораблях, типу, за что и получил свое название. Третий наш парус, так называемый «тарларионский», также относился к разновидности парусов второго типа, но имел несколько меньшие размеры и предоставлял судну широкие возможности для маневра — его ставили при не совсем благоприятном ветре. Этот парус — промежуточный между типичным тарнским и штормовым парусом, который также имелся у нас в наличии. Этот последний, «спасательный», парус выбрасывается на мачту в наиболее трудных для плавания условиях, как правило, когда необходимо спастись от надвигающегося шторма.

Горианские галеры, и в частности корабли-тараны, строятся из расчета их боевого предназначения и обладают большой скоростью и маневренностью, что достигается за счет их вытянутой, приплюснутой с боков формы и высокой посадки. Они не приспособлены для борьбы с ураганным ветром и ударами волн. Их противник совсем иного рода. При смене парусов на галере рея опускается, а затем поднимается вновь. Традиционно используемые на боевых галерах паруса треугольной формы не дают возможности убирать их при неподвижной рее или изменять площадь поверхности в столь широких диапазонах, как, например, трапециевидные паруса, вследствие чего и возникает необходимость иметь на борту комплект парусов различного типа. Такелаж при этом используется не для управления парусом, а лишь для его крепления и спуска либо подъема реи. С другой стороны, треугольный парус имеет свои преимущества, поскольку быстро заменяется в случае повреждения и позволяет кораблю идти очень круто под ветром. А уж красоту и изящество его формы вообще едва ли с чем можно сравнить.

Пока я предавался этим размышлениям, на палубу доставили обеих девушек. Лица их были красными и распаренными, а волосы слиплись от пота. Да, в горианском кожаном капюшоне для рабов в такую погоду действительно душновато.

Рассыпавшиеся по рее матросы развязали веревки, удерживающие парус, и тот, опустившись вниз, тут же наполнился ветром. Изумительное, неповторимое зрелище.

Девушек приковали цепями к кольцам, вделанным в основание толстой перегородки задней палубы, неподалеку от дверей, ведущих на камбуз.

Я потянул носом воздух с плавающим в нем ароматом поджаривающегося на огне боска и, вероятно, томящегося в соусе мяса вуло. Обед обещал быть очень вкусным.

Я уже не думал больше о пленных девушках. Сейчас есть дела поважнее.

Я держал ногу жареного вуло у самого носа одной из девушек. Обе они стояли на коленях перед моим креслом. Руки их все так же были связаны за спиной, а от ошейников к металлическим кольцам в перегородке задней палубы тянулись тяжелые цепи.

Рядом вокруг меня стояли еще несколько человек, Римм и Турнок тоже были здесь.

Мы продолжали идти с попутным ветром, держа курс по усыпанному сверкающими звездами ночному небу и трем взошедшим горианским лунам, заливающим своим серебристым светом палубы корабля и стоящих на коленях девушек. Я не кормил их весь день. Точнее говоря, я не кормил их с момента приобретения, то есть со вчерашнего утра, но следил, чтобы питьевая вода имелась в достатке. Вряд ли Арн и его люди оказались настолько великодушными, чтобы позаботиться о питании своих пленниц. Так что сейчас девушки, должно быть, умирали с голоду.

Та из них, у лица которой я держал кусок жареного мяса, потянулась к нему, приоткрыв рот, но я тут же убрал руку. Она снова выпрямилась, из последних сил стараясь удержать горделивую осанку. Приятно иметь таких пленниц.

— Мне бы хотелось узнать месторасположение лагеря одной разбойницы, — сказал я, — и зону обитания ее банды.

— Мы ничего не знаем, — ответила одна из девушек.

— Имя этой разбойницы — Вьерна, — не обращая на нее внимания, продолжал я.

По мимолетному блеску в глазах пленниц я понял, что им известно, о ком идет речь.

— Мы ничего не знаем, — сказала вторая девушка.

— Знаете, — заверил я их обеих. — Вам хорошо известно точное или хотя бы приблизительное местонахождение и ее лагеря, и границы зоны ее обитания.

— Мы ничего не знаем, — повторила первая девушка.

— Вы ведь все равно расскажете все, что вам известно, — пообещал я.

— Мы, женщины-пантеры, ничего вам не расскажем!

Я пожал плечами и снова протянул первой девушке ногу жареного вуло. Какое-то время она демонстративно отворачивалась в сторону. Затем, не выдержав, повернулась ко мне и, не сводя с меня полного ненависти взгляда, потянулась к мясу. Зубы ее вонзились в мясо, она оторвала кусок, жадным судорожным движением проглотила его, не жуя, и торопливо потянулась за следующим. Едва заметным кивком я указал Римму на вторую девушку. Следуя моему примеру, он начал кормить и ее. Через мгновение у нас с Риммом в руках остались начисто обглоданные кости. Мы выбросили их за борт.

Девушки, конечно, все еще оставались голодными, они только-только начали входить во вкус. Я видел, какая тоска отразилась у них в глазах, когда они поняли, что на этом кормежка закончена.

— Дайте нам поесть! — закричала первая девушка. — Мы расскажем вам все, что захотите!

— Хорошо, — ответил я, делая вид, будто принимаюсь внимательно слушать.

Они обменялись взглядами.

— Сначала накормите нас, — заявила первая девушка, — а потом поговорим.

— Нет, — возразил я. — Сначала мы вас послушаем, а потом, если решим, что ваши сведения заслуживают внимания, дадим вам поесть.

Девушки снова переглянулись. Первая трагически уронила голову. С исказившей лицо гримасой, словно не в силах сдержать переполняющие ее рыдания, она взглянула мне в глаза. Актриса она, конечно, была великолепная.

— Хорошо, — едва слышно пробормотала она голосом вероотступницы.

В глубине души я ей рукоплескал.

— Лагерь Вьерны и центр зоны обитания ее банды находятся в ста пасангах к северу от Лидиуса и в двадцати пасангах в глубь материка от берега Тассы, — глотая слезы, пробормотала девушка и разрыдалась. — Теперь, пожалуйста, дайте мне поесть, — выдавила она из себя.

— Ты же солгала, — укоризненно пожал я плечами.

Она прошлась по мне злобным взглядом.

— Я скажу! Я все скажу! — словно собравшись с духом, выпалила ее подруга.

— Не смей! — закричала ей первая девушка.

— Я больше не могу! — с видом ставшей на путь предательства жертвы, сломавшейся под пытками истязателей, затараторила вторая.

Пожалуй, в драматических ролях она могла бы поспорить со своей подругой.

— Говори, — приказал я.

— Лагерь Вьерны в десяти пасангах вверх по течению Лаурии, в пятидесяти пасангах в глубь материка от Лидиуса, — низко опустив голову, выпалила она под вопли осыпающей ее бранью соплеменницы.

— Ты тоже солгала, — грустно вздохнул я.

Обе девушки ответили мне полными ненависти взглядами.

— Да! — процедила сквозь зубы первая. — Вы — мужчины, а мы — женщины-пантеры! Неужели вы думаете, что мы вам что-нибудь расскажем?

— Развяжи им руки, — приказал я стоящему рядом матросу, — и дай им поесть.

На лицах девушек отразилось полное недоумение.

Матрос освободил им руки и поставил перед каждой миску с дымящимся мясом вуло и кусками жареного боска. С минуту — не дольше — наблюдал я за тем, как они руками и зубами расправлялись с грудой мяса, очищая стоящие перед ними миски.

— Как вас зовут? — спросил я, когда посуда девушек опустела.

— Тана, — ответила первая.

— Эйла, — сказала вторая.

— Я бы хотел узнать, где находится лагерь Вьерны и где проходят границы зоны обитания ее банды, — вернулся я к интересующей меня теме.

Тана облизала жирные пальцы и рассмеялась.

— Этого мы вам никогда не расскажем, — пообещала она.

— Верно, — поддержала подругу Эйла, смакуя последний кусок жареного боска.

— Мы не боимся плети, — не спуская с меня горящих глаз, заявила Тана, — не боимся раскаленного железа. У вас нет способа заставить нас заговорить! Мы женщины-пантеры, не забывайте!

— Принеси сладости, — обернулся я к матросу.

Вскоре он вернулся с пакетом леденцов. Я по очереди протянул его обеим девушкам. Каждая из них взяла себе по леденцу. Они уже сидели на палубе, но не по-мужски, скрестив перед собой ноги, — такая поза, конечно, была для них запрещена, — а по-женски, опустившись на колени и откинувшись на пятки. Они все еще были прикованы цепью к кольцу, вделанному в перегородку задней палубы. Кулек быстро опустел. Я снова взглянул на них.

— Вы — мужчина, — сказала первая девушка. — Мы не будем с вами говорить. Вам не удастся нас заставить. Мы не боимся плетей. Не боимся раскаленного железа. Мы — женщины-пантеры!

Я поднялся на ноги и отошел от них. У передней палубы я отыскал Римма и Турнока.

— Завтра с рассветом высаживаемся на землю, — сказал я.

— Да, капитан! — ответили они.

— Сними с них цепи, — велел я матросу.

Девушки подняли на меня глаза.

Был вечер дня, следующего за тем, когда я приобрел двух мужчин-рабов и пытался разговорить своих девушек-пантер. Утром мы собирались высадиться на берег в Лидиусе, довольно крупном городе-порте, расположенном в устье Лаурии.

Цепи с девушек сняли и в течение всего дня обращались с ними вполне сносно. Их хорошо кормили, поили, а после еды даже выделили пакет сладостей. Им позволили помыться и привести себя в порядок.

— Свяжи им ноги и руки за спиной, — приказал я матросу.

Этим вечером мы ненадолго спускались на землю, и Римм с Турноком, взяв с собой ловушки, скрылись в лесу. Их сопровождало несколько матросов, несших на плечах бочонки с водой. Все это время обе девушки оставались закованными в цепи на нижней палубе, поэтому они не видели того, что происходит вокруг. Не видели они и возвращения людей на корабль, и Турнока, несущего за спиной объемистый, хотя, вероятно, не очень тяжелый предмет, завернутый в парусину.

Матрос привычными движениями связал обеих девушек.

— Перенеси их в нижний трюм, — сказал я.

Нижним трюмом на боевых галерах называется узкий карман, образуемый настилом гребного трюма и обращенной к килю частью корпуса корабля. Эта темная, пропитанная сыростью полость заполняется обычно песком, служащим на судне дополнительным балластом, а на многих кораблях она используется для слива нечистот и отходов.

Девушек унесли с палубы. Чьи-то крепкие руки помогли им спуститься с верхней палубы в гребной трюм, затем через небольшой люк втиснули их в нижний трюм, бросили на сырой, пахнущий затхлостью песок и плотно закрыли у них над головой крышку люка. Они оказались словно замурованными в крохотном душном склепе, куда не проникал ни единый луч света.

После полудня Римм и Турнок, хорошо знакомые с подобными вещами, установили в лесу ловушки. В этот день они продемонстрировали свое мастерство в полной мере, доставив на борт «Терсефоры» шесть довольно крупных — размером с небольшую собаку — лесных у ртов, каждый из которых был тщательно завернут в парусину. На корабле мы поместили их в клетку, по которой они довольно бодро метались, раздраженные присутствием людей, а когда перед ужином мы поднесли клетку к откинутой крышке люка в нижнем трюме и распахнули дверцу клетки, все шестеро мгновенно растворились в темноте, беззвучно ступая по влажному песку.

Мы с Риммом и Турноком снова вернулись в столовую, где нас еще дожидалась пара кусков жареного боска и аппетитно дымящийся гарнир к вуло.

Думаю, очень скоро девушки заметят, что в нижнем трюме они не одни.

Я с удовольствием расправлялся с куском жареного вуло, когда тишину на корабле разорвал донесшийся снизу пронзительный вопль.

Девушки услышали какой-то шорох в темноте? Скрежетание когтей по деревянной обшивке корабля? Или почувствовали легкое дыхание животных у себя на лицах? А может, различили хищный блеск кроваво-красных глаз? Или жесткая шкура животного на мгновение коснулась их тела?

Новый душераздирающий вопль потряс корабль. Могу себе представить, как они сейчас судорожно пытаются освободиться от стягивающих их тело веревок. К доносящимся снизу крикам добавилось приглушенное, сдавленное рыдание. Это уже были не воинственные, потерявшие женственность лесные разбойницы, а обычные, до смерти напуганные девушки.

Я продолжал лакомиться жареным вуло.

К столу подошел один из матросов.

— Капитан, девчонки в нижнем трюме просят у вас аудиенции, — усмехнулся он.

— Веди их сюда, — рассмеялся я.

Вскоре обе девушки, дрожащие, с всклокоченными волосами, испачканные в мокром песке, уже стояли передо мной на коленях. Я по-прежнему сидел в кресле. Они были все так же связаны и посажены на цепь, кончающуюся у кольца в перегородке задней палубы. Только позы теперь у них были уже не столь горделивыми: обе они распростерлись на дощатом настиле палубы, склонив головы к самому полу и робко бросая на меня жалобные взгляды.

— Лагерь Вьерны находится к северо-востоку от города Лаурии, — без предисловия начала Тана. — Чтобы найти его, нужно добраться до противоположного от реки конца города и дальше идти прямо к лесу. У самого его начала отыщите тур-дерево, там на высоте десяти футов от земли наконечником копья сделана на коре отметина. Оттуда нужно держать направление строго на север, отыскивая деревья с такими же отметинами, которые расположены в четверти пасанга одно от другого. Всего таких деревьев будет пятьдесят. На последнем зарубка копьем будет двойной. Оттуда нужно свернуть к северо-востоку и снова искать деревья с отметинами. Теперь их должно быть двадцать. Последнее дерево подходит к границам зоны обитания банды Вьерны. Лагерь находится в двух пасангах к северу оттуда, на берегу небольшого ручья.

Девушки как по команде подняли головы. На лицах у обеих застыло тревожное выражение: неужели я снова отправлю их в нижний трюм?

— Как твое имя? — спросил я у первой девушки.

— Тана, — ответила она.

— А твое? — обратился я ко второй.

— Эйла, — сказала она.

— Нет, — покачал я головой, — у вас нет имен. Вы — рабыни.

Они обреченно уронили головы.

— Надеть ошейники им на шею, — приказал я матросу.

Приказ был тут же выполнен.

— Развязать их, — распорядился я. Веревки с девушек сняли.

Они продолжали стоять на коленях, тревожно всматриваясь мне в лицо. Я обвел их внимательным взглядом. Они выглядели жалкими и потерянными, как настоящие рабыни.

— Завтра утром выставить их на продажу в Лидиусе, — распорядился я.

Они низко опустили головы и разрыдались.

3

Я ПОКУПАЮ ВОРОВКУ

На полном ходу со мной столкнулась темноволосая девушка, хотя и в короткой тунике, но свободная. Бросив на меня откровенный чувственный взгляд, она тут же затерялась в толпе.

Мы с Риммом и Турноком пробирались сквозь бесчисленное скопище людей, собравшихся неподалеку от причалов Лидиуса. Я посмотрел вслед девушке. Она, безусловно, была свободной женщиной, такие довольно часто встречались в этом портовом городе; не имея семьи, они зарабатывали на жизнь чем придется, но каким-то образом ухитрялись избегать рабских цепей. Что-то сверкнувшее у нее на шее привлекло мое внимание, но она так быстро проскользнула мимо, что я не успел ничего рассмотреть.

Вокруг бушевало людское море. Мой взгляд выхватил из толпы светловолосого гиганта с Торвальдсленда с всклокоченной бородой и синими, холодными как лед глазами; торговца с Тироса, румяного, надушенного, с прилизанными волосами; матросов с Коса и из Порт-Кара — непримиримые враги, они обменивались неприязненными взглядами, но воздерживались от выяснения отношений на улицах нейтрального Лидиуса. Над толпой проплыла восседающая на носилках женщина в скрывающем лицо уборе, прибывшая, судя по смуглой, дочерна загоревшей коже, откуда-нибудь с Янды или Ананго; рядом прошагали два охотника, должно быть, из Ара, с их плеч свешивались привезенные на продажу выделанные шкуры черных пантер. Отдуваясь и смахивая пот со лба, прошел крестьянин, несущий целую корзину садовых су л, приехавший сюда из южных районов, с верховьев Лаурии. Прошагал погруженный в свои мысли книжник, облаченный в традиционные голубые цвета, вероятно прибывший давать уроки сыновьям какого-нибудь богача за высокую плату. Важно прошествовал толстый работорговец, увешанный цепями с медальонами Ара; за ним, стараясь никого не задеть, проскользнули две светловолосые рабыни, окидывая все вокруг любопытным взглядом и обмениваясь негромкими, но достаточно отчетливыми замечаниями, так что я смог различить у обеих тентисский акцент. Увидел я и тачакского воина с далеких, лишенных деревьев южных равнин; сам он мне был незнаком, но спутать это характерное мужественное лицо с глубокими волевыми складками с лицами представителей других народностей было невозможно.

До меня донесся обрывок разговора между продавцом овощей и двумя его покупательницами — женщинами из низшей касты, но в скрывающих лица уборах.

Из ближайшей пага-таверны доносились нестройные музыкальные аккорды, заглушаемые зычным голосом мелкого торговца-разносчика, выкрикивающего цены на свой нехитрый товар.

И над всем этим витало свежее дыхание Тассы, смешивающееся со спешащими раствориться в ее волнах водами Лаурии.

Мы пришвартовали «Терсефору» к центральному городскому причалу. Я хотел задержаться в Лидиусе еще на несколько дней, чтобы надлежащим образом подготовиться к предстоящей охоте.

Я знал, что мы на пару дней пути отстали от Марленуса, который к этому времени уже, должно быть, находился в верховьях Лаурии. Он искал Вьерну, чтобы отомстить: теперь, когда честь его задета, он ни перед чем не остановится. Я же искал не столько Вьерну, сколько Талену, бывшую некогда моей свободной спутницей, а теперь, вероятно, оказавшуюся в руках этой разбойницы.

Мне снова вспомнилась Телима, незадолго до моего отъезда на север вернувшаяся на свои треклятые болота. Ну что за человек? Как можно не понимать, что я просто обязан найти Талену?

Турнок в это утро по моему распоряжению пытался продать обеих девушек-пантер, Тану и Эйлу, выставив их на невольничьем рынке неподалеку от городской пристани Лидиуса.

Я знал: найти Талену будет нелегко, но меня не покидала уверенность в том, что я сумею это сделать.

Мимо торопливо прошагал кожаных дел мастер.

В непосредственной близости от Лидиуса я не хотел поднимать свой флаг, флаг Боска, некогда вышедшего из болот, с изображением головы моего тезки-животного на фоне вертикальных белых и зеленых полос. Я не хотел быть узнанным, и здесь, в городе, мы с Риммом и Турноком носили простые моряцкие туники. Я представлялся Боском с Таборга, небольшого острова на Тассе, к югу от Телетуса, получившего свое название за сходство с горианским барабаном. Я выдавал себя за торговца, пробирающегося к верховьям Лаурии, чтобы там по относительно низким ценам приобрести десяток-другой спиновых шкур и затем, вернувшись к южным островам, продать их с неплохой прибылью. Товар довольно компактный, легкий и в то же время дорогостоящий, поэтому тот факт, что мы совершаем торговое путешествие на боевой галере, ни у кого не должен был вызывать подозрений. Следует заметить, что обычно доставка грузов и товаров осуществляется «круглыми» кораблями, называемыми так за гигантские размеры. Эти ширококилевые суда, обладающие вместительными трюмами и низкой посадкой, известны во всех уголках блистательной Тассы.

В Торговой Палате, где я заполнил бумаги о прибытии своего корабля и уплатил пошлину за постановку судна на причал, мне не задали никаких вопросов. Откровенно говоря, чиновники отнеслись ко всей процедуре довольно формально и не проявили излишнего любопытства. Торговая Палата, стоящая во главе города, живущего по законам свободного торгового города-порта, такого же, как Хельмутспорт, Шенди и Бази, больше заинтересована в расширении торговых связей со всеми желающими, нежели в сокращении их из-за усиления полицейского надзора. Причем преуспела в этом до такой степени, что на городской пристани я даже заметил два зеленых пиратских судна. Думаю, что, когда их капитаны заполняли декларацию о цели своего прибытия в город, их мучили расспросами не больше, чем меня. Представители верховной власти Лидиуса, большинство из которых также принадлежали к торговой олигархии, стремились установить в городе те же правила, которых придерживались острова свободных торговых зон на Тассе. С тремя из них — Телетусом, Таборгом и лежащим к северу от Торвальдсленда Сканьяром — я познакомился лично, побывав на них во время своих плаваний. Следует отметить, что, хотя руководство всеми этими островами осуществляется на основе торгового права свободной зоны, Торговые Палаты Таборга и Телетуса ведут себя с приезжающими гораздо строже, что, по мнению самих торговцев, побуждает их проводить законные сделки именно в этих местах, хотя цены здесь несколько выше, а незаконный сбыт товаров, равно как и контрабандные операции, переносить в припортовые города с менее жестким соблюдением законов, где выбор товаров больше, а цены ниже.

Подавляющее большинство городов и островов Тассы управляются, конечно, не Торговыми Палатами, а магистратами с их законодательными органами — Верховными Городскими Советами. В Порт-Каре, например, моем городе, роль подобного органа выполняет Совет Капитанов, который после свержения враждовавших между собой убаров взял на себя все руководство городскими делами. Не думаю, чтобы члены нашего Совета с такой же легкостью отнеслись к выполнению возложенных на них функций, как ответственный чиновник, откровенно посмеивавшийся при заполнении наших регистрационных документов и лукаво посматривавший на моих людей. Они, конечно, даже отдаленно не напоминали торговцев: то, что они из Порт-Кара, сразу бросалось в глаза. Тем не менее регистрация наша прошла быстро и без заминки.

Мы пришвартовались рядом с кораблем-тараном среднего класса с Тироса. Его корпус и широкие балки перекрытий были выкрашены в желтый цвет.

Пока мы спускали трап, старший помощник капитана с соседнего корабля — в натянутой на одно ухо желтой шапочке без полей, напоминающей берет, — перегнулся к нам через поручни.

— Я слышал, вы с Таборга, — заговорил он.

— Да, — подтвердил я.

— А мы из Турий.

Я рассмеялся. Турия — город, лежащий далеко на юге, у самого экватора, посреди бескрайних степей, по которым кочуют народы фургонов. Поблизости на тысячи пасангов не сыскать водоема размером больше плавательного бассейна. С таким же успехом команда соседнего корабля могла назвать портом своей приписки Тор — город, лежащий среди безжизненных пустынь, в центре крохотного оазиса. Помощник капитана рассмеялся в ответ. Я приветственно помахал ему рукой и вместе с Риммом и Турноком спустился на берег.

Мы шли вдоль портовой зоны города, забитой снующими во всех направлениях людьми. Повсюду высились горы всевозможных товаров — в основном каких-нибудь изделий из металла, инструментов или шерстяной, тонкой вязки одежды. Вскоре их погрузят на баржи и доставят в верховья Лаурии, чтобы там обменять на шкуры слинов, табуков и пантер. Обратно с верховьев суда потянутся в порт с древесиной, солью и клетками, заполненными светловолосыми девушками, хотя этот последний товар не будет, скорее всего, выставлен на продажу в Лидиусе, а, погруженный на более крупные суда, будет еще долгие недели томиться в грузовых трюмах, пока не окажется на рынках южных городов.

Обоих рабов-мужчин, выкупленных у Ширы, я отпустил на волю. Я дал им одежду и по два серебряных тарска каждому. Видя такое расположение к себе, они выразили желание остаться у меня на службе, и я им позволил.

— Сколько ты получил за продажу девчонок? — спросил я Турнока. Подобная статья дохода меня совершенно не интересовала, и мне только сейчас пришло в голову узнать, сколько же я на них заработал.

— Я продал их за четыре золотых, — ответил Турнок.

— Отлично, — заметил я.

Высокая цена для дикарок из северных лесов. Они, конечно, были довольно красивы, но ума это им не прибавляло. Думаю, посидев в нижнем трюме «Терсефоры», девицы начали понимать, что они прежде всего женщины, а не воины. Будем надеяться, из них получатся неплохие рабыни, усмехнулся я про себя.

Мы продолжали прогуливаться вдоль пристаней Лидиуса, с любопытством оглядывая огромный городской порт. Прошли мимо просторных, хорошо укрепленных складских помещений, у стен которых уже не было такого скопления народа. Здесь, должно быть, хранятся изделия из золота и драгоценных камней, тонкие, выдержанные вина и благовония, специи и изысканные украшения — товары, погрузка которых на корабль, равно как и выгрузка на берег, происходит вдалеке от любопытных глаз. В таких местах, несомненно, должны находиться и доставляемые в Лидиус из крупнейших работорговых городов — прежде всего из Ара — прошедшие специальный курс обучения рабыни наслаждений, продажа которых наверняка будет происходить на центральном невольничьем рынке либо на каком-нибудь престижном закрытом аукционе. Таких женщин не часто встретишь в северных городах, и цены на них чрезвычайно высоки.

Мы миновали одну из многочисленных таверн. Я облизал пересохшие губы.

Мне вспомнилось, что Лидиус является одним из немногих северных городов, в которых есть общественные бани, как в Турий и Аре, хотя здесь они не отличаются роскошью и размерами. И вообще, это город парадоксов, где самым причудливым образом переплетаются роскошь и изысканная утонченность юга и грубая простота менее избалованного природой севера. Здесь никто не удивится, увидев охотника в длинной, до колен, куртке из слиновых шкур, голову которого будет украшать повязка из тончайшего арского шелка. При этом на плече у него будет тяжелый обоюдоострый, характерный для северных краев топор, а за поясом — тончайшей работы длинный турианский кинжал. Он будет говорить на типичном тиросском наречии и при этом поразит вас осведомленностью о привычках диких тарнов, узнать о которых можно лишь после долгих лет жизни на Тентисе.

Горожане, стремящиеся подчеркнуть собственную цивилизованность и неординарность, делают крыши своих домов — как правило, деревянных — очень высокими и остроконечными, на манер — как они полагают — Ара, Турий или Ко-ро-ба, однако все вопросы, задевающие их честь, решаются традиционным способом, по старинке: с противником встречаются с топором в руках где-нибудь на отвесном скалистом выступе на берегу Тассы.

Мне вспомнилась девушка, столкнувшаяся со мной в центральной части порта. Да, чувственная, должно быть, штучка. И снова в памяти на мгновение всплыл ускользающий образ: нечто в мимолетном повороте ее головы, шеи, волосах привлекло мое внимание, но что именно — определить я не мог. Время близилось к полудню.

— Давайте зайдем в какую-нибудь пага-таверну — и поближе к кораблю, — предложил я.

— Давайте, — согласился Турнок.

Я хотел сегодня же после обеда начать запасаться всем необходимым. Мне не терпелось отправиться в путь.

Мы с Риммом и Турноком повернули назад. Мимо гордо прошагали два воина в красном одеянии. Наемники, должно быть. Их речь и манера держаться напомнили мне об Аре, хотя я не заметил у них на цепочках медальонов с изображением убара. Нет, они не из свиты Марленуса; тот, очевидно, сейчас находится в среднем течении Лаурии или, по крайней мере, где-нибудь поблизости от этих мест.

Мне особенно сильно захотелось уже сейчас быть в пути. Так надо добраться до Вьерны раньше Марленуса из Ара! Я надеялся, что мне в этом повезет. Благодаря Тане и Эйле, я располагал информацией, которой, вероятно, не было у Марленуса.

— Перекусить бы чего-нибудь, — с чувством сказал Римм.

Мы как раз поравнялись с одной из пага-таверн. Через открытую дверь была видна танцующая на арене в центре зала хорошенькая девушка-рабыня, невысокая, с изящной, словно выточенной, фигуркой. Заглянув внутрь, мы с Турноком рассмеялись.

— Пожалуй, стоит зайти, — согласился я. — Ближе к пристани все таверны будут, наверное, битком набиты.

Мы со смехом обменялись понимающими взглядами и вошли в зал. Я был в хорошем настроении: меня не оставляла уверенность, что я сумею вернуть Талену. Да и Тана с Эйлой ушли по хорошей цене, дав нам возможность позволить себе роскошный ужин. Мы выбрали столик в глубине зала, незаметный, но расположенный прямо перед ареной. Танцовщица и вправду была великолепна. Ничто не могло скрыть ее красоту, причем именно потому, что на ней, кроме ошейника и тонких цепей, протянувшихся от запястий до лодыжек, ничего не было.

Сзади послышался легкий перезвон колокольчиков, и рядом с нашим низким столиком опустилась на колени обслуживающая зал девушка-рабыня в короткой шелковой тунике.

— Паги хозяевам?

— Да, всем троим, — ответил я. — И принеси еще хлеба, жареного боска и каких-нибудь фруктов.

— Да, хозяин, — послушно поклонилась она.

Настроение у меня было приподнятым. Скоро, очень скоро Талена снова окажется рядом со мной. А эти девчонки, Тана и Эйла? Неплохо мы на них заработали. Подарок судьбы.

Я усмехнулся. Музыканты старались вовсю. Я потянулся к висевшему на поясе кошелю, чтобы бросить им монету.

— Что случилось? — обеспокоенно спросил у меня Турнок.

В ответ я показал ему перерезанный ремешок, оставшийся от украденного кошеля. Мы, все трое, переглянулись, покачали головами и рассмеялись.

— Это девчонка, — сказал я. — Та, черноволосая, с которой мы столкнулись неподалеку от пристани.

Римм согласно кивнул головой. Я был удивлен. Все произошло так быстро и незаметно. Она действовала мастерски.

— Надеюсь, хоть твой кошелек на месте? — обратился я к Турноку.

Тот кинул быстрый взгляд на свой ремень и с довольным видом похлопал по нему рукой.

— В целости и сохранности, — ответил он.

— У меня тоже найдется немного денег, — предложил Римм, — хотя я и не так богат, как вы.

— У меня остались четыре золотые монеты, полученные за продажу этих двух дикарок, — остановил его Турнок.

— Хорошо, — подытожил я. — Значит, давайте попируем.

Этому занятию мы отдались всей душой. В самый разгар трапезы меня словно осенило.

— Вот оно что! — невольно воскликнул я и рассмеялся. В моем сознании со всей отчетливостью всплыло то, что так настойчиво подсказывала мне память, но что я никак не мог ухватить.

— Что ты имеешь в виду? — с набитым ртом поинтересовался Турнок.

— Мне снова вспомнилась обворовавшая меня девчонка, — ответил я. — Теперь я понял, что в тот момент так привлекло мое внимание. И ведь я заметил это сразу, но только сейчас осознал.

— Что заметил? — спросил Турнок.

В глазах Римма тоже блеснуло любопытство.

— Ее ухо, — ответил я. — У нее надрез на ухе. Римм и Турнок рассмеялись.

— Нам встретилась воровка, — сказал Турнок, запивая жареного боска пагой.

— Причем очень искусная, — заметил я. — Очень!

Сомневаться в этом не приходилось. Наоборот, оставалось лишь восхищаться ее мастерством, как мы восхищаемся любым мастером своего дела: портным, искусно владеющим иглой, или виноделом, в руках которого обычная ягода превращается в чудодейственный напиток.

Я окинул взглядом полупустую таверну. В глубине зала, отрешившись от окружающего, над доской, уставленной красными и желтыми деревянными фигурками, склонились два человека. Их полностью поглотила каисса. Один из них был профессионалом, мастером, зарабатывающим игрой себе на жизнь — на ночлег где-нибудь в таверне на окраине города и кружку паги, выпитой здесь же, у стойки; противником его оказался тот широкоплечий светловолосый гигант с Торвальдсленда, что запомнился мне своей всклокоченной бородой и синими, холодными как лед глазами. Волосы у него на затылке были сплетены в небольшую косицу, на коленях лежал массивный обоюдоострый топор, а длинную, до колен, куртку из толстых шкур обитателей северных лесов опоясывал широкий ремень, расшитый знаками, приносящими, как традиционно считается, удачу. На Торвальдсленде каисса популярна так же, как и везде на Горе. Северяне считаются особенно настойчивыми и упрямыми противниками, и их поединки нередко затягиваются до глубокой ночи, а любая нечестность в игре неизменно заканчивается выяснением отношений на мечах или топорах. Однако не сама по себе игра разжигает огонь вражды в противниках и толкает их на кровопролитие; наоборот, она объединяет людей, собирает вокруг себя всех способных насладиться ее безграничной красотой, независимо от их национальности, профессии, склада характера и образа жизни — объединяет их, несмотря на все их различия.

Вот и сейчас над доской как зачарованные замерли широкоплечий молодой человек с Торвальдсленда и гроссмейстер, прибывший, должно быть, откуда-нибудь из далекой Турий, Ара или Тора.

Игра прекрасна. Девушка, прислуживающая нам, тоже была прекрасна, хотя блистала красотой несколько иного рода. Мы уже расправились с мясом и осушили по два стакана паги.

— Хозяева желают еще чего-нибудь? — опустившись рядом с нами на колени, спросила она.

— Как тебя зовут? — спросил Римм, приподняв девушке подбородок и разглядывая ее.

— Тендина, если хозяину угодно, — ответила она, послушно повинуясь движению его рук.

Турианское имя, отметил я про себя. В свое время я знал девушку, звавшуюся так же.

— Хозяева желают еще чего-нибудь? — снова спросила девушка.

Римм усмехнулся. Вдруг с улицы донеслись какие-то крики. Мы переглянулись. Турнок бросил на стол серебряный тарск. Все мы были удивлены. Даже Римм, не сводивший с девушки оценивающего взгляда. Она попробовала было встать и отойти от нашего столика, но Римм ловко поймал ее за волосы и быстро подвел к дальней стене зала, где потолок, плавно опускаясь, доходил почти до самого пола.

— Ключ! — не останавливаясь, бросил он владельцу таверны, и тот, перегнувшись через стойку, протянул ему небольшой плоский ключ.

Римм отпер им наручник на запястье рабыни и, продев соединяющую его цепь через вделанное в стене металлическое кольцо, снова защелкнул его на руке девушки. Этим он давал понять, что оставляет ее за собой.

— Я скоро вернусь, — пообещал он, поднимая к себе лицо стоящей на коленях рабыни и пряча ключ от ее наручников за пояс.

Девушка ответила ему гневным взглядом.

— Не скучай, — усмехнулся Римм и поспешил к нам.

Мы направились к выходу, чтобы посмотреть, чем вызван такой переполох на улице. Многие из посетителей таверны были уже здесь, даже танцовщица и музыканты поспешили следом за ними.

Прохожие сплошным потоком текли по обеим сторонам улицы по направлению к набережной, находящейся в какой-нибудь сотне пасангов от таверны, откуда до нас доносились звуки флейты и барабана.

— Что там такое? — спросил я у обгоняющего нас парня, очевидно скобяных дел мастера.

— Публичное обращение в рабство, — пояснил он. Из-за спин столпившихся у края мостовой людей нам с Риммом и Турноком едва удалось разглядеть понуро бредущую, спотыкающуюся на каждом шагу девушку. Руки ее были связаны за спиной, а шла она так, словно что-то подталкивало ее сзади. Я привстал на цыпочки. За девушкой медленно двигалась повозка, едва достигавшая четырех футов в высоту, с плоским дощатым верхом, которую тащили впряженные в нее восемь женщин-рабынь в коротких туниках. Управлял повозкой идущий позади нее человек, который держал в руке кожаные вожжи, тянущиеся от ошейников рабынь. По обеим сторонам повозки шли музыканты с флейтами и барабанами, а замыкали процессию пятеро гордо вышагивающих людей в белых одеяниях, украшенных золотистой и малиновой вышивкой. Это, вероятно, судьи, решил я. С передней части повозки выступал шест длиной восемь-девять футов, заканчивающийся полукруглой кожаной подушечкой и короткой цепью. Подушечка упиралась как раз в шею девушки, а цепь, плотно охватывая шею, была пристегнута к шесту. Таким образом, повозка, двигаясь вперед, подталкивала девушку и заставляла ее идти.

Музыка стала громче.

И вдруг я узнал девушку — та самая, с надрезом на ухе, что сегодня утром так ловко расправилась с ремнем моего кошеля! Очевидно, позднее удача от нее отвернулась. Теперь ее ожидало наказание, официально принятое на Горе для женщин, вторично уличенных в воровстве.

На плоской дощатой поверхности повозки уже установили широкую металлическую подставку с раскаленной добела медной жаровней, из которой торчала длинная рукоятка щипцов. Здесь же возвышалась небольшая дыба для публичного клеймения рабов, выполненная в манере, распространенной в окрестностях Тироса, — лишнее свидетельство смешения различных культур, столь характерное для Лидиуса.

Повозка остановилась на широком перекрестке неподалеку от набережной. Один из судей поднялся по ступеням на повозку, прочие остались на мостовой.

Девушка, оказавшись в центре плотно обступивших ее зрителей, низко опустила голову. Она продолжала стоять спиной к повозке.

— Не соблаговолит ли леди Тина из Лидиуса повернуться ко мне лицом? — обратился к ней старший судья, используя напыщенные и цветистые обороты речи, столь любимые свободными горианскими женщинами.

Я обменялся с Риммом и Турноком быстрым взглядом.

— Это она, — сказал я. Мои спутники усмехнулись.

— Должно быть, та самая, что опоила наркотиками и обчистила Арна, — добавил Римм.

Мы рассмеялись. Да, Арн, наверное, многое бы отдал, чтобы оказаться сейчас здесь. Чего, конечно, не скажешь о самой Тине.

— Не соблаговолит ли леди Тина из Лидиуса повернуться ко мне? — с прежней издевательской учтивостью повторил старший судья.

Девушка неловко повернулась в прилегающей к ее шее полукруглой кожаной подушечке, удерживаемой на плечах толстой цепью, и подняла глаза на стоящего на повозке судью.

— Вы пытались — и это совершенно точно установлено — совершить воровство, — официальным тоном произнес судья.

— Чего там пыталась! Она меня обокрала! — обращаясь к толпе, видимо, уже не в первый раз, закричал один из присутствующих. — Она украла два золотых! У меня есть свидетели!

— Верно, — поддержал его еще кто-то. — Нам потребовалось не меньше ана, чтобы ее поймать.

Судья не обращал внимания на их реплики.

— Вы пытались совершить воровство вторично, — продолжал он.

На лице девушки отразился ужас.

— Вы обвиняетесь в воровстве вторично, — напомнил судья, — и со всем прискорбием я вынужден привести приговор в исполнение.

Девушка не в силах была пошевелиться.

— Леди Тина, вы понимаете, что это означает?

— Да, господин судья, — едва слышно пробормотала она.

— Желаете ли выслушать, какой вам вынесен приговор, леди Тина? — поинтересовался судья.

— Да, господин судья, — глядя на него, ответила девушка.

— Леди Тина, вы приговариваетесь к публичному обращению в рабство.

Слова судьи потонули в одобрительном хоре голосов. Девушка обречено уронила голову. Ее уже ничего не могло спасти.

— Подведите ее к дыбе, — распорядился судья.

Человек, управлявший повозкой, подошел к связанной девушке. Он отстегнул цепь, прижимающую ее шею к кожаной подушке, и, поддерживая под руки, по-прежнему связанные за спиной, помог ей подняться по ступенькам на повозку. Она остановилась рядом с судьей и низко опустила голову.

— Леди Тина, подойдите к дыбе, — потребовал судья.

Девушка машинально, словно во сне, подошла к дыбе и прижалась спиной к металлической поверхности. Правивший повозкой человек опустился на колени и закрепил лодыжки девушки на ободе дыбы. Затем обошел ее сзади и развязал веревки, стягивающие ее запястья.

— Положи руки на голову. Разведи локти пошире, — командовал он.

Девушка послушно выполняла все, что ей говорили.

— Ложись, — приказал он, поддерживая ее за плечи.

Она легла, растянувшись на металлической, несколько выгнутой поверхности дыбы, напоминающей большое колесо. После этого человек развел ей руки, уложил ее запястья в специальные углубления на ободе дыбы и привязал их ремнями. Такую же операцию он проделал с ногами девушки, закрепив в пазах на ободе ее щиколотки. Затем широкими ремнями притянул ее колени к спицам дыбы и, когда девушка замерла на ней, словно распятая, длинным рычагом сзади еще больше выгнул центральную наружную часть колеса. Теперь у девушки не было ни малейшей возможности пошевелиться. Ее бедра оказались закрепленными намертво. Клеймо должно получиться четким и глубоким.

Человек, натянув длинные кожаные рукавицы, вытащил из жаровни раскаленное тавро для клеймения рабов. На его торце даже отсюда была заметна пылающая буква размером в целый дюйм — начальная буква слова «кейджера», означающая на горианском «рабыня». Это красивая, изящная буква.

Судья оглядел распростертую на дыбе леди Тину из Лидиуса. Она ответила ему беспомощным, наполненным беспредельным ужасом взглядом.

— Поставить клеймо на теле леди Тины, — распорядился судья. — Отныне она рабыня. — Он повернулся и медленно спустился с повозки.

Девушка у него за спиной разразилась душераздирающим воплем, утонувшим в ликующих криках зрителей.

Человек отбросил тавродержатель в жаровню и быстрыми грубыми движениями сорвал ремни с запястий и щиколоток девушки. Теперь с ней можно было не церемониться. Схватив несчастную за волосы, он рывком поставил девушку на ноги. Она захлебывалась от рыданий.

— Перед вами новоиспеченная рабыня! — громовым голосом провозгласил держащий ее за волосы человек. — Сколько мне будет предложено за нее?

— Четырнадцать медных монет! — крикнул кто-то из присутствующих.

— Шестнадцать! — перебил его другой.

В толпе я заметил двоих матросов с нашего корабля и жестом подозвал их к себе. Усердно работая локтями, они начали продираться сквозь толпу.

— Двадцать монет! — предложил стоящий поблизости скобяных дел мастер.

Я заметил, что судьи уже ушли. Не видно было и музыкантов, тех, что сопровождали двигавшуюся сюда процессию.

Рабыни, впряженные в повозку, сбились в кучу и с любопытством наблюдали за происходящим.

— Двадцать две медные монеты! — продолжал торговаться скобяных дел мастер.

Мужчина на повозке держался как заправский аукционист. Стоявшая рядом с ним девушка словно оцепенела. Казалось, она не вполне отдавала себе отчет в происходящем. Голова ее была низко опущена, волосы упали на лицо, и только капающие на грудь слезы свидетельствовали о том, что она еще жива. Вероятно, девушка пребывала в шоке. Внезапно она словно очнулась и, запрокинув голову, зашлась в истеричном, пронзительном крике, в котором смешались и раздиравшая ее боль от горящего на бедре клейма, и пережитое за день нервное потрясение.

Она наконец поняла, что ее продают в рабство.

— Двадцать пять монет! — предложил какой-то уличный торговец.

— Двадцать семь! — выкрикнул стоящий рядом матрос.

Я оглянулся. Вокруг собралось уже человек двести — мужчин, женщин, даже детей.

— Покажи ее нам целиком! — крикнул уличный торговец.

Мужчина рывком отбросил голову девушки назад и, схватив за подол шелковую тунику, задрал ее до самого лица девушки, открывая любопытным взглядам все, что только может скрыть от них женщина.

— Ну-ка, дай посмотреть на себя, малышка! — рассмеялся выставивший ее на всеобщее обозрение мужчина.

А посмотреть на нее стоило.

— Даю за нее серебряный тарск, — предложил я. В толпе воцарилось молчание. За такую девчонку цена была более чем неплохая. Римм и Турнок одарили меня удивленными взглядами. Я ждал реакции остальных.

Эта девушка — мастер своего дела. Руки у нее ловкие и умелые. Может, она сумеет быть мне чем-то полезной. А кроме того, я знал, что именно она опоила наркотиком и обчистила Арна, предводителя разбойников. Думаю, ему будет приятно снова ее увидеть. События же могут повернуться таким образом, что помощь этого человека окажется для нас вовсе не лишней.

— Мне предложен за девчонку один серебряный тарск! — с энтузиазмом уведомил публику вошедший в роль человек на повозке. — Даст ли кто-нибудь за нее больше?

А зачем она в самом деле мне нужна? — начала закрадываться ко мне отрезвляющая мысль. Да нет, она не будет для меня совершенно бесполезной. В конце концов, я всегда смогу сплавить ее Арну.

— Услышу ли я еще какие-нибудь предложения? — вопрошал с повозки устроитель этого маленького аукциона.

А кроме всего прочего, эта дрянь и меня обворовала. Мне не хотелось ее прощать.

— Предложит кто-нибудь больше? — в последний раз обвел присутствующих взглядом аукционист. Он все еще держал девушку за волосы, запрокинув ее голову далеко назад.

Это была миниатюрная черноволосая девушка с чувственным выразительным лицом. Закусив губу от боли, она пыталась вырваться из рук державшего ее человека.

— Продана этому капитану! — объявил наш аукционист.

Теперь она принадлежала мне.

— Турнок, — сказал я, — дай ему серебряную монету.

— Да, капитан, — ответил тот.

Толпа зрителей начала медленно расходиться.

— Останьтесь, — сказал я двум своим матросам.

Пока Турнок помогал девушке спуститься с повозки и вел ее к нам, стоящие тут же рабыни, впряженные в повозку, провожали несчастную тычками, плевками и злорадным шипением.

— У-ух, рабыня! — презрительно цедили они сквозь зубы. — Рабыня!

Турнок подвел девушку к нам. Она подняла на меня остекленевшие глаза.

— Заберите ее с собой и посадите на цепь в грузовом трюме, — распорядился я, обращаясь к матросам.

— Да, капитан.

Когда они отошли на несколько шагов, девушка внезапно остановилась и посмотрела назад.

— Это были вы? — спросила она. — Сегодня утром?

— Да, — ответил я.

Мне было приятно, что она вспомнила. Она уронила голову на грудь, и густые волосы закрыли ее лицо. Матросы, держа девушку за цепи на наручниках, повели ее на «Терсефору». Думаю, мне не придется пожалеть о своем приобретении.

— А теперь, — предложил я Римму и Турноку, — давайте вернемся в таверну и закончим обед.

У меня снова поднялось настроение.

— Давайте, — согласился Римм, подбрасывая на ладони ключ. — Тендина, наверное, уже меня заждалась.

— А мне больше понравилась эта танцовщица, — заметил Турнок. — Такая гибкая, сочная, как резвый маленький табук.

— Верно, — согласился Римм.

— Интересно, сколько хозяин захочет за час ее времени? — обвел нас взглядом Турнок.

— Думаю, пару медных монет, не больше, — пожал я плечами.

Как правило, стоимость обычных прислуживающих в таверне рабынь, таких, например, как Тендина, вообще не превышала кружки паги.

— Тогда скорее возвращаемся, — согласился Турнок.

Мы дружно рассмеялись.

Солнце стояло в зените; у нас еще будет сегодня время, чтобы начать подготовку к экспедиции. Мне не хотелось лишать Римма возможности отдохнуть с приглянувшейся ему Тендиной, а у Турнока отнимать шанс проверить, действительно ли маленькая танцовщица такая горячая и сочная, какой кажется с первого взгляда.

Сам же я рассчитывал за этот ан насладиться бокалом паги.

Но нашел в таверне нечто большее, на что никак не мог рассчитывать.

4

КОРОТКАЯ ВСТРЕЧА СО СТАРОЙ ЗНАКОМОЙ

Едва войдя в зал, Римм сразу же направился к Тендине. Девушка, стоявшая на коленях у темной низкой стены, встретила его недобрым взглядом.

— Спасибо, что дождалась меня, мой маленький талендр! — усмехнувшись, бросил ей Римм.

Он снял с нее наручники и, проходя мимо стойки хозяина таверны, швырнул ему ключ. Девушка подошла к дальней, высокой стене таверны и по длинной узкой лестнице поднялась к одной из свободных зашторенных ниш. Римм последовал за ней.

Турнок тем временем начал переговоры с владельцем таверны. Я взял у него несколько монет и засунул их за пояс: мне вовсе не хотелось оставаться совсем без денег, когда нечем даже заплатить за кружку паги. Разговор между владельцем таверны и Турноком оказался весьма непродолжительным, и вскоре грузный человек в кожаном переднике тяжело выплыл из-за стойки через заднюю дверь, а Турнок остался в зале, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Ждать ему пришлось недолго. Уже через минуту танцовщица в желтых просвечивающих шелках выпорхнула из коридора, ведущего на кухни, и по длинной лестнице поднялась к ближайшей зашторенной нише в стене таверны. Через мгновение, едва не обгоняя девушку, следом ринулся Турнок. В нише они скрылись почти одновременно. Занавес за ними тут же задернулся.

Да, думаю, хозяину таверны удалось выманить у Турнока неплохую плату за этот час наедине с маленькой танцовщицей. Надеюсь, Турнок не будет разочарован.

Я окинул взглядом зал. Посетителей было немного. Вокруг них под мелодичный перезвон колокольчиков на щиколотках суетились обслуживающие рабыни в коротких шелковых туниках.

Хозяин таверны уже снова стоял за стойкой и как ни в чем не бывало протирал тряпкой бокалы.

Я невольно усмехнулся. В дальнем углу зала все в том же задумчивом оцепенении продолжали сидеть, склонившись над игровой доской, гроссмейстер и парень с Торвальдсленда. За это время, казалось, ни тот ни другой даже не пошевелился, не говоря уже о том, чтобы как-то отреагировать на происходившее на улице. Думаю, они ничего и не заметили.

Я отхлебнул принесенной мне паги и настроился на длительное ожидание Римма и Турнока. Спешить они не будут, в этом я уверен. Спешка в подобных делах — не для горианских мужчин.

Ничего, пусть отдохнут. Следующие несколько дней пройдут у нас в подготовке к экспедиции. Другого времени у них не будет. Скоро, очень скоро мы будем подниматься вверх по течению Лаурии.

Я был доволен. Все шло как надо. И тут я увидел ее.

Она вышла из дверей, ведущих на кухню, — в коротком желтом шелковом одеянии, воздушном и полупрозрачном, с колокольчиками, прикрепленными к щиколотке левой ноги. Очевидно, накануне вечером девушке пришлось работать допоздна, и утром ей позволили отдохнуть подольше, поскольку до сих пор в зале я ее не видел.

Осторожно ступая босыми ногами по каменным плитам пола, она несла на плече кувшин с пагой. Тут она заметила меня и замерла на месте. На лице ее отразилось безграничное удивление, свободная рука невольно скользнула к приоткрывшимся губам. Я усмехнулся.

Она мгновенно развернулась и бросилась на кухню. Я прищелкнул пальцами, подзывая к себе хозяина таверны. Он подошел.

— Одна из ваших рабынь только что появилась в зале и тут же снова ушла на кухню, — заметил я.

— Верно, — ответил он.

— Пришлите эту рабыню ко мне, — приказал я.

— Хорошо.

Через мгновение к моему столику подошла девушка с кувшином паги в руках и опустилась рядом со мной на колени. Я подвинул ей свой стакан.

Элизабет Кардуэл наполнила его.

Мы смотрели друг на друга, не говоря ни слова.

Я хорошо помнил Элизабет. Некогда эта девушка была мне небезразлична, как, впрочем, и я ей. Тогда мы находились на службе у Царствующих Жрецов. Выполняя возложенную на меня миссию, мне пришлось подвергнуть ее серьезной опасности, поэтому, когда все было кончено и мы снова оказались в Сардаре, я посчитал, что с нее достаточно. Решил вернуть ее на Землю. Там она была бы надежно защищена от опасностей, поджидавших ее на Горе. На Земле ее ожидала спокойная жизнь. Она могла бы выйти замуж, завести семью, иметь свой дом, наполненный всевозможными устройствами, облегчающими ведение домашнего хозяйства.

Но эта девчонка осмелилась все сделать по-своему. И ради чего? Неужели Гор — подходящее место для женщины с Земли?

Одним словом, я принял решение на этот счет. Я знал, что для нее действительно лучше, и знал, как это сделать. Все уже было готово к ее возвращению на Землю. Но накануне ночью она исчезла из Сардара.

По какой-то совершенно необъяснимой для меня причине Убар Небес, мой боевой тарн, беспощадно расправлявшийся с мужчинами за одну лишь попытку приблизиться к нему, неожиданно позволил этой девчонке оседлать себя и вместе с ней покинул горный массив Сардара.

И это после того, что я для нее сделал. И что еще собирался сделать — подарить возможность спокойной, безопасной, наверное, даже счастливой жизни.

Она перечеркнула все мои решения, отказалась выполнить мою волю.

Позже, через четыре дня, Убар Небес вернулся, но я в бешенстве выгнал его с Сардара. Больше я не видел своего тарна. Не видел я с тех пор и эту своевольную дуру, Элизабет Кардуэл, в цепях и коротком рабском одеянии стоящую сейчас на коленях перед моим столом.

— Тэрл, — едва слышно прошептала девушка.

— Иди к стене, — приказал я.

Она опустила кувшин с пагой на пол и легко поднялась с колен. Прозрачный шелк не только не скрывал, но, наоборот, подчеркивал ее красоту. Рабыня подошла к низкой стене, где еще недавно стояла Тен-дина.

Я встал и направился к владельцу таверны.

— Ключ, — потребовал я у него, протягивая ему медный кружок с изображением тарна.

На ключе значилась цифра десять. Я кивнул Элизабет, приказывая ей встать на колени у вделанного в стену металлического кольца номер десять. Она завела руки за спину, и я надел на нее наручники, после чего устроился на полу напротив, выбрав себе место почище. Она улыбнулась.

— Тэрл, — снова прошептала она.

— Меня зовут Боск, — поправил я ее.

Она позвенела наручниками.

— Кажется, тебе удалось меня поймать.

— Куда ты делась в тот раз?

— Пыталась укрыться в северных лесах. Я знала, что там, случается, живут свободные женщины. — Она опустила голову.

— Значит, ты добралась до окраины северных лесов и отпустила тарна.

— Да, — сказала она.

— После этого вошла в лес. Так?

— Да.

— И что же случилось потом?

— Несколько дней я прожила в лесу, питаясь только ягодами и орехами. Пыталась сделать какие-то ловушки, но ничего не поймала. А однажды утром, подняв голову над ручьем, где я умывалась, я обнаружила себя в окружении вооруженных женщин-пантер. Их было одиннадцать. Я очень обрадовалась. Они показались мне такими гордыми, сильными и свободными. К тому же они были вооружены.

— И они приняли тебя в свою банду?

— Нет. Я им не подошла.

— Что было дальше?

— Они приказали мне раздеться, связали за спиной руки и набросили на шею петлю с поводком. После этого отвели меня на берег реки и привязали к двум вкопанным в землю вертикальным шестам — руками к верхним концам, а ногами — к нижним. Мимо проходила речная баржа. Меня обменяли на сто металлических наконечников для стрел. Меня приобрел Сарпедон, хозяин этой таверны. Он как раз скупал таких, как я.

Я окинул ее внимательным взглядом.

— Ты такая глупая, — сказал я.

Ее маленькие кулачки напряглись в сковывающих их наручниках. Она гордо отвернулась, сверкнув в полутьме таверны покрытым желтой эмалью ошейником и рассыпав по плечам волну длинных густых волос. В этом едва прикрывающем тело клочке полупрозрачного шелка она была сейчас очень красива. Даже цепи не портили впечатления. С минуту она являла собой воплощение оскорбленной невинности, затем напряжение спало, Элизабет взглянула на меня и улыбнулась.

— Хорошо все-таки, что ты меня нашел, Тэрл.

— Я — Боск, — напомнил я ей.

Она передернула плечами.

— Что случилось с тобой после того, как мы расстались?

— Я стал богат.

— А как обстоит дело с Царствующими Жрецами?

— Я больше не состою на службе у Царствующих Жрецов.

Она окинула меня непонимающим взглядом.

— Я служу только себе самому и делаю только то, что хочу.

— Вот как, — неопределенно заметила Элизабет; чувствовалось, что мои слова мало что для нее прояснили.

— Ты все еще сердишься за то, что я улетела тогда с Сардара? — спросила она.

— Нет, — ответил я. — Это было довольно смело с твоей стороны.

Ее лицо посветлело.

— Я сейчас ищу Талену, — сказал я. — Хочу отыскать тех, кто ее держит.

— А меня ты уже забыл? — спросила Элизабет.

— Я ищу Талену, — сказал я.

Она на мгновение уронила голову.

— Я не захотела возвращаться на Землю, — вернулась она к тому, что волновало ее больше всего. — Ты ведь не будешь на этом настаивать, правда?

Я внимательно посмотрел ей в лицо.

— Не буду, — пообещал я.

— Спасибо, Тэрл, — прошептала она. Некоторое время мы молчали.

— Значит, ты теперь богат?

— Да, — ответил я.

— Достаточно богат, чтобы меня выкупить?

— В десять тысяч раз богаче, — усмехнулся я. Это была правда.

Она облегченно вздохнула.

— Тэрл…

— Боск, — настойчиво поправил я.

— А почему ты не называешь меня по имени? — поинтересовалась она.

— А какое у тебя имя?

— Ты и сам прекрасно знаешь, — удивленно ответила она.

— Разве? И как же тебя зовут?

— Элизабет Кардуэл, конечно, — огрызнулась она. — Или Велла, как меня зовут на Горе!

— А тебя здесь кто-нибудь так называет? — поинтересовался я.

Удивление у нее на лице не исчезало.

— Что там у тебя на щиколотке левой ноги? — спросил я.

— Ножной браслет с колокольчиками.

— А это что такое? — приподнял я край ее короткой накидки.

— Шелковая туника рабыни, — без прежнего энтузиазма пробормотала девушка.

— А это? — Я пощелкал пальцем по ее покрытому желтой эмалью ошейнику.

— Это ошейник Сарпедона, моего хозяина, — едва слышно прошептала она.

— Так как же тебя зовут?

— Я поняла, что ты хочешь сказать.

— Как твое имя? — потребовал я.

— Тана, — ответила она.

Я рассмеялся. Это же имя носила одна из девушек-пантер, проданных сегодня Турноком. Имя, конечно, довольно распространенное, но я не ожидал услышать его вновь так скоро. Что-то в совпадении имен этих двух девушек — одной проданной сегодня утром, и другой, стоящей сейчас передо мной на коленях — заставляло задуматься.

— Тебя зовут просто Тана, — заметил я, — и ты самая обычная рабыня.

Она сжала кулачки. Цепи на ее руках глухо зазвенели.

Да, вот именно, эти цепи, этот ошейник, короткая шелковая прозрачная накидка…

Она стала обычной рабыней, такой же, какими забиты сотни пага-таверн в Лидиусе.

Я еще раз окинул ее внимательным взглядом.

— Что ты собираешься со мной сделать? — спросила она.

— Я заплатил полную стоимость своего пребывания в таверне, — пожал я плечами.

Наши тени сливались на стене крохотной ниши, освещавшейся робко дрожащим в светильнике язычком пламени. Она все еще была в цепях, которые я сам на нее надел. Клочок шелковой материи, скомканный, мокрый от пота, валялся на полу.

— Ну, и как тебе нравится жить рабыней, прислуживающей в пага-таверне? — поинтересовался я.

Элизабет молча отвернулась.

Я уже получил от нее все, что может получить посетитель таверны от обслуживающих ее рабынь.

— Ты злишься за то, что я убежала от тебя, — ответила она. — Злишься и таким образом пытаешься мне отомстить.

— Я просто использовал тебя как обычную прислуживающую в таверне рабыню, вот и все, — сказал я.

Это была правда. Я обращался с ней не хуже и не лучше, чем рядовой посетитель с понравившейся ему рабыней. Да она и сама это знала. Она чувствовала, что я заставляю ее обслуживать себя как обычного клиента.

Это не было местью с моей стороны, всего лишь обращение, на которое может рассчитывать женщина в ее положении. При этом даже называл я ее Таной — именем, данным ей как рабыне.

— Что ты собираешься теперь делать? — спросила она, все еще лежа закованной в цепи.

Я сидел напротив нее и надевал ремень.

— Собираюсь отыскать Талену. Именно для этого я сюда и приехал.

Она приподнялась, опершись на локоть.

— Ты очень изменился с тех пор, как я тебя знала.

— Что же именно во мне изменилось?

— Ты стал жестче. В тебе уже нет той мягкости и добросердечия.

— Вот как?

— Ты стал… — Она замялась.

— Кем же?

— …стал больше похож на горианина. — На лице ее появился испуг. — Да, вот именно. Ты стал настоящим германским мужчиной.

Я пожал плечами.

— Ну что ж. Вполне возможно.

Она отшатнулась от меня и плотнее прижалась к стене. Я усмехнулся. Поправил на поясе ножны с мечом и начал завязывать сандалии. Когда я поднял голову, она снова заговорила:

— Ты сказал, что стал богат.

— Да.

— Что у тебя хватит денег выкупить меня.

Я рассмеялся.

— У меня их хватит на десять тысяч таких, как ты.

Она криво улыбнулась.

— Но теперь, когда ты нашел меня здесь… — Она замялась. — Ты ведь не отправишь меня на Землю?

— Не отправлю, — покачал я головой, глядя ей в лицо.

Она улетела с Сардара, сделала свой выбор. Это было очень смело с ее стороны. Я восхищался ею. Но принятое решение было связано с огромным риском, и она это, безусловно, знала.

— Сарпедон не подозревает, что я прошла в Аре полный курс обучения рабыни, — продолжала она. — Он не запросит за меня больше двадцати золотых монет.

— Я тоже так думаю.

— Это будет здорово — снова оказаться на воле!

Мне вспомнилось, как однажды — казалось, с тех пор прошло столько лет! — эта девушка и две ее подруги, Вирджиния Кент и Филлис Робертсон, произвели настоящий фурор на Курулеанском невольничьем рынке, Центральном рынке Ара, и были проданы за баснословную цену в три тысячи золотых монет. Впоследствии Вирджиния Кент стала свободной спутницей простого воина из Ара, Релиуса, а Филлис Робертсон попала в руки другому воину, Хо-Сарлу, но думаю, она до сих пор носит ошейник. Элизабет же, самая красивая и способная из них троих, вообще превратилась в обычную рабыню, из тех, что обслуживают посетителей захудалой таверны, затерявшейся у пристани.

Сейчас она была такой же красивой, как на деревянном помосте Курулеанского невольничьего рынка. Только стоимость ее с тех пор значительно уменьшилась. Теперь даже цена в двадцать золотых за нее казалась мне несколько завышенной.

— Думаю, я мог бы приобрести тебя и за десять золотых, — высказал я ей свои предположения.

Она ответила мне негодующим взглядом.

— Если бы, конечно, я этого хотел, — добавил я.

— Что ты имеешь в виду? — оторопело прошептала она.

— Я ищу Талену, — пожал я плечами.

— Купи меня! Купи! — забормотала она. — Выпусти меня отсюда!

— В Сардаре ты сделала свой выбор. Ты ведь знала, что принимаешь очень опасное решение.

В ее глазах отразился ужас.

— Ты поставила на эту карту — и проиграла. Она молча покачала головой.

— Не думай, что я не восхищаюсь тобой, — продолжал я. — Напротив. Твой поступок достоин всяческого уважения. Но ты знала, что затеяла опасную игру, и тем не менее выбрала именно эту карту. Ты поставила на нее — и проиграла.

— О, ты знаешь, что такое быть обслуживающей рабыней в пага-таверне? — прошептала она.

— Знаю.

— Выкупи меня! — взмолилась она. — Ведь ты богат! Забери меня отсюда!

— Разве так должна о чем-то просить рабыня? — удивился я.

— Купите Тану! — разрыдалась девушка. — Купите!

Она протянула ко мне руки, скованные тяжелыми цепями. Я взял ее за плечо, привлек к себе и поцеловал в губы. Как обычную рабыню. Затем отстранил ее от себя.

— Что ты собираешься делать? — с мольбой в голосе спросила она.

— Собираюсь оставить тебя здесь, — ответил я. — Не хочу ничего менять.

— Нет! — разрыдалась она. — Только не это!

Я выбрался из зашторенной ниши. У меня не было больше желания разговаривать с этой рабыней.

С самой обычной рабыней по имени Тана.

Римм и Турнок ждали меня внизу. Время перевалило за полдень. Мы вполне могли начать подготовку к экспедиции уже сегодня вечером, а с утра приступить к закупке продовольствия.

Я заметил, что Тендина уже подносила пагу к одному из столиков, а неподалеку от нее с кувшином в руке шла танцовщица, та, что произвела такое впечатление на Турнока. Сейчас она была одета в обычную короткую шелковую тунику рабыни, и я догадался, что хозяин таверны, Сарпедон, когда девушка не занимает посетителей танцами, отправляет ее в зал подносить пагу. Думаю, с его стороны такое решение было вполне разумным.

Римм и Турнок казались отдохнувшими и умиротворенными. Я кивнул Турноку, указывая на танцовщицу:

— Во сколько она тебе обошлась?

Цены на подобных девиц я знал, и мне не хотелось, чтобы моих людей обманывали.

— Хозяин сказал, что, когда она не танцует, она используется как обычная рабыня, — ответил Турнок, — и цена за нее такая же, как и за всех остальных, — кружка паги.

— Хорошо, — сказал я.

Все было правильно. Мы стояли неподалеку от прилавка, и Сарпедон, выходя из коридора, услышал наш разговор.

— Все мои девочки идут по одной цене, — пояснил хозяин. — Даже танцовщицы. Такова традиция нашего заведения, — с гордостью добавил он и поинтересовался: — А как посетители, остались довольны?

— Да! — прогудел Турнок.

— Тендина вас не разочаровала?

— Она была просто великолепна! — с воодушевлением отозвался Римм. — Показала мне пару вещей… Теперь я знаю, чему научу свою рабыню, Кару, как только вернусь на корабль!

— А как вам Тана? — обратился ко мне владелец таверны.

— Очень даже неплохо, — ответил я.

— Одна из самых популярных девушек, у посетителей, — похвалил ее хозяин. — Этакая маленькая красавица.

— Кстати, — добавил я, — мне приходилось встречать Тану и прежде, в Аре. Это блестяще обученная рабыня. Она прошла специальный курс рабыни для наслаждений и прекрасно танцует.

— Вот маленькая дрянь! — рассмеялся владелец таверны. — А я и не знал! Спасибо вам, капитан. Сегодня же вечером она исполнит что-нибудь для моих гостей!

Мы собрались уходить.

— Вы еще придете на нее посмотреть? — крикнул нам вдогонку хозяин.

— Нет, — ответил я. — К сожалению, дела не позволяют.

5

МЫ ОТПРАВЛЯЕМСЯ ВВЕРХ ПО РЕКЕ

Шел четвертый день нашего пребывания в Лидиусе — городе-порте, расположенном в самом устье широкой извилистой реки Лаурии. Мы заканчивали закупать и грузить на борт припасы и снаряжение, которое могло понадобиться в пути. За это время матросы хорошо отдохнули и насладились всеми удовольствиями, которые мог предложить им берег.

Я стоял, облокотившись на поручень корабля.

По берегу, по направлению к «Терсефоре», шла Кара, как всегда в короткой шелковой тунике. Мне доставляло большое удовольствие смотреть на эту девушку. Я заметил, что ноги у нее в грязи. Она нашла где-то цветок талендра и вплела его в волосы, стянутые сзади белой шерстяной лентой. Цветок еще больше подчеркивал красоту ее черных вьющихся волос. Я радовался за Римма. Цветок талендра в волосах рабыни означает выражение ее любви и привязанности к владельцу, сказать о которых она, конечно, не осмеливается. Я, кстати, заметил, что после нашего посещения пага-таверны в день прибытия в Лидиус Римм предпочитал проводить время на борту корабля, в обществе Кары.

Сегодня мы посылали ее купить несколько буханок сатарновского хлеба. Девушки-рабыни носят деньги во рту, поскольку горианские туники традиционно лишены карманов. Рабыням же запрещено иметь кошельки. Владелец закрепляет на шее рабыни тонкий кожаный ремень, узел которого находится сзади, у нее за спиной, так что она не может его развязать. Булочник же, положив хлеб или какие-либо продукты в небольшой пакет, прикрепляет его к ремню на шее рабыни, связывая концы ремня специальным, известным только булочникам, узлом. При этом узел булочника никогда не спутаешь, например, с узлом продавца овощей или, скажем, обувщика. Никакая девушка не сумеет повторно завязать такой узел, даже если ей каким-то чудом удастся его распутать, что практически невозможно. Каре, по крайней мере, такое не по силам.

— Ополосни ноги, — приказал я ей, когда она подошла к трапу.

— Да, хозяин, — ответила девушка и спустилась к воде.

Обращаясь к свободному мужчине, рабыня, независимо от того, кому она принадлежит, называет его «хозяин», а любую свободную женщину — «госпожа».

Накануне я посылал за хлебом Тину.

Она стояла передо мной, низко опустив голову.

— Ну, как тебе нравится ошейник? — спросил я, разглядывая сделанную на широкой полоске металла надпись: «Я принадлежу Боску».

Она не ответила. Как и Кара, она теперь носила короткую белую тунику без рукавов, а ее волосы стягивала сзади шерстяная лента. Цвет туники только подчеркивал прелесть загорелого тела девушки. Думаю, это новое одеяние, значительно короче прежнего, шло ей гораздо больше, нежели одежды свободной женщины.

Талию девушки опоясывал широкий, застегивающийся сзади кожаный ремень. В передней части ремня, на животе у девушки, находилась металлическая пластина с толстым кольцом посредине, с которого на коротких, в пять дюймов длиной, цепях свисали наручники. Эти наручники были защелкнуты на запястьях девушки, так что руки ее все время находились впереди тела.

Кара, ополоснувшись, уже поднялась по трапу на борт «Терсефоры». Мы позволяли Каре перемещаться свободно. В отличие от нее, Тина постоянно была закована в цепи, либо на ней был надет кожаный ремень с застегнутыми на запястьях наручниками. Это правило не соблюдалось, лишь когда она работала на кухне или наводила порядок на корабле. В такие моменты цепь от ножного браслета на ее левой лодыжке была протянула к ближайшему металлическому страховочному кольцу, вделанному в борт корабля или в одну из его палубных надстроек. Предоставь мы Тине такую же свободу передвижения, как Каре, она тут же попыталась бы бежать. Она великолепно знала город, и поймать ее было бы очень нелегко. Не думаю, конечно, что побег окончился бы успешно, но тратить время на поиски мне вовсе не хотелось.

Однако вчера мы все же послали ее — в широком рабском ремне на поясе — за хлебом. Я сделал это, чтобы посмотреть, как она будет себя чувствовать, впервые пройдя по улицам города в качестве рабыни. Ведь она первой нанесла мне оскорбление, обокрав меня. Я вложил ей за ошейник записку для булочника со словами: «Мне нужно две буханки хлеба». Тина кипела от негодования. Я приказал ей открыть рот и положил за щеку медную монету.

— Иди, — сказал я. — И поторопись!

Когда она спускалась по трапу, на ее лице появилось хитрое выражение. Безусловно, попытается убежать.

Мне было интересно посмотреть, что из этого получится.

Едва ступив на землю, она быстро оглянулась на корабль и бросилась бежать вдоль пристани, мимо пирамид из ящиков и тюков с товарами. Однако не успела рабыня пробежать и ста ярдов, как выросший перед ней портовый рабочий, очевидно знавший девушку, схватил ее за руку. Она ожесточенно отбивалась.

С борта «Терсефоры» я с любопытством наблюдал за происходящим.

За спиной отчаянно пытающейся вырваться девушки появился еще один рабочий.

— Да это же Тина! Ну конечно, она самая! — долетел до меня его голос и громкий смех подходящих отовсюду людей.

Вскоре уже собралось человек девять-десять портовых рабочих, большинство из которых, как оказалось, знали ее. Очевидно, в свое время она успела насолить и им. Я увидел, как парень, державший ее за руку, прочел вложенную ей за ошейник записку и обменялся парой слов со своими товарищами. Они расступились, давая ей дорогу, но лишь в одном направлении. Несколько человек даже последовали за Тиной и проводили ее до самой булочной. Позже я видел, как она возвращалась. Записки за ошейником уже не было, зато за плечами виднелся привязанный кожаным ремнем небольшой пакет с сатарновским хлебом. Портовые рабочие довели ее до самого трапа «Терсефоры».

— Прощай, рабыня! — кричали они ей вслед.

С гордо поднятой головой и тем не менее с катящимися по щекам слезами Тина, не оборачиваясь, поднялась по трапу.

— Я принесла хлеб, — сообщила она.

— Отнеси его на кухню, — сказал я.

— Да, хозяин.

Однако сегодня я решил не посылать ее к булочнику. Сейчас она стояла рядом со мной в короткой белой тунике, широком кожаном ремне с металлической пластиной и закрепленными на ней наручниками на коротких цепях. После полученного ею урока мне уже не казалось столь необходимым заставить ее ходить по улицам города в ошейнике и рабской тунике. Горожане, жаждавшие насладиться зрелищем торжества справедливости, вчера уже имели такую возможность. Таким образом, мои моральные обязательства перед горожанами были выполнены. Теперь девчонка принадлежала только мне, как и любая другая моя рабыня.

Вне пределов города ее побег будет сопряжен с не меньшим риском и опасностями. Да и куда, в самом деле, она могла убежать? Леса вокруг изобилуют слинами, пантерами и свирепыми уртами. А разбойники? А женщины-пантеры, наловчившиеся охотиться на человека не хуже любого хищника?

Мне вспомнилось, как быстро оказалась у них в руках Элизабет Кардуэл, которая, пройдя унизительные процедуры осмотра охотницами и продажи Сарпедону, разносит теперь пагу посетителям таверны, исполняя при этом любую их прихоть. Я усмехнулся и тут же поправил себя: Элизабет Кардуэл никогда не бывала в таверне Сарпедона из Лидиуса, там служит Тана — обычная рабыня, ничем не отличающаяся от тысяч других.

Я посмотрел на стоящую рядом со мной Тину. Девушка поспешно отвела глаза, не желая встречаться со мной взглядом.

Ну куда она может убежать? В этом ошейнике на горле. С клеймом, немедленно бросающимся в глаза.

Она не спрячется даже в своем собственном городе, Лидиусе, жители которого одобрительными криками приветствовали вынесенный ей приговор о публичном обращении в рабство.

Когда такая девчонка убегает от одного хозяина, она попадает в руки другого. Рано или поздно — обязательно попадает. Если женщина на Горе стала рабыней — она стала ею навсегда. Или почти навсегда.

Наказанием за попытку побега для рабыни на первый раз обычно служит жестокое избиение плетьми. Один раз такую, с позволения сказать, ошибку девушке еще позволено совершить. Однако повторная попытка, как правило, заканчивается для беглянки трагично. Редко кто из владельцев удерживается от того, чтобы не покалечить строптивицу. После этого она, конечно, становится совершенно бесполезной, зато ее наказание служит хорошим уроком для всех остальных.

Женщина, познакомившаяся с ошейником, знает, что избавиться от него ей не удастся. В глубине души она действительно ощущает себя рабыней и остается ею навсегда или, по крайней мере, до того почти невероятного момента, когда хозяин соблаговолит даровать ей свободу. Случается это крайне редко. Как гласит горианская пословица, сделать свободную женщину рабыней — признак благоразумия, но сделать рабыню свободной — первый признак недалекого ума.

Рабыня на Горе — всего лишь рабыня. И не более того. Многие из них это понимают сразу. К остальным понимание приходит постепенно. К Тине это понимание еще не пришло. Поэтому, пока мы стояли в Лидиусе, на нее были надеты кандалы, а талию девушки опоясывал широкий кожаный ремень с наручниками. Меня не прельщала перспектива потратить день, а то и два на ее поиски, вздумай она совершить побег. Оставлять же его безнаказанным было совершенно исключено.

К тому же, благодаря своему мастерству, она могла оказаться мне весьма полезной. Она будет нелишней и в том случае, если нам понадобится помощь Арна, разбойника, которого она опоила наркотиком и обобрала.

— Ты помнишь человека по имени Арн, — спросил я ее, — предводителя банды разбойников?

Она взглянула на меня искоса и озабоченно.

— Хочешь принадлежать ему? — поинтересовался я.

На лице Тины отразился нескрываемый ужас. Я повернулся к ней спиной и отошел в сторону, оставив ее у поручней одну. Такая реакция меня радовала. Думаю, подобная перспектива заставит ее служить мне с большим усердием и не привередничать, если мне вдруг понадобится воспользоваться ее воровскими способностями. Теперешнее положение дел должно устраивать Тину гораздо больше, чем перспектива угодить в лапы Арну. Однако любые ее старания вовсе не дают гарантии, что в случае необходимости я не отдам ее Арну: она моя рабыня, бессловесное животное, которым я вправе распоряжаться так, как мне заблагорассудится.

Я услышал, как Кара, стоящая у задней кормовой палубы, что-то негромко напевает. И по-хорошему позавидовал Римму.

Кстати, что-то долго его не видно. Еще утром, с рассветом, он отправился на берег купить себе новый нож для бритья, и вот уже девятый ан, а его все нет. Мы вот-вот должны были отчалить от пристани. Питьевую воду в бочонках и продовольственные припасы уже погрузили на борт, и нас больше ничто не задерживало.

Утренний прилив принес с собой запах Тассы. Я хотел выйти из порта, когда приливная волна достигнет максимальной высоты и пойдет на убыль. Это начнется с десятым аном. Сейчас уже середина лета, и высота воды в реке не та, что весной, в полноводье. Устье Лаурии испещрено отмелями, довольно часто меняющими расположение. Приливная волна, идущая с Тассы, делает проход по устью Лаурии менее сложным, менее подверженным случайностям. Тем более для «Терсефоры» — судна легкого, подвижного, обладающего высокой посадкой.

Матросы бездельничали, пользуясь последними часами пребывания в порту. Они растянулись на скамьях для гребцов и в проходах между ними, прямо на палубе, и лениво переговаривались друг с другом. Некоторые спали. Мне хотелось, чтобы они отдохнули побольше. Скоро им еще предстоит поработать.

Я посмотрел на их расслабленные позы, безмятежное выражение на лицах и усмехнулся. При одном окрике Турнока все эти люди, кажущиеся сейчас неповоротливыми увальнями, мгновенно будут готовы к действию, независимо от того, что им придется взять в руки — весла или мечи. Все они — из Порт-Кара!

Но где же Римм, черт побери?

И тут до меня с берега донесся его голос:

— Капитан! Капитан!

Ну наконец-то, подумалось мне.

— Капитан, идите сюда! — позвал он и, увидев выглянувшую ему навстречу Кару, щелкнул пальцами над головой, также подзывая ее к себе. Кара порхнула вниз по трапу и опустилась перед своим хозяином на колени. Я, усмехнувшись, пошел следом за ней. Приподняв девушку за подбородок, Римм поцеловал ее и повернул спиной к себе. Затем достал из кошеля дешевые, но довольно хорошенькие бусы из нанизанных на кожаный шнурок ярких разноцветных ракушек и повертел ими перед лицом Кары.

— Какие красивые! — радостно захлопала она в ладоши.

Позволив ей насладиться зрелищем искусно подобранных ракушек, Римм надел бусы на шею девушки и завязал кожаный шнурок поверх ошейника.

— Спасибо, хозяин! Они очень красивые, — выдохнула Кара.

Римм снова повернул девушку к себе и тронул ее лицо своими губами. Она прильнула к нему и буквально растворилась в его объятиях. Он не подал виду, что заметил цветок талендра у нее в волосах. Что это означало, он конечно же знал.

— Возвращайся на корабль, рабыня, — отстранившись от девушки, наконец распорядился Римм.

— Да, хозяин! — ответила она и стремительно взбежала по трапу.

— Что ты так долго делал на берегу? — поинтересовался я.

— Никак не мог найти нож для бритья. — Он достал небольшой кожаный футляр.

— А зачем ты позвал меня сюда?

— Хочу кое-что показать. Думаю, вам будет очень интересно на это посмотреть.

— Через час мы должны выйти из порта.

— Это совсем близко, — с таинственным видом произнес Римм. — Пойдемте.

— Да у нас совсем нет времени!

— Пойдемте, — настаивал Римм. — Уверен, вам это будет интересно.

Я недовольно нахмурился и следом за ним зашагал по пристани. К моему удивлению, Римм направился к припортовому невольничьему рынку.

— У нас уже и так хватает рабынь, — сердито проворчал я.

Мы вошли на обнесенную высоким забором территорию. Доски, составляющие забор, были прибиты на расстоянии полудюйма одна от другой, чтобы любой прохожий мог свободно заглянуть внутрь. Однако полностью удовлетворить свое любопытство он мог, только оказавшись по другую сторону забора, окрашенного в желтые и синие тона, традиционные цвета горианских рабовладельцев.

Рынок был заполнен рабами, преимущественно, конечно, женщинами. Мы проходили мимо многочисленных клеток, как полупустых, так и забитых до отказа товаром на любой вкус. Многие женщины были посажены на цепи, пристегнутые к глубоко вогнанным в землю деревянным шестам или толстым металлическим штырям. В одной из клеток мы увидели испуганно прижавшихся к прутьям задней стенки Тану и Эйлу. Турнок выставлял их на продажу. Вдоль одной из сторон забора стояли и сидели женщины и девушки всех возрастов, небольшими группами пристегнутые друг к другу за ножные кандалы и дожидающиеся, пока для них освободится место в клетках.

— Нам уже скоро выходить в море, — напомнил я Римму.

— Смотрите, — кивнул он вместо ответа.

Я проследил за его взглядом и невольно усмехнулся. Мы подошли ближе. Здесь, вдоль забора, на участке, свободном от клеток, на расстоянии сорока футов одна от другой в землю были вбиты две стойки, между которыми в четырех футах над землей протянулся толстый металлический штырь. К нему были прикованы несколько выставленных на продажу рабынь. Девушки стояли спиной к нему; руки их были заведены за штырь, проходящий у них под локтями; запястья — скованы наручниками.

В этом длинном ряду женщин меня привлекла одна, к которой я и направился. Лицо ее исказила ярость.

Мы с Риммом оценивающе оглядели ее.

— Грудь слишком плоская, — заметил я.

— Да, — с явным сожалением в голосе посетовал Римм, — а вот щиколотки и запястья слишком полные.

— Ну, мы ведь это знали и раньше, — попытался я его успокоить.

— Верно, — покачал головой безутешный Римм.

— Зато посмотри на живот, — не терял я надежды снискать расположение Римма к объекту наших исследований. — Он не впалый, хорошей формы.

— Да и бедра вроде не безнадежные, — признал Римм, похлопав девушку по округлому заду. — Может, она не так уж плоха?

Девушка яростно дернулась в сдерживающих ее цепях.

— Видишь, она довольно живая, подвижная, — продолжал я.

— Пожалуй, — согласился Римм.

Девушка замерла от прикосновения Римма. Чувствовалось, что она напряжена до предела. Глаза ее метали молнии.

Я неторопливо разглядывал когти и клыки хищников, нанизанные на тонкую золотую цепочку, украшающую грудь рабыни. Левую лодыжку ее все еще опоясывал ножной браслет из мелких речных ракушек.

— Привет, Шира! — словно спохватившись, бросил я девушке. — Извини, что сразу не поздоровался!

Она ответила мне наполненным яростью взглядом.

— А что, у тебя больше нет для нас мужчин-рабов на продажу? — поинтересовался я.

Она мучительно застонала и снова рванулась в цепях. Однако хватило ее ненадолго. Очень скоро Шира утихла, и лишь ее обращенный на нас взгляд отражал переполняющие ее чувства.

— Нравится? — спросил подошедший к нам мужчина, очевидно, ее владелец.

— Да, неплоха, — согласился я.

— Девушка-пантера, как вы, конечно, уже догадались, — продолжал человек. — Ее привезли к нам только вчера вечером, с наступлением темноты.

Я усмехнулся. Это означало, что она попалась в лапы какому-нибудь разбойнику. Они старались доставлять на рынок своих пленниц только поздней ночью, когда оставалось меньше шансов быть опознанными жителями города.

Мысли Римма текли в том же направлении, что и мои.

— Ее привез сюда какой-нибудь разбойник?

— Да, — ответил мужчина.

— А как его имя, случайно не знаете?

— Арн.

Шира снова беспомощно дернулась в цепях. Мы с Риммом рассмеялись. Нам было приятно, что она попалась именно Арну, человеку, которого мы знали.

— Странно, — заметил Римм, — я и не подозревал, что женщину-пантеру может поймать какой-то разбойник!

— Тем более такую женщину, как эта, — добавил я.

Шира в очередной раз звякнула цепями на руках и раздраженно отвернулась.

— А не хотите ли попробовать, какие у нее губы? — предложил владелец Ширы. — Думаю, вам понравится.

Римм посмотрел на него с явным недоверием.

— Ну что ж, — произнес он, развернул к себе лицо девушки и, тронув ее губы своими, целый ен проверял слова владельца Ширы.

— Ну, не знаю, попробуйте сами, — наконец отстранившись от девушки, сказал он, обращаясь ко мне.

Я последовал его примеру, что также заняло не меньше ена.

— Вполне, — решил я.

— Пожалуй, — согласился Римм.

Мы еще раз оглядели Ширу, кипевшую от еле сдерживаемой ярости.

— Нам следует поторапливаться, — напомнил Римм.

Шира стояла, низко опустив голову и сжав стянутые цепями руки в кулаки. Упавшие волосы закрывали ей лицо.

Я молча наблюдал за ней. Она знала леса. Она — из женщин-пантер. Охотница.

— Послушай, — обратился я к ней.

Она подняла голову. По выражению лица я понял, что она еще не забыла мой поцелуй.

— Это правда, что ты враждуешь с Вьерной, предводительницей разбойниц?

— Правда, — сердито ответила Шира. — Как-то раз она украла у меня двух пленников.

— Я дам вам за нее десять медных монет, — предложил я ее владельцу.

В глазах Ширы сверкнула ярость.

— Ее цена — четыре золотых, — объявил владелец.

— Слишком много за нее, — возразил я.

Я знал, что Ширу купили у разбойника Арна. А разбойники, в отличие от профессиональных рабовладельцев, редко имеют возможность диктовать цену за свой товар. Сомневаюсь, чтобы Шира досталась рынку — если можно так выразиться — дороже чем за два серебряных тарска.

— Хорошо, — согласился я, — четыре тарска.

— В Аре вы получите за нее десять золотых, — сказал владелец Ширы.

— Но мы ведь не в Аре, — заметил я.

— Я вас ненавижу! — закричала Шира. — Ненавижу!

— За что здесь давать десять золотых? — недоумевал я. — Грудь маленькая, ноги толстые…

— Да нет, она красивая, — возразил продавец.

Мы еще раз внимательно осмотрели Ширу. Девушка старательно отводила взгляд.

— Нет, — наконец покачал я головой. — Она совершенно необученная, не привыкшая к ошейнику. Такая цена мне не подходит.

— Капитан, пора выходить в море, — снова напомнил Римм.

— Верно, — согласился я.

Мне вовсе не хотелось упускать приливную волну. Мы повернулись, собираясь уходить.

— Подождите, господа, — остановил нас владелец Ширы. — Посмотрите, ведь она красивая.

Мы обернулись, чтобы в последний раз оценить справедливость его слов.

— Три золотые монеты и пять серебряных тарсков — мое последнее предложение, — сказал я.

— Она ваша, — согласился человек.

Ключом, висевшим у него на поясе, он отомкнул наручники на запястьях девушки и, развернув ее, бесцеремонно прижал животом к металлическому штырю.

— Руки за спину! Ладони вместе! — приказал он.

Девушка молча повиновалась. Римм стянул ей запястья своим поясным ремнем. Я заплатил торговцу положенную сумму. Он выглядел не слишком довольным.

— Забирайте ее, — бросил он на прощание. — У нас просто нет свободных клеток, чтобы всех их рассадить.

Римм взял Ширу за плечо и, толкнув ее перед собой, повел впереди нас. Когда мы добрались до «Терсефоры», стоящей на причале в сотне ярдов от невольничьего рынка, приливная волна только-только начала идти на убыль.

Оказавшись на палубе, Шира обернулась ко мне, нахмурившись и широко расставив ноги. Сейчас у меня не было времени с ней разговаривать. Предстояло вплотную заняться кораблем.

— Отведи ее вниз и посади на цепь в нижнем трюме, — сказал я Римму.

Тот повел девушку с собой.

Турнок поднес мне немного соли, масла и вина. Я стоял у поручней на носу корабля. Матросы застыли рядом. Через мгновение к ним присоединился Римм. Чуть поодаль, внимательно следя за происходящим, неподвижно замерли Кара и Тина.

Момент действительно был ответственным.

— Та-Сардар-Гор. Та-Тасса, — произнес я на горианском языке, — Царствующим Жрецам Гора. И морю — блистательной Тассе.

После этого я медленно вылил в море масло, вино и высыпал соль.

— Отдать швартовы! — тут же разнеслась по кораблю команда Турнока.

Все мгновенно пришло в движение. Двое матросов — один на носу корабля, другой на корме — сбросили на берег концы канатов, продетые сквозь вделанные в поверхность причала громадные металлические кольца. Два других члена команды, упираясь длинными шестами, оттолкнули «Терсефору» от берега. Корабль тяжело качнулся и стал медленно, словно нехотя, отходить от пристани. Вскоре нас уже отделяла от берега небольшая, но с каждым мгновением расширяющаяся полоса воды.

— Весла на борт! Готовьсь! — раздалась следующая команда Турнока.

Десятки весел загрохотали в гребных окнах. Матросы начали привязывать к канатам рею и поднимать ее на мачту. Рулевой налег на румпель.

Нос «Терсефоры» развернулся против течения реки, и нарисованные по обоим бортам судна огромные глаза тарна гордо обратились к стремительно несущемуся на них потоку.

— Весла на воду! — скомандовал Турнок.

Рею уже закрепили на верхушке грот-мачты, и матросы, взобравшиеся на нее по узким веревочным лестницам, принялись развязывать парус. Вскоре конец плотной материи скользнул вниз, парус расправился и наполнился ветром.

— Скорость — четверть максимальной! — распорядился Турнок.

«Терсефора» начала двигаться вверх по реке.

Кара и Тина по-прежнему стояли у поручней. Кара подняла руку в прощальном приветствии Лидиусу. Люди, собравшиеся на пристани и смотревшие нам вслед, помахали ей в ответ.

Тина, руки которой были все так же стянуты цепью, прикованной к надетому ей на пояс широкому ремню, не могла помахать на прощание. Но по взгляду, брошенному ею на Кару, я догадался, что ей этого очень хотелось. Я подошел к Тине и отсоединил ее наручники от ремня. Она удивленно взглянула на меня.

— Попрощайся с городом, — сказал я. — Если хочешь, конечно.

Девушка снова повернулась лицом к Лидиусу и, помедлив, подняла над головой обе руки, все еще скованные цепью. Когда она попрощалась с остающимся позади городом, я снова пристегнул ее наручниками к ремню. Тина упала на колени, уронила голову и разрыдалась.

Я направился к задней палубе и, поднявшись на нее, стал разглядывать пристань через подзорное стекло. Я заметил, что и большая, среднего класса галера с Тироса, выкрашенная в желтый цвет, вслед за нами тоже отошла от берега, но в то время не придал этому значения.

6

ПЕРЕГОВОРЫ С ЖЕНЩИНАМИ-ПАНТЕРАМИ. ШИРА ОТВЛЕКАЕТ МЕНЯ ОТ ДЕЛ

Вечером второго дня нашего плавания по реке, взяв небольшую лампу, я спустился в нижний трюм, где хранилась большая часть наших продовольственных припасов. В трюме находилась Шира. Она уже сидела не по-мужски, скрестив перед собой ноги, а как подобает горианской женщине — опустившись на колени и откинувшись на пятки. Тяжелая цепь, в ряд длиной, была пристегнута к ее ошейнику и оканчивалась у ввинченного в бортовую перекладину металлического кольца. Увидев меня, девушка, как могла, закрылась руками.

— Не закрывайся, — приказал я: она — пленница, рабыня, и у нее все должно быть на виду.

Она опустила руки. У ее ног я заметил жестянку с питьевой водой и небольшой ломоть хлеба с остатками овощей. Она внимательно наблюдала за каждым моим движением.

Я еще раз осветил стены крохотного трюма и, устав стоять согнувшись под низким потолком, не обмолвившись больше с Широй ни словом, поднялся на палубу.

На следующее утро Ширу заклеймили.

«Терсефора» продолжала медленно двигаться вверх по Лаурии, вдоль южного берега которой тянулись нескончаемые луга и поля, а вдоль северного — такие же бескрайние леса.

Я снял с Тины кожаный ремень и наручники. Потирая запястья, девушка украдкой оглянулась по сторонам и, не долго думая, бросилась к тянущимся вдоль борта перилам. Перегнувшись через перила, она тут же отшатнулась. Следом, прямо за кормой «Терсефоры», в ожидании бросаемых за борт остатков пищи двигались две крупные речные акулы. Их хищные вытянутые тела зловеще изгибались в каком-нибудь футе от поверхности воды. Тина повернула ко мне искаженное яростью лицо. Взгляд ее скользнул по обоим бортам корабля и остановился на берегу, утопающем среди нескончаемых лесов. Именно с этой стороны достаточно часто доносилось хищное рычание слинов и пантер. Я неторопливо подошел и остановился рядом с девушкой.

— Думаю, лучше было бы бежать на юг, — сообщил я ей. — Хотя возможности спрятаться здесь гораздо меньше. Да и посуди сама, — продолжал я, — в твоем ошейнике, рабской тунике и с клеймом на бедре — неужели ты считаешь, что сможешь долго где-нибудь скрываться?

Она обреченно уронила голову.

— Тебя все равно найдут, и думаю, тебе вряд ли понравится принадлежать какому-нибудь крестьянину.

Она посмотрела на меня с нескрываемым ужасом и снова обернулась в сторону лесов.

— Кстати, а как ты полагаешь, — поинтересовался я, — как сложится твоя судьба, если ты попадешь в руки женщин-пантер?

Она непроизвольно закрыла ладонью клеймо у себя на бедре. Затем ее руки сами потянулись к ошейнику. Тина со стоном попыталась сдернуть его с себя. Конечно, она не хуже меня знала, какое презрение испытывают женщины-пантеры к рабыням. А клеймо у нее на ноге лучше всяких слов свидетельствовало о том, что она — рабыня.

— Если ты не понадобишься им самим, тебя непременно выставят на продажу.

Тина беззвучно разрыдалась. Я оставил ее одну. Кара, такая же рабыня, как и она сама, подошла, чтобы хоть немного ее успокоить.

Этим вечером я снова спустился в нижний трюм, взглянуть на Ширу.

Она уже прошла клеймение.

Я повыше поднял лампу, чтобы лучше ее рассмотреть. Клеймо у нее на бедре получилось отлично.

Шира сидела на коленях у металлического кольца, к которому тянулась ее цепь. На этот раз она уже не пыталась закрыться от меня руками.

— Зачем ты купил меня?

Я поставил лампу на дощатый настил палубы. Язычок пламени дрожал от медленно раскачивающегося корпуса судна, и в такт ему дрожали длинные тени, отбрасываемые Широй, мной, жестянкой с питьевой водой и лежащим на полу недоеденным ломтем хлеба.

— Зачем ты купил меня? — снова спросила она.

— Иди сюда, — сказал я, протягивая к ней руку.

— Нет! Нет!

— Иди сюда, — настойчиво повторил я.

Все еще качая головой, она подвинулась ко мне и утонула в моих объятиях.

На следующую ночь я снова пришел на нее посмотреть. Не говоря ни слова, Шира подалась мне навстречу и, прильнув ко мне всем телом, прижалась своими губами к моим.

Так продолжалось еще два дня.

На следующее утро мы намечали высадиться на берег в Лаурисе.

Поцелуи мы с Широй уже закончили, и теперь она лежала на груди, уперевшись в пол локтями и положив на ладони голову. Волосы ее густыми волнами струились по плечам. Она тяжело дышала. Даже в слабом мерцании света лампы я различал крохотные пупырышки у нее на коже, густо усеивающие все тело от бедер, плотных и крепких, до плеч, широких и покатых, от ложбинки позвоночника на спине до грудей, тугих и тяжелых, увенчанных все еще набухшими сосками. Она перевернулась на бок и, убрав волосы с лица, посмотрела на меня глубоким, мерцающим в темноте взглядом. Я наклонился над ней, поднял с пола снятый ошейник и с сухим металлическим лязгом защелкнул на ее шее. Шира не выразила ни малейшего протеста. Она знала, ей следует повиноваться мне, как рабыне — своему хозяину.

Я взял девушку за плечи и перевернул на спину. Соски на ее упругой груди с дерзким вызовом взглянули прямо на меня. Сейчас они были особенно красивы — крупные, тугие, налившиеся кровью. Я тронул их губами. Она глухо застонала и снова потянулась ко мне. Когда я отстранился от нее, масло в лампе догорало. Я поднялся, встав на колени. Шира не спускала с меня затуманенного взгляда.

— Завтра, рабыня, — сказал я, — мы высадимся на берег в Лаурисе. После этого я выпущу тебя из трюма.

На шее у нее все еще висела тонкая золотая цепочка с когтями и клыками диких животных, которая была на ней и в день, когда мы увидели друг друга впервые на обменном пункте разбойниц. Я наклонился над девушкой и снял цепочку. Она не сопротивлялась. Я потянулся к ее левой лодыжке и снял браслет из мелких речных ракушек. Шира не возражала. Она больше не была женщиной-пантерой.

— Когда я выпущу тебя завтра из трюма, — спросил я, — какую одежду тебе принести?

Она уронила голову.

— Одежду рабыни, — едва слышно ответила Шира.

Расположившись в одной из кают кормовой палубы «Терсефоры», стоящей у причалов Лауриса, мы с Риммом и Турноком внимательно изучали примитивную карту территорий, лежащих к северо-востоку от этого небольшого провинциального северного городка. Стараясь быть насколько возможно точными, мы наметили на карте предполагаемое местонахождение лагеря Вьерны и границы обитания ее банды.

— Они должны быть где-то здесь, — постучал я прутиком по карте.

— А почему нам не двигаться по тропе, указанной отметинами на деревьях? — спросил Турнок.

— Если эти девчонки, Тана и Эйла, были так хорошо осведомлены о пути к лагерю Вьерны, — заметил Римм, — другие тоже должны его знать.

— К тому же, как я понимаю, Вьерна ожидает, что Марленус из Ара станет ее преследовать, — добавил я. — Для нее это крайне важно, именно на этом основан ее план отмщения Марленусу за собственный плен и унижения. — Я посмотрел на Турнока. — Вполне возможно, что она сознательно добивается того, чтобы эти сведения стали ему известны.

— Получается, она знает, какой дорогой он проследует, — сказал Римм, — и устроит* ему засаду.

— Верно, — согласился я.

— Не очень-то хочется угодить в западню Вьерны, — заметил Римм.

— Марленус — великий убар, — возразил Турнок. — Он наверняка будет действовать осторожно.

— Марленус — великий убар, но мудрость порой ему изменяет, — задумчиво произнес я.

— Марленус несомненно полагает себя охотником, — сказал Римм. — Он уверен, что женщины-пантеры в страхе побегут от него и его отряда. Он думает лишь о том, как бы поймать их.

— Но жертва, которую он надеется поймать в свои сети, может тем временем вести собственную игру и охотиться на самого охотника, — закончил я его мысль.

— Ну и ситуация, — покачал головой Турнок.

— С другой стороны, — продолжал Римм, — о нас Вьерна ничего не знает. И не подозревает о нашем участии в игре.

— Именно поэтому, — добавил я, — мне и хотелось подойти к лагерю Вьерны с любой другой стороны от привычной тропы. При этом миновать ловушки, расставленные на пути.

— Рассчитываете иметь дело с женщинами-пантерами? — усмехнулся Римм.

— А что? Я ведь торговец.

— И что мы должны будем делать?

— Мы разобьем базовый лагерь в полном соответствии с нашими предполагаемыми интересами — покупкой слиновых шкур, — сказал я. — После этого специально отобранная группа углубится в лес, как будто не зная о местонахождении лагеря Вьерны и зоны обитания ее отряда. Таким образом мы вступим в контакт с кем-нибудь из членов банды. Мы с ними, или они с нами.

— Довольно часто, — усмехнулся Римм, — женщины-пантеры устанавливают контакт уже после того, как пустят стрелу вам в спину.

— Поэтому для установления контакта мы выпустим рабыню — настоящую рабыню, с клеймом, ошейником и цепями на руках.

— А какая же женщина сможет долгое время прожить в лесу с цепями на руках? — спросил Турнок.

— Никакая, — ответил я. — Но ей и не придется жить в лесу долгое время. Думаю, она очень скоро окажется в руках у Вьерны.

— Это точно, — подтвердил Римм. — И после этого ее незамедлительно выставят на продажу.

— Правильно, — согласился Турнок.

— Попасть в плен к лесным охотницам несложно, — заметил я. — Гораздо труднее от них ускользнуть.

— И все же это должна быть женщина, знакомая с жизнью в лесу, — уточнил Турнок, — которая сможет не заблудиться и хотя бы недолгое время прожить в чаще самостоятельно.

— Конечно, — согласился я.

— И кстати, почему вы считаете, что женщины-пантеры из банды Вьерны, захватив нашу рабыню, непременно захотят выставить ее на продажу?

— Я в этом уверен.

Турнока мой ответ явно озадачил.

— Предположим, — пояснил я, — что девушка, отпущенная нами и пойманная женщинами-пантерами, хорошо знакома Вьерне и ее банде. Что она — их общий противник или даже личный враг самой Вьерны.

Римм рассмеялся.

— Так как же, по-твоему, поступит Вьерна и ее охотницы с таким человеком?

— Я понял, — усмехнулся Турнок.

— Ее не убьют: это была бы слишком простая и быстрая месть, — добавил Римм. — Ее обязательно вернут в рабство прежнему хозяину.

— Таким образом, — развел я руками, — мы и наладим контакт с разбойницами Вьерны и получим назад нашу девчонку.

Турнок рассмеялся.

— И кого же мы можем использовать для этой роли? — спросил он.

— Конечно, Ширу.

Турнок согласно кивнул, а Римм расхохотался.

— Должен же я извлечь хоть немного пользы из этого приобретения? — сказал я.

— Ну, некоторую пользу вы из нее извлекли еще в трюме, — заметил Римм.

— Такую малость не стоит принимать во внимание, — ответил я.

И действительно: она ведь обыкновенная рабыня.

— Вот что меня беспокоит в этом вопросе, — задумчиво произнес Римм. — Вьерна захватила Талену, чтобы использовать девушку в качестве приманки для поимки Марленуса. Почему же теперь она будет нам ее продавать?

— Потому что теперь Талена ей уже не нужна, — ответил я. — А деньги, которые она может получить за ее продажу, ей необходимы.

— Почему же Талена стала ненужной? — спросил Римм.

Представляю, какого труда им стоило подняться по Лаурии до этих мест. Даже нам за время плавания дважды приходилось браться за шесты и снимать «Терсефору» с мели, на которую судно садилось, несмотря на довольно плоское днище и мелкую посадку. Интересно, что заставило капитана этого корабля проделать такой путь вверх по Лаурии? Наверное, он пошел на это не только для того, чтобы удивить местных жителей, привыкших видеть лишь легкие плоскодонные галеры да речные баржи, которые тянули упряжки тарларионов, бредущие вдоль берега реки.

— Интересно, что за дело привело этого капитана в Лаурис? — обратился я к Римму.

— Не знаю, — задумчиво покачал он головой.

— Вполне возможно, это обычные торговцы, приплывшие сюда за шкурами пантер и слинов, — заметил Турнок.

— Да, действительно вполне возможно, — согласился я, продолжая наблюдать за швартующимся кораблем.

Матросы бросили на берег концы канатов, и портовые рабочие завели их за утопленные в настил пристани крепкие металлические кольца.

— Тирос — извечный враг Ара, — размышлял я вслух. — Если Марленус попадется в руки Вьерны и ее банды, Тирос будет очень заинтересован в том, чтобы его приобрести.

Вероятно, именно с этой целью «Рьода» и проделала этот нелегкий путь. Представляю, как будут ликовать властители Тироса, если великий у бар окажется у них в руках!

— А может, Марленус их вовсе не интересует? — высказал предположение Римм.

Я удивленно взглянул на него. Признаться, подобная мысль просто не приходила мне в голову.

— Кто знает, какие дела могут привести их в северные леса? — продолжал он.

Я невольно нахмурился.

— Ну, так что будем делать, капитан? — спросил Турнок.

— Будем действовать согласно нашему плану, — ответил я.

— Ты знаешь, что тебе нужно делать? — спросил я у Ширы.

— Да, — ответила она.

Мы находились в лесной чаще. В коротком шерстяном одеянии, в ошейнике, с волосами, перехваченными сзади белой шерстяной лентой, девушка выглядела обычной рабыней.

— Давай сюда руки, — скомандовал я.

— Вы ведь не станете надевать на меня наручники? — испуганно пробормотала она.

Закованный в цепи человек в лесу совершенно беспомощен.

— Нет! Нет! — Ее голос сорвался на крик.

Не обращая внимания на бесполезные стенания, я защелкнул у нее на запястьях наручники, соединенные цепью длиной в четыре дюйма. Теперь даже просто бежать по лесу для нее было довольно трудно, а взобраться, скажем, на дерево совершенно невозможно.

— Я совсем ничего для вас не значу? — спросила она.

— Совсем, — подтвердил я.

— А трюм?..

— Тоже.

Шира обреченно уронила голову — беспомощная, закованная в цепи рабыня.

Мы с Риммом, Турноком и пятью матросами углубились в лес, захватив с собой целый мешок с товарами для продажи и немного золота. Теперь мы занимались устройством лагеря и вбивали в землю заостренные колья для защиты лагеря от хищников и ночного нападения женщин-пантер.

Шира подняла глаза.

— Меня просто убьют.

— Женщины-пантеры едва ли станут убивать закованную в цепи рабыню, — заметил я.

— Я не какая-нибудь рабыня, я — Шира, — гордо ответила девушка. — Я — враг Вьерны. Если она поймает меня, то вполне может убить.

— Ну, хорошо. А если бы ты, Шира, поймала Вьерну, в ошейнике, с клеймом на бедре, в наручниках, как бы ты с ней поступила?

В глазах Ширы мелькнула злость.

— Я бы снова вернула ее в рабство. И немедленно!

— Вот именно, — согласился я.

— А если она меня не поймает? — с вызовом поинтересовалась Шира.

— Тогда ты станешь добычей слина, — ответил я, — или лесной пантеры.

Дерзкий вызов в глазах Ширы сменился ужасом.

— Можно мне начать прямо сейчас? — с дрожью в голосе спросила девушка.

Я взглянул на солнце и отвернулся.

— Нет, рабыне еще слишком рано убегать.

— А слины? А пантеры? — простонала она.

— Становись на колени и жди, — бросил я. Тяжело вздохнув, она опустилась на колени.

Я полагал, что разбойницам Вьерны не потребуется много времени на то, чтобы ее поймать. В лес мы шли, не скрываясь, не путая следы. Так что женщины-пантеры, видимо, уже знали о нашем появлении. Еще ан назад, до того как мы выбрали место для лагеря, я краем глаза успел заметить легкое движение в кустах, ярдах в пятидесяти от нас. Едва ли то был просто лесной хищник.

Матросы дружно рубили ветви, заостряли их и вбивали в землю, огораживая лагерь. Шира стояла на коленях неподалеку, хмуро наблюдая за работой.

Мы с Риммом и Турноком искали все утро, но все же нашли дерево с отметиной, сделанной на стволе наконечником копья. Позже мы обнаружили еще одно такое дерево и смогли определить указываемое ими направление. Со всей возможной точностью мы нанесли его на карту и, продолжив намеченную двумя этими точками линию, следуя наставлениям Эйлы и Таны, вычислили примерное местонахождение лагеря Вьерны и границ зоны обитания ее банды. Приятно отметить, что наши предположения, сделанные еще на борту «Терсефоры», блестящим образом подтвердились на местности. Мы, конечно, как и прежде, не хотели приближаться к лагерю разбойниц с известного направления, зато теперь в случае необходимости могли нанести молниеносный решительный удар и одним махом накрыть банду Вьерны оттуда, откуда она не могла ждать нашего нападения.

Пока все для нас шло хорошо.

Мне снова вспомнилась та рабыня, Тана, из пага-таверны Сарпедона в Лидиусе. Интересно, насколько приятными она находит свои новые обязанности? Сарпедон наверняка не поскупится на плеть за то, что она скрыла от него свое умение развлекать публику. Ничего, в танце на арене в центре зала Тана будет выглядеть гораздо лучше, чем у столов с кувшином паги на плече. Сама виновата: рабыне не положено скрывать что-либо от своего хозяина. Она полностью принадлежит ему. У нее ничего не должно оставаться за душой. Утаила свое мастерство танцовщицы — подставляй спину под плеть. Помнится, Сарпедон обещал, что уже в тот самый вечер она выйдет на арену. Танцуя, она, конечно, будет думать обо мне.

Ну что ж. Она сделала свой выбор. Безусловно смелый, достойный выбор. Она знала, чем рискует. И тем не менее поставила именно на эту карту. И проиграла.

Думал я и о Телиме. Она тоже сделала свой выбор. Что ж, это ее право. Пусть остается на своих болотах, раз это ей больше по душе.

Лично я ищу Талену. При мысли о ней на душе у меня потеплело. Талена не какая-нибудь обслуживающая рабыня в пага-таверне, как Тана. И не девчонка-ренсовод, туземка, выходец из болот, как Телима. Талена — дочь убара!

Что с того, что Тана отлежала свое подо мной, Боском, человеком богатым, адмиралом Порт-Кара? Она, рабыня, раскинется под любым свободным мужчиной. Она и живет-то лишь для того, чтобы выполнять единственное свое предназначение — служить таким мужчинам и всячески ублажать их. А Телима? Она хоть и красива, не спорю, но ведь она всего лишь девчонка из ренсоводческой общины! Едва ли достойная партия для человека, занимающего мое положение.

Вот Талена — это совсем другое дело. Дочь убара!

Она была бы мне подходящей спутницей. В свое время я стал первым в Совете Капитанов Порт-Кара. Кто знает, какие события могут еще произойти в этом городе? Возможно, со временем здесь снова появится полномочный правитель, убар.

Я пользуюсь большим авторитетом среди горожан.

Рядом со мной Талена будет самой богатой, самой могущественной и красивой женщиной среди всех, кого знал этот город.

Ради этого стоит рискнуть. Я спасу ее. Мы восстановим наши отношения свободных спутников. И кто знает, каких еще высот может достичь Боск? С Таленой, дочерью великого убара Ара, мои шансы возрастают неизмеримо. Союз с этой женщиной, безусловно, пойдет мне только на пользу. Да и как женщина Талена не станет мне одной лишь обузой. С ее способностями, влиянием… Стоит только нам объединить свои усилия, а там!.. Кто знает, какие еще высоты откроются перед Боском? Быть может, со временем он поднимется до трона убара Ара? Или нет, еще выше. Может, когда-нибудь все расположенные на Тассе острова, большие и малые, сольются в одну морскую державу, и такая же империя возникнет на основе свободного содружества всех городов на материке, а во главе этой империи будет стоять только один правитель, только один убар, обладающий безграничной властью…

Да, из нас получилась бы великолепная, самая могущественная на Горе пара: Боск — великий Боск, гроза всей Тассы, и Талена — красавица Талена, дочь убара Ара!

Я стряхнул с себя сладкие грезы и поднялся на ноги.

Шира сидела все так же, низко склонив голову.

Я посмотрел на солнце. Тени на земле стали длиннее. Время давно перевалило за полдень.

Шира вопросительно взглянула на меня. Я отвернулся. Ей еще рано убегать.

Я направился к матросам, занятым возведением ограды вокруг нашего лагеря.

Мы немного изменили первоначальный план — поправку вызвало прибытие в Лаурис галеры «Рьоды» с Тироса. Мы вывели «Терсефору» из гавани Лауриса и поднялись еще пасангов на двадцать вверх по реке. Именно здесь, на северном берегу, мы и решили устроить свой лагерь. Выше по течению, севернее Лауриса, судоходность реки резко снижается, по крайней мере, в разгар лета. «Рьода» — судно гораздо более устойчивое, низкокилевое и обладающее большей длиной, нежели «Терсефора», — не смогла бы последовать сюда за нами. Кроме того, ниже по течению я выставил наблюдателей, на случай, если матросы с галеры решат подняться по реке на баркасах. Установил я посты и вокруг лагеря, таким образом обезопасив себя от скрытого приближения возможного противника по суше. Думаю, все эти предосторожности были излишними, но мне хотелось не гадать, а знать это наверняка.

Собственно говоря, устройство лагеря севернее Лауриса в еще большей степени оправдывало наше появление в верховьях реки и подкрепляло нашу легенду о торговцах, за которых мы себя выдавали. Здесь, севернее Лауриса, цены на шкуры слинов и пантер действительно были несколько ниже. Иной раз скупщики шкур поднимались еще выше к истокам реки, и это было нам только на руку: никто из горожан не должен догадываться об истинной цели нашей экспедиции.

Возводимый нами лагерь на берегу реки также не представлял собой ничего необычного. Мы подвели «Терсефору» к песчаной отмели и затем, подкладывая бревна ей под киль и выставляя опоры по обоим бортам корпуса, втащили судно подальше на берег, оставив корму в воде. После этого большая часть команды занялась очисткой и приведением в порядок днища корабля, а несколько человек начали возводить ограждение вокруг лагеря, вбивая в землю длинные заостренные колья и вплетая между ними гибкие стволы срубленных молодых деревьев. Строящийся вокруг корабля забор был довольно высок и состоял из трех стен, две из которых подходили к самой воде, оставляя, естественно, для «Терсефоры» путь в реку свободным. Теперь большая часть времени, включая отдых и приготовление пищи, должна была проводиться не на судне, а на берегу, в лагере, а сама «Терсефора» была заботливо укрыта брезентом, установленным таким образом, что он отбрасывал тень на весь лагерь и мог служить защитой от дождя.

Я был доволен своими матросами. Они работали с таким старанием, что я готов был каждому из них привезти из Лауриса рабыню из пага-таверны для прислуживания ему за обедом.

— Как идут дела? — спросил я, подходя к Турноку.

— Все в порядке, капитан — ответил он.

Я и сам видел, что работа близится к концу. Лагерь Марленуса, великого убара Ара, полагаю, находится где-нибудь в глубине леса, к северу или северо-востоку от Лауриса. Вполне вероятно также, что Марленус мог воспользоваться тем лагерем, который он возвел, находясь здесь несколько месяцев назад, когда, устав от государственных дел, охотился в северных лесах и, помимо четвероногих хищников, поймал Вьерну, предводительницу женщин-разбойниц, вместе с несколькими членами ее банды. Это событие, думаю, сделало Марленуса излишне самоуверенным.

Второй раз, полагаю, ему уже не удастся захватить Вьерну с такой легкостью.

— Еще пара кольев — и изгородь будет закончена, — сообщил Турнок.

Я взглянул на солнце: его нижний край уже спрятался за верхушками деревьев. Через пол-ана начнет темнеть.

Рабам самое время для побега.

Я посмотрел на Ширу.

— Поднимайся, — сказал я. Она покорно встала на ноги.

Я еще раз окинул взглядом ее крепкую фигурку в короткой шерстяной тунике без рукавов, волосы, стянутые на затылке белой лентой, руки, скованные цепями, ошейник… И внезапно впервые понял, что она красива.

Она внимательно посмотрела на меня. Руки у нее медленно сжались в кулаки.

— Ты приобрел меня именно для этого? — спросила она.

— Да, — ответил я.

Шира повернулась и проскользнула в щель в изгороди, еще не забранную кольями. Оказавшись по ту сторону изгороди, она, не оглядываясь, быстро направилась в лес.

В ее интересах было как можно скорее оказаться в руках разбойниц Вьерны. Уже через ан голодные слины выйдут на охоту.

— Что будем делать теперь, капитан? — спросил Турнок, закончивший загонять в землю недостававшие в стенке забора колья и с гордостью оглядывающий творение рук своих.

— Теперь будем готовить еду, — ответил я, — ужинать и — ждать.

Ближе к полуночи, в двадцатом ане по горианскому времени, с наружной стороны ограждения до нас донесся какой-то легкий шорох.

— Костер не гасить, — приказал я вполголоса, — но от огня держаться подальше.

Оставленный гореть костер свидетельствовал о том, что мы не имеем враждебных намерений и хотим установить контакт. И все же на свет выходить не следовало, поскольку лесные жители могли оказаться не столь миролюбивы и поприветствовать наше появление выпущенными из темноты стрелами. Однако это, видимо, не входило в планы лесных жителей, в противном случае, думаю, мы бы не услышали их приближения.

Более того, чуть позже они сознательно сломали сухую ветку в руках, чтобы привлечь к себе внимание и посмотреть на ответную реакцию.

Я подошел ближе к огню, чтобы они смогли убедиться в том, что я не вооружен.

— Я — Боск, торговец свободного острова Таборга! — крикнул я в темноту. — Я хочу говорить с вами.

В лесу царила тишина.

— Мы привезли с собой товары для обмена, — продолжал я.

Из темноты вынырнула девушка, одетая в шкуры лесных пантер. В руке она держала лук и выглядела весьма уверенно.

— Разожгите огонь поярче, — приказала она.

— Давай, — кивнул я Турноку.

Он неохотно подбросил в костер охапку хвороста, и вскоре пламя осветило всю внутреннюю часть лагеря. Мы не могли видеть, что происходит за изгородью.

— Пусть горит так же ярко, — распорядилась женщина.

— Подбрось дров, делать нечего, — сказал я Турноку.

Теперь каждый из находящихся внутри ограниченного изгородью пространства был виден как на ладони и представлял собой отличную мишень.

— Снимите мечи и бросьте оружие, — продолжала командовать женщина.

Я бросил на землю поясной ремень, меч, щит и нож. Матросы с явной неохотой последовали моему примеру.

— Отлично! — донесся до нас с внешней стороны изгороди довольный голос женщины.

Она настороженно наблюдала за нами. Теперь, в свете ярко пылающего костра, мы тоже могли рассмотреть ее как следует.

На ней были коротко подрубленные шкуры, а в руке она сжимала лук. Левое запястье украшал широкий золотой браслет; на щиколотке правой ноги также сверкала изящная золотая полоска. Это была настоящая женщина-пантера.

— Вы окружены, — сообщила она.

— Не сомневаюсь, — ответил я.

— Сейчас в сердце каждого из вас нацелена стрела.

— Это тоже не вызывает сомнений.

— Вы отдаете себе отчет в том, что, если только пожелаем, мы можем захватить вас в плен и обратить в рабство?

— Конечно.

— Хорошо. О чем же вы хотели поговорить?

— Может, нам лучше беседовать не через забор?

— Вытащите из заграждения несколько кольев, и мы поговорим через проем, — предложила женщина.

Я обернулся к Турноку:

— Вытащи из частокола четыре кола. Здоровяк крестьянин с видимой неохотой выполнил мое распоряжение. С гордо поднятой головой женщина-пантера вошла на территорию нашего лагеря. Здесь она внимательно осмотрелась. Взгляд у нее был пристальный и бесстрашный. Она подошла к лежащему на земле оружию и ногой отодвинула его подальше от стоящих мужчин.

— Садитесь, — предложила она матросам, указывая на пространство возле образуемой частоколом стены. — И повернитесь лицом к огню.

Я жестом подтвердил, что они должны в точности следовать ее указаниям.

— Устраивайтесь ближе друг к другу, — распорядилась она.

Я снова кивком головы подтвердил ее приказ. Она сознательно усадила их лицами к огню, чтобы глаза, привыкшие к свету, не смогли сразу привыкнуть к темноте. Теперь, если костер внезапно потушить, мои люди в течение целого ена будут слепыми и беспомощными, в полной зависимости от женщин-пантер. Не зря им приказали и расположиться ближе друг к другу, чтобы разбойницам, вздумай они начать стрельбу, легче было выбирать себе цель. Женщина тоже устроилась возле костра, по-мужски скрестив перед собой ноги. Из-за частокола опять донесся какой-то звук, и я увидел, как из темноты выплывает что-то белое, с обеих сторон стиснутое двумя женщинами-пантерами.

Приблизившись к частоколу, разбойницы втолкнули свою жертву внутрь огороженной территории. Цепи по-прежнему оставались на руках рабыни, а запястья теперь дополнительно стягивали кожаные ремни. Туника на ней была разорвана до пояса, а шерстяная лента, перевязывавшая прежде ее волосы, исчезла совсем. Пришедшие рывком поставили Ширу на колени у самого костра. Голова ее была низко опущена, на спине виднелись рубцы от плетей.

— Неподалеку отсюда мы встретили эту плутавшую по лесу рабыню, — сообщила женщина.

— Это моя рабыня, — сказал я.

— Ты знаешь, кто она такая?

— Рабыня, — пожал я плечами.

Темнота по всему периметру лагеря ответила дружным женским смехом. Шира еще ниже опустила голову.

— Эту девушку зовут Шира, — сообщила моя собеседница. — Некогда она тоже была женщиной-пантерой и даже предводителем разбойниц.

— Вот как? — Я сделал вид, что удивлен. Молодая женщина рассмеялась.

— Когда-то она была главной соперницей Вьерны, — продолжала она. — Теперь же Вьерна с большим удовольствием возвращает ее тебе. — Она перевела взгляд на Ширу. — Ошейник тебе очень к лицу, Шира.

В обращенных к ней глазах Ширы безграничная ненависть смешалась с отчаянием.

— Торговец говорит, что ты принадлежишь ему. Это правда? — спросила молодая женщина.

От переполнявшей ее ярости Шира не в силах была произнести ни слова.

— Отвечай, рабыня! — настойчиво потребовала женщина.

— Да, — процедила сквозь зубы Шира, — это мой хозяин.

Раскаты дружного женского хохота прокатились далеко за пределами лагеря.

Молодая женщина кивнула в сторону Ширы.

— Ну, и как из нее рабыня? Послушная? — поинтересовалась она.

Я посмотрел на Ширу:

— Вполне.

Шира еще ниже уронила голову. Смех девушек вокруг лагеря стал громче.

— Мы хотим за ее возвращение четыре металлических наконечника для стрел, — сказала молодая женщина.

— Цена вполне приемлемая, — согласился я.

— Даже высокая за такое ничтожество. — В голосе женщины слышалось безграничное презрение.

Шира сжала кулаки и, не в силах более сдерживаться, разрыдалась от отчаяния.

Я жестом указал одной из стоящих рядом с ней девушек, что она может взять четыре наконечника для стрел из мешка с товарами. Та подошла к мешку и вытащила четыре наконечника: именно четыре, и не единым больше.

— Значит, ты — Вьерна? — спросил я молодую женщину.

— Нет, — ответила она.

Я постарался придать своему лицу разочарованное выражение. Во взгляде сидящей напротив женщины появилась настороженность.

— Ты ищешь Вьерну? — поинтересовалась она.

— Я приехал издалека специально, чтобы поговорить с ней. — Думаю, я выглядел сейчас в достаточной степени недовольным. — Я полагал, что эта территория входит в зону обитания ее банды.

— Я действительно из банды Вьерны, — призналась моя собеседница.

— Вот как? Это уже лучше.

У сидящей напротив меня молодой женщины были очень светлые волосы и голубые глаза, как у большинства девушек, населяющих эти места. Она была довольно хороша собой, но жесткие черты лица производили отталкивающее впечатление. Поэтому в глубине души я даже порадовался, что эта женщина — не Вьерна.

— Я — Боск с Таборга, — представился я.

— А я — Мира, — ответила она.

— Значит, ты пришла от Вьерны? — уточнил я. — Ты можешь говорить от ее имени?

— Да. А от чьего имени будешь говорить ты?

— От своего собственного.

— Не от имени Марленуса из Ара?

— Нет.

— Это интересно, — задумчиво произнесла она. — Хотя Вьерна предупреждала, что Марленус не будет подходить так близко, как это сделали вы, и не станет поручать вести свое дело торговцу.

— Вероятно, она права, — пожал я плечами.

Марленус, разумеется, вышел на охоту за Вьерной не в одиночку. И никаких разговоров с женщинами-пантерами он не будет вести до тех пор, пока они не предстанут перед ним коленопреклоненными и закованными в цепи.

— Тебе известно, что Марленус находится в этих лесах? — поинтересовалась Мира.

— Да, я об этом слышал, — ответил я.

— А ты знаешь, где его лагерь?

— Нет, — покачал я головой, — но поговаривают, будто он расположен где-то к северу или северо-востоку от Лауриса.

— Мы примерно представляем себе, где это может быть.

— Лично меня, — сказал я, — больше интересует девушка, находящаяся в лагере Вьерны в качестве пленницы.

— Рабыня? — усмехнулась Мира.

— Возможно, — согласился я. — Говорят, она очень красивая.

— Ты имеешь в виду Талену, — рассмеялась Мира, — дочь Марленуса из Ара.

— Верно, — согласился я. — Она в вашем лагере?

— Может быть, да, — неопределенно ответила молодая женщина, — а может быть, и нет.

— Я готов предложить за нее хорошие деньги. Дам целый вейт золота.

Вейт — десять горианских стоунов, а стоун весит примерно четыре фунта.

— Если она окажется у тебя, ты когда-нибудь снова вернешь ее Марленусу из Ара? — Вопрос Миры напоминал скорее утверждение.

— Нет, — ответил я. — У меня на этот счет другие планы. Я сумею извлечь из этой женщины большую выгоду.

Мира встала. Я поднялся следом за ней.

— Десять вейтов золота, — повысил цену я, но, заглянув в глаза молодой женщины, понял, что Талена не предназначена для продажи. — Девушка находится в вашем лагере? — спросил я.

— Может быть, да, а может быть, и нет, — снова повторила Мира.

— Назови свою цену, — сказал я.

— Эти леса, — медленно произнесла Мира, — принадлежат женщинам-пантерам. Не стоит задерживаться здесь слишком долго. Торговец, дождись утра и уходи отсюда.

Я посмотрел ей в глаза.

— Тебе повезло, что мы смогли договориться и кое-чем обменяться. — Она раскрыла ладонь, на которой лежало четыре металлических наконечника, полученные за возвращение Ширы.

Я понял, что она хотела этим сказать. Мира обернулась к моим матросам, оглядев их так, как обычно мужчина осматривает женщину.

— Некоторые из них довольно интересные экземпляры, — заметила она. — Сильные, красивые. Они бы неплохо смотрелись в рабских оковах.

Молодая женщина направилась к проему в частоколе, но, прежде чем скрыться в нем, еще раз обернулась и посмотрела на меня.

— Берегись, — предупредила она. — Эти леса принадлежат женщинам-пантерам. Уходи отсюда!

— Я слышал.

— И послушайся моего совета, торговец, не ищи себе приключений, не вмешивайся в дела Вьерны и Марленуса.

— Я слышал тебя, — повторил я.

Молодая женщина бесшумно скользнула в темноту ночи; остальные растаяли вслед за ней.

Матросы вскочили на ноги и немедленно расхватали свое оружие.

Я подошел к Шире и приподнял ее подбородок.

— Ты видела Вьерну? — спросил я.

— Да, — ответила она.

— А в их лагере ты была?

— Нет.

— Талена у них?

Я почувствовал, как у меня сами собой сжимаются кулаки.

— Не знаю, — покачала головой Шира.

— Вьерна велела тебе что-нибудь мне передать?

— Да, но это не так важно.

— Что это за сообщение?

— Это не сообщение, скорее совет. Он касается меня… — Шира уронила голову.

— Что она хотела?

— Она велела передать… — пробормотала Шира.

— Ну, скорее!

— …велела передать, чтобы вы научили меня быть настоящей рабыней, — едва слышно пробормотала девушка.

— И это все?

— Все…

«Черт бы побрал вас обеих», — раздраженно подумал я и обернулся к Турноку: — Вставь катая на место.

Крестьянин заделал проем в частоколе.

Я пристально вгляделся в окружающую нас темноту леса. Мы, конечно, уйдем отсюда. Уйдем завтра же утром. Но мы еще вернемся.

Я дал Вьерне и ее банде возможность подумать. Они от нее отказались. Это их право.

Я снял с Ширы наручники.

— Кара, — распорядился я, — обучи эту девушку всему, что должна уметь рабыня.

— Да, хозяин, — ответила Кара и, тронув девушку за плечо, повела за собой.

Уходя, Шира оглянулась и посмотрела на меня через плечо. Кара научит ее готовить пищу, шить, стирать и гладить одежду — всему тому, что обычно делает рабыня. Бывшей женщине-пантере придется с самых азов обучаться тому, что знает каждая рабыня.

Пусть занимается делом. Это лучше, чем шататься по лесу.

Меньше чем через ан мы с Риммом, Турноком и пятью матросами вернулись из лагеря, возведенного нами в лесу для встречи с женщинами-пантерами, в наш основной лагерь на берегу реки.

Я внимательно осмотрел корпус «Терсефоры»: его уже очистили от ракушек и налипших водорослей. Матросы поработали на совесть.

За время моего отсутствия несколько охотников и разбойников принесли в лагерь шкуры слинов и пантер. Им предложили хорошую цену, в золоте или товарами — на выбор. Нам необходимо было играть свою роль до конца, поскольку и жители Лауриса, и обитатели лесов, за исключением теперь, пожалуй, разбойниц из банды Вьерны, не сомневались в том, что мы — торговцы, прибывшие сюда именно за шкурами и мехами. Результаты наших приобретений меня не разочаровали.

— Смотрите! — негромко воскликнул Римм. — Вот уж настоящая сучка слина!

Мы оглянулись на Тину, подносящую кувшин с водой очищавшим борт судна матросам. Ноги у нее были до самых колен облеплены песком. Тунику ее, как я заметил, подпоясывал тонкий шнурок. Я невольно усмехнулся.

Мы с Риммом подошли ближе. Она обернулась и удивленно посмотрела на нас. Затем, искусно пряча охватившее ее волнение, протянула кувшин с водой одному из матросов.

— Хозяева что-то хотели? — спросила она.

— Да, — сказал я. — Подними руки над головой.

Она повиновалась. Собравшиеся вокруг матросы с любопытством наблюдали. Повязанный вокруг талии девушки тонкий шнурок позволял ее короткой тунике ниспадать свободными складками, но, думаю, маленькая чертовка использовала его вовсе не для того, чтобы подчеркнуть прелести своей ладной фигурки.

Римм развязал узел на шнурке. Из-под туники к ногам девушки упало несколько небольших горианских слив, недоспелый плод ларма и две серебряные монеты.

— Ах ты, маленькая воровка! — укоризненно произнес Римм.

— Да, воровка! — воскликнула девушка. — И отец мой был вором! И отец его отца тоже!

Матросы обступили нас плотной стеной.

— Это у меня пропало два серебряных тарска, — сказал один из них.

Он нагнулся и поднял с земли монеты. Девушка была напугана. Воровство на Горе не поощрялось.

— Где твой тайник? — спросил я.

Она посмотрела на меня, обвела глазами сурово нахмуренные лица матросов и снова остановила свой взгляд на мне.

— У меня нет никакого тайника, — прошептала она.

— Даю тебе десять ин, чтобы показать его нам, — сказал я.

— У меня нет тайника! — крикнула девушка.

— Один, — начал я отсчет.

— У меня нет тайника! — снова закричала она. — Там ничего нет!

— Два, — продолжал я.

Тина со стоном рванулась по направлению к ограждающему лагерь частоколу, к тому месту, где ее усадили на песок и оставили ждать дальнейших приказаний. Здесь она упала на колени и стала, всхлипывая, испуганно оглядываясь по сторонам, разрывать песок.

Мы подошли ближе.

— Девять, — произнес я, продолжая отсчет.

Она протянула мне небольшой, обернутый куском кожи сверток, с которого тонкими ручейками сыпались мелкие песчинки, и с глухим рыданием упала к моим ногам.

Я развернул сверток. В нем оказались всевозможные женские побрякушки: несколько колец, медальонов, монет и два небольших зеркальца.

— Ты искусная воровка, — заметил я.

— Мой отец был вором, — тихо повторила девушка. — И отец его отца тоже воровал.

Я бросил на песок все ее нажитое тяжким трудом богатство.

— Ты ведь знаешь, что рабу не положено иметь какие-либо вещи? — спросил я.

— Да, хозяин, — пробормотала Тина.

Раб может пользоваться вещами, но не имеет права обладать ими. Он сам — вещь того, кому принадлежит.

— Что хозяин собирается сделать со мной? — робко поднимая на меня испуганный взгляд, спросила она.

— Встань, — приказал я. Она поднялась на ноги.

— Ты заслуживаешь сурового наказания, — сказал я.

Девушка обреченно уронила голову.

— И я действительно накажу тебя, если через один ен ты не принесешь мне золотую монету двойного веса.

— Но у меня нет золота! — воскликнула она.

— Тогда плетей тебе не избежать, — пообещал я.

— Нет! — закричала она. — Нет! — И бросилась расталкивать еще плотнее обступивших ее людей.

Через несколько ин матросам удалось с ней справиться, и ее снова швырнули на песок, заставив опуститься передо мной на колени.

Она стояла, низко склонив голову.

— Кажется, придется отходить ее плетьми, — заметил Римм.

— Не думаю, — возразил я.

Тина подняла голову. Глаза ее радостно сияли. Она протянула мне ладонь, на которой лежала золотая монета. Двойного веса.

По рядам матросов прошел восхищенный гул. Они дружно забарабанили правой, сжатой в кулак рукой по левому плечу, что, по горианским традициям означает аплодисменты.

Я поднял девушку на ноги. Она весело рассмеялась.

— Ты непревзойденный мастер, — не удержался я.

— Мой отец был вором, — пожала она плечами.

— Знаем. И отец твоего отца тоже воровал, — усмехнувшись добавил Римм.

Тина снова рассмеялась и смущенно опустила голову.

— Ну и что, ты так и будешь нас обворовывать? — поинтересовался я.

Она пристально посмотрела мне в глаза.

— Нет, хозяин, — твердо ответила она. — Не буду!

— Наоборот, — возразил я, — мое желание в том и состоит, чтобы ты продолжала совершенствовать свое мастерство. В лагере можешь красть, что хочешь и у кого хочешь, но в течение ана ты обязана вернуть все украденное.

Девушка радостно рассмеялась. Мужчины напряженно переглянулись.

— После ужина продемонстрируешь свои способности, — распорядился я.

— Да, хозяин, — ответила рабыня.

— Чьи это деньги? — спросил я, подбрасывая на ладони золотую монету.

Матросы хлопали себя по карманам. Ни один пропажи не обнаружил. Неужели она ухитрилась стащить ее у меня? Невероятно!

— Это мои деньги? — спросил я.

— Нет, — рассмеялась она, — Турнока.

Турнок, не проверявший свои карманы, поскольку был уверен, что уж он-то, крестьянин, никогда не станет жертвой какой-то мелкой уличной воровки, лишь презрительно фыркнул в ответ.

— Это не мои деньги, — с непоколебимой уверенностью заявил он.

— У тебя была золотая монета двойного веса? — спросил я.

— Да, вот она, — ответил Турнок и сунул руку в карман.

В течение следующих нескольких секунд все мы с любопытством наблюдали, как самоуверенность на его лице сменяется хмурым недоумением. Стоящие вокруг матросы дружно рассмеялись. Я швырнул ему монету.

— Ты хороша, маленькая воровка, — покачал я головой. — Ну-ка, повернись ко мне спиной.

Она послушно развернулась. Я поднял с земли шнурок, подпоясал им талию девушки и крепко завязал его сзади, у нее за спиной. Она раскрыла рот от удивления.

— Вы повязываете мне этот шнурок, чтобы я могла прятать под туникой все, что украла? — спросила она.

— Нет, — усмехнулся я, — чтобы каждый мужчина мог сразу же заметить и по достоинству оценить твою привлекательность.

К моему удивлению, Тина, эта портовая воровка из Лидиуса, покраснела от смущения. Я притянул ее к себе и поцеловал в губы. Тело ее было напряжено; непривычная к рабскому ошейнику, к подобному общению с мужчиной, она вся дрожала. Не выпуская ее из своих объятий, я несколько отстранился и заглянул ей в лицо. Очевидно, поцелуй не оставил ее равнодушной и, хотя в глазах все еще стоял испуг, губы потянулись ко мне и мягко коснулись щеки.

— А если я не верну в течение ана того, что украла, — спросила она, — что со мной будет?

— Да в общем, ничего страшного, — сказал я. — На первый раз тебе отрубят левую руку.

Она попыталась вырваться из моих объятий.

— Да, не расстраивайся так, — поспешил я ее утешить. — У тебя ведь останется еще правая рука. Тебе ее отрубят только после второго проступка.

Ее черные глаза, наполненные безграничным ужасом, пылали в нескольких дюймах от моего лица.

— Ты все поняла? — спросил я.

— Да, хозяин.

— Ты рабыня, не забывай об этом.

— Не забуду, хозяин.

Я снова поцеловал ее, надолго прижавшись к ее губам. Она чуть не задохнулась и, когда я выпустил ее из своих объятий, так и застыла, с трудом переводя дыхание и не сводя с меня затуманенных глаз.

Я заметил, что у Ширы это зрелище вызвало совершенно иную реакцию: она даже забыла про кувшин, который несла на кухню, и наблюдала за нами с сердитым выражением лица.

Я мысленно усмехнулся и, обернувшись к своим парням, сказал:

— Губы у нее — что надо! Кто хочет, может убедиться сам!

Желающих убедиться оказалось более чем достаточно. Девушка переходила из рук в руки, под одобрительные замечания как уже прошедших процедуру убеждения, так и с нетерпением дожидающихся своей очереди. Лицо девушки раскраснелось, она тяжело дышала и слезы на ее щеках давно высохли. Во взгляде, которым она наградила меня, проскользнула даже некоторая дерзость.

— Главное — не забывай, что ты рабыня, — напомнил я.

— Я не забуду, — пообещала она и внезапно, быстро развернувшись, побежала к кухне.

Мужчины, пересмеиваясь, расступились и дали ей дорогу. Двигалась она гибко и грациозно.

В скором времени, думаю, отношения между ней и матросами станут менее напряженными.

Мы с матросами, свободными от несения службы на посту, сидели вокруг костра, разведенного под защитой частокола, неподалеку от корпуса вытащенной на берег «Терсефоры».

Рядом со мной, опустившись на колени, сидела Шира, следившая, чтобы мой кубок не пустовал. Я попивал пагу, не обращая на нее внимания.

— Когда мы снова вернемся в лес? — поинтересовался Римм; ему прислуживала устроившаяся рядом Кара.

— Не сразу, — ответил я. — Сначала мне бы хотелось получше устроить тех, кто останется в лагере.

— Значит, у нас еще есть время?

— Думаю, да. Мы знаем примерное месторасположение лагеря Вьерны и зону обитания ее банды. Марленусу же это неизвестно. Сейчас он все еще выслеживает разбойниц где-нибудь в окрестностях Лауриса.

— Завидую вашей выдержке, — покачал головой Римм.

— Выдержка — главное достоинство торговца, — усмехнулся я и подставил Шире свой кубок, чтобы та смогла его наполнить.

— Думаю, хорошему игроку и воину без выдержки также не обойтись, — заметил Римм.

— Верно. — Я сделал глоток вина.

— А вот мне терпения недостает, — признался Римм. — Мне постоянно нужно быть чем-то занятым.

— Отлично, — сказал я. — Значит, завтра отправишься вниз по реке, в Лаурис, и договоришься там насчет четверых самых красивых девиц из пага-таверн для наших остающихся здесь матросов. После этого сразу же возвращайся сюда. Девчонок приведи с собой.

— Но ведь в Лаурисе сейчас эти люди с Тироса, — возразил Римм.

— Ну и что? Мы — обычные торговцы с Таборга. Приехали сюда за шкурами и мехами и желаем теперь поразвлечься.

— Верно, — усмехнулся Римм.

— Я тоже не могу дождаться, когда мы снова войдем в леса! — признался Турнок.

Я почувствовал себя неловко.

— Турнок, — я старался, чтобы голос мой звучал как можно мягче, — мне понадобится здесь человек, офицер, на которого я мог бы всецело положиться и которому мог бы доверить лагерь на время моего отсутствия. Я…

— Нет! — воскликнул Турнок. Я положил руку ему на плечо.

— А мы приведем тебе из леса самую красивую девушку-пантеру, обещаю.

— Нет, — продолжал гудеть Турнок.

— Ты меня очень выручишь, дружище, — сказал я.

Турнок хмуро взглянул под ноги.

— Да, капитан, — недовольно проворчал он.

— Спасибо, старина. — Я поднялся на ноги. — А теперь — представление, которое я вам обещал. Тина, иди сюда, — поманил я девушку, прислуживавшую нам за ужином.

Она поспешила ко мне.

— Подбросьте сучьев в костер.

Пламя костра поднялось выше и ярко осветило все вокруг.

— Всем хорошо видно? — спросил я.

Люди зашевелились, рассаживаясь поудобнее. Даже Кара и Шира подошли поближе.

— Обратите внимание, — предупредила Тина. — Чувствуете? — Она положила руку на кошель, подвязанный к моему ремню.

Я был разочарован. Я действительно почувствовал, как ее пальцы быстро пробежали по горловине моего кошеля, быстро оттянули связывающий его шнурок, на мгновение скользнули внутрь и вытащили оттуда монету. Все было проделано мастерски и на удивление быстро, и все же я успел заметить, что мой кошель развязывают.

— Я почувствовал, — признался я.

— Конечно, — подтвердила она.

Ее слова меня удивили. Она вернула мне монету, и я положил ее в кошель.

— Прикосновение не может быть не замечено, — ответила Тина, — но только если на это сознательно обращать внимание.

— Я считал тебя более искусной, — разочарованно произнес я.

— Пусть хозяин не сердится на меня, — пробормотала Тина. — Я сделала все, что могла. — Она с виноватым видом прильнула ко мне, прижалась лицом к моей груди и потянулась губами к моим губам.

Мне не хотелось ее расстраивать. Она действительно старалась. Нельзя же ждать от человека невозможного. Я ответил ей легким поцелуем. Она отстранилась и с хитрой улыбкой протянула мне вторую вытащенную у меня монету. Я даже растерялся от неожиданности. Зрители, включая Кару и Ширу, разразились аплодисментами и восхищенными возгласами.

— На этот раз вы ничего не заметили, верно? — спросила Тина.

— Ничего, — ответил я.

— Правильно. А ведь я сделала все то же самое.

Мой растерянный вид доставил девушке очевидное удовольствие. Она повернулась к остальным и принялась объяснять:

— Он отвлекся, вот в чем дело. Внимание человека всегда можно чем-нибудь отвлечь. Я в данном случае воспользовалась тем, что заставила его поцеловать себя. Как правило, в единицу времени человек способен сосредоточить свое внимание только на чем-либо одном, поэтому задача вора — отвлечь его словом, жестом или чем-то еще. Подобный прием мы встречаем на каждом шагу, ну, например, в поединке на мечах, когда вы делаете ложный выпад, то есть отвлекающий маневр, и одновременно наносите своему противнику смертельный удар.

— Из тебя вышел бы неплохой полководец, — проворчал Турнок, но, заметив, что девушка, состроив умильное выражение лица, сделала вид, будто хочет прильнуть к его груди, он тут же, защищаясь, выставил вперед руки.

— Держись от меня подальше! — воскликнул он, отступая назад.

Присутствующие дружно рассмеялись.

— Вот вы, хозяин, — обратилась Тина к молодому матросу, носившему на запястье широкий браслет, украшенный темно-красными переливающимися камнями, — не соблаговолите ли вы подняться и подойти ко мне?

Матрос настороженно приблизился.

— Вы уже поцеловали меня сегодня, — сказала Тина. — Не хотели бы вы повторить?

— С удовольствием, — согласился матрос.

— Следите за своими карманами, — предупредила его Тина.

— Обязательно, — заверил ее матрос.

Он обнял ее за талию и привлек к себе. Поднявшись на цыпочки, девушка потянулась к нему губами. Когда они освободились друг от друга, парень с уверенным видом похлопал себя по карманам.

— Тебе не удалось меня обчистить, — усмехнулся он. — Все мои деньги на месте!

— Да, с деньгами у вас все в порядке, — улыбнувшись, ответила девушка и протянула ему широкий золотой браслет, украшенный темно-красными драгоценными камнями.

Усмешка на лице молодого матроса быстро угасла. Восхищению зрителей не было предела. Мне и еще двоим-троим наблюдавшим удалось заметить, как Тина, прижав своим локтем запястье парня, там, где на нем был надет браслет, ловко стащила его, когда тот убирал руку у нее с талии, но большинство зрителей были просто ошеломлены.

Мы дружно аплодировали таланту Тины.

Смущенно улыбаясь, молодой матрос надел на руку браслет и поспешно вернулся на свое место.

— Хозяин! — крикнула ему вдогонку Тина. Он удивленно поднял на нее глаза.

— Ваш кошелек! — Она бросила ему тяжелый кожаный кошель.

Зрители взвыли от восторга.

— Отвязать кошель часто бывает очень непросто, — заметил я девушке.

— Верно, — согласилась она и, кинув на меня быстрый взгляд, рассмеялась. — Но ремешки на кошельке можно и перерезать.

Я горько усмехнулся, вспоминая свое первое знакомство с этой девушкой на причалах Лидиуса и то, чем оно оказалось примечательным.

— В тот день Римм был так добр, — сказала Тина, — что позволил мне разжиться у него самым острым бритвенным ножом.

Римм нахмурился.

— Если он разрешит мне воспользоваться своим новым приобретением, я покажу, как это делается.

Римм вытащил из кармана короткий, слегка изогнутый бритвенный нож и протянул его Тине. Девушка быстро отсоединила узкое лезвие от деревянной складной рукояти и коротким шнурком привязала его между указательным и средним пальцами правой руки. Находясь в свободном состоянии, пальцы надежно скрывали лезвие ножа, а когда рука сжималась в кулак, конец лезвия выступал наружу.

— Хозяин, — обратилась ко мне Тина.

Не дожидаясь ее просьбы, я быстро поднялся на ноги и направился к ней, стараясь все время держаться начеку, чтобы не оплошать и на этот раз. Но еще до того, как я остановился напротив нее и приготовился выслушать ее указания, она протянула мне мой кошелек с уже перерезанными ремешками.

— Отлично, — произнес я, чертыхаясь в глубине души.

Я связал обрывки ремешков и снова подвесил кошель на пояс.

— И ты уверена, что сможешь проделать все это еще раз? — спросил я.

— Возможно. Не знаю. Ведь теперь вы начеку. Она на мгновение приблизилась ко мне. Я взглянул на кошелек. Ремешки, стягивающие его горловинку, оставались нетронутыми.

— Да, не удалось, — посочувствовал я ей.

— Ну почему же, — усмехнулась Тина и протянула мне на ладони все содержимое моего кошелька.

Я рассмеялся. Она перерезала донышко кошелька, и все монеты высыпались ей на ладонь. А пока я принимал у нее свои деньги, девушка второй рукой подала мне и уже срезанный кошелек.

— Да, вот почему рабыням и не позволяют брать в руки оружие, — покачал я головой.

Тина вернула Римму бритвенный нож. Мы искренне аплодировали ее способностям.

— Садись, — сказал я ей. — Ты действительно мастер своего дела.

— Спасибо, хозяин, — радостно ответила она и послушно опустилась на песок.

Да, эта девчонка оправдала мои ожидания.

— Турнок, дай ей вина, — распорядился я.

Матросы одобрительно загудели.

— Хорошо, капитан, — ответил Турнок, с опаской приближаясь к девушке. — А ну-ка, руки за голову! — скомандовал он, стоя рядом с ней с кувшином в руках. — И повернись ко мне спиной!

Девушка, хотя и с удивлением, повиновалась. Турнок быстро завязал ей руки тонким кожаным шнурком и, накинув пару петель на шею девушке, завязал конец ремешка у нее на запястьях.

— Ну вот, — прогудел Турнок, — теперь я буду чувствовать себя спокойно. И руки твои будут все время на виду.

Обезопасив себя таким образом, он запрокинул голову рабыни и, подняв кувшин, стал лить вино прямо в ее раскрытые губы.

Я обернулся к молодому матросу, тому самому, с красивым браслетом на руке:

— Отведи ее к частоколу и посади там где-нибудь на цепь.

— Да, капитан, — ответил он.

— И позаботься, чтобы ей там ночью было не слишком одиноко, — посоветовал я.

— Как это? — не понял парень.

— Мне кажется, ты произвел на нее впечатление, — пояснил я. — Постарайся, чтобы за ночь она в тебе не разочаровалась.

— Постараюсь, — расплылся матрос в улыбке. — Спасибо, капитан!

Тина бросила на меня благодарный взгляд и, обернувшись к парню, потянулась к его губам. Матрос подарил ей короткий поцелуй, и они исчезли в густой темноте у внутренней стены частокола.

Римм поднялся на ноги и широко зевнул. Он положил руку Каре на плечо и тоже увел ее от костра.

Матросы у костра продолжали прикладываться к кувшину с вином и вполголоса разговаривать.

Шира настолько осмелела, что позволила себе положить руку мне на плечо. Я постарался придать строгость своему взгляду и выразить им все, что хотел ей сказать. Она покорно уронила голову и отстранилась.

Мы долго беседовали с Турноком, стараясь предусмотреть все возможные варианты развития событий после моего ухода в лес и решить проблемы, связанные с обустройством жизни в лагере на время моего отсутствия.

Дрова в костре догорали, и часовые на постах успели смениться, а мы все не могли закончить разговор, боясь упустить что-нибудь важное.

Стояла глубокая ночь. Звезды ярко сверкали на черном горианском небе. Три взошедшие луны сейчас были особенно прекрасны. Матросы давно спали, расстелив на песке покрывала и укутавшись в плащи и накидки.

Воды реки с тихим мерным журчанием неторопливо катились мимо нашего погрузившегося в сон маленького лагеря, чтобы в двух сотнях пасангов отсюда влиться в бескрайнюю блистательную Тассу.

Лес продолжал жить своей ночной жизнью, и до наших ушей доносились крики птиц и рев слина, от которого кровь стыла в жилах. В такие мгновения было особенно приятно бросить взгляд на возвышающийся рядом черной громадой корпус «Терсефоры», под защитой которого я чувствовал себя в безопасности.

Вдруг от тени, отбрасываемой бортом корабля, отделилась небольшая тень, двинувшаяся по направлению ко мне. Вскоре на ней уже можно было различить короткую тунику рабыни, а еще через мгновение отблеск костра упал на металлический ошейник.

— Привет, Шира, — бросил я подошедшей девушке.

— В лесу вы заставили меня нести на себе мешок с товарами для обмена, — начала она. — После этого вы надели на меня наручники и отправили одну в самую чащу, где охотятся слины и пантеры. Женщины Вьерны нанесли мне множество оскорблений, меня высекли.

— Ты — рабыня, — пожал я плечами.

— Я вас ненавижу! — воскликнула Шира.

Я взглянул ей в лицо.

— Вы заставляете меня учиться готовить пищу, шить одежду и даже гладить! — продолжала она.

— Ты — рабыня, — повторил я.

— А сегодня вечером я вообще принуждена была прислуживать вам за ужином! — Она кипела от негодования. — Вы заставили меня служить вам как какую-нибудь рабыню из пага-таверны!

— Чей на тебе ошейник? — спросил я. Девушка молча отвернулась.

— Разве он не означает, что ты — моя рабыня?

Она сжала кулачки. Стояла такая тишина, что слышно было, как шумит вода в реке.

— Зачем вы купили меня? — не выдержала Шира.

— Чтобы ты помогла мне в осуществлении определенных планов, послужила, так сказать, орудием в достижении намеченной мной цели.

— И моя роль уже сыграна?

— Да.

— Значит, теперь вы снова можете продать меня? — прошептала она.

— Или убить, — добавил я.

— Да, или убить, если это доставит вам удовольствие.

— Правильно. Но я торговец и не люблю нести убытки. А за тебя я заплатил три монеты золотом и пять серебряных тарсков.

— Я не вещь! Не какое-нибудь животное! — закричала она.

— Вот именно, вещь. Ты — моя собственность. Как могло быть моей собственностью какое-нибудь животное. Ведь ты — рабыня.

— Да, я — рабыня! — разрыдалась она. — Рабыня! Рабыня!

Я не сделал попытки ее утешить: утешение — не для рабов.

— А на невольничьем рынке в Лидиусе, когда вы увидели меня прикованной цепями к металлическому штырю, — с вызовом спросила Шира, — вы тоже думали только о своих планах?

— Нет, — признался я.

Она дерзко взглянула мне в лицо.

— И твой поцелуй, когда я пробовал твои губы там же, на невольничьем рынке, тоже не оставил меня равнодушным, — добавил я.

— А в трюме, когда вы использовали меня после клеймения?

— Да, и это мне тоже понравилось.

— Так неужели все, что было между нами, ничего для вас не значит?

— Абсолютно.

— Ну, значит, я действительно всего лишь жалкая, ничтожная рабыня, — горестно заключила она.

— Совершенно верно, — подтвердил я.

Сейчас, в лунном свете и отблесках догорающего костра, Шира казалась особенно привлекательной. Прав был продававший ее на невольничьем рынке в Лидиусе владелец: она красива. И принадлежит мне.

— Сегодня вечером, — продолжала девушка, — я прикоснулась к вашему плечу. — Она низко опустила голову. — Вы не представляете, чего мне это стоило. Несколько ан я боролась сама с собой, но так и не смогла удержаться. Я прикоснулась к вам, но ваши глаза были такими чужими, такими холодными.

Я не ответил.

— Я больше не женщина-пантера. — Она подняла глаза и, к моему удивлению, добавила: — И не хочу ею быть.

Я молчал.

— Там, в трюме, вы научили меня, что такое быть настоящей женщиной. — Она снова уронила голову. — Вы заглянули в самые далекие тайники моего тела, моей души, не оставив ничего, что могло бы принадлежать мне, кроме разве что моей покорности.

— Женщине в ошейнике и не позволяется иметь ничего своего, — ответил я.

Она злобно взглянула на меня.

— А тебя разве еще не пора заковывать в цепи на ночь? — спросил я.

— Пора, — раздраженно ответила она. — Самое время!

Я заметил в песке у ее ног длинную черную цепь от наручников.

— Я позову кого-нибудь из матросов. Он позаботится о тебе ночью.

— Я прикоснулась к вам сегодня вечером, а ваши глаза были такими чужими, такими холодными, — пробормотала Шира. Она перевела взгляд на черную цепь у своих ног, наполовину закрытую песком. — Ваши глаза были такими чужими, — едва слышно повторила она.

— Я позову тебе кого-нибудь, — пообещал я.

— Хозяин!

Я был поражен. Шира впервые назвала меня так. Это слово слишком тяжело слетало с ее губ.

Да, ошейник, с которым она не расставалась в течение нескольких последних дней, сделал свое дело. Думаю, в трюме «Терсефоры» я лишь помог ей понять значение этой стягивающей ее горло узкой полоски металла. Теперь понимание это все глубже проникало в ее сознание, пронизывало все ее существо.

Как, должно быть, тяжело быть женщиной, подумалось мне.

Гориане утверждают, что в каждой женщине уживаются одновременно два начала — свободной спутницы, гордой и прекрасной, стремящейся к возвышенным отношениям со своим избранником, и рабыни, ищущей себе хозяина. Но это лишь, так сказать, внешние проявления; в постели же, как утверждают те же знатоки, каждая женщина, будь то свободная или рабыня, жаждет обрести своего хозяина. Она страстно желает отдать себя мужчине полностью, без остатка, подчиниться ему так, как подчиняется рабыня. Но, поскольку лишь рабыня не только способна, но и обязана проявлять полнейшую покорность своему хозяину, как в редкие минуты слияния двух сердец, так и в течение всего остального времени, считается, что лишь ей суждено испытывать безграничную радость единения с мужчиной и даровать то же ощущение и ему — радость, которой лишена свободная женщина.

Однако подобные размышления сейчас меня мало занимали.

Я снова перевел взгляд на стоящую передо мной Ширу. Пусть она будет первой красавицей на Горе, но она — всего лишь рабыня.

— Пожалуйста, хозяин, — пробормотала девушка, — посадите меня на цепь сами.

— Как продвигаются твои занятия? — Я имел в виду уроки, которые ей давала Кара, обучая ее основам того, что должна уметь каждая рабыня.

— Посадите меня на цепь своей рукой, — взмолилась она, словно не слыша моего вопроса.

— Как твои занятия? Успехи есть? — спросил я, не обращая внимания на ее мольбы.

— Есть. — Шира обреченно уронила голову, понимая, что я сознательно обхожу интересующую ее тему. — Но иногда я чувствую себя очень неуклюжей. Здесь зачастую требуется настоящее мастерство, умение, приобретенное с детства. Научиться этому в зрелом возрасте довольно трудно.

— Трудно это или легко — научиться придется.

— Да, хозяин, я знаю.

— Учись.

— Да, хозяин.

Я отвернулся, собираясь уйти.

— Пожалейте меня! — воскликнула она. — Останьтесь со мной на эту ночь!

Я посмотрел на нее и медленно покачал головой.

— Нет!

Она бросилась ко мне, подняла кулачки. Я перехватил ее руки.

— Ненавижу тебя! Ненавижу! — разрыдалась она.

Я отпустил ее запястья. Шира поднесла руки к дрожащим губам; в глазах ее стояли слезы.

— Ты поставил на мне рабское клеймо! Надел на меня ошейник! — срывающимся голосом бросала она мне в лицо. — Я ненавижу тебя! Ненавижу!

— Успокойся, рабыня, — сказал я ей. — Хватит! И вдруг во всем ее облике появился какой-то дерзкий вызов. Она расправила плечи.

— Посади меня на цепь сам!

— Нет, — покачал я головой.

— Используй меня или отдай меня своим матросам!

Я внимательно посмотрел на нее. Она отступила на шаг, напуганная собственной дерзостью. Я шагнул к ней. Она продолжала смотреть мне в глаза, смотреть так, как смотрит горианский рабовладелец, покупая себе новую рабыню.

Я резко ударил ее ладонью по губам, отбросив ей голову назад.

Она на мгновение отшатнулась, то тут же снова с дерзким упрямством приблизилась ко мне. Глаза ее пылали, из разбитой губы сочилась кровь.

Я сорвал с волос Ширы шерстяную ленту, и они широкой густой волной рассыпались у нее по плечам. Затем я толкнул ее перед собой и нагнулся за наручниками, соединенными длинной черной цепью, наполовину скрытой песком.

— Нет! — закричала она.

Я снова толкнул ее, уже сильнее, и она упала в темноту, под брезентовый навес, натянутый над кормой «Терсефоры». Здесь я рывком поставил ее на колени и надел на нее наручники.

Она оставалась неподвижной.

Я опустился на песок рядом с ней и, протянув руку, коснулся ее подбородка. В темноте мне не было видно ее глаз, но я почувствовал, как она повернулась ко мне, и оттуда, из темноты, послышались сдавленные всхлипы. Внезапно мокрые от слез раскрытые губы словно сами собой мягко коснулись моей ладони и оставили на ней легкий поцелуй. Я почувствовал струящиеся по моей руке волосы.

— Будь добрым со мной, — прошептала она.

Я рассмеялся, стараясь, чтобы смех звучал не слишком резко.

Она застонала; я услышал, как зазвенели ее цепи.

— Пожалей меня!

— Молчи, рабыня, — приказал я.

— Да, хозяин, — прошептала она.

Я прижал ее губы к своим. Провел ладонью по ее телу и почувствовал, как оно послушно, неудержимо подалось мне навстречу. Дыхание ее стало тяжелым и глубоким. Я осторожно, как это умеет делать только понимающий в рабынях толк горианский мужчина, притронулся к ее груди. Соски постепенно отвердели и напряглись от приливающей к ним крови. Я легко коснулся их губами и, почувствовав дрожь, пробежавшую по податливому телу девушки, нежно поцеловал их.

— Из тебя получится отличная рабыня, — сказал я, — сильная и чувственная.

Она не ответила и резко отвернулась. До меня донеслись с трудом сдерживаемые рыдания.

Я снова пробежал ладонью по ее телу, с невыразимым удовольствием ощущая свою власть над ним, чувствуя себя ее хозяином.

Волной дрожи отвечающее на каждое мое прикосновение, это распростертое тело не принадлежало больше ни некогда гордой лесной разбойнице, ни униженно ищущей моего внимания рабыне, с ошейником, с клеймом на теле, — оно принадлежало только мне, ее истинному господину.

Я услышал, как заворочался Турнок, а за ним и остальные матросы.

Начинался новый день.

Кара уже разводила огонь.

Шира лежала рядом со мной; голова ее покоилась у меня на груди. Она все еще была в цепях.

— Тебе скоро вставать, — напомнил я. — Ты должна выполнять свои обязанности.

— Да, хозяин, — прошептала она.

Мягким жестом я отодвинул от себя ее лицо, коснувшееся моей щеки. Девушка покорно отодвинулась.

— Не моя вина в том, что я не такая красивая, как другие, — едва слышно произнесла она.

Я молчал.

— Не моя вина в том, что грудь у меня слишком маленькая, а лодыжки и запястья слишком полные, — продолжала Шира.

— Мне они нравятся, — успокоил я ее. Зазвенев цепями, она приподнялась на локте.

— Разве может такая девушка доставить удовольствие мужчине?

— Конечно, — ответил я, — и немалое.

— Но ведь я не красавица.

— Ты очень хорошенькая.

— Правда?

— Правда. Ты очень красивая женщина. — Я был абсолютно серьезен.

Она радостно рассмеялась.

Душой я не кривил. Она действительно красива. Я сжал ее в объятиях и снова легонько толкнул спиной на песок. Она не сводила с меня счастливых глаз.

— И как каждая по-настоящему красивая женщина, — наставительным тоном заявил я, — ты должна быть рабыней.

Шира рассмеялась.

— А я и есть рабыня. Твоя рабыня.

Она потянулась ко мне губами. Я поцеловал ее.

— Сегодня Римм идет в Лаурис, чтобы привести оттуда нескольких пага-рабынь для моих матросов. А ближе к полудню мы отправляемся в лес.

— Значит, пока что мой хозяин свободен? Я перевернулся на спину.

— Пока свободен.

— Если ты снимешь меня с цепи, я смогу вернуться к своим обязанностям.

— Тина и Кара сами управятся.

— Вот как? — удивилась Шира.

— Да, — заверил я ее.

— А я что буду делать? — поинтересовалась она.

— Турнок! — вместо ответа позвал я своего заместителя.

— Да, капитан! — отозвался он с наружной стороны нашего убежища, занавешенного брезентом.

— Принимай на себя команду над лагерем прямо сегодня, — сказал я.

Турнок издал короткий смешок, разбудив, вероятно, тех, кто не был еще на ногах.

— Хорошо, капитан! — ответил он. — Пищу вам подавать прямо сюда, в ваше убежище?

— Да, время от времени.

Громоподобный смех Турнока затих в глубине лагеря. Шира с любопытством посмотрела на меня. Глаза ее смеялись.

— А я? У меня на сегодня есть какие-нибудь обязанности? — спросила она.

— Непременно, — ответил я. Она залилась счастливым смехом.

Я снова заключил ее в свои объятия.

7

ГРЕННА

Настороженно оглядываясь по сторонам, держа наготове длинный лук из гибкой желтой древесины ка-ла-на, я пробирался сквозь густые ветви кустов и плотную стену деревьев. На бедре у меня висел колчан с двадцатью стрелами из прочной черной тем-древесины, с зазубренными металлическими наконечниками и оперением из крыла воскской чайки.

На мне было защитного цвета одеяние, разрисованное пятнами в тон листвы и сухой земли. Когда я не двигался, оно полностью сливалось с зеленью деревьев и кустов и делало меня неразличимым уже на расстоянии нескольких ярдов.

Движение подвергает тебя опасности, но двигаться необходимо: ты должен идти вперед, ты охотник и, значит, обязан идти по следу.

Краем глаза я заметил скользнувшего вдоль толстой ветви древесного урта. Странно, обычно до наступления темноты они встречаются не так часто. Хорошо еще, что едины и пантеры охотятся только ночью, хотя последние, когда голодны, могут выйти на поиск добычи и при свете дня.

Над головой раздавался щебет птиц, очевидно не слишком напуганных присутствием человека. Среди разноголосого гомона мне удалось различить и тонкие переливчатые трели рогатого гимма, звучавшие на удивление громко для издававшей их крохотной птички.

День выдался безветренным. Под густыми, развесистыми кронами деревьев стояла духота. Приходилось постоянно отмахиваться от назойливой мошкары.

Я шел далеко впереди своих людей, разведывая для них дорогу. Второй день мы с десятью матросами, включая Римма, кружили по лесу, якобы охотясь на слина. Турнок оставался в лагере, взяв на себя командование на время моего отсутствия.

Мы удалились на северо-восток, стараясь не приближаться ни к лагерю Вьерны, ни к ведущей к нему тропе, обозначенной отметинами на стволах деревьев.

Я не мог быть уверен в том, что Талену держат в самом лагере Вьерны. Но даже если ее прячут в другом месте, Вьерна и разбойницы доподлинно знают, где она находится.

Идущие следом за мной матросы несли на плечах сети для поимки слина, как будто они в самом деле были настоящими охотниками. Их ноша не была столь уж бесполезна: в случае необходимости эти же сети можно использовать и для поимки двуногой добычи.

Я дал Вьерне и ее разбойницам шанс. Они его отвергли.

Это их право. Они сделали свой выбор.

Я снова смахнул с лица мошкару.

Приятно было сознавать, что я скоро освобожу Талену.

— Прошу тебя, хозяин, не заходи в леса, — вспомнились мне прощальные слова Ширы. — Это очень опасно!

Меня тогда это разозлило.

— Кара, забери эту рабыню и проследи, чтобы она как следует исполняла свои обязанности, — распорядился я и, обращаясь к Шире, добавил: — Когда мы снова будем в Лидиусе, я оставлю тебя там, на невольничьем рынке.

Помню, каким ужасом наполнились ее глаза. К тому времени она уже в полной мере осознавала себя рабыней.

Я отвернулся.

Сейчас я мог думать только о Талене, только она занимала мои мысли. Мы восстановим наши отношения свободных спутников. Она снова будет рядом. Из нас получится отличная пара: она — красавица Талена, дочь самого убара Ара, и я — великий Боск, адмирал Порт-Кара, жемчужины блистательной Тассы.

Кто знает, каких еще высот мне удастся достичь?

Я медленно пробирался среди кустов, а неугомонные птицы кружились и щебетали над самой моей головой. Они совсем расхрабрились. Когда я только начинал углубляться в лес, они не вели себя со столь дерзкой беззаботностью. Они и сейчас еще замирали, когда я делал резкое движение или начинал идти после длительного осмотра местности, но в остальное время они, казалось, совершенно не обращали на меня внимания и были заняты лишь своими делами.

Я решил пощекотать им нервы и поднес руку к лицу, заодно смахивая надоедливую мошкару. Хор безмятежных голосов мгновенно стих, и пернатые певцы настороженно замерли на ветвях, но затем снова принялись самозабвенно щебетать с каким-то даже подчеркнутым пренебрежением к моему присутствию.

В зрителях они явно не нуждались.

Я усмехнулся и двинулся дальше.

Римм вернулся из Лауриса в тот же день вечером, накануне нашего выступления из лагеря. Вместе с ним пришел отыскавший его в Лаурисе Арн и еще четверо его людей. Как я рассчитывал, он прослышал о моем приобретении этой маленькой воровки, Тины, и очень хотел выкупить ее. Арн не забыл, как в одной из таверн Лидиуса, еще будучи свободной женщиной, она искусно разыграла перед ним сцену страсти и затем, опоив его наркотиками, обобрала дочиста.

Арн и четверо его людей тоже присоединились к моей поисковой партии. Они были не прочь заполучить нескольких женщин-пантер. Думаю, их помощь могла оказаться для меня вовсе не лишней. Что же касается продажи Тины — а именно за этим Арн и пришел в мой лагерь, — я дал разбойнику весьма неопределенный, уклончивый ответ. Дело не в том, что у меня были какие-то существенные возражения против продажи ему Тины; возражать против этого могла бы скорее сама Тина, но пожелания рабыни, конечно, не принимались нами во внимание. Нет, просто я знал, что она не оставила равнодушным к себе одного из моих матросов, Туруса, того самого парня с браслетом на руке. Чувствовалось, что молодой матрос вызывает у нее ответное расположение, и, хотя симпатии и антипатии рабыни едва ли когда-нибудь способны были повлиять на решение ее хозяина, отношения к ней самого Туруса я не мог не заметить. Он один из моих людей, член моей команды. Посмотрим, как сложатся обстоятельства. Может, я просто отдам Тину ему. Все это такая мелочь; сейчас есть вещи куда более важные. Сквозь густое переплетение ветвей я взглянул на солнце. Время перевалило за полдень; шел, наверное, десятый ан.

Пора двигаться дальше. Я надеялся напасть на след Вьерны и отыскать ее лагерь еще до наступления темноты, чтобы мы смогли атаковать его уже к рассвету. Мне подумалось о матросах, оставшихся на берегу, у «Терсефоры». Они никогда не откажутся поймать парочку лесных разбойниц. Мужчины из Порт-Кара отлично знают, как сделать из женщины покорную рабыню.

Я невольно рассмеялся.

Интересно, как воспримут пага-рабыни, о которых договаривался в Лидиусе Римм, появление в лагере женщин-пантер? Наверное, поначалу будут побаиваться их. Жаль, что не удастся дождаться прибытия этих отобранных Риммом девчонок и увидеть их своими глазами. Медлить с началом экспедиции нельзя, а девицы должны прибыть в лагерь на баркасе только к вечеру. Судя по словам Римма, они красавицы. Надеюсь, что он прав, хотя на их цене это никак не отразилось, и все они обошлись мне всего лишь в четыре медные монеты в день. При этом Церкитус, владелец таверны, у которого Римм взял на время рабынь, так расщедрился, что обещал прислать вместе с ними и вина, хотя на этот счет я не давал никаких указаний.

Надеюсь, девушки окажутся достаточно красивыми и оправдают ожидания моих матросов. После возвращения я сам их оценю. Для капитана очень важно следить за тем, чтобы его люди чувствовали себя удовлетворенными.

Римму я доверял. Я знал, что он понимает толк в женской красоте. И если он одобрительно отзывался о четверых нанятых им девицах из пага-таверны, значит, они действительно хороши собой.

Я продолжал продираться сквозь чащу.

Время приближалось, по-видимому, уже к двенадцатому ану.

Пока все шло как надо. Я надеялся, что до наступления ночи мне удастся обнаружить местонахождение лагеря Вьерны. Я должен нанести удар прежде, чем до лагеря доберется Марленус. Надеюсь, что он все еще обследует леса поблизости от Лауриса.

Мне доставляло удовольствие сознание того, что я сумею освободить его дочь раньше, чем он ее отыщет, или — еще лучше — что мне удастся захватить Вьерну и ее банду и, преспокойно погрузив их на корабль, отправиться в обратный путь, пока Марленус высунув язык будет пытаться отыскать разбойниц там, где их давно уже нет.

Пусть ищет, пусть побесится этот убар, некогда отказавший мне в хлебе, соли и очаге.

Этого я не забыл и не простил. Представляю себе его бешенство, когда он узнает, что человек из Порт-Кара, которого он фактически изгнал из своего города, опередил его в таком деле.

Слава, которая должна была достаться ему, будет принадлежать мне.

Я представил свое триумфальное возвращение в Порт-Кар: тысячи людей на улицах, букеты цветов, усеивающие воды каналов, ликующие крики прославляющих меня горожан.

И рядом со мной в одеяниях убары — Талена.

Я добьюсь, чтобы Городской Совет послал официальное уведомление убару Ара Марленусу о том, что его дочь в безопасности и спасена небезызвестным Боском, адмиралом Порт-Кара, жемчужины блистательной Тассы.

Мы будем прекрасной парой. Такого союза Гор еще не знал. Даже страшно себе представить, каких высот можно достичь, имея в качестве поддержки такую спутницу.

Я раздвинул руками ветви и бесшумно проскользнул под ними.

Мне вспомнилась Шира, ее прикосновение ко мне, ее губы на моих губах… Нет, прочь из головы эту рабыню. По возвращении нужно будет выставить ее на продажу в Лидиусе. Не хватало еще, чтобы…

Что-то заставило меня остановиться. Птицы над головой мгновенно умолкли. Я резко отшатнулся в сторону. У самого моего лица в ствол дерева вонзилась длинная тонкая стрела. Она вошла в древесину с тугим вибрирующим звуком.

Ярдах в семидесяти пяти от себя краем глаза я уловил быстрое, мимолетное движение, словно тень промелькнула между стволами деревьев.

Через мгновение жизнь в лесу потекла, как прежде, словно ничего не случилось.

Я был в бешенстве. Меня обнаружили. Если нападавший достигнет лагеря, все надежды на внезапность нашей атаки рухнут. Разбойницы будут начеку; они могут вообще оставить лагерь и, взяв с собой Талену, углубиться в лес. Тогда нарушатся все планы, на которые я так рассчитывал.

Не теряя ни секунды, я пустился в погоню. Через считанные мгновения я уже был на месте, откуда нападавший выпустил стрелу. Трава здесь была примята, и на земле валялись сорванные с ветвей листья.

Я внимательно огляделся. Сейчас любая мелочь — сломанная ветка, вывернутый камень — могла подсказать мне нужное направление. Вскоре я обнаружил то, что искал, и вести преследование стало гораздо легче.

В течение ана нападавшему удавалось держаться от меня на значительном расстоянии. Однако у него не было времени, чтобы должным образом скрыть или запутать следы, поэтому мне не составляло никакого труда их отыскать. К тому же мне, преследователю, не нужно было маскировать свое присутствие и тратить на это драгоценное время. От меня требовались только внимание и скорость. Нападавший тоже торопился, и чем быстрее он бежал, тем легче мне было идти по его следам. Сломанная ветка, примятая трава — ничто не могло ускользнуть от опытного взгляда.

Еще дважды из густой зелени кустов навстречу мне беззвучно вырывалась стрела и, пройдя в каком-нибудь дюйме от моего тела, бесследно исчезала в сплошном переплетении подлеска. Дважды я успевал заметить тенью мелькнувший впереди меня силуэт. Я уже мог ясно различить хруст ветвей под тяжестью убегавшего от меня человека.

Нужно во что бы то ни стало остановить его, любой ценой не дать добраться до своего лагеря.

Я держал лук наготове. Нас разделяли считанные шаги. Еще одна стрела со свистом рассекла воздух и исчезла в густой зелени у меня за спиной. Я нырнул в сторону и замер.

Никакого движения впереди слышно не было.

Я усмехнулся.

Противник затаился.

Отлично, подумал я, все идет как надо.

Наступила самая опасная фаза охоты. Противник ждал, невидимый среди сплошного переплетения ветвей, с луком наготове.

Стараясь не дышать, я внимательно прислушивался к пению птиц, доносящемуся из ближайших кустов. Напряженно всматриваясь в возвышающуюся передо мной стену зарослей, я пытался разглядеть, где птицы двигаются среди ветвей и где их не видно.

Лук я не натягивал. Сейчас торопиться нельзя.

Сейчас нужно только ждать.

Еще с четверть ана я внимательно изучал игру теней, отбрасываемых ветвями. Я полагал, что противник, зная о моем преследовании, о том, что я иду за ним по пятам, будет ждать меня с натянутым луком в руках. Но это очень тяжело — держать тетиву лука натянутой ен или два. Рука немеет, точность наведения стрелы теряется, и ему придется ослабить натяжение тетивы, чтобы дать руке отдохнуть. Нужно только дождаться этого момента и заметить его.

Птицы безмятежно перелетали с ветки на ветку и щебетали так, словно соревновались друг с другом.

Я внимательно вслушивался. Я оставался совершенно неподвижным и был так терпелив, что даже не сгонял с лица налипшую мошкару. Я настойчиво изучал колыхание теней и солнечных бликов на листве ветвей, боясь пропустить хоть малейшее изменение в ритме их движения.

Я ждал так, как умеет ждать только горианский воин. И терпение мое было вознаграждено. В глубине ветвей я заметил мельчайшее, едва уловимое движение тени, которого я так ждал.

Губы мои непроизвольно расплылись в улыбке.

Я тщательно уложил оперение длинной черной стрелы из легкой тем-древесины на тугую тетиву, поднял лук из гибкого желтого ка-ла-на и прицелился.

Через мгновение беспечный птичий гомон разорвал отчаянный женский крик, наполненный страданием и болью, донесшийся из-за густой стены ветвей.

Цель поражена!

Я рванулся вперед.

Моя жертва была пригвождена к стволу дерева стрелой, вошедшей ей прямо в плечо. Глаза ее дико блуждали. Едва увидев меня, она снова вскрикнула и правой рукой потянулась к охотничьему ножу, висевшему у нее на поясе. Жертвой моей оказалась голубоглазая блондинка. Волосы ее были испачканы кровью. Я вырвал у девушки охотничий нож, снял со своего пояса наручники и защелкнул их у нее на запястьях. Она с трудом ловила воздух запекшимися губами. Я сорвал с нее некое подобие шейного платка и сделал из него хороший кляп. Скоро на шее у разбойницы будет красоваться совершенно иное украшение, с усмешкой подумал я и глубоко загнал кляп в ее широко раскрытый рот. После этого я достал длинный кусок веревки и привязал скованные цепью руки девушки к ее телу. Теперь она была совершенно беспомощна. Эта женщина-пантера уже не сможет предупредить своих соплеменниц; она уже не сумеет нарушить планы Боска, адмирала из Порт-Кара.

С кляпом во рту, с руками, скованными цепями и туго привязанными к телу, она наблюдала за мной обезумевшими от боли глазами.

Хорошенькая, отметил я про себя.

Я сорвал с нее шкуры, прикрывавшие тело, сумку, висевшую на боку, лук и бросил их на землю. Эти вещи ей больше не понадобятся. Она — моя собственность и с этого момента принадлежит только мне.

Я подошел к ней и одним рывком выдернул из плеча стрелу, пригвоздившую ее к дереву.

Девушка глухо застонала и, прислонясь к стволу, сползла на землю. Теперь, когда стрела была извлечена, из раны на плече пульсирующей струйкой начала бить кровь.

Я позволил ей сесть, чтобы промыть края раны, а сам в это время извлек из ствола дерева оставшийся в нем металлический наконечник стрелы и, срезав охотничьим ножом часть коры, приложил ее в этом месте к дереву, чтобы бросавшаяся в глаза трещина не привлекала к себе внимания. Сумку и оружие девушки я забросил в кусты.

После этого отрезал от ее одеяния широкую полосу материи и перевязал ей рану. Затем, позволив девушке немного отдохнуть, тщательно присыпал землей и прикрыл листьями и травой все места, где остались следы крови.

Когда с этим было покончено, я легко поднял девушку на руки и понес ее, возвращаясь к месту нашей с ней первой встречи.

Я шел так с четверть ана, пока не убедился, что мы достаточно удалились от тех мест, куда она направлялась.

Здесь нас никто не мог услышать.

Я усадил пленницу на землю и прислонил спиной к дереву. Она совсем ослабела от боли и потери крови. Пока я нес ее, она не раз впадала в обморочное состояние, но сейчас, сидя на земле, пришла в себя и смотрела на меня испытующим взглядом.

Я вытащил кляп у нее изо рта.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Гренна, — ответила девушка.

— Где находится лагерь Вьерны и зона обитания ее банды?

Этот вопрос, казалось, ее удивил.

— Я не знаю, — прошептала она.

Что-то в манере поведения девушки убедило меня в том, что она говорит правду. Странно. Согласно моим предположениям, эта часть леса должна была находиться под контролем Вьерны и ее банды.

В кармане у меня нашлось кое-что из еды; я предложил ее своей пленнице и дал ей напиться воды из фляги.

— Разве ты не из банды Вьерны? — спросил я, когда она подкрепилась.

— Нет.

— А из чьей?

— Из банды Хуры.

— Но ведь эта часть леса является территорией Вьерны.

— Эта территория будет нашей, — уверенно заявила девушка.

Я снова протянул ей флягу.

— У нас в банде больше сотни женщин-пантер, — отхлебнув воды, продолжала она. — Эта территория будет нашей.

Я был поражен. Обычно женщины-пантеры держались и охотились небольшими группами. То, что отдельная банда может насчитывать больше сотни человек и подчиняться одному вожаку, казалось просто невероятным.

— Ты разведчица? — спросил я.

— Да, — ответила она.

— И насколько ты удалилась от своей банды?

— На несколько пасангов.

— А что подумают, если ты не вернешься назад?

— Женщины иногда не возвращаются, — ответила она. — Кто знает, что может послужить тому причиной.

Губы ее дрожали. Я снова протянул ей флягу. Она потеряла много крови.

— Что вы собираетесь со мной сделать?

— Помолчи, дай подумать, — оборвал я ее.

Сейчас мне казалось еще более важным как можно скорее обнаружить местонахождение лагеря Вьерны или хотя бы зону обитания ее банды. Очень скоро, возможно уже через два-три дня, в этой части леса появится еще одна весьма значительная группа женщин-пантер. Нужно было действовать быстро. Я взглянул на солнце; оно уже клонилось к деревьям. Через ан-другой начнет темнеть. Мне бы хотелось отыскать лагерь Вьерны — если это, конечно, вообще возможно — до наступления темноты.

Времени вести пленницу к тому месту, где меня ожидал Римм с матросами и Арн со своими людьми, у меня не оставалось. Пока я отведу девушку туда да пока вернусь назад, станет совсем темно.

— Что вы собираетесь со мной сделать? — снова поинтересовалась пленница.

Я отыскал кляп и заткнул им рот этой болтуньи. Затем развязал веревку, прижимавшую руки девушки к ее телу, отомкнул и снял с нее левый наручник.

— Лезь наверх, — кивнул я ей на ближайшее дерево, засовывая за пояс снятую веревку.

Она стояла пошатываясь: слишком ослабела от потери крови.

— Забирайся на дерево, — приказал я, — или мне придется посадить тебя на цепь прямо здесь, на земле.

Девушка медленно начала взбираться на дерево. Так же неторопливо я следовал за ней.

— Выше, — приказал я, когда она испуганно начала поглядывать вниз.

Мы поднялись над землей футов на тридцать.

— Теперь перелезь на эту ветку, — сказал я, — и ложись на нее спиной, головой к стволу.

Блондинка заколебалась; в глазах у нее стоял ужас.

— Давай быстрее, — поторопил я ее.

Она нерешительно поползла по толстой ветви и, когда ее отделяло от ствола дерева футов пять, дрожа от страха, легла на нее спиной.

— Опусти руки, — сказал я, — пусть они свисают свободно.

Девушка выполнила все, что я сказал.

Я поймал свисающий с ее правой руки наручник и застегнул его на левом запястье так, чтобы руки ее словно обнимали ветку, на которой она лежала спиной. После этого я накрепко привязал к ветке лодыжки девушки, а веревкой, которую достал из своей сумки, притянул к ветке ее спину и плечи. Теперь, думаю, она не упадет.

Я начал спускаться.

Едва не сворачивая себе шею, она провожала меня испуганным взглядом.

Переживет как-нибудь. Слинов, обитающих в норах, ей бояться нечего: по деревьям они не лазают. Пантеры, конечно, забираются на деревья, но очень редко; они тоже предпочитают охотиться на земле.

Надеюсь, девчонка будет в безопасности. Если же нет — что ж, в конце концов, она тоже пыталась меня убить. На этот раз мне повезло больше, чем ей. Окажись я на ее месте, ее забота обо мне была бы еще менее горячей. По крайней мере, я сделал для нее все, что мог.

С этими мыслями я продолжил свои поиски. За ан до наступления темноты я обнаружил лагерь Вьерны. Он располагался на берегу небольшого ручья — одного из многочисленных крохотных притоков Лаурии.

Я осторожно взобрался на дерево, чтобы сверху лучше рассмотреть устройство лагеря. Он состоял из пяти искусно замаскированных хижин, сплетенных из плотно прилегающих друг к другу стволов молодых деревьев и крытых соломой. Лагерь окружал высокий частокол с воротами, закрепленными на петлях из гибкой лианы. В центре лагеря виднелось место для костра, обложенное большими камнями. По обеим сторонам от него были вбиты две толстые рогатины, на которых покоился длинный вертел с жарящимся сейчас над огнем сочным молодым табуком. Запах вокруг распространялся изумительный. Я невольно сглотнул набежавшую слюну.

За вертелом следила сидящая на корточках у костра девушка-пантера. Время от времени она отрезала от жарящейся туши маленький кусочек и отправляла его в рот, после чего долго вытирала и облизывала испачканные жиром пальцы. Рядом с ней расположилась девушка, чинившая разложенную на земле сеть. Неподалеку от них еще две девушки играли в так называемую «корзиночку», соревнуясь друг с другом в сложности сплетения на пальцах нитяного узора, развязываемого одним легким рывком за выступающий конец нитки. Игра эта довольно распространена на севере, особенно в небольших поселениях; играют в нее и на Торвальдсленде.

Больше девушек-пантер в лагере или поблизости от него я не заметил, но внутри одной из хижин угадывалось какое-то движение: очевидно, там тоже кто-то находился.

Присутствия Талены заметно не было, хотя ее, конечно, могли держать связанной в одной из хижин. Вероятно, именно в той, где угадывалось какое-то движение. Выяснить это сейчас не представлялось возможным.

Одно не вызывало сомнений: далеко не все разбойницы из банды Вьерны в данный момент находятся в лагере. Я смог заметить человек пять-шесть. У Вьерны же, судя по имеющимся сведениям, должно быть не меньше пятнадцати женщин.

Я внимательно наблюдал за девушками. Они не замечали моего присутствия. Они вообще не подозревали, что местонахождение их лагеря обнаружено. Ничего, очень скоро они об этом узнают, возможно, даже завтра, когда лагерь их подвергнется нападению, а сами они будут захвачены в плен, закованы в цепи и приготовлены к отправке на ближайший невольничий рынок.

Однако нам следует поторапливаться. Если Гренна ничего не напутала — а повода сомневаться в этом у меня не было, — для захвата этих территорий сюда движется необычайно большая по численности банда женщин-пантер. Я усмехнулся.

Представляю удивление Хуры и ее разбойниц, когда они доберутся наконец сюда, готовые яростно сражаться за каждый пасанг, и не встретят здесь никакого сопротивления, обнаружат, что вожделенные места совершенно пусты, а противник исчез. К тому времени Вьерна и ее разбойницы уже будут у меня в руках. Хура найдет лишь опустевший лагерь и, вероятно, кое-какие следы борьбы. Но для этого нам нужно действовать быстро. Лишние женщины-пантеры, направляющиеся в эти места, могут серьезно помешать моим планам. Необходимо все закончить до их появления. Думаю, это будет несложно.

Интересно, как Хуре удается удержать под своим началом столько разбойниц? Подобные банды редко насчитывают больше двух десятков человек. У Хуры же, если верить словам Гренны, больше сотни женщин-пантер.

Ни в коем случае нельзя позволить им вмешаться в наши дела.

Я снова внимательно оглядел лагерь и находящихся в нем женщин. Я предоставил им шанс. Отказавшись продать мне Талену, они его отвергли. Они сделали свой выбор. Это была их ошибка. Урок, который они за это получат, запомнится им надолго.

Еще две девушки подошли к частоколу, огораживающему лагерь, и, открыв ворота, вошли внутрь. Походка у обеих была быстрой и легкой. В цепях они будут выглядеть отлично. Больше никого не было видно.

Надеюсь, к наступлению ночи все разбойницы — или по крайней мере большинство из них — вернутся в лагерь. Тогда-то и произойдет наша с ними встреча.

Я беззвучно соскользнул с дерева и через мгновение растворился в густом подлеске.

— Отведи эту пленницу на «Терсефору», — сказал я Римму и подтолкнул к нему Гренну.

Руки ее снова были в цепях и плотно привязаны к телу. Она стояла перед нами на коленях, низко опустив голову. Кляп вытащили у нее изо рта: в нем уже не было необходимости.

— Я бы тоже хотел участвовать в нападении на лагерь Вьерны, — сказал Римм. — Вы, наверное, помните, что именно ее банда захватила меня спящим и продала в рабство.

— Я помню, — сказал я, — и именно поэтому боюсь, что твои действия будут слишком поспешными.

Римм рассмеялся.

— Возможно, вы правы, — сказал он.

Сейчас уже было невозможно определить, где именно была выбрита полоса, проходившая у него через всю голову, ото лба к затылку.

— Я останусь с вами, — сказал Арн.

— Хорошо, — согласился я.

Арн окинул Гренну оценивающим взглядом. Почувствовав это, девушка еще ниже опустила голову.

Меня порадовало, что моя пленница произвела на него впечатление. Возможно, позднее я смогу ему ее предложить.

— На «Терсефоре» на нее надеть ошейник и поставить клеймо, — распорядился я. — После этого пусть займутся ее раной.

Девушка глухо застонала.

— Да, капитан, — отозвался Римм и легко поднял ее на руки. Сама идти она уже не могла: потеряла слишком много крови.

Римм со своей ношей вышел из небольшого круга, освещенного пламенем костра, и тут же растворился в темноте.

Я оглядел девятерых оставшихся со мной людей.

— А теперь давайте спать, — сказал я. — Нам нужно проснуться за два ана до рассвета. Этого времени хватит, чтобы добраться до лагеря Вьерны.

— Хорошо, — ответил Арн.

Я устроился на охапке листьев, брошенных у частокола, огораживающего наш крошечный лагерь в лесу.

К утру я уже освобожу Талену. Она будет рядом со мной. Кто знает, каких еще высот сможет достичь Боск. Великий Боск!

Приятные мысли быстро убаюкивают. С ними я и заснул.

8

ЧТО ЖДАЛО НАС В ЛАГЕРЕ ВЬЕРНЫ

«Свободную женщину, выросшую в роскошном Цилиндре, сделать рабыней проще, чем сорвать цветок», — гласит германская пословица.

Эти совершенно верные слова ни в коей мере не относятся к женщинам-пантерам. С ними все обстоит совершенно иначе.

Нет необходимости говорить, что существует огромное множество способов охоты на человека, в которых учитывается каждая мелочь этого зачастую жизненно важного процесса: прежде всего, количество участвующих в охоте, численность будущих рабов и их характерные особенности.

То, что нас насчитывалось всего десять человек, включая меня самого, а банда Вьерны объединяла, вероятно, пятнадцать — семнадцать разбойниц, великолепно умеющих обращаться с оружием, и определило тактику наших действий.

Я не хотел брать с собой в лес большое количество людей, поскольку было бы труднее скрыть их присутствие. К тому же мне не хотелось ослаблять гарнизон, находящийся на борту «Терсефоры», чтобы в случае любой опасности Турнок смог защитить корабль. Первоначально я планировал взять с собой пятерых, но после появления в лагере Арна и его людей я с удовольствием позволил им присоединиться к отряду. Разбойники ориентируются в лесу ничуть не хуже женщин-пантер, а в умении идти по следу и обращаться с оружием ни одна женщина с ними не сравнится. Если к этому добавить элемент внезапности, на который я особенно рассчитывал, большого количества людей нам не понадобится. Пятерых, думаю, вполне хватило бы.

Я невольно усмехнулся. Возможно, во мне просто говорило дерзкое честолюбие. Чем больше рабов захвачено меньшим количеством воинов, тем выше значимость операции. Это свидетельствует о храбрости и тактическом мастерстве рабовладельца. То, что лесных разбойниц захватила всего лишь горстка мужчин, доставит мне громадное удовольствие и навеки опозорит память банды Вьерны. Может, они и пантеры, как сами себя называют, но при этом всего лишь женщины. Мы легко с ними справимся.

Мы взвесили различные тактические приемы захвата лагеря. Один из самых простых и безопасных отклонили сразу из-за колоссальных затрат времени, которые он предполагал. Способ заключался в осаде лагеря, и от нас в этом случае требовалось только сидеть и дожидаться, пока женщины, отрезанные от пищи и воды, окончательно не ослабеют, не потеряют надежду вырваться на свободу и не сложат оружие. Второй, довольно схожий с первым, но требующий значительно меньше времени способ заключался в поджоге лагеря разбойниц. При этом подразумевалось, что огонь вынудит осажденных покинуть жилища и искать спасения в лесу, где справиться с ними поодиночке не составит никакого труда. Этот способ, однако, сопряжен с определенным риском, поскольку пантеры оставят лагерь с оружием в руках, а паника сделает их действия непредсказуемыми. К тому же в общей суматохе многим потенциальным пленницам удастся бежать. К этому способу, правда, существует несколько дополнений, не совсем понятных для склада ума землянина, но на жителя Гора действующих безотказно и заключающихся, например, в поджоге окружающего лагерь участка леса, что действует на горианина ошеломляющим и парализующим образом. При этом сами нападающие испытывают ужас ничуть не меньший, чем осажденные. И дело здесь не только в ощущении подступающей со всех сторон опасности, но и в осознании величайшей катастрофы, постигшей лес, бывший до этого их домом, их убежищем, их другом. Гориане любят природу своей планеты, она — дитя, частица этого мира, и ее беды воспринимаются как свои собственные. Гориане могут часами наблюдать за движением облаков или кружащимися снежинками, а показавшаяся весной из-под земли травинка способна привести в неописуемый восторг, несмотря на всю суровость их характера. Я знал жестоких воинов, сердца которых буквально таяли при виде крошечных полевых цветов. Нет, лично я никогда бы не взял на себя ответственность перед горианами за поджог леса, за уничтожение этого прекрасного, могучего, великолепно отлаженного живого организма, за превращение его в груду пепла и обуглившихся мертвых головешек, за убийство леса, как называют гориане поджог.

— Нет, — решительно сказал я, — лес поджигать не будем.

Арн и его люди с радостью согласились.

Один из наиболее элегантных способов захвата неприятельского лагеря, требующий высокого мастерства, состоит в том, чтобы под покровом ночи проникнуть на его территорию и, беззвучно передвигаясь от хижины к хижине, ориентируясь только по звуку дыхания спящей женщины, связать свою жертву и заткнуть ей рот кляпом. Здесь, однако, малейшее неверное движение может поднять на ноги всю банду, поэтому каждому охотнику действовать необходимо крайне осторожно: один из них обнаруживает спящую женщину и, выбрав подходящий момент, затыкает ей кляпом рот, наваливается на нее всем телом и прилаживает кляп так, чтобы она ни в коем случае не могла его выплюнуть. Второй в это время быстро связывает руки и ноги женщины, после чего оба переходят к следующей жертве. Вся процедура занимает считанные секунды; если все идет хорошо, к рассвету уже вся банда разбойниц связана и готова к отправке.

Мы решили несколько упростить этот способ захвата рабынь и использовать сети для ловли слинов, которые помогут поймать и обезопасить не одну, а сразу нескольких девушек, то есть всех, кто находится в хижине. Поскольку мы сможем действовать во всех хижинах одновременно, нам уже нет необходимости опасаться поднятого девушками шума: это их не спасет. Мы сумеем проследить, чтобы ни одна из них не дотянулась до оружия, а потом, возможно даже позволив себе короткий отдых и перекусив тем, что отыщем в их лагере, мы одну за другой высвободим пантер из сети и надежно свяжем.

Мы осторожно окружили лагерь. Следовало проделать это быстро и с величайшей осторожностью, чтобы не потревожить выставленных часовых.

Нам это удалось.

За частоколом никого не было видно.

— С их стороны очень неразумно не выставить часовых, — прошептал мне на ухо Арн.

Я был с ним совершенно согласен. Мы неслышно подкрались к воротам, и я внимательно изучил узел на стягивающем створки кожаном ремне, чтобы в случае необходимости суметь завязать его точно так же. Узел оказался несложным, предназначался он только для того, чтобы не допустить за ворота диких животных. Я развязал узел, и один за другим мы беззвучно скользнули внутрь лагеря, а там распутали сети и обнажили ножи.

От земли тянуло сыростью; в лесу было по-утреннему прохладно. Начинало светать. Теперь нам будет легче различить силуэты спящих в хижинах девушек.

Недолго им осталось. Я кивнул окружающим меня людям. Разбившись по парам, держа сети наготове, мы осторожно приблизились каждый к своей хижине. Я подал знак Арну.

Он издал тихий пронзительный свист, напоминающий трель рогатого гимма. Мы все как один резко распахнули двери хижин и ворвались внутрь, готовые набросить сети на спящих девушек. Наша хижина была пуста.

Я едва не заревел от ярости. Через мгновение мужчины начали выходить из остальных построек.

— Они все ушли, — сообщил один из наших.

— Да, лагерь пуст, — подтвердил другой.

Мы обменялись хмурыми взглядами. Арн в бешенстве сжимал кулаки.

— Давайте на разведку, — приказал я двум матросам. — Все внимательно осмотреть. И быстро!

Очевидно, только теперь мои спутники начали отдавать себе отчет в том, что, находясь здесь, в этом лагере, мы сами могли попасть в ловушку женщин-пантер. Двое матросов как тени выскользнули из лагеря.

Не думаю, что разбойницы затаились где-нибудь поблизости от лагеря и ждали нашего появления: прежде чем решиться проникнуть за частокол, мы внимательно проверили все вокруг. Однако я вовсе не мог исключить другой возможности — женщины-пантеры каким-то образом сумели обнаружить нас еще на подступах к лагерю, отошли, позволяя нам пробраться за ограду, а теперь снова вернулись и наблюдают за нами. Эта гипотеза, конечно, выглядела вполне правдоподобной, но, думаю, вероятнее всего, они даже не подозревали о нашем присутствии поблизости и оставили лагерь еще до рассвета, отправившись по каким-то своим делам. Они могут просто охотиться, или же, узнав о появлении на их территории банды Хуры, о которой рассказывала Гренна, Вьерна и ее разбойницы вышли ей навстречу, чтобы разведать обстановку, а при удачном стечении обстоятельств и самим нанести удар. А может, затаились где-нибудь в десятке пасангов отсюда и следят за людьми Марленуса. Кто знает, по какой причине они могли покинуть лагерь? Это вполне могло быть никак не связано с нашим появлением.

Я огляделся. В лагере осталось не так уж много имущества. Незаметно, чтобы это место покидали второпях. Я разглядел несколько копий и связки стрел. Женщины-пантеры никогда бы их не оставили. Они вернутся.

Беззвучно подошел один из матросов, отправленных на разведку.

— Никаких следов женщин-пантер вокруг лагеря не обнаружено, — доложил он.

Арн и его люди с облегчением вздохнули.

— Они еще вернутся, — заверил я.

— А что будем делать сейчас? — спросил Арн.

— Главное, не торопитесь скатывать сети. Разбойник посмотрел на меня с удивлением.

— Давайте расположимся в одной из хижин и подумаем, что делать дальше, — предложил я.

Мы выставили двух часовых в лесу, а сами разместились в ближайшей хижине.

— Вероятно, они вернутся еще до наступления темноты, — заметил Арн.

— Возможно, и гораздо раньше, — предположил один из его людей.

— Мы даже не знаем, в каком направлении они ушли, — недовольно проворчал другой.

— Зато знаем, что они обязательно вернутся, — напомнил Арн.

Все одобрительно загудели.

Один из разбойников, скользнув взглядом по стенкам хижины, вдруг радостно воскликнул:

— Ка-ла-на! — и указал рукой в дальний темный угол.

Здесь, связанные вместе за горлышки, лежали шесть больших бутылей ка-ла-на.

Он подошел к ним, внимательно оглядел и даже зачем-то понюхал. Вино было в темных, непрозрачных бутылках.

— Вот это да! Из виноградников Ара! — присвистнул он.

Разбойник повертел одну бутылку в руках, с наслаждением прислушиваясь к бульканью вожделенной жидкости.

— Поставь на место, — сказал я.

Он с явным огорчением расстался с бутылкой.

— Мы вернемся сюда завтра на рассвете? — спросил один из разбойников.

— Возможно, — ответил я.

Времени, однако, терять не хотелось. Неизвестно, сколько его потребуется Хуре и ее банде, чтобы добраться до этой части лесов. А кроме того, если Вьерна и ее товарки вернутся в течение дня, а затем ночью, еще до восхода солнца, уйдут снова?

— У меня есть предложение получше, — сказал Арн.

— И состоит оно в том, чтобы остаться здесь, в лагере, и встретить разбойниц с распростертыми объятиями? — предположил я.

— Верно, — кивнул Арн.

Присутствующие переглянулись с довольным видом: охота становилась все более занимательной.

С сетями наготове мы будем поджидать разбойниц в их собственном лагере и набросимся на них, как только они сами закроют за собой ворота.

— Отличный план! — высказал общее мнение один из разбойников Арна.

Остальные согласно закивали.

Взгляды всех присутствующих обратились ко мне. У меня не было никакого желания тратить время, возможно понапрасну дожидаясь следующего утра для нанесения удара. К тому же мы не знали, откуда будут возвращаться женщины-пантеры, и это не позволяло нам устроить засаду прямо в лесу. Все это предоставляло многим из них возможность ускользнуть от нас. Не стоило сознательно идти на такие потери. Куда лучше организовать ловушку в их собственном лагере. Уж этого они никак не могут ожидать. Возвращаясь сюда, домой, разбойницы не будут держаться начеку: ведь не могут же они подозревать, что эти стены, до сих пор служившие им надежным укрытием, внезапно превратились для них в столь же надежную клетку!

— Мы будем ждать в лагере, — решил я.

— Отлично! — воскликнул Арн.

Разбойник, первым обнаруживший запас спиртного, не теряя времени понапрасну, тут же кинулся к заветным бутылкам. Бережно взял одну из них и, прижав ее к груди, как ребенка, принялся нетерпеливо вытаскивать затычку, плотно сидящую в узком горлышке.

Я неодобрительно посмотрел на Арна.

Он с хмурым видом пожал плечами и поспешно отвел взгляд.

— Только не напивайся там! — бросил он своему человеку.

— Конечно нет! — заверил тот. — Я ведь только попробовать!

Наконец ему удалось охотничьим ножом поддеть пробку. Разбойник тут же ухватил ее зубами и, побагровев от натуги, стал проворачивать бутылку, крепко держа ее обеими руками. Пробка медленно, словно неохотно, вылезла из горлышка.

У заинтересованных зрителей невольно вырвался единодушный вздох.

— Нет! Позже! — решительно приказал я.

Разбойник оторопело взглянул на Арна; тот хмуро кивнул. Едва сдерживая раздражение, разбойник с обреченным видом снова плотно вогнал пробку в бутыль.

— А что, если они вообще сегодня не вернутся? — спросил один из матросов.

Я пожал плечами.

— Не вернутся, значит, не вернутся. — Что еще я мог сказать?

— К наступлению ночи вернутся, — уверенно заявил Арн.

— День тянется, как резиновый, — недовольно пробормотал кто-то из разбойников. — Конца-края ему нет!

День между тем близился к вечеру. Мы уже дважды сменили часовых на посту и основательно перекусили тем, что принесли с собой в карманах и заплечных сумках, присоединив к этому хлеб и несколько ломтей вяленого мяса, обнаруженные в одной их хижин.

Я выглянул за дверь.

Солнце клонилось к закату, но печь продолжало немилосердно.

Я снова вернулся на свое место и устроился на полу, вытянув ноги. Сидящий напротив меня Арн лениво жевал кусок сатарновского хлеба, запивая его водой из фляги.

— Женщины-пантеры обычно возвращаются в лагерь до наступления сумерек, — задумчиво произнес один из разбойников.

— Значит, нам ждать еще ана два, не меньше, — вяло откликнулся его товарищ.

— Пора сменить часовых, — вставая на ноги, заметил один из моих матросов; следом поднялся еще один.

— Я уже больше года не пробовал ка-ла-на с плантаций Ара, — словно отвечая своим мыслям, задумчиво произнес Арн.

— Я тоже, — посочувствовал ему кто-то из разбойников.

Ка-ла-на действительно было отборным. Мысленно даже я то и дело возвращался к нему.

— Капитан, — заискивающе обратился ко мне один из матросов.

— Давай! — решился я.

Женщины-пантеры действительно едва ли вернутся раньше, чем через ан-другой.

Разбойник, что уже вытаскивал пробку из заветной бутылки, окрыленный, вновь принялся за дело. На этот раз пробка подалась гораздо быстрее. Отработанным движением он поднес бутылку к губам и запрокинул голову.

— Хватит! Хватит! — Мне едва удалось вырвать у него бутыль.

На губах у разбойника засияла блаженная улыбка.

— Здорово! — с трудом переводя дыхание, произнес он.

— Мы выпьем только эту бутылку, — предупредил я. — С остальными управимся позже.

Они, конечно, не опьянеют; на этот счет я был спокоен. Одна бутылка ка-ла-на на десять здоровых мужчин — все равно что булавка для слина. Ведь это не пага и не крепкое северное пиво. Просто мне не хотелось, чтобы вино придало людям ненужной смелости, усыпило бы их благоразумие и чтобы за первой бутылкой последовали остальные. Тогда нашим планам грозила бы опасность.

Мои матросы, собравшиеся сменить часовых, тоже не смогли отказать себе в удовольствии и приложились к бутылке. Затем должное вину воздал Арн, после чего бутылка пошла по кругу, по очереди ненадолго задерживаясь в руках разбойников и матросов. И те и другие расставались с ней с одинаковым сожалением.

Вернулись смененные часовые; им тоже досталось по глотку.

Наконец какая-то добрая душа протянула бутылку мне, и я с наслаждением опрокинул в себя остатки обжигающей жидкости.

Вино действительно оказалось превосходным. Это было красное ка-ла-на с далеких плантаций Ара. Частичка солнца, напитавшего ароматные плоды, передалась и вину, и его волшебное тепло широкой волной разлилось по всему телу. Не зря виноделы Ара считались лучшими на всем Горе.

Я подошел к дверям хижины и выглянул наружу.

Солнце стояло низко, но день еще был в полном разгаре. Казалось, солнечное тепло и свет струятся отовсюду, отражаются от листьев и деревьев и от самой земли. До наступления сумерек оставалось не меньше ана. Я повернулся, намереваясь вернуться в хижину. Внезапно в глазах у меня потемнело. Я покачнулся и схватился за дверной косяк.

— Мы идиоты! — закричал я. — Идиоты!

Арн уставился на меня, слепо моргая глазами. Разбойник, открывавший бутылку и отведавший вина больше остальных, сейчас лежал в углу хижины, скорчившись и подтянув колени к подбородку.

— Забирайте его, — приказал я, — и бежим отсюда! Бежим!

Товарищи мои, пошатываясь, с трудом вставали. Двое из них попытались поднять лежащего в углу разбойника.

— Я ничего не вижу! — вдруг закричал один из матросов.

Держась рукой за стену, Арн неуверенно поднялся на ноги и тут же снова опустился на пол, уронив голову на колени.

— Бежим! — торопил я остальных. — Скорее!

Все, кто мог, выбежали из хижины, спотыкаясь, падая и поднимаясь вновь. Прямо перед собой я увидел большую толстую сеть, опустившуюся на бегущего впереди человека. Он запутался в ней, упал; раздались воинственные крики кинувшихся к нему женщин-пантер. Поддерживая спотыкающегося, неуверенно переставляющего ноги Арна, я побежал вместе с ним по направлению к воротам.

Все вокруг расплывалось перед глазами.

Вдруг я почувствовал легкий удар копья в грудь, затем другой… Я неловко закружился на месте, пытаясь решить, куда бежать дальше, потряс головой, приводя себя в чувство, и тут заметил кровь у себя на груди.

— Назад! — послышалось за спиной. — Назад!

У ворот стояли четыре женщины-пантеры с копьями в руках, вонзавшие их в каждого, кто пытался к ним приблизиться.

Арн упал. Я поднял его на руки и понес назад, к хижине. Ноги заплетались. Я едва дотащил его до спасительного, хотя и весьма непрочного жилища лесных разбойниц. Опустив Арна на пол, я принялся на ощупь искать свой лук. Сознание уплывало; приходилось снова и снова трясти головой и хлестать себя по щекам. Наконец я обнаружил свой лук, длинный лук из гибкой желтой древесины винных деревьев ка-ла-на, и целую связку стрел. Теперь оставалось только найти цель.

Арн с обезумевшим видом сидел посреди комнаты и обводил стены невидящим взглядом. Каждое движение требовало от меня неимоверных усилий, я задыхался, соленый пот заливал глаза. Руки отказывались подчиняться; я едва вложил стрелу в лук. Попробовал натянуть тетиву, не удалось. Ничего, главное — не сдаваться. Пока мы продолжаем бороться, не все потеряно.

Я шагнул к двери и выглянул наружу. Один из моих матросов неподвижно лежал на земле, очевидно, без сознания. Другой, стоя на четвереньках, слабыми, неверными движениями пытался освободиться от широкой сети. Вдруг его сбил с ног чей-то мощный удар, и, высунувшись за дверь подальше, я увидел подошедшую к нему женщину-пантеру, голубоглазую, с длинными светлыми волосами, держащую в руках копье.

Поодаль лицом вниз лежал на земле один из разбойников Арна, склонившиеся над ним женщины связывали ему руки и ноги. Еще двоих разбойников приковали наручниками к перекладине ворот.

У меня вырвался отчаянный крик; я отшвырнул лук и, не сдержавшись, со всей силы ударил кулаком в стену. Боль ненадолго прояснила сознание.

Двумя ударами ноги я выломал нижнюю часть задней стены хижины и, едва не падая от усталости, вытащил Арна наружу. Здесь я огляделся. С правой стороны, из-за угла хижины, доносился явственный звон цепей. Путь сюда был закрыт.

Волоча на себе Арна, я побрел к частоколу, находившемуся в нескольких ярдах от хижины. Усадив Арна на землю, я ухватился за верхние, заостренные концы ветвей, составляющих частокол, и попробовал подтянуться. Попытка успеха не имела. Неприступный забор отрезал нам дорогу к свободе. Мы были пленниками.

Арн громко застонал и растянулся на земле. Едва сдерживаясь от досады, я грубо встряхнул его, приводя в чувство. Общими усилиями нам каким-то образом удалось незаметно выломать один из кольев изгороди, а затем и другой, и мы с неимоверным трудом выбрались из лагеря.

— Они убегают! Убегают! — раздался у нас за спиной истошный женский крик. — Их двое! Смотрите!

Таща за собой Арна, я побежал к ведущей в лес тропинке. Мы устремились к ближайшим кустам. Сзади слышались крики разбойниц и шум погони, но я не оглядывался. Нужно добраться до леса. Нельзя терять ни секунды. Женщины-пантеры слишком хорошие охотницы, они сильны и проворны, а сейчас их подстегивает еще и ярость от того, что двум пленникам удается бежать. Но пока говорить об этом рано. Нужно еще добраться вон до тех кустов. До ближайших. Нужно добежать. Ну, еще немного…

Арн упал.

— Вставай! — закричал я. — Поднимайся! Скорее!

Из последних сил рывком я поставил его на ноги. Хрипя и рыча от отчаяния, Арн тащился за мной следом.

Мимо просвистела стрела и тут же затерялась среди густой зелени. Ветки больно хлестали по лицу, по рукам.

Не останавливаться!

Крики преследовательниц становились все громче. Я ясно слышал треск ломающихся ветвей. Внезапно я различил лязг металла, и боль от вонзившихся в щиколотку стальных зубьев заставила на мгновение потерять сознание. Рядом раздался хриплый вопль Арна. Я нащупал изогнутые металлические челюсти капкана. Они сомкнулись намертво. Это не стальной капкан, выставляемый на слина или пантеру, тугую пружину которого можно отжать руками. В отличие от капкана для животных, дуги капкана для охоты на рабов имеют изогнутую форму, что позволяет металлическим челюстям глубоко впиваться в ногу человека, оставляя кость целой. Капкан защелкивается намертво; открыть его можно только специальным ключом. Он надежно удерживает попавшую в него жертву. Такой капкан и защелкнулся сейчас на моей ноге. Я потянул за отходящую от него толстую цепь. Она скрывалась в листве и, конечно, уводила к кольцу, соединенному со штырем, вбитым глубоко в землю. Вытащить его я сейчас, безусловно, не смогу.

Преследователи находились совсем рядом. Треск ветвей раздавался все ближе и ближе.

В обращенных ко мне глазах Арна застыло отчаяние.

Я молча протянул ему руку. Он слабо пожал ее.

Я опустился на четвереньки и, таща за собой длинную цепь, постарался отползти как можно дальше от того места, где был установлен капкан. Может, мне удастся затеряться… Голова начала кружиться сильнее, сознание едва брезжило в мозгу. Мне казалось, что я ползу уже целую вечность. Сил не оставалось, и вперед меня толкала только мысль о том, что я не должен останавливаться, не должен позволить себе…

— Вот он! — раздался надо мной чей-то голос.

Я открыл глаза и сквозь застилавший их туман различил стоящих вокруг женщин-пантер.

Меня подхватили под руки, и я почувствовал, как на запястьях защелкнулись наручники.

Сознание оставило меня. Все вокруг потемнело.

9

ВСТРЕЧА ОХОТНИКОВ

Сознание медленно возвращалось.

Я лежал на какой-то поляне. Вокруг широко раскинулись ветви тур-деревьев. Значит, мы находились где-то в чаще леса, в бору, заросшем этими красивейшими могучими деревьями, на сто, а то и на двести футов возносивших свои кроны в бездонное ночное горианское небо. Серебряные звезды выглядывали из-за густой, едва различимой темной массы листвы. Трава касалась моей щеки, и ее узкие длинные стебли неприятно щекотали лицо.

Я поморщился и отвернулся.

Ближе к центру поляны возвышался толстый прочный шест с двумя металлическими кольцами для рабов, очевидно, глубоко вбитый в землю. Сейчас кольца пустовали.

— Он пришел в себя, — послышался рядом женский голос.

Я увидел, что ко мне направляется девушка, одетая в шкуры лесных пантер. На ней был целый набор золотых украшений: тонкий браслет на руке, широкий на щиколотке и длинный, четыре раза опоясывающий шею шнурок с нанизанными продолговатыми золотистыми бусинками. На поясе у девушки висел охотничий нож.

Она подошла ко мне и остановилась. Ноги у нее были просто восхитительные, а фигуре могла бы позавидовать любая красавица.

Я попробовал пошевелиться. Кожаные ремни надежно стягивали запястья и лодыжки. Мои руки оказались разведены широко в стороны: меня растянули на каркасе из четырех балок, напоминавшем большую деревянную раму. При этом веревки затянули так крепко, что я почти не мог шевелиться.

Молодая женщина склонилась надо мной. В руке она держала короткое копье.

Я отвернулся.

Острием копья незнакомка кольнула меня в щеку и развернула мое лицо к себе.

— Ну, здравствуй, раб, — сказала она.

Я не ответил.

Она снова пристально вгляделась мне в лицо и рассмеялась.

Как я ее ненавидел!

Женщина не позволила мне отвернуться и острием копья удерживала мое лицо в прежнем положении.

— Неужели на меня так неприятно смотреть? — спросила она.

Я окинул ее оценивающим взглядом.

По правде говоря, это была одна из самых красивых женщин, которых мне когда-либо доводилось видеть. Роскошные светлые волосы, свободно рассыпавшиеся по плечам; огромные темно-синие глаза, сейчас смотревшие на меня с таким презрением… Казалось, она рождена лишь для того, чтобы доставлять радость мужчине. Однако в каждом ее движении сквозил хищник; она напоминала пантеру в человеческом обличье, дерзкую и коварную, желанную и смертельно опасную, женственную и неутомимую. Высокий рост женщины, пожалуй дюймов на шесть превышавший средний рост горианской женщины, лишь подчеркивал производимое ею впечатление горделивой надменности.

— Нет, — ответил я, — смотреть на тебя не неприятно.

Незнакомка окинула меня высокомерным взглядом.

— Я свободный человек и требую, чтобы со мной обращались как с пленным, а не как с рабом.

Она медленно провела острием копья по моей открытой груди. Я стиснул зубы.

— Вам не следовало пить вино, — медленно произнесла женщина. — Тут вы допустили ошибку.

— Да, — согласился я.

Я не мог отвести от нее глаз.

— Мы уже не первый раз используем свой лагерь как ловушку.

У меня сжались кулаки от ярости.

— Тебе удалось уйти в лес дальше, чем всем остальным, — продолжала она. — Ты сильный и выносливый.

Я снова почувствовал наконечник копья на своем теле. Я посмотрел ей в глаза.

— Ты сильный, — повторила она.

Я рванулся в растягивающих тело кожаных ремнях, напрягая мышцы рук и ног. Безрезультатно. Путы, затянутые женщинами-пантерами, держали надежно. Я был полностью в их власти. Я снова посмотрел в глаза стоящей рядом со мной молодой женщины.

Это, конечно, Вьерна, в этом я нисколько не сомневался. Только предводительница банды, чье влияние и власть общепризнанны и бесспорны, может смотреть на пленника с таким холодным спокойствием и безразличием. Ее право — решать, как со мной поступить. Я и мои люди находились всецело в ее власти.

Подошла еще одна девушка и остановилась рядом с Вьерной. Ее я тоже узнал. Это была Мира, с которой я разговаривал в нашем лагере в лесу.

Она запрокинула голову и посмотрела в небо.

— Скоро взойдут луны, — сказала она и, взглянув на меня, рассмеялась.

Вьерна села рядом со мной на землю, по-мужски скрестив перед собой ноги.

— Давай побеседуем, — сказала она, вынимая из-за пояса охотничий нож. — Как твое имя?

— Где мои люди? — спросил я.

— Ты должен только отвечать на мои вопросы, — холодно заявила Вьерна.

Я почувствовал у себя на горле лезвие ножа.

— Я Боск, — ответил я, — торговец со свободного острова Таборг.

— Тебе ведь советовали больше не входить в леса, — сказала она, поигрывая ножом у меня перед глазами.

Я промолчал. Мы продолжали внимательно рассматривать друг друга.

— Где мои люди? — снова спросил я.

— Закованы в цепи.

— Что вы собираетесь с нами сделать?

— Зачем тебе эта женщина, Талена? — не ответив на мой вопрос, спросила Вьерна.

— Некогда, очень давно, она была моей свободной спутницей.

— И ты решил спасти ее, как герой, и возобновить ваши прежние отношения?

— Да, я очень надеялся, что наши отношения будут восстановлены.

— Она была бы тебе неплохой спутницей, верно?

— Верно, — согласился я.

— Но ведь она всего лишь рабыня! — рассмеялась моя собеседница.

— Она дочь убара! — с негодованием воскликнул я.

— Мы научили ее тому, что значит быть рабыней, — заверила меня разбойница. — Я лично за этим следила.

Я снова заворочался в своих кожаных путах.

— Думаю, она очень изменилась с тех пор, как вы виделись в последний раз, — заметила Вьерна.

— Что вы с ней сделали? — закричал я.

— Человеческие существа вообще изменчивы, — пожала плечами предводительница. — Мало что в них остается постоянным. Ты — глупец, потому что принимаешь образ, оставшийся в твоих воспоминаниях, за живого, реального человека. Так не бывает!

— Что вы с ней сделали? — взмолился я.

— Самым лучшим для тебя было бы совсем забыть о ней, — ответила Вьерна, продолжая играть с ножом: установила на пальце кончик лезвия и старалась удержать его вертикально. — Послушайся моего совета. Она уже не достойна спасения.

Я забился в своих путах, как связанное животное, почувствовавшее приближение своей последней минуты.

— Какой ты свирепый раб! — насмешливо заметила Вьерна.

В отчаянии от собственной беспомощности я откинулся на спину.

Вьерна начала играть лезвием ножа у самого моего лица. Время от времени я ощущал холод стали.

— Талена собственноручно написала послание своему отцу, Марленусу, великому убару, — продолжала Вьерна.

Я молчал.

— Разве тебе не интересно узнать, что говорится в этом послании?

Я почувствовал лезвие ножа у самого горла.

— В нем она просит отца заплатить за ее освобождение, выкупить ее.

Я невольно закрыл глаза.

— Только рабы просят, чтобы их выкупили, — стучал в мое сознание голос Вьерны.

То, что она говорила, было правдой. Мне вспомнилось, как в пага-таверне девушка Тана просила, чтобы я выкупил ее. Поступая так, она как бы признавала себя рабыней.

— Марленус разорвал это послание в клочья и швырнул в огонь, — продолжала Вьерна.

Я внимательно посмотрел на нее.

— После этого он и его люди ушли из леса.

— Марленус ушел? — удивленно спросил я.

— Он вернулся в Ар, — кивнула Вьерна.

— Это правда, — обернувшись ко мне, подтвердила Мира, занимавшаяся какими-то своими делами в двух агах от нас. — Я лично передала Марленусу послание и своими глазами видела, как они свернули лагерь и, подняв тарное в воздух, улетели по направлению к Ару.

Мира, как и многие из женщин-пантер, была довольно красива, но ее красота была не по-женски грубой, в ней чувствовалась какая-то жестокость.

— Не могу поверить, что Марленус ушел, — пробормотал я.

— Своими собственными глазами видела, как они покинули эти леса, — заверила Мира.

— Расскажи, что ты еще видела, — предложила ей Вьерна, — до того, как они оставили лагерь и поднялись в воздух.

— Я видела, как Марленус взял в одну руку меч, а в другую — свой медальон убара и во всеуслышание объявил, что он отказывается от своей дочери.

Я раскрыл рот от удивления.

— Так что, — рассмеялась Вьерна, — согласно воинским традициям и законам города Ара, Талена больше не является дочерью и даже родственницей Марленуса.

Я был поражен до глубины души.

Действительно, в соответствии с незыблемыми традициями, распространенными как в касте воинов, так и в жизни города в целом, Талена больше не являлась дочерью Марленуса. Ей было отказано в доме, и с этого момента по закону и в глазах всех гориан она не состояла в родственных отношениях со своим прежним семейством, с родом Марленуса. Теперь у нее вообще не оставалось родства; она стала безродной, совершенно одинокой, настоящей рабыней.

Из самой желанной женщины Гора она в одно мгновение превратилась в ничто, в пустое место.

— Талена знает об этом? — спросил я.

— Конечно, — ответила Вьерна. — Мы немедленно поставили ее в известность.

— Какая трогательная забота, — язвительно заметил я.

— Но перед этим как следует заткнули ей рот, — добавила Вьерна, — чтобы она не переполошила весь лес своими истошными воплями.

— И она не захотела получить какие-нибудь доказательства? — поинтересовался я.

— Ну почему же? Захотела и даже получила. — Вьерна рассмеялась. — Мы заранее составили соответствующий указ, который теперь скреплен личной печатью Марленуса. Документы, официально удостоверяющие отречение Марленуса, заверенные им самим и председателем Городского Совета Ара, скоро разошлют во все горианские города.

— Один экземпляр указа уже вывешен на доске объявлений в Лаурисе, — добавила Мира.

Она внимательно следила за встающими в небе лунами.

Густые ветви деревьев полностью скрывали от меня небо.

Мира перевела взгляд на меня. Губы ее приоткрылись. Она вдруг тяжело задышала и нетерпеливо поскребла пальцами бедро.

— Луны еще не взошли, — резко остановила ее Вьерна.

Мира раздраженно отвернулась.

Теперь, когда глаза привыкли к темноте, я различил поодаль силуэты других женщин-пантер, на руках и груди которых поблескивали золотые украшения.

— И что стало с Таленой потом? — спросил я.

— На следующий день мы вытащили кляп у нее изо рта, развязали ей руки, и она приступила к выполнению своих обязанностей.

— Понятно, — сказал я.

— Она хорошо справляется, — заверила разбойница.

— Могу себе представить.

— Если она не старается, ее наказывают.

— Не сомневаюсь.

Я лежал, устремив неподвижный взгляд в ночное небо, усыпанное сверкающими брильянтами звезд.

— Ты по-прежнему считаешь Талену подходящей партией? — поинтересовалась Вьерна.

Теперь Талена не имела для меня никакого значения.

— Вы все еще держите ее у себя? — спросил я.

— Да, — ответила Вьерна. — Хочешь взглянуть?

— Нет, — пробормотал я. Некоторое время мы молчали.

— И как вы собираетесь с ней поступить? — поинтересовался я.

— Она не представляет для нас особой ценности, — ответила Вьерна. — Мы отправим ее на обменный пункт и выставим на продажу.

Я не мог вымолвить ни слова.

— Вероятнее всего, мы продадим ее кому-нибудь с Тироса в качестве рабыни для наслаждений, — продолжала Вьерна. — Тирос — извечный враг Ара, и, возможно, кому-то захочется иметь в своих Садах Удовольствий женщину, некогда бывшую дочерью Марленуса, убара великого города.

Все сказанное Вьерной не вызывало ни малейших сомнений.

— Поэтому я еще раз советую тебе выбросить из головы всякие воспоминания о ней, — сказала разбойница.

Я почувствовал, как лезвие ножа коснулось моей шеи.

— Поверь мне на слово, Талена больше не отвечает твоим замыслам и надеждам.

Я продолжал молчать.

— Она теперь всего лишь рабыня, — настаивала моя собеседница. — Рабыня!

— И именно ты научила ее тому, что значит быть рабыней, — пробормотал я.

— Да, — рассмеялась Вьерна. — Здесь в лесу мы очень хорошо умеем объяснять, что это значит.

Я отвернулся.

— Но это вовсе не означает, — продолжала разбойница, — что она не сумеет доставить тебе иной радости.

Я удивленно посмотрел на нее.

— Мы научили ее — так, как могут научить только женщины-пантеры, — быть желанной для мужчины.

— Понятно, — еле слышно произнес я.

— Теперь она ненавидит и презирает мужчин, хотя отлично понимает, что ее судьба — служить им развлечением до конца жизни. — Вьерна рассмеялась. — Очевидно, это для нее особенно унизительно. Тебе не кажется?

— Да, жестокости вам не занимать, — заметил я. И снова почувствовал острие ножа на горле.

— Мир делится на тех, кто правит, и тех, кто подчиняется, — заметила Вьерна.

Она вложила охотничий нож в ножны и поднялась на ноги.

Луны уже вышли из-за деревьев. Вьерна окинула их задумчивым взглядом и снова посмотрела на меня.

— Когда-то очень давно я решила, что буду принадлежать к тем, кто правит в этом мире, — рассмеялась разбойница и больно ударила меня ногой в грудь. — А твое место теперь среди тех, кто подчиняется.

Я в который раз безуспешно рванул стягивающие тело кожаные путы.

Вьерна презрительно наблюдала за моими тщетными усилиями.

— А почему на рассвете вас не оказалось в лагере? — наконец задал я мучивший меня вопрос. — Откуда вы узнали о нашем присутствии в лесу?

— Ты хочешь спросить, почему в настоящий момент не я лежу у твоих ног, связанная и беспомощная, как ты сейчас?

— Вот именно.

— Ну что ж. Вы очень умело скрывали свое передвижение по лесу, — признала Вьерна. — Я восхищена вашим мастерством.

— Как же вы узнали о нас?

— Мы следили за своими противницами, гораздо менее искусными, чем вы, за женщинами-пантерами из банды Хуры, которая собирается отнять у меня эту землю. — Вьерна усмехнулась. — Хуру мы, конечно, убьем. Сейчас ей просто очень повезло, что ты поймал ее рабыню. — Она рассмеялась. — Мы видели, как ты пригвоздил ее к дереву стрелой, а затем связал ремнями.

— Значит, вы последовали за мной?

— Нет, очень скоро мы потеряли тебя из виду. Ты очень хитер и искусен, к тому же мы опасались твоего лука. Но нам и не нужно было следить за тобой. Мы поняли, что вы в лесу и, значит, рано или поздно обнаружите наш лагерь и непременно решите на нас напасть.

— Я отыскал ваш лагерь в тот же вечер. Разве вы об этом не знали?

— Нет, но мы предположили, что вы обнаружите его или в этот же вечер, или на следующий, и решили не задерживаться в нем, чтобы проверить, когда именно это произойдет. — Вьерна рассмеялась. — А вам, чтобы не скучали, мы оставили полдюжины бутылок вина.

— Вы очень сообразительны, — с невольным уважением пробормотал я.

— Как имя той девчонки, которую ты поймал в лесу? — спросила охотница.

— Гренна, — ответил я.

Вьерна кивнула.

— Я слышала о ней. Она занимает высокое положение в банде Хуры.

Я промолчал.

— Что ты с ней сделал?

— Отправил на корабль, чтобы ее заковали в кандалы и заклеймили.

— Отлично! — воскликнула Вьерна. Она посмотрела на меня и рассмеялась. — Женщина-пантера, попавшая в руки мужчине, достойна лишь того, чтобы стать его рабыней. — Она постучала пальцами по рукоятке ножа. — Мы, женщины-пантеры, считаем, что девушка, ставшая добычей мужчины, в глубине души хочет быть его рабыней.

— А мне говорили, что из всех женщин-пантер получаются отличные рабыни, — заметил я.

Вьерна с неожиданной злобой снова пнула меня ногой.

— Молчать, раб! — закричала она.

— Луны уже взошли, — из-за ее спины доложила Мира.

— Говорят, в банде Хуры больше сотни женщин, — сказал я.

Вьерна хищно оскалилась.

— Мы вышвырнем их из леса, — заявила она, — вышвырнем всех, одну за другой. И когда они бросятся наутек, станем преследовать их до тех пор, пока оставшиеся в живых не сложат оружие и не протянут нам руки, чтобы мы связали их и продали в рабство! Продали мужчинам! — Хищнический оскал у нее на лице стал шире. — Я сама прослежу, чтобы Хура и ее первые помощницы не погибли, а попали в рабство. — Она посмотрела на меня и усмехнулась. — Гренна уже стала рабыней. Отличное начало!

— Ты их настолько ненавидишь? — спросил я.

— Да!

— Что ты собираешься сделать со мной и моими людьми?

Она усмехнулась.

— Рабу не подобает быть таким любопытным, — заметила Вьерна.

Я не ответил.

— Ты будешь за это наказан, — сказала она.

Я продолжал молчать.

Конечно, хозяевам не подобает посвящать рабов в свои планы. Рабов сознательно держат в неведении. Это усиливает их ощущение зависимости и беспомощности. Они могут ожидать чего угодно, любых поворотов в своей судьбе. Не зря говорят: «Оставь раба наедине со страхами, порожденными его неведением». И это совершенно справедливо: достаточно того, что хозяин знает, как с ним поступить. Придет время, и раб узнает все, что следует. Лично мне ждать, по-видимому, оставалось недолго.

Не говоря ни слова, Вьерна повернулась ко мне спиной и отошла в сторону. Женщины-пантеры, силуэты которых я различал, продолжали стоять, сжимая в руках короткие копья, и нетерпеливо поглядывали в мою сторону.

Я поднял глаза. Три небольшие горианские луны уже выглянули из-за густых ветвей деревьев и во всем своем великолепии показались на черном бархате неба. Звезды несколько поблекли на их фоне, но казались такими же прекрасными.

Среди этой бесконечно чарующей красоты я особенно остро ощутил свою беспомощность. Жесткие ремни настолько туго стягивали щиколотки и запястья, что я не мог даже пошевелиться. Я грустно рассмеялся, поскольку больше мне ничего не оставалось. Каким благородным и храбрым я чувствовал себя, вступая в эти леса, чтобы освободить из плена красавицу Талену, дочь Марленуса, всемогущего убара Ара! Какой благодарной преданностью должен был засветиться робкий взгляд этой прежде непреклонной красавицы, сбросившей с себя рабские путы и очутившейся в моих объятиях прямо перед распростертыми у наших ног ее недавними поработительницами, закованными теперь в тяжелые кандалы! Вероятно, я бы тут же передал в ее личное распоряжение Вьерну, чтобы она всегда напоминала ей об этом нелегком времени, проведенном в лесу, и о славном ее освобождении. А как замечательно мы выглядели бы рядом, стоя рука об руку и поднимая священную чашу в честь возобновления нашего свободного содружества! Каким великолепием сверкала бы моя супруга в Порт-Каре, когда мы сидели бы на царственных тронах в трапезной зале моего похожего на дворец дома, дома великого Боска! С моим могуществом и богатством мы, безусловно, очень скоро стали бы убаром и убарой. Драгоценности и наряды, которыми бы я осыпал ее, были бы самыми пышными и красивыми не только в Порт-Каре, но и на всем Горе!

Но теперь я уже не мог представить ее рядом с собой на носу «Терсефоры», с триумфом возвратившейся в Порт-Кар и торжественно плывущей по широким городским каналам под аккомпанемент ликующих криков восхищенных горожан, осыпающих судно букетами цветов. Теперь для нее все это потеряно. Теперь она только рабыня, такая же, как Шира, как Гренна или любая другая.

Прежде она была дочерью убара. Теперь она стала никем, безродной отщепенкой. Она уже никогда не сможет сочетаться с кем бы то ни было узами свободной спутницы. Даже будучи отпущенной на волю, Талена, не имея родственных связей, отлученная от семьи, окажется причисленной к самой низшей касте свободных граждан, получит статус, приравнивающий ее к какой-нибудь крестьянской девчонке из самого захудалого, заброшенного селения. Даже получив свободу, она останется среди самых презренных женщин Гора. Она будет лишена всего, что только может иметь человек; у нее не останется даже ошейника, который есть у каждого раба.

Устремив невидящий взгляд в бездонное небо, я снова горько рассмеялся. Какими глупыми оказались все мои мечты! Слава, которая, казалось, уже была у меня в руках, ускользнула от меня, и теперь, конечно, навсегда. А ведь я мог вскоре послать в Ар официальное сообщение о том, что дочь убара этого славного города спасена и находится в полной безопасности в доме Боска, что она — супруга Боска, великого Боска, адмирала Порт-Кара, жемчужины блистательной Тассы. Из нас получилась бы блестящая пара. Это был бы великолепный, превосходный союз. Высокородная красавица Талена придала бы ему должный блеск своим богатством и влиянием. Кто знает, каких высот смог бы достичь тогда Боск? Возможно, в свое время в Порт-Каре появился бы властитель, который подчинил бы себе городской Совет Капитанов. И возможно, когда-нибудь из союза Ара и Порт-Кара родился бы союз свободных городов, который мог бы возглавить единственный убар, распространивший свою безраздельную власть на всю империю. Совсем не исключено, что этим убаром мог бы стать Боск. Мы были бы блестящей и могущественной парой, завистью и надеждой всего Гора — я, Боск, непревзойденный Боск, и моя супруга, красавица Талена, дочь великого убара. Нет таких высот, какие мы не покорили бы вдвоем!

Но всему этому не суждено был» осуществиться.

Теперь Талена отлучена от родственных уз. Теперь она лишена семьи. Она больше не дочь Марленуса. Она стала рабыней, каких тысячи и тысячи по всему Гору, обычной рабыней, хорошенькой и ничтожной. Она уже никогда не сможет украсить собой союз со свободнорожденным мужчиной. Даже выпущенная на волю, без кастовой принадлежности, без родственных отношений, она по своему социальному положению окажется среди самых ничтожных, самых презренных женщин Гора. Она больше никому не нужна. Вероятно, даже более милосердно по отношению к ней было бы оставить ее рабыней. Тогда бы она по крайней мере имела свой ошейник.

Я запрокинул голову и горько рассмеялся.

Талена больше никому не нужна.

А я, такой глупец, сломя голову бросился в эту авантюру, в леса, чтобы, подвергая опасности собственную жизнь, спасти ту, которая могла бы приумножить богатства и величие дома Боска. Спасти полнейшее ничтожество без роду, без племени. Даже Марленус, ее отец, отказался от нее и увел своих людей из леса. А я, считавший себя в начале экспедиции таким героем, таким смелым и проницательным, таким непобедимым, лежу теперь на затерянной среди бесконечных северных лесов поляне, связанный и никчемный, беспомощный пленник женщин-пантер.

Я поднял глаза.

Надо мной снова стояла Вьерна. Во всем ее облике чувствовалось высокомерие. Она держалась с подчеркнутым превосходством, столь свойственным лесным разбойницам. В руке девушка держала короткое копье, а на поясе у нее все так же висел охотничий нож. Она склонилась надо мной, глядя холодно и снисходительно.

— Луны уже взошли, — заметила стоящая за ее спиной девушка-пантера, не сводившая с меня глаз.

— У нас не так много времени, — напомнила Мира. — Луны скоро засияют в полную силу.

— Давайте начинать, — предложил кто-то из девушек.

Вьерна снова посмотрела на меня.

— Ты хотел сделать нас рабынями, — отчетливо выговаривая каждое слово, произнесла разбойница, — так стань же рабом ты сам!

Я похолодел от ужаса.

— Обрить ему голову! — приказала Вьерна.

Я отчаянно рванулся в жестких кожаных ремнях, но две девушки-пантеры крепко держали мою голову, а Мира, опустившись на колени, бритвенным ножом быстрыми движениями выбрила на моей голове полосу в два с половиной дюйма шириной, протянувшуюся ото лба до самой шеи.

— Ну вот, — удовлетворенно сказала Вьерна, — теперь каждый сразу увидит, что ты побывал в руках женщин.

Я был вне себя от бешенства.

— Раб! — презрительно бросила мне Мира.

— Что вы собираетесь сделать со мной и моими людьми? — требовательно спросил я.

— Принесите плеть, — распорядилась Вьерна. Мира с радостной поспешностью вскочила на ноги.

— Я уже говорила тебе, что рабу не подобает проявлять любопытство, — наставительно произнесла Вьерна.

Мира вернулась, неся длинную плеть для рабов.

— Высеки его, — приказала ей Вьерна.

Кожаные концы плети обожгли мое тело. Затем еще раз, и еще…

Я стиснул зубы.

— Достаточно, — распорядилась Вьерна.

Я больше не задам им ни одного вопроса. Я не желаю, чтобы эти мерзавки истязали меня.

Мира со смехом отбросила плеть в сторону.

Они, конечно, не хотели избивать меня по-настоящему. Это был всего лишь небольшой урок послушания. Ну что ж, я запомню его надолго.

Девушки тем временем собрались вокруг меня и опустились на колени. Они молчали, и тишину ночи нарушало лишь их глубокое, тяжелое дыхание.

Я поднял глаза к небу. Прямо надо мной сияли три полные луны, одна большая и две поменьше. Они торжественно плыли среди ночного безмолвия, посылая на землю свой таинственный мерцающий свет.

Женщины-пантеры отложили оружие. Они сидели, на корточках и запрокинув головы к небу. Я заметил, что дыхание их участилось, а устремленные на луны взгляды начали стекленеть. Губы их приоткрылись, а залитые холодным лунным светом лица постепенно приобретали отрешенное выражение. Девушки медленно, словно нехотя, принялись раскачиваться из стороны в сторону. Из их груди вырвался глухой стон. Руки взлетели над головами, устремившись к бесконечно далеким лунам. Теперь их стоны напоминали монотонный вой, а раскачивания становились все быстрее. Мороз пробежал у меня по коже. Еще через минуту женщины-пантеры принялись испускать пронзительные вопли, с каждым мгновением становившиеся все более дикими, лица приняли безумное выражение, а воздетые к небу руки с судорожно растопыренными, скрюченными пальцами казались сейчас когтями хищников.

Мира вскочила на ноги и, сорвав с себя толстые шкуры, подставила грудь мерцающему лунному свету. На лице ее застыл дикий оскал, воздетые кверху руки словно царапали ночное небо. Следом за ней сорвалась с места еще одна девушка, а затем и еще одна… Только Вьерна продолжала сидеть, положив руки на колени и устремив отрешенный взгляд к трем безразличным ко всему происходящему на земле горианским лунам.

Я тоже был больше занят планами собственного освобождения, нежели созерцанием сцены этого массового идиотизма. Снова и снова я пытался развязать или хотя бы немного ослабить жесткие ремни, стягивающие запястья, но все было напрасно.

Вдруг Мира с пронзительным криком сорвала с себя остатки шкур, прикрывавших тело, и вся окунулась в потоки холодного лунного света. Ее примеру последовали остальные девушки. Теперь на них оставались только тускло мерцающие золотые украшения. Сейчас уже ничто не отличало их, рычащих и кружащихся в дикой, неистовой пляске, от свирепых лесных хищниц, имя которых они себе присвоили.

Внезапно они застыли на месте, но лица и руки оставались все так же обращенными к небу.

И тут Вьерна, запрокинув голову назад, испустила душераздирающий дикий вой, напоминающий предсмертный вопль смертельно раненного зверя. Она медленно поднялась на ноги и, не спуская с меня горящего взгляда, сорвала с себя толстые шкуры.

При виде ее безупречного тела я почувствовал, как кровь быстрее побежала по жилам.

Теперь уже все девушки медленно повернулись ко мне. Они с трудом переводили дыхание, а глаза их пылали безумием.

Я лежал перед ними совершенно беспомощный. Внезапно они одновременно подняли с земли свои копья и, направив их на меня, стали медленно приближаться.

Вдруг одно из копий метнулось ко мне; на мгновение его наконечник застыл в каком-нибудь дюйме от моего тела и тут же отпрянул назад. Если бы владелец копья хотел лишить меня жизни, я, безусловно, был бы уже мертв.

Девушки медленно двинулись вокруг меня в невообразимом танце. Их движения были полны неистовства и дикой грации.

Я лежал в самом центре образованного ими круга. Не останавливаясь, они одна за другой поочередно испускали боевой клич и резко ударяли в меня копьем, останавливая его наконечник в дюйме от моего тела. Никто из них даже не ранил меня, хотя любой такой удар мог бы оказаться смертельным. Выпады девушек и имитируемые ими удары были столь быстрыми и неожиданными, что вскоре я чувствовал собственную беззащитность каждой клеточкой тела. Я был их добычей. Их жертвой.

Танец становился все более неистовым, все более диким, наконечники копий мелькали у меня перед глазами все чаще. И вдруг девушки по какой-то команде на мгновение замерли и тут же с истошным воплем одновременно направили свои копья прямо мне в сердце.

Я не смог удержаться от крика.

Ни одно из копий не коснулось меня. Девушки отбросили их в сторону и, опустившись рядом со мной на колени, разом принялись ласкать и целовать мое тело.

Я застонал от отчаяния. Долго сопротивляться я им не смогу.

Вьерна подняла голову и рассмеялась мне в лицо.

— Мы тебя изнасилуем, — сообщила она.

Я в который раз рванулся в жестких путах, но девушки, навалившись, прижали меня к земле. Я начал задыхаться, почувствовал чьи-то зубы на своем плече и отчаянным рывком отвернул лицо от впивающихся в меня губ.

Вдруг за спинами сгрудившихся надо мной женщин я заметил в темноте какое-то движение. Одна из девушек громко вскрикнула, и чьи-то руки оторвали ее от меня.

Девушки недоуменно оглянулись. Ошеломленные, они не успели даже опомниться, как оказавшиеся на поляне мужчины одну за другой быстро расшвыряли их в стороны и заломили им руки за спину.

Человека, державшего Вьерну, я узнал сразу.

— Приветствую тебя, — сказал Марленус из Ара.

10

МАРЛЕНУСУ ЕСТЬ О ЧЕМ ПОГОВОРИТЬ

Руки девушек связали за спиной.

Марленус передал Вьерну одному из своих людей, туго стянувшему веревкой ее запястья. Потом наклонился и охотничьим ножом перерезал кожаные ремни, которыми я был привязан к деревянному каркасу.

— Марленус! Марленус! — донесся до меня женский голос.

Одна из девушек со связанными за спиной руками бросилась вперед, но оказавшийся рядом коренастый мужчина удержал ее.

— Это я, Мира! — закричала девушка. — Мира!

Марленус обернулся.

— Отпустите ее, — приказал он державшему ее человеку.

Тот развязал девушке руки.

Она подняла с земли свои шкуры и надела их, перебросив через левое плечо.

— Предательница! — крикнула ей Вьерна, вырываясь из рук державшего ее мужчины. — Предательница!

Мира неспешно подошла к своей бывшей предводительнице и плюнула ей в лицо.

— Рабыня, — с брезгливым презрением процедила она сквозь зубы.

Вьерна тщетно пыталась вырваться, но державший ее мужчина оказался гораздо сильнее.

— Ты сможешь взять любой город, — заметил Марленус, — если сумеешь доставить свое золото за его стены.

Я сидел, растирая затекшие запястья и лодыжки.

— Спасибо, Марленус из Ара.

— Я буду главной в банде после Хуры, когда ее разбойницы займут эту часть леса, — с горящими от возбуждения глазами сообщила Мира своей бывшей соплеменнице.

Вьерна не ответила.

Марленус поднялся на ноги, и я с трудом последовал его примеру. Он снял с себя плащ и набросил его мне на плечи.

— Благодарю, убар, — с чувством произнес я, оборачивая плащ вокруг тела наподобие туники.

Марленус, как всегда, излучал царственное величие. Он действительно был убаром из убаров.

— Привяжите эту женщину к деревянной раме, — сказал он, указав на Вьерну.

Четверо мужчин, широко разведя разбойнице руки и ноги, привязали ее к деревянным балкам кожаными ремнями, которыми совсем недавно стягивали мои щиколотки и запястья. Она лежала на том самом месте, где до этого пришлось лежать мне.

Марленус смотрел на нее сверху вниз.

— Ты доставила мне много неприятностей, разбойница, — сказал он.

Остальных девушек-пантер, за исключением Миры, связали вместе: их соединяла длинная веревка, перетягивающая правую щиколотку каждой.

— Но хотя ты и разбойница, — продолжал Марленус, — ты все же остаешься женщиной.

Вьерна подняла на него удивленный взгляд.

— Именно поэтому, — заключил великий убар, — я не повесил тебя прямо здесь же, на одном из этих деревьев.

Она продолжала пристально смотреть на него. Их взгляды встретились.

— Возблагодари судьбу, что ты женщина. Только это спасло сейчас твою жизнь.

Кулаки Вьерны напряженно сжались. Она попыталась пошевелиться, но кожаные ремни держали надежно.

— Да, — глядя на нее сверху вниз, повторил Марленус, — только то, что ты женщина, спасло твою жизнь.

Мне показалось, что в обращенных к Марленусу глазах Вьерны, гордой, неприступной Вьерны, блеснули слезы. Она поспешно отвернулась. Значит, только ее пол спас ей жизнь. Ее пощадили только потому, что она женщина!

— Мне известно, что скоро в этой части леса появится новая банда женщин-пантер, очень многочисленная, — сообщил я. — Нужно уйти отсюда до их появления.

Марленус рассмеялся.

— Ты имеешь в виду разбойниц Хуры? Их нанял я.

Вьерна застонала от переполнившего ее бешенства. Марленус окинул ее безразличным взглядом.

— Я решил, что они могут оказаться полезными в моей охоте. — Он указал на Вьерну носком сапога. — Но вот эта девица, — продолжал он, кивнув в сторону Миры, — оказалась для нас полезнее всех остальных. На мои деньги Хура сколотила себе, наверное, самую сильную в лесу банду. Те же деньги помогли мне расположить к себе и Миру, не последнего человека вот в этой банде. — Он окинул взглядом связанных разбойниц.

— Мира получила еще не все золото, — напомнила бывшая соплеменница Вьерны.

— Да, — согласился Марленус и, достав из-за пояса увесистый кожаный кошель, протянул его девушке.

— Благодарю вас, убар.

— И за это она выдала вам месторасположение лагеря Вьерны и зону обитания ее банды, — уточнил я.

— Совершенно верно.

— А что с моими людьми, оставшимися в лагере? — спросил я.

— Сначала мы пришли в лагерь, — ответил Марленус. — Там мы и освободили их.

— Хорошо.

— Но их головы уже успели обрить, — добавил Марленус.

Я пожал плечами.

— Некоторые из них, по-видимому, разбойники? — поинтересовался Марленус.

— Эти люди пришли со мной, — ответил я. Марленус рассмеялся.

— Мы освободили их всех, — сообщил он.

— Большое спасибо, убар. Я в долгу перед вами, — сказал я.

— Как вы собираетесь с нами поступить? — вмешалась в наш разговор Вьерна.

— Рабыне не подобает проявлять любопытство, — напомнил ей Марленус. — Ты можешь быть сурово наказана за это.

Вьерна стиснула зубы; она буквально кипела от ярости.

— Мы оба друг у друга в долгу, — вернулся к разговору Марленус, кладя руки мне на плечи. Он еще не забыл свое возвращение на трон Ара.

— Вы изгнали меня из Ара, — напомнил я ему, — и отказали мне в хлебе, соли и очаге.

— Верно, — согласился Марленус, — поскольку некогда ты похитил священный Домашний Камень Ара.

Я промолчал.

— Верные люди, — продолжал Марленус, — сообщили мне, что ты отправился в северные леса. — Он усмехнулся. — Я надеялся тебя здесь встретить, хотя и в несколько ином виде. — Он взглянул на выбритую полосу у меня на голове.

Я раздраженно отвернулся.

— Не огорчайся: не ты первый и не ты последний, кто попадает в руки лесных разбойниц, — миролюбиво заметил он. — Хочешь надеть шапку?

— Нет, — ответил я.

— Пойдем с нами в лагерь, к северу от Лауриса, — предложил Марленус. — Ты будешь принят там подобающим образом.

— Надеюсь, ваш лагерь не является частью Ара, с его традициями и законами? — осведомился я.

— Нет, — рассмеялся Марленус. — Ар только там, где хранится его священный Домашний Камень. Пойдем, — повторил он, — ты будешь желанным гостем. Обещаю никак не притеснять тебя и не унижать твоего достоинства.

— Вы очень любезны, — отозвался я. — Даже не верится!

— Ну, не будь таким язвительным, — улыбнулся Марленус.

— Хорошо, — кивнул я.

Я огляделся по сторонам и заметил Миру. Она уже надела пояс и нацепила на него охотничий нож. В руках девушка держала короткое копье.

— Мира проявила большую сообразительность, — сказал я. — Она сообщила, будто вы и ваши люди оставили леса и возвратились в Ар. Представляете, она даже сочинила, будто вы отреклись от Талены, и в доказательство предъявила фальшивый документ, сделанный, очевидно, с большим мастерством.

Взгляд Марленуса внезапно посуровел.

— Простите меня, убар. — Я уже все понял без слов.

— Документ настоящий, — сказал Марленус. — Действуя через Миру, с которой я поддерживал связь, Талена с ведома Вьерны умоляла меня выкупить ее. Немыслимый для свободной женщины поступок!

— Значит, вы действительно отреклись от нее?

— Безусловно. И даже юридически закрепил это. И давай поговорим о чем-нибудь другом. С меня достаточно позора. Я поступил так, как требовал мой долг, долг воина, отца и убара.

— Но как же Талена? — не выдержал я.

— Кто такая? — спросил Марленус. — О ком ты говоришь?

Я молчал. Марленус обернулся к Вьерне:

— Насколько я понимаю, именно у тебя находится девушка, рабыня, которую я когда-то знал.

Вьерна не ответила.

— Я хочу освободить ее, — продолжал Марленус. — Ее доставят в Ар и, вероятно, поселят в одной из комнат во дворце убара.

— Вы заберете Талену с собой? — спросил я.

— Ей назначат соответствующий пансион и отведут комнату во дворце, — ответил Марленус.

Вьерна подняла на нас глаза.

— Рабыня недалеко от обменного пункта, — сказала она. — Ее держали там.

— Хорошо, — царственно кивнул Марленус.

Вьерна не сводила с него глаз.

— Удача никогда не изменяет вам, Марленус из Ара? Вы не знаете поражений?

Марленус окинул ее безразличным взглядом и отошел посмотреть на выстроенных в ряд остальных разбойниц банды. Они стояли неподвижно, связанные все вместе длинной веревкой, протянувшейся от щиколотки правой ноги одной девушки к другой. Марленус внимательно осмотрел их, ненадолго задерживаясь возле каждой и время от времени поднимая кому-то из них подбородок, чтобы лучше рассмотреть лицо.

— Красавицы, — наконец заметил он.

Девушки не сводили с него испуганных глаз. Он обернулся к своим людям:

— Многие ли из вас захватили собой рабские ошейники?

Ответом ему был дружный смех.

— Да, мои красавицы, — он обвел глазами длинный ряд разбойниц, — мы считали вас более предусмотрительными.

Пленницы обменялись озабоченными взглядами.

— Ну что ж. Тогда наденьте на них ошейники убара, — распорядился Марленус.

Охотники поспешили к пленницам и защелкнули на горле каждой из них металлические ошейники с инициалами убара Ара.

Марленус вернулся к Вьерне, привязанной к брусьям лежащего на земле каркаса.

— А для меня, убар, ошейника не нашлось? — с вызовом осведомилась она.

— В лагере, прелесть моя, у меня найдется для тебя все, что нужно, — пообещал Марленус.

Убар держался с разбойницей подчеркнуто учтиво, как с женщиной, а не как с достойным противником.

— На этот раз я не повторю прежних ошибок, — сказал Марленус.

В обращенном к нему взгляде Вьерны появилось жалкое, униженное выражение.

— Теперь среди моих людей нет предателей и шпионов из Трева. Сейчас каждый из моих спутников — человек проверенный, достойный, товарищ по оружию, гражданин славного Ара.

Вьерна молча отвернулась.

— К тому же в прошлый раз я пытался доставить тебя в Ар с определенными почестями, со свитой охранников, в прочной клетке, с крепкими мужскими наручниками на руках.

— А сейчас? — холодно спросила она.

— Сейчас я вспомнил то, что упустил из виду в прошлый раз, — ответил Марленус. — Ты всего лишь женщина.

Разбойница сердито фыркнула.

— Вам все же следует хорошенько заковать меня в кандалы, убар, — предупредила она Марленуса.

— Нет. Думаю, обычных рабских наручников будет вполне достаточно, — возразил тот.

Вьерна яростно забилась в надежно удерживающих ее кожаных ремнях.

— Эти украшения тебе тоже не понадобятся. — Он указал на ее браслеты и длинные золотые бусы. — Тебя от них избавят.

— Позвольте мне по крайней мере надеть шкуры пантер, чтобы прикрыть наготу, — потребовала Вьерна.

— Ты будешь носить шелковое одеяние рабыни, — ответил Марленус.

— Нет! Ни за что! — Она изо всех сил сжала кулаки.

— И в Ар ты вернешься не как захваченная в бою пленница, а верхом на тарне, как обычная рабыня.

Вьерна со стоном закрыла глаза. Марленус, терпеливый, как настоящий охотник, дождался, пока она снова посмотрела на него.

— В лагере ты будешь пользоваться румянами для лица.

В глазах девушки появился ужас.

— Уши тебя проколют и вденут серьги. Вьерна поспешно отвернулась и разрыдалась.

— Плачешь ты совсем как обычная женщина, — заметил Марленус.

Вьерна вскрикнула от отчаяния и разразилась целым потоком слез.

Марленус сидел рядом с пленницей, скрестив перед собой ноги, и наблюдал за ней. Он рассматривал с величайшим вниманием, изучал ее. Настоящий горианский хозяин должен знать каждый дюйм тела своей рабыни, каждый ее волосок. С одной стороны, она обычная рабыня, ничего не значит для него, но с другой — она одна из его женщин. И он должен знать ее полностью, целиком, каждый дюйм ее тела, каждую клеточку ее мозга. Меньшее его не устроит. Это его собственность. Настоящий хозяин должен хорошо знать то, что ему принадлежит.

Наконец Марленус поднял на меня глаз и кивнул на длинную шеренгу разбойниц с уже надетыми на них ошейниками, продолжавших предпринимать жалкие попытки вырваться из рук удерживающих их мужчин.

— Если хочешь, можешь выбрать себе любую из них, — предложил он.

— Нет, убар, — отказался я.

Марленус поднялся на ноги.

— Мы заночуем в лагере Вьерны. Утром вернемся в наш лагерь, к северу от Лауриса. — Он обернулся к своим людям. — Представьте этих рабынь их бывшей предводительнице.

Одну за другой связанных девушек проводили мимо Вьерны. Некоторые сопротивлялись, но разбойнице дали возможность заглянуть в лицо каждой. После этого рабынь увели, подталкивая в спину тупыми концами копий. Многие девушки плакали. Вьерна бесстрастно смотрела им вслед.

— В лагере, — сообщил ей Марленус, — мы наденем на каждую из них отдельные кандалы.

С этими словами он освободил ей руки и отвязал кожаный ремень с ее левой лодыжки. Правая нога у разбойницы оставалась привязанной к брусьям деревянного каркаса.

— Встань, — приказал он. Вьерна поднялась.

— Руки, — скомандовал Марленус.

Она ответила ему полным ненависти взглядом.

— Руки! — настойчиво повторил убар.

Пленница тряхнула длинной гривой волос и, повернувшись к Марленусу спиной, скрестила запястья. Марленус защелкнул на них наручники для рабов.

— Ничего прочнее у вас не нашлось? — дерзко поинтересовалась разбойница.

— Для начала попробуй освободиться от этих, — ответил Марленус.

Девушка с редкостным упрямством пыталась разорвать тонкую на вид металлическую цепь наручников. Усилия ее, конечно, оказались напрасными.

— Эти наручники специально рассчитаны на рабыню, — пояснил Марленус. — Для женщины их вполне достаточно.

В глазах Вьерны появилась ненависть.

— Ведь ты — всего лишь женщина, красавица, не так ли? — воскликнул Марленус.

Вьерна гневно вскинула голову и отвернулась.

Марленус достал веревочную петлю и накинул ее на шею разбойницы, а свободный конец веревки привязал к своему поясу. После этого нагнулся и ножом перерезал кожаный ремень, что удерживал девушку у лежащей на земле деревянной рамы.

Вьерна стояла перед ним со скованными за спиной руками, с веревочной петлей на шее, свободный конец которой был завязан на поясе Марленуса.

— Удача никогда не изменяет вам, убар? — снова спросила разбойница. — Вам неведомы поражения?

Марленус рассмеялся.

— Давай-давай, маленький табук, — весело ответил он, — веди нас в стойло!

Вьерна стиснула кулаки и, круто развернувшись, повела нас к своему лагерю.

— Нам с тобой есть о чем поговорить, — идя за ней следом, задумчиво произнес Марленус. — Мы с тобой очень давно не виделись.

11

ГОРИЦВЕТ В РУКАХ МАРЛЕНУСА

Мы с Марленусом ужинали, сидя в его лагере в нескольких пасангах к северу от Лауриса.

Полог громадной, растянутой на восьми высоких шестах охотничьей палатки убара был откинут, и со своего места за низким столом я мог видеть веревки, натягивающие края нашей палатки, а чуть поодаль — внутреннюю стену частокола, построенного из толстых заостренных ветвей. Видел я и людей Марленуса, сидящих у костров, и разложенные тут и там всевозможные коробки, и скатанный в рулоны брезент, и рамы с натянутыми для просушивания шкурами, свидетельствующими об удачной охоте. Я знал, что в больших деревянных клетках Марленус держит двух слинов и четырех лесных пантер, пойманных живыми.

— Вина! — приказал Марленус.

Красивая рабыня тут же наполнила его кубок.

— Не хочешь ли сыграть? — спросил Марленус, указывая на доску с уже расставленными в боевом порядке фигурами, готовыми начать сражение.

— Нет, — ответил я.

Настроение сейчас было не для игры. Мне уже приходилось меряться с ним силами. Его атаки всегда отличались сокрушительной напористостью. Я и сам играю в довольно агрессивной манере, но в поединках с Марленусом чаще вынужден защищаться. Играть с ним можно, лишь обороняясь, ведя позиционную борьбу и ожидая, когда он, увлекшись, допустит какую-нибудь ошибку. Однако он редко это себе позволял. Он был действительно превосходным игроком.

— Ну что ж, — ответил Марленус, — значит, играть сегодня не будем.

Я подвинул свой кубок. Рабыня наполнила его вином.

— Когда вы отправитесь к обменному пункту? — поинтересовался я.

Марленус уже находился в лагере пять дней, проводя большую часть времени на охоте. Однако еще ни разу он не предпринял попытки добраться до обменного пункта разбойниц, где томилась в рабстве Талена, или хотя бы подойти к нему поближе.

— Я еще не закончил охотиться, — ответил Марленус.

Он, по-видимому, вовсе не спешил освободить Талену.

— Гражданка Ара прозябает в рабстве, — попытался я укорить его.

— Мне нет дела до рабов, — ответил он.

— Но ведь она — гражданка Ара!

Марленус отхлебнул вина.

— Когда-то она, возможно, и являлась таковой. Но теперь она самая обычная рабыня.

Согласно закону, в глазах всех гориан раб — это животное, животное, а не человек. У него нет имени, за исключением того, которое пожелает дать ему его хозяин. У него нет кастовой принадлежности, нет гражданства. Он даже не существо, он — вещь, которую можно приобрести, продать, а то и просто выбросить за ненадобностью; он — вещь, которая может существовать лишь в качестве чьей-либо собственности, предмет, не более того.

— Речь ведь идет о Талене, — напомнил я.

— Я не знаю женщины с таким именем, — отрезал Марленус.

— И все же я не верю, что в вас не проснется жалость к рабыне, которая некогда являлась гражданкой Ара, какой бы ничтожной она теперь ни была.

— Верно, — согласился Марленус, — и я действительно выпущу ее на волю или, точнее, распоряжусь о том, чтобы ее выпустили. — Он задумчиво повертел в руках кубок и снова взглянул на меня. — Я пошлю кого-нибудь освободить ее, когда мы готовы будем вернуться в Ар.

— Понятно, — ответил я.

— Однако думаю, нам следует поохотиться здесь еще несколько дней.

Я пожал плечами.

— Конечно, убар. Это гораздо важнее.

Марленус щелкнул пальцами и указал на опустевший кубок. Стоявшая в углу палатки на коленях рабыня тут же подошла и наполнила его из большого двуручного кувшина. Она была очень красива.

— Мне тоже налей, — велел я.

Она наполнила мой кубок. Наши взгляды встретились. Рабыня опустила глаза. На ней была короткая прозрачная накидка из желтого шелка, сквозь которую ясно различалось рабское клеймо на левом бедре. На шее у нее, наполовину скрытый густыми светлыми волосами, виднелся узкий металлический ошейник.

— Оставь нас, рабыня, — распорядился Марленус.

Девушка поспешно удалилась. Сегодня вечером эту девушку наказали плетьми за попытку побега. Марленус вместе с двумя охотниками обнаружил ее уже через ан. С детских лет привыкший к охоте, убар стал непревзойденным мастером читать следы. Ускользнуть от него было невозможно. Не удалось и этой девчонке, так и не сумевшей понять, каким образом ее так быстро поймали и водворили назад, в лагерь.

Марленус передал беглянку своим людям и распорядился, чтобы ее наказали плетьми. Девушку привязали к столбу посредине лагеря и отсчитали десять ударов плетью. Ни сам Марленус, ни большинство находившихся в лагере не выразили к экзекуции никакого внимания. Это обычное наказание для рабыни, и девушка отделалась так легко, поскольку речь шла о первой попытке к бегству. К тому же она недавно носила ошейник и еще не успела в полной мере осознать свое новое положение.

Во время ее наказания мы с Марленусом разыгрывали очередную партию. Он как раз забрал одну из моих фигур, и я вынужден был отступить. После наказания девушку оставили стоять привязанной к столбу в течение двух анов. Затем Марленус приказал освободить ее и молча наблюдал, как она, морщась, растирает затекшие запястья.

— Никогда больше не пытайся бежать, — наконец предупредил убар девушку и отошел прочь.

Интересно, послушает ли Вьерна его совета? Из нее получится превосходная рабыня. Она великолепно сложена, в высшей степени сообразительна и горда. Марленус обращался с ней так же, как с любой другой новообращенной рабыней, не делая между ними никаких различий. Это не могло не бесить Вьерну, одну из самых известных разбойниц Гора. Однако в лагере Марленуса она была всего лишь обычной рабыней.

Больше года тому назад, когда он впервые поймал Вьерну во время охотничьей экспедиции, Марленус доставил девушку в Ар с почестями, как подобает достойному противнику, и обратил ее в рабство на официальной церемонии, устроенной на площади перед Центральным городским Цилиндром Ара. В этот раз он надел цепи на Вьерну и ее разбойниц в первый же вечер по прибытии в свой лагерь, так, словно она была самой обычной его пленницей. Вьерна прошла процедуру клеймения одиннадцатой, в порядке очереди, образовавшейся по мере доставления девушек в лагерь. Точно так же, без всякой церемонии, на нее был надет ошейник.

Тем не менее Марленус делал некоторое различие в обращении с девушками-пантерами и Вьерной, в отношениях с которой он держал себя как с самой обычной рабыней, подчеркивая при этом, что она — всего лишь женщина. Остальным разбойницам, хотя они продолжали содержаться в цепях, позволили носить в лагере Марленуса шкуры пантер. Вьерна же была облачена в прозрачные шелка рабыни. Марленусу казалось важным отделить ее от остальных девушек. Но это было только частью его плана; другой, думаю, не менее важной причиной для облачения ее в шелка послужило его желание, желание хозяина, видеть тело своей рабыни и наслаждаться ее красотой.

Когда Вьерну только облачили в прозрачную шелковую тунику, охранник провел ее в наручниках мимо бывших соплеменниц, выстроенных в ряд возле частокола и расправляющих на себе шкуры пантер. Разбойницы встретили свою предводительницу издевательскими насмешками.

— Из тебя получилась очень хорошенькая рабыня! — кричали они ей вдогонку. — Старайся как следует!

Вьерна попыталась пнуть их ногой, но охранник без труда удержал ее рядом с собой: в конце концов, она всего лишь женщина.

Под градом насмешек Вьерна проследовала за охранником до палатки, отведенной под кухни. Здесь она проводила большую часть времени, обучаясь готовить пищу и накрывать на стол, а когда Марленус садился обедать, она неизменно прислуживала ему, стоя неподалеку и ожидая его малейшего жеста или взгляда, чтобы сменить блюдо или наполнить кубок вином.

— Вы еще не использовали ее? — поинтересовался я у Марленуса.

Вьерна наполняла его кубок, но это не мешало нашей беседе: при рабах можно говорить свободно.

— Достаточно, — остановил ее Марленус, и девушка подхватив кувшин с вином, поспешно отошла в сторону и опустилась на колени, дожидаясь, когда она понадобится вновь.

Марленус обернулся и проводил ее взглядом.

— Нет, я ее еще не использовал. Она совершенная дикарка, ничего не знает и не умеет.

Вьерна, стоя на коленях, не сводила с него пылающих ненавистью глаз. Ее горло стягивал ошейник убара. Шелковые одежды Марленуса жгли ее тело. Она судорожно сжала кулаки и отвернулась.

— На первый взгляд, — продолжал Марленус, изучивший за свою жизнь тысячи женщин, — может показаться, что она уже готова к использованию. Но это впечатление ошибочно. Обрати внимание на то, как она держится, на ее скованность, на эти опущенные плечи. Она слишком неуклюжа.

Девушка крепче стиснула ручки кувшина с вином. Костяшки ее пальцев побелели.

— Сними с себя одежды и поднимись, — приказал Марленус.

Вьерна послушно встала на ноги.

— Ты видишь? — спросил Марленус.

Я окинул ее внимательным взглядом. Девушка опустила глаза. Она была невероятно красива. Однако чувствовалось в ней нечто такое, что крайне невыгодно отличало ее красоту от нежности, мягкости и искреннего желания доставить радость, неизменно ощущаемых в таких девушках, как, например, Кара.

Возможно, это ощущение возникало из-за особого разворота плеч или не по-женски грубых, мускулистых рук, которые, свисая словно плети, казались случайно прилепленными к телу. Обычно ладони стоящей девушки покоятся у нее на бедрах.

— Положи ладони на бедра, — сказал ей Марленус.

— Животное, — процедила она сквозь зубы, неуклюже кладя руки на бедра. В каждом ее движении ощущалась неестественность и напряженность.

— Повернись, — распорядился Марленус. Она повиновалась.

Я с удовольствием рассматривал все изгибы тела рабыни.

— Она великолепна, — не замедлил я поделиться своими впечатлениями.

— Да, — согласился Марленус. — Но обрати внимание на то, как она стоит.

— Вижу, — сказал я.

Вьерна действительно являла собой интересное зрелище. Голова ее с подчеркнутым высокомерием была откинута назад, плечи расправлены, как у воина на параде, руки сжаты в кулаки, а вес тела перенесен на пятки, что придавало угловатости всей ее фигуре.

Я представил, как стояла бы на месте Вьерны Кара, с каким грациозным изяществом повернулась бы она, зная, что ее плавные естественные движения радуют глаз хозяев, и получая от этого особое удовольствие. Мы внимательно рассматривали Вьерну. Ничто не могло укрыться от наших глаз.

— Повернись к нам, — приказал Марленус.

Едва сдерживая раздражение, девушка повернулась к нам лицом.

— Теперь ты видишь, — сказал Марленус, — что, хотя эта женщина и красива, она совершенно ни к чему не готова.

Я не мог с ним не согласиться.

— Одевайся, — бросил Вьерне Марленус.

Рабыня, кипя от ярости, наклонилась, подхватила с пола шелковую накидку и нацепила ее на себя, после чего с недовольной гримасой снова подняла на нас глаза.

— Ну, посмотри на нее, — сказал Марленус. Я последовал его совету.

— Никчемная, неумелая, — подытожил он свои наблюдения.

Небрежным жестом он приказал девушке занять свое место, и та поспешно опустилась на колени, вцепившись в ручки кувшина и замерев в ожидании момента, когда потребуется обслужить нас.

Марленус не сводил неодобрительного взгляда со своей красивой, но неловкой рабыни.

— В каждом ее движении ощущается только дерзость, упрямство, глупое, ничем не обоснованное высокомерие и холодность, холодность во всем, что бы она ни делала, — недовольно заметил убар.

— В природе тоже так, — попытался я его успокоить. — В период одиннадцатой переходной стрелки большинство рек замерзает, но с приходом месяца ен-кар они оттаивают снова.

— Налей нам вина, — приказал Вьерне Марленус, — и оставь одних.

Девушка послушно наполнила нам кубки и вышла из палатки. Проводив ее хмурым взглядом, Марленус посмотрел на меня.

— В своих рабынях, — сказал он, — холодности я не допускаю.

— Придет время, — усмехнулся я, — и она, конечно, научится понимать, к чему обязывает клеймо на ее теле. Тогда шелка рабыни и ошейник уже не будут для нее такой мукой. — Я отхлебнул вина. — В ен-каре все реки становятся полноводными.

Марленус рассмеялся. Я удивленно посмотрел на него.

— Я ведь убар, — напомнил он.

— Не понимаю, — признался я.

— В чем будет моя заслуга, если через несколько месяцев она сама поймет, к чему обязывают ее клеймо, ошейник и шелка? Как проявится мое влияние, если по прошествии месяцев она сама будет решать, вдевать или нет в свои волосы цветок талендра в знак любви к хозяину? Неужели ты действительно считаешь, что я, Марленус, убар Ара, буду дожидаться прихода месяца ен-кар?

— Нет, — покачал я головой, — не считаю.

— Кто-нибудь другой, может, и готов ждать, пока теплые ветры ен-кара сломают на реках лед, но я, Марленус, себе этого не позволю.

Я заглянул ему в глаза.

— В обладании женщиной, — продолжал он, — как в игре, необходимо взять инициативу в свои руки. Нужно силой и натиском сломать и уничтожить защиту противника. Эта девчонка должна быть растоптана, раздавлена!

— Подчинена, — уточнил я.

— Совершенно верно, — подтвердил Марленус.

Убар начинал жестокую игру. Я мысленно пожалел Вьерну, тем более что она и не подозревала, как тяжело придется ей в разыгрываемой партии.

Перед нами в широкой вазе стояли ярко-алые фламиниумы, называемые в народе горицветами; крупные бутоны уже полностью раскрылись и выпустили свои нежные лепестки навстречу солнечному свету. Марленус протянул руку и взял один из цветков. На его громадной ладони цветок казался особенно хрупким и беспомощным. Марленус начал медленно сжимать ладонь.

— Если бы ты был этим цветком и умел говорить, как бы ты поступил? — поинтересовался он.

— Думаю, попросил бы пощады, — ответил я.

— Вот именно, — согласился мой собеседник.

— Но Вьерна обладает большой силой воли, — возразил я. — Она чрезвычайно горда и очень сообразительна.

— И это как раз то, что нужно, — заметил Марленус. Его пальцы сжались сильнее. — Попав в неволю, такие женщины становятся особенно жалкими и ничтожными. Из них получаются отличные рабыни.

— Мне доводилось слышать об этом, — признался я.

Действительно, женщины, отличающиеся незаурядным умом и богатым воображением, особенно если они красивы и высокородны, пользуются на горианских невольничьих рынках особым спросом. Развитое воображение и интеллект, которые, с точки зрения обычного землянина, необходимы женщине значительно меньше внешней привлекательности, для горианина имеют огромную ценность. За образованную женщину на невольничьих торгах всегда дадут больше, чем за ее красивую, но менее умную подругу. В отличие от землян, к глупым женщинам гориане проявляют очень незначительный интерес. Идеальной, с точки зрения горианского рабовладельца, может считаться только обладающая богатым воображением и развитым интеллектом красивая женщина, волевая, гордая и свободная. Сделать хорошую рабыню именно из такой женщины доставит горианину особое удовольствие.

Может показаться невероятным, но, попав в неволю, пройдя процедуру клеймения и обращения в рабство, научившись понимать, к чему обязывает их ошейник и легчайшая шелковая накидка, эти женщины становятся особенно беспомощными и ранимыми, из них получаются наиболее утонченные, самые желанные рабыни.

— А если цветок все же не попросит пощады? — спросил я.

— Тогда, — ответил Марленус, сжимая хрупкие лепестки в кулаке, — этот цветок уничтожат.

— Вы затеяли жестокую игру, — заметил я.

Марленус бросил цветок в широкую вазу, к остальным цветам, благополучно избежавшим расправы.

— Я — убар, — решительно заявил он.

Да, Марленус не станет ждать, пока сойдет лед и река снова станет полноводной. Он — убар. Он сокрушит ледяной панцирь и заставит воды реки бежать так, как ему нужно.

А Вьерна пребывает в совершенном неведении относительно того, что ее ожидает.

— Я сам решу, — продолжал Марленус, — когда ей следует вдеть в волосы талендр.

Я молча кивнул. Вьерна обречена. Поражение ее будет полным и окончательным.

— И когда вы начнете разыгрывать партию? — поинтересовался я.

— Игра началась, — ответил Марленус. — Моя противница уже сделала свой ход.

— Каким образом?

— Сегодня вечером она попытается бежать. Очевидно, на моем лице отразилось удивление.

Марленус рассмеялся.

— Разве не мы сами спровоцировали ее на эту попытку? — спросил он.

Он был прав. Сомневаюсь, чтобы Вьерна даже в неволе смогла долго выносить пристальное критическое изучение, которому мы сознательно подвергли ее в этот день.

— Но ты заметил, — поинтересовался Марленус, — что в последний раз она наполняла наши кубки вином совершенно иначе?

Я рассмеялся.

— Да, она сделала это, как настоящая рабыня.

— Вот именно, — подтвердил Марленус. — Она старалась налить вино так, как, по ее мнению, это должна была сделать рабыня. То есть она уже постепенно начинает воспринимать себя как рабыню. — Он усмехнулся. — Когда это восприятие станет для нее привычным, а затем и естественным, она даже двигаться начнет по-другому.

И опять я не мог с ним не согласиться. Настоящая рабыня осознает себя несвободной, принадлежащей хозяину. Это накладывает отпечаток на все, что она делает. Свободной женщине трудно, а подчас просто невозможно в точности повторить действия рабыни. Она не знает, что такое быть рабыней; она не имела возможности этому научиться. Точно так же рабыне трудно подражать женщине свободной. Поскольку в ее сознании глубоко укоренилось восприятие себя как человека подневольного, каждая мелочь в ее действиях будет отличать ее от свободной женщины. Сама свобода превратится для нее в утомительное бремя. Опытный рабовладелец всегда сумеет определить, какое социальное положение занимает та или иная горианская женщина. Нередки случаи, когда при захвате родного города неприятелем высокородные свободные женщины, опасаясь особо жестокого надругательства, сознательно проходят процедуру клеймения, надевают на себя ошейник и смешиваются со своими собственными рабынями. Тем не менее опознать такую женщину, выделить ее среди остальных несложно. Для этого существует великое множество способов. Достаточно, например, просто приказать такой женщине снять с себя одежду и пройти по комнате, в которой находится мужчина. Столь же несложно выделить среди свободных женщин беглую рабыню, пусть даже на ней будет скрывающий убор. Некогда в Ко-ро-ба я сам был свидетелем того, как на площади перед магистратом один из рабовладельцев опознал такую девушку, которую, кстати, никогда прежде не видел, и выделил ее среди двенадцати свободных женщин. Он всего-навсего попросил каждую из женщин наполнить его кубок вином и затем отойти в сторону. После того как все женщины сделали это, он поднялся на ноги и указал на одну из них.

— Я свободная женщина! — возмущенно закричала та. — Вы не имеете права!

Однако придворные офицеры по приказу главы города сняли с девушки скрывающий убор. Если бы рабовладелец ошибся и подобному унижению действительно подверглась свободная женщина, наказание его было бы ужасным. Тем не менее, когда с девушки сняли одежды и она предстала перед судьями обнаженная, присутствующие дружно зааплодировали. На бедре девушки стояло клеймо рабыни. Здесь же, на площади, на нее надели ошейник, наручники, и она была передана опознавшему ее рабовладельцу.

— Вьерна пыталась прислуживать нам, как настоящая рабыня, чтобы усыпить нашу бдительность, — вернулся Марленус к разговору.

— Значит, вы полагаете, что сегодня вечером она снова попытается бежать?

— Конечно, — ответил Марленус. — Думаю, что в настоящее время она уже выбралась из лагеря.

Я не мог скрыть удивления.

— Я отдал соответствующие распоряжения, так что ее исчезновения не заметят, — рассмеялся Марленус.

— Но ведь уже темно, — сказал я. — Нам будет непросто ее поймать.

— Мы сможем вернуть ее назад, когда пожелаем. Я приказал разбойницам Хуры оставаться неподалеку от нашего лагеря. Вьерна, видимо, уже попала к ним в руки, а если нет, то через пару дней я сам ее поймаю.

— Вы настолько в себе уверены?

— Вероятность того, что мы ее упустим, слишком мала. У меня есть ее постельные принадлежности, покрывало, которое я подменил сегодня утром, оставив ей взамен точно такое же. Она выстирала его, не предполагая, что ее старое покрывало осталось у нас.

— И если добавить к этому, что в Лаурисе найдется достаточно специально обученных слинов…

— Да, по запаху они без труда возьмут след, даже если к тому времени пройдет уже несколько дней.

Что и говорить, нет охотника лучше горианского слина.

— Но даже и без ее покрывала слину вполне достаточно запаха, оставшегося в убежище, в котором Вьерна провела прошлую ночь.

— Вы очень предусмотрительны, — заметил я.

— Гораздо предусмотрительнее, чем ты думаешь, — рассмеялся Марленус.

Он подошел к тяжелому сундуку, стоящему в дальнем конце палатки, и отпер его висевшим у него на поясе ключом. Из сундука достал небольшой отрез темно-красного шелка.

— Вчера она его надевала, — усмехнувшись, сообщил убар. — Один из моих людей, которого она не знает в лицо, притворился приехавшим в лагерь торговцем. Он сделал вид, будто хочет продать мне большой рулон шелка для одеяний рабыням для наслаждений. Он казался очень обеспокоенным тем, понравятся ли мне шелка или нет, и попросил у меня разрешения примерить их на Вьерне, стоявшей тут же, поблизости, чтобы я мог оценить, как шелк смотрится на теле. Я согласился посмотреть и приказал Вьерне надеть на себя отрез материи. После этого я сделал вид, будто приобретаю у торговца несколько рулонов шелка, а когда она сняла с себя отрез, который примеряла, мы отложили его в сторону, словно для того, чтобы позже выстирать его. — Он рассмеялся. — Но когда она ушла, я, конечно, запер отрез в сундуке.

Я подумал о том, что должен чувствовать человек, за которым гонится свирепый шестиногий слин, напоминающий покрытую густой плотной шерстью ящерицу с клыками.

— Да, ей не убежать, — задумчиво произнес я.

— Вьерна, однако, полагает, что ей представилась отличная возможность для побега. О присутствии поблизости разбойниц Хуры она не знает и не подозревает, что нам удалось сохранить ее покрывало и отрез материи, который был у нее на теле. Вьерна может опасаться лишь того, что мы прибегнем к помощи слинов: они сумеют взять след там, где она спала прошлой ночью.

— Значит, она решит, что ей представился великолепный шанс, упустить который она ни за что не захочет.

— Совершенно верно.

— А на самом деле у нее нет ни малейшего шанса.

— Ты прав, — согласился Марленус. — Ускользнуть ей не удастся.

— У бар, — послышалось у входа в палатку.

Мы обернулись. За отброшенным пологом показался один из охранников.

— Рабыня Вьерна убежала, — доложил он.

— Спасибо, воин, — поблагодарил его Марленус и жестом отослал воина прочь. — Ну вот, — повернулся он ко мне, — как видишь, наша игра в полном разгаре!

Я понимающе кивнул. Марленус обвел глазами палатку и остановил взгляд на игровой доске с расставленными на ней красными и желтыми фигурами.

— Не хочешь ли составить партию?

— Нет, убар, завтра, — отказался я. — Уже поздно.

— Ну, тогда спокойной ночи, — рассмеялся он.

Я встал и направился к выходу из палатки. Здесь на секунду остановился и оглянулся на Марленуса, сосредоточенно всматривающегося в положение фигур на доске, которая уже стояла перед ним на столике. Погруженный в глубокую задумчивость, он неторопливо передвигал фигуры, очевидно разыгрывая какую-то комбинацию. Я подумал о Вьерне, пробирающейся в эту минуту по ночному лесу, радостно взволнованной, задыхающейся от быстрого бега. Я снова посмотрел на великого у бара, задумчиво созерцавшего позицию на игровой доске.

Вьерна — грациозный маленький табук. Она даже не подозревает, что и сейчас бежит в невидимой для себя упряжке великого убара.

Едва Марленус передвинул своего тарнсмена к копьеносцу убара, на клетку восемь, как от ворот лагеря до нас донесся крик.

Время близилось к вечеру, заканчивался следующий после побега Вьерны день.

Мы направились к воротам и, едва их открыли, тут ее увидели Вьерну. Руки ее были связаны за спиной, толстый кожаный ремень прижимал локти к телу. Шею стягивали веревочные петли, концы которых держали в руках две разбойницы. Вьерна стояла между ними на коленях. Позади нее виднелись еще несколько вооруженных женщин. Голова Вьерны была высоко поднята. Она встретила нас гневным взглядом.

Вперед вышла высокая темноволосая девушка.

— Приветствую тебя, Хура, — сказал ей Марленус.

— Приветствую вас, убар, — ответила девушка. За спиной у нее я увидел Миру; она выглядела очень довольной.

На Вьерне была только прозрачная шелковая накидка, в которой она убежала из лагеря. Сейчас от накидки осталось лишь несколько полос ткани, и я увидел многочисленные синяки и кровоподтеки, покрывающие ноги и тело девушки. На руках и плечах виднелись следы плетей.

— Мы поймали беглую рабыню, — сообщила Хура.

Вьерна рассерженно дернулась в сторону.

— Рабыню с клеймом на теле и в ошейнике, — презрительно повторила Хура и ткнула ее в плечо тупым концом копья. Схватившись за ошейник Вьерны, она безжалостно рванула его вверх. — На ошейнике этой рабыни написано, что она принадлежит Марленусу из Ара.

— Так оно и есть, — согласился Марленус.

Глядя пленнице в лицо, Хура злорадно рассмеялась.

Это была высокая длинноногая девушка, довольно красивая внешне, однако не по-женски грубая и, очевидно, малоприятная в общении. Говорила она громким, хрипловатым голосом и держалась вызывающе. Я ощущал к ней какое-то недоверие.

Марленус смотрел на Вьерну, связанную, стоящую перед ним на коленях. Она отвечала ему злым, дерзким взглядом.

— Да, это одна из моих рабынь, — снова повторил он.

— Я вовсе не одна из ваших рабынь! — закричала Вьерна. — Я не рабыня! Я — Вьерна! Вьерна, лесная разбойница! Вьерна, женщина-пантера!

— Она хорошенькая, правда? — окидывая ее оценивающим взглядом, заметила Хура.

— Наверное, ласковая кошечка, — с издевкой произнесла девушка-пантера, которая держала в руках конец веревки, стягивающей шею пленницы.

— Шелка рабыни ей очень к лицу, — подхватила ее соплеменница.

Не выдержав, Вьерна рванулась у них из рук.

— Тише, тише! — успокоила ее Хура. — Не порань свое роскошное тело. А то будешь меньше нравиться мужчинам!

— Ах ты стерва! — разрыдалась Вьерна.

— Нет, что ни говори, — заметила Мира, — в шелках рабыни ей гораздо лучше, чем в шкурах лесных пантер! Ей бы еще румяна на щеки и серьги в уши!

— Предательница! — крикнула Вьерна. — Предательница!

— Жалкая рабыня! — бросила в ответ Мира.

— Она убежала от нас прошлой ночью, — прервал их перепалку Марленус.

— Мы поймали ее для вас, — сказала Хура.

— Я дам тебе за нее стальной нож и сорок металлических наконечников, — предложил Марленус.

— Хорошо, — согласилась Хура.

Принесли нож и наконечники и передали их разбойнице.

Хура перерезала веревку, стягивающую шею пленницы, и сильным пинком швырнула ее к ногам Марленуса. Вьерна упала на землю, приподнялась на локте и поглядела на Марленуса снизу вверх.

— В следующий раз, убар, вам уже не повезет так, как сегодня, — прошипела она.

— Поднимайся, — приказал Марленус.

Она попыталась было встать, но ей это не удалось. Тогда Марленус схватил ее за волосы и рывком поставил на ноги.

— Хура, ты и твоя помощница Мира можете присутствовать, если хотите, — предложил Марленус.

— Благодарим, убар, — сказала Хура. — Почтем за честь.

Они с Мирой пошли за Марленусом, который, держа Вьерну за волосы, повел ее по лагерю как обычную рабыню. Я последовал за ними.

— Если собираетесь наказать меня плетьми, убар, то знайте: этого я не боюсь, — морщась от боли, сообщила Вьерна.

Однако Марленус провел ее мимо столба в центре лагеря. Я заметил, что это ее напугало. Марленус остановился у своей палатки.

— Собрать сюда всех, — распорядился он. — Рабынь тоже.

Заставив Вьерну опуститься на колени, он отпустил ее волосы.

Вскоре вокруг собрались все, кто находился в лагере: охотники и тарноводы, вольнонаемные и рабыни. Привели и девушек Вьерны, одетых в шкуры лесных пантер и скованных друг с другом одной длинной цепью. Среди присутствующих, конечно, находились и Хура с Мирой, заклятые враги Вьерны. Никто из собравшихся не проронил ни слова.

День клонился к концу, но жара все не спадала.

Вьерна пристально смотрела на Марленуса вызывающе дерзким взглядом.

— Развяжите ее, — распорядился Марленус.

На лице Вьерны отразилось недоумение.

Охотник из свиты Марленуса, лицо которого было скрыто капюшоном из головы лесной пантеры, шагнул к пленнице и ножом перерезал ремни, опутывающие ее тело.

Лицо Вьерны приняло озабоченное выражение. Она продолжала стоять на коленях.

— Кто ты? — обратился к ней Марленус.

— Я — Вьерна, — ответила девушка, — разбойница.

Марленус, к несказанному изумлению всех присутствующих, вытащил из-за пояса ключ от ее ошейника. Затем неторопливо отомкнул замок и бросил ошейник на землю, в пыль, а ключ снова спрятал за пояс.

Вьерна не могла скрыть свого полного недоумения.

— Эта разбойница слишком непоседлива, — во всеуслышание объявил Марленус. — Перережьте ей сухожилия на ногах!

Из груди Вьерны вырвался душераздирающий вопль.

— Нет! — закричала она. — Нет!

Она попыталась встать, но двое охотников в капюшонах из голов лесных пантер придавили ее к земле, и она осталась стоять на коленях.

— Можно нам уйти, убар? — попросила Марленуса Хура.

Мире, судя по всему, тоже не терпелось броситься к воротам.

— Стойте на месте, — приказал Марленус.

Обе женщины замерли, боясь пошевелиться.

— Убар! — истошно закричала Вьерна. — Пожалуйста, убар!

По знаку Марленуса двое охотников в капюшонах из голов пантер сорвали с девушки остатки шелковой накидки.

Одним из наиболее распространенных наказаний за разбой в северных лесах является повешение, хотя перерезание сухожилий пользуется не меньшей популярностью. Ноги после этого уже не сгибаются; они фактически вообще перестают действовать. Человек с перерезанными подколенными сухожилиями не способен не только бегать или ходить, но даже самостоятельно стоять. Однако после подобной процедуры человек не становится абсолютно беспомощным. Он еще может передвигаться, хотя очень медленно и неуклюже, подтягивая тело на руках.

После экзекуции жертву обычно доставляют в один из ближайших городов, где он мог бы поддерживать свое жалкое существование, выпрашивая милостыню. Нередко этих несчастных подбирают владельцы таверн, превращают их в настоящих рабов и заставляют выпрашивать подаяние, которое в конце дня конфискуют. Утром раб на телеге, запряженной тарларионом, развозит калек по городу, а вечером собирает их и привозит в таверну. Иногда владельцы дополнительно калечат несчастных или лишают зрения, чтобы они внушали прохожим еще большую жалость и, соответственно, приносили большие доходы.

Вьерна не спускала с Марленуса наполненного ужасом взгляда.

— Перерезать разбойнице сухожилия, — повторил убар.

Двое охотников толкнули Вьерну вперед и прижали ее голову к земле. Двое других широко раздвинули ей ноги и несколько согнули их в коленях. По сигналу Марленуса пятый охотник подошел к распластанной на земле девушке и наклонился над ней. Он вытащил из-за пояса широкий охотничий нож. Я заметил, как его лезвие коснулось сухожилия на правой ноге Вьерны.

— Убар, прошу вас! — воскликнула она. — Ведь я же женщина!

— Нет, — возразил Марленус, — ты разбойница.

— Я женщина! Женщина! — закричала Вьерна.

— Нет, — покачал головой Марленус, — ты женщина лишь по облику, за которым скрывается характер мужчины.

— Нет! — разрыдалась она. — Это неправда! Я — женщина! Женщина и телом, и душой!

— Ты говоришь правду?

— Да, да!

— Значит, ты признаешь себя женщиной? Только женщиной и никем больше?

— Да! Я только женщина!

— Ив тебе нет ничего, что позволило бы тебе сравниться с мужчиной?

— Нет! Я только женщина, целиком и полностью женщина!

— Ну что ж, — отозвался Марленус, — если ты всего лишь женщина, значит, наказывать тебя как разбойницу нельзя.

Из груди Вьерны вырвался вздох облегчения. Она попыталась освободиться от рук державших ее охранников.

Ее не отпускали.

— Значит, — продолжал Марленус, — сухожилия перережут тебе как беглой рабыне.

В глазах Вьерны с новой силой вспыхнул ужас. Марленус был прав. В наказание за повторную попытку побега рабыням нередко перерезали подколенные сухожилия. Мне приходилось встречать жертв подобной процедуры на улицах Ара. Зрелище, надо признаться, не из приятных.

— Перерезать сухожилия рабыне, — распорядился Марленус.

— Хозяин! Прошу вас, хозяин! — взмолилась Вьерна.

Марленус жестом приказал охотнику с ножом повременить.

Слова Вьерны поразили нас всех, за исключением Марленуса. Она впервые назвала его хозяином.

— Пожалуйста, хозяин! — рыдала девушка. — Не нужно меня калечить! Прошу вас!

— Рабыня просит вас пощадить ее, — официальным тоном сообщил Марленусу охотник, занесший нож над ногой девушки.

— Это правда? — поинтересовался Марленус.

— Правда, хозяин, — еще громче разрыдалась Вьерна. — Я полностью в вашем распоряжении! Я, ваша рабыня, прошу у вас пощады! Пощадите меня, хозяин!

— Отпустите ее, — приказал Марленус.

Охотники на шаг отступили от девушки; державший в руке нож спрятал его за пояс.

Вьерна поднялась с земли и осталась стоять на коленях, уронив руки и низко опустив голову. Тело ее била мелкая дрожь. Остальные девушки испугались ничуть не меньше. Хура и Мира побледнели как полотно. Вьерна была сломлена. Ее высокомерие и дерзкое упрямство исчезли. Она смотрела на Марленуса так, как смотрит на своего хозяина рабыня. Теперь она знала, что несвободна, и знала, кому принадлежит. Во всеобщем молчании она направилась к своему ошейнику, лежащему в пыли на том месте, куда его бросил Марленус, подняла его, подошла к великому убару и опустилась перед ним на колени. В глазах ее стояли слезы. Дрожащей рукой девушка протянула ошейник Марленусу. Убар вытер его о рукав своей туники. Вьерна, низко склонив голову, протянула ему скрещенные в запястьях руки.

— Я полностью подчиняюсь вам, — произнесла она официальную формулу новообращенной рабыни.

Марленус защелкнул на ней ошейник и поданной ему веревкой связал ей руки. Вьерна подняла на него глаза.

— Я ваша рабыня, хозяин, — негромко произнесла она.

Марленус обернулся к одному из своих подчиненных.

— Вымойте ее, — приказал он, — причешите и умастите ароматическими маслами.

Вьерна уронила голову.

— После этого, — продолжал убар, — наденьте на нее шелковую накидку рабыни для наслаждений и прикрепите к щиколотке колокольчики.

— Да, убар, — ответил человек.

Марленус не спускал глаз со своей коленопреклоненной рабыни.

— Проколите ей уши и вденьте золотые серьги, да покрупнее.

— Да, убар, — повторил человек.

У рабыни хватило сил, только чтобы поднять глаза. Она была воплощением покорности, готовая исполнить все, что пожелает ее хозяин.

— А сегодня вечером, когда она пойдет в мою палатку, чтобы прислуживать за ужином, проследите, чтобы ей нарумянили щеки и накрасили губы.

— Все будет сделано по вашему желанию, убар, — заверил Марленуса слуга. Затем он взглянул на Вьерну: — Пойдем со мной, рабыня.

— Да, хозяин, — покорно откликнулась Вьерна и последовала за ним.

Мне вспомнился хрупкий горицвет, зажатый в громадной ладони Марленуса.

— Этих рабынь тоже уведите, — распорядился убар, небрежно указав на сжавшихся от страха девушек Вьерны.

Их немедленно увели. Не одна из них, полагаю, думала в этот момент о том, что все происшедшее сейчас с Вьерной может случиться и с ней. Я подозревал, что многие из них проведут эту ночь в тревожных размышлениях, лежа без сна под навесом у тяжелого металлического кольца, к которому прикована цепь, пристегнутая к ножному браслету.

— Теперь нам можно уйти, убар? — спросила Хура.

Марленус взглянул на встревоженные лица женщин, внезапно осознавших, что они оказались одни в окружении враждебно настроенных мужчин.

— Идите, — разрешил Марленус.

Обе молодые женщины в коротких шкурах поспешно направились к воротам, открывшимся при их приближении. За частоколом их терпеливо ожидали остальные девушки-пантеры. Едва собравшись вместе, немедленно скрылись в лесу. После этого разбойницы Хуры недолго оставались поблизости от лагеря Марленуса из Ара.

— Думаю, убар, мне скоро придется вернуться в свой лагерь на берегу Лаурии, — сказал я, когда мы остались одни, без женщин.

— Ты волен уйти отсюда, как только пожелаешь, — ответил Марленус — И все же останься здесь еще на день. Воспользуйся моим гостеприимством. — Он хлопнул меня по плечу. — Должны же мы с тобой доиграть партию!

Я рассмеялся.

— Обязательно! — Я уже забыл о партии, которую мы, не успев начать, отложили, услышав у ворот боевой клич Хуры, возвещавший о доставке беглой рабыни.

У входа в палатку Марленуса я остановился. Марленус обернулся.

— Убар, — спросил я, — а если бы Вьерна не попросила у вас пощады, если бы она не разрыдалась и не признала себя целиком и полностью вашей рабыней, вы бы действительно привели в исполнение свою угрозу?

— Я не понимаю, — ответил Марленус.

— Вы действительно приказали бы перерезать ей сухожилия?

— Конечно, — сказал Марленус. — Ведь я — убар!

— Когда ты уйдешь отсюда, — произнес Марленус, внимательно глядя на доску, — я хочу, чтобы ты отправился прямо к себе на корабль.

— Именно это я и собираюсь сделать, — ответил я, обдумывая комбинацию своих фигур на доске.

— Я не хочу также, чтобы ты шел к обменному пункту разбойниц и пытался освободить находящуюся там бывшую гражданку Ара.

— Понял, — ответил я.

— Как ее бывший убар, я сам позабочусь об этом Да, я не завидовал Талене: она посрамила отца нечего сказать.

— Позвольте поинтересоваться вашими намерениями на ее счет, — попросил я.

— Девушку возвратят в Ар.

— Понятно.

Марленус поднял на меня глаза:

— Выброси ее из головы. Она недостойна свободного мужчины.

Я кивнул. Он был совершенно прав. Талена, некогда дочь великого убара, стала теперь ничем. От нее отреклись. У нее теперь не было семьи, не оставалось влияния и богатства. Она сохранила лишь свою красоту и клеймо на теле. Даже выпущенная на волю, она, будучи отлученной от семьи, оставалась как бы вне кастовой принадлежности. Любая крестьянская девчонка из заброшенного Богом селения в социальном плане стояла значительно выше ее. Красавица Талена, удивительная, неповторимая Талена, превратилась в ничто. В совершеннейшее ничто. Теперь она никому не нужна. Мы с Марленусом отлично это понимали.

— К вам рабыня, — доложи человек, стоявший у входа в палатку.

— Впусти ее, — не отрывая взгляда от доски, распорядился Марленус.

Вьерна была ошеломляюще красива. Ее волосы, длинные и светлые, были взбиты и отброшены назад. Очень короткая накидка из прозрачного желтого шелка не скрывала великолепное тело, а лишь еще больше подчеркивала его прелесть. Грудь девушки высоко вздымалась, заставляя волноваться легкую, ниспадающую до колен накидку. Я уловил тончайший запах духов и ароматизированных масел, втертых в тело девушки и придавших ей женственности. Губы ее были накрашены, а щеки слегка подрумянены. Она была одной из самых красивых рабынь, которых мне когда-либо доводилось видеть. На плече она держала кувшин с вином.

Марленус оторвался от игральной доски и взглянул нее. Дыхание девушки заметно участилось.

— Поставь кувшин и подойди ближе, чтобы мы могли на тебя посмотреть, — приказал Марленус.

Она повиновалась.

— Убери волосы с ушей и поверни голову, — распорядился Марленус.

Вьерна продемонстрировала вдетые ей в уши массивные золотые сережки.

— Сними накидку и повернись лицом к нам, — продолжал ее хозяин.

Она была красива. Она, конечно, стояла не так, как могла бы стоять Кара или любая другая девушка, знакомая с прикосновением мужчины, и тем не менее ее поза выражала подчинение и зависимость. Обычные для нее сопротивление и дерзкое упрямство исчезли из разворота плеч и головы. Даже ладони ее сами собой легли теперь на бедра, причем левая закрывала рабское клеймо. Ее никогда не учили стоять подобным образом. Это умение появилось в ней само, после сегодняшнего окончательного обращения в рабство. И теперь, сама того не осознавая, она стояла как настоящая рабыня. Вьерна уже всем своим существом понимала, что стоит перед хозяином, владельцем, человеком, которому принадлежит целиком и полностью. Она стояла как рабыня, потому что уже почувствовала себя рабыней, и это проявлялось во всем, даже в ее позе. Поза рабыни была теперь для нее естественной: она уже стала рабыней.

— Повернись, — приказал Марленус. Вьерна покорно повиновалась.

— Ты видишь? — спросил Марленус.

— Да, — ответил я.

Вьерна знала, что она красива. Кроме того, она знала, что красота ее является сейчас предметом пристального внимания со стороны двух свободных мужчин. По ее осанке, по учащенному дыханию я чувствовал, что это немало волнует ее, тем сильнее оттого что она — рабыня, принадлежащая одному из присутствующих здесь людей.

— Ты замечаешь в ней эту покорность, эту готовность служить? — спросил Марленус. — Она осталась прежней девчонкой, которая ничего не знает и не умеет, но в ней уже ощущается готовность узнать, научиться и, самое главное, готовность служить.

Я кивнул.

— Повернись к нам лицом, — приказал Марленус.

— Да, хозяин, — откликнулась Вьерна.

Я был очарован. Женщине в ошейнике запрещено воздействовать соблазняюще на тех, кто на нее смотрит. В ошейнике она должна держаться перед своим хозяином естественно, не стараясь пробудить его чувственность и желание. Но Вьерне сейчас было не до того: она казалась настолько взволнованной, беззащитной и покорной, что едва находила в себе силы отвечать на вопросы Марленуса и выполнять его распоряжения.

— Ты ощущаешь в себе готовность служить? — спрашивал он. — Служить, как настоящая рабыня?

— Да, хозяин, — отвечала Вьерна.

— Одевайся, — приказал Марленус.

Глотая слезы, она негнущимися руками ¦ набросила на себя прозрачное шелковое покрывало.

Внимание Марленуса снова сосредоточилось на игральной доске.

— Строителя убара к копьеносцу убара, на клетку семь, — произнес он, передвигая одну из своих фигур.

В ответ я сыграл книжником, переставив фигуру к строителю убара, на клетку два. Марленус оторвал глаза от доски и бросил отсутствующий взгляд на девушку.

— Налей вина.

— Да, хозяин, — послушно ответила она.

Я продолжал смотреть на доску.

Женщины, что ни говори, поразительные существа, всячески стремятся создать впечатление, будто шут нежности, уважения и ласки со стороны любящего их мужчины. Однако жизнь убеждает в том, что все они — одни, более скрытные, подсознательно, во сне, другие — наяву — жаждут лишь подчинения мужчине, подчинения полного и безоговорочного, часто связанного с унижениями и жестокостью; несмотря на разговоры об эмансипации и равноправии, они настойчиво стремятся к несвободе, к обретению хозяина над собой, над своим телом, а зачастую и над душой; к обретению человека, который, презрев их частое раздражение и недовольство, взял бы на себя смелость управлять ими, причем управлять наиболее жестоким способом — не убеждая их, а подавляя, ломая, сокрушая их волю и желания. В глубине души каждой женщины, вне зависимости от типа ее характера, вне зависимости от того, признает она это или нет, живет рабыня. Зачастую, не понимая этого, неудовлетворенная женщина мучается всю жизнь, ибо гордость, высокомерие и непонимание обрекают вести поиски совсем не там, где следует.

Горианская культура, безусловно, в значительной степени отличается от земной; на счастье или на беду, германской женщине предоставлена возможность наяву испытать на себе все то, к чему женщина земная может лишь неосознанно стремиться всю жизнь.

Я посмотрел на Марленуса. Он был всецело погружен в анализ комбинации на игровой доске. Раньше я не придавал этому значения и только теперь понял, насколько он привлекателен в глазах женщины. Высокий ростом и широкий в плечах, он был полон силы и решительности, напорист и в высшей степени умен, дерзок и непоколебимо уверен в себе. Его богатство и власть не знали границ; он управлял судьбами людей и целых городов; он покорил множество женщин; он казался большим хозяином над женщиной и ее поступками, нежели она сама. Многие женщины, едва увидев Марленуса, испытывали непреодолимое желание принадлежать ему. Я знаю даже нескольких высокородных красавиц Ара, которые отдали бы все, лишь бы носить его ошейник.

— Лучник убара к строителю убара, клетка восемь, — сделал ход Марленус.

Я передвинул копьеносца к убару на клетку шесть, защищая свой Домашний Камень.

Марленус жестом приказал налить вина. Сейчас Вьерна наполняла кубки совершенно иначе, чем прежде. Она стояла на коленях, низко опустив голову и плечи. Рабыня, наливающая вино своему хозяину, — это ощущалось в каждом ее движении.

Я заметил тускло сверкнувший под распущенными волосами ошейник. Марленус поднял на меня глаза и рассмеялся. Я кивнул. Вьерна была рабыней. Она беспомощно взглянула на него.

— Позже, — сказал Марленус. — Я должен закончить партию.

— Да, хозяин, — прошептала она.

Девушка отошла в сторону, опустилась на колени и стала наблюдать за партией. Глаза ее неотрывно следили за доской, но я видел, что правил игры она не знает. Фигуры она воспринимала лишь как разноцветные деревянные игрушки. Однако каким-то внутренним чутьем Вьерна улавливала напряжение игры. Не понимая смысла развернувшейся на доске баталии, она угадывала происходящее по выражению наших лиц и реагировала на малейшие изменения. Ее кулачки сжимались и разжимались, отражая ее волнение. Грудь ее вздымалась, а тело покрылось мелкими капельками пота. Наблюдая за своим хозяином, она была занята собственными переживаниями, зачастую столь заметными в каждой женщине-рабыне.

— Тарнсмен — к убаре, на клетку шесть, — произнес Марленус. Он переставил своего тарнсмена к убаре разрывая мою защиту на фланге. — Домашний Камень захвачен!

Я проиграл. Партия закончилась. Я с сожалением развел руками и поднялся из-за стола.

Глаза Вьерны сияли: я был разгромлен, потерпел поражение от ее хозяина. В тонкостях игры она не разбиралась, но основные моменты почувствовать сумела. О том, как складывается ситуация на доске, девушка могла безошибочно судить по быстроте и решительности, с которыми Марленус брал фигуру и делал очередной ход, по его горделивой осанке и по надменным взглядам, которые он бросал на доску. Манера игры Марленуса отличалась напористостью, точностью и четкостью проведения комбинаций. Я оказался сломлен еще до начала его заключительной атаки, я чувствовал себя беззащитным, беспомощным перед ним. Он уничтожил меня в процессе игры. Это Вьерна поняла. Она не сводила с Марленуса сверкающих глаз. Марленус взглянул на нее и отодвинул игральную доску. Теперь мужские дела остались позади, и он мог уделить внимание женщине. Я отошел от них. — Сними свою накидку, — велел убар, — и иди ко мне.

Вьерна сбросила с себя шелка и, вся дрожа, нерешительно шагнула к нему. Он протянул руку ей навстречу и усадил ее рядом с собой на пол, у левой ноги, прижав ее к своему левому плечу. Сейчас Вьерна казалась особенно уязвимой и беззащитной. Правая рука Марленуса легла ей на бедро, прямо на рабское клеймо.

— Ты кажешься женщиной, — заметил он.

— Я и есть женщина, — ответила Вьерна.

— Ты свободная?

— Нет, я рабыня, — прошептала она. — Ваша рабыня.

Небрежным движением Марленус отбросил волосы с ее лба назад.

— Красивые сережки, — отметил он.

Стоя в дальнем конце палатки, я заметил, что серьги действительно не только красивы сами по себе, но и подобраны так, чтобы подчеркивать изящную форму мочек ее ушей.

— Да, — ответила Вьерна, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить хозяина.

— Тебе нравятся? — поинтересовался Марленус.

— Да, — прошептала Вьерна. — Они… они волнуют меня… волнуют как женщину.

— В этом и заключается одно из их предназначений, — согласился Марленус.

Она попыталась дотронуться губами до лица убара, но он жестом предостерег ее от этой попытки.

— Тебе нравится помада на твоих губах? — спросил Марленус.

— Да, хозяин, — еле слышно ответила Вьерна.

— Она тоже вызывает у тебя волнение?

— Да… да!

— В чем это проявляется?

— Помада, как и серьги… заставляет меня чувствовать себя женщиной… женщиной и рабыней!

— Ты и есть женщина и рабыня.

— Да, хозяин. Я знаю. Я хорошо это уяснила.

Продолжая убирать ее волосы с лица, он привлек девушку к себе и прижал ее губы к своим. Это был жестокий, неистовый поцелуй, первый поцелуй, запечатленный на губах рабыни. Вьерна могла лишь отдать свои губы на растерзание Марленусу, чувствуя, как от прилива крови они постепенно превращаются в один большой синяк. Когда он отшвырнул от себя рабыню, на ее губах виднелись следы крови, а в глазах застыл страх. Теперь она боялась его, до смерти боялась. Марленус, не обращая внимания на ее состояние, уложил ее на спину и провел ладонью по напряженному телу. Страх не отпускал девушку, заставляя ее внутренне сжиматься, но тело, словно уже не принадлежа ей, само потянулось к могучей руке, отвечая на призыв своего истинного хозяина. В теле девушки словно проснулась собственная воля, не подвластная рассудку его владелицы, однако и эту волю Марленус тут же подчинил себе одним властным прикосновением. Внезапно девушка безвольно запрокинула голову назад, закрыла глаза, а из груди ее вырвался неистовый крик:

— Да, хозяин, да! — Ее тело содрогнулось от безудержных рыданий. — Я люблю вас, хозяин! Люблю!

— Завтра, — сдержанно произнес Марленус, — ты вденешь себе в волосы талендр.

— Да, хозяин, да! — закричала она. — Я вдену его, вдену!

Я направился к выходу из палатки, и, оглянувшись напоследок, увидел широкую вазу с пламенеющими в ней хрупкими пятилепестковыми фламиниумами, которые в народе зовут горицветами. Шагая в темноте, я еще долго слышал напоенные неистовой радостью крики Вьерны и мелодичный перезвон колокольчиков на щиколотке ее левой ноги, снять которые мог лишь Марленус своим ключом.

— Я люблю вас, хозяин! Люблю! Люблю! — далеко разносилось в спустившейся на лагерь темноте.

Я позавидовал Марленусу: Вьерна красива и со временем, вероятно, приобретет немалую ценность как рабыня. Мне вспомнилась Шира. Мысли о ней уже не раз посещали меня. Я сказал ей, что продам ее в Лидиусе. Скорее всего, я так не сделаю. Я поймал себя на мысли, что мне ее недостает. Идиот несчастный! Она ведь всего-навсего рабыня! Хотя, конечно, рабыня многообещающая, не без будущего. Мне вспомнилась ночь, проведенная с ней в лагере у «Терсефоры», вспомнилось утро следующего дня… Она не оставила меня равнодушным. Вероятно, с помощью тренировок я смогу добиться от нее определенных улучшений. Не зря же говорят, что из сломленных хозяином женщин получаются превосходные рабыни.

Я лежал, завернувшись в покрывала, предавался размышлениям и машинально прислушивался к восторженным крикам Вьерны. Наконец я не выдержал, сбросил с себя покрывала и направился к месту, где располагались на ночлег девушки Вьерны, скованные длинной цепью вместе за щиколотки правых ног. Завернувшись в шкуры пантер, они лежали прямо на земле. Марленус сказал, что я могу выбрать себе любую из них, за исключением Вьерны. Я осмотрел всех девушек, пока не выбрал ту, что мне понравилась: темноволосую, как Шира, с хорошей фигурой. Я опустился рядом на колени и прикрыл ей рот ладонью; проснувшись, она испуганно рванулась в сторону, глядя на меня расширенными от ужаса глазами.

— Тише, — вполголоса приказал я, убирая ладонь.

Она смотрела на меня, боясь пошевелиться. Я стащил с нее шкуры пантер и отбросил их в сторону. Она подняла голову и потянулась ко мне губами. Я коснулся ладонью лица рабыни и почувствовал, как ее губы прижались к моей щеке.

— Только тихо, — вполголоса приказал я.

— Да, хозяин, да! — прошептала она.

Совсем тихо, однако, не получилось, и мне не раз пришлось прикрывать ей рот ладонью, прежде чем перед рассветом я оставил ее одну.

— Как тебя зовут? — поинтересовался я на прощанье.

— Рейна, — ответила она.

— Хорошее имя, — похвалил я, — а ты — красивая рабыня.

— Спасибо, хозяин, — прошептала она.

Я вернулся к своим покрывалам и поплотнее закутался в них. Думаю, ан-другой мне еще удастся поспать, прежде чем весь лагерь окажется на ногах. Мне вновь вспомнилась Шира. Нет, не стану я продавать ее в Лидиусе. Спешка здесь ни к чему. Рабыня она довольно интересная, очень неглупа. Мне будет гораздо приятнее видеть ее в ошейнике со своими инициалами. К тому же, напомнил я себе, из женщин-пантер, характер которых удалось сломить их хозяину, со временем получаются превосходные рабыни. Подобная поговорка, вероятно, бытует неспроста. В ней наверняка есть доля правды. Я повернулся на бок и повыше натянул покрывало. Утром нужно отправляться в обратный путь, к «Терсефоре».

12

Я ВОЗВРАЩАЮСЬ В СВОЙ ЛАГЕРЬ НА БЕРЕГУ ЛАУРИИ

Со смешанными чувствами возвращался я через заросший высокими деревьями лес к берегам Лаурии. Своих людей и Арна с пятью разбойниками я оставил в лагере Марленуса. Они вернутся к «Терсефоре» через пару дней. Сейчас мне хотелось побыть одному.

Я вступил в этот лес полный самых радужных планов и надежд. Я мечтал, как ловко уведу Талену из-под самого носа Марленуса, отплатив ему таким образом за мое изгнание из Ара, и как это славное дело станет для меня, простого торговца из Порт-Кара, первой ступенькой в длинной победоносной лестнице на вершину власти, безграничной власти над всей планетой, ибо с такой женщиной в качестве свободной спутницы я стану одним из самых могущественных и богатых людей Гора, перед влиянием которого не устоит никакая дверь.

Я рассмеялся.

Люди низкого происхождения, но обладающие большими амбициями и талантами, часто используют союз с высокородными женщинами, чтобы с помощью громкого имени кое-чего добиться в этой жизни. Подобный союз дает этим людям возможность проникнуть в слои общества, где их энергия и талант могли бы проявиться в полной мере, приближает их к власть предержащим, помогает стать полноценными членами их семейств. Появление «новичков» среди членов влиятельных кланов редко встречает отпор или негативную реакцию, поскольку энергия и талант «вновь прибывших» идет на пользу всему семейству и поднимает его влияние и могущество на новую высоту. Человеческое общество состоит из определенных групп, довольно тесно связанных между собой родственными узами и сформированных на основе взаимных тесно переплетающихся интересов. Такие группы, как правило, довольно консервативны по сферам своей деятельности, но открыты для притока свежей крови и свежей мысли, что в конечном счете и становится движущим моментом в развитии всей группы, а через ее посредство и общества в целом.

Большинство людей редко задумываются о существовании подобных общественных групп или семейных кланов и видят лишь лежащие на поверхности отношения между людьми и их наиболее близкие родственные связи. Групповая зависимость или клановая структура общества проявляются на значительно более глубоком уровне, на уровне первых, ведущих, наиболее крупных и влиятельных семейств города, зачастую также образующих между собой еще более крупные союзы или конгломераты, предназначенные отстаивать их интересы и вести непримиримую, тайную или явную, войну против всех, кто может оказаться в стане их противников.

С падением города женщины таких семейств становятся наиболее привлекательной добычей для захватчиков. В этом случае их первой обязанностью как рабынь является прислуживание захватчикам за праздничным столом, где они появляются уже обнаженными и в ошейниках. Позднее они распределяются между высшими чинами офицерского состава или людьми, хорошо проявившими себя при атаке на город, например возглавлявшими удачный штурм ворот города, или первыми взобравшимися на городскую стену, или захватившими члена Городского Совета. В этом последнем случае, если у члена Совета есть дочь, она передается тому, кто взял его в плен.

Но я — всего лишь торговец, и подобная перспектива мне не светит, подумал я и рассмеялся.

Имея дочь убара в качестве свободной спутницы, супруги, я мог не опасаться, что кто-нибудь вспомнит о том, что я не принадлежу к высшей касте. Наоборот, большинство городов восприняли бы как честь возможность внести мое имя в список членов их высшей касты, касты воинов.

Союз с дочерью Марленуса, достойнейшего из убаров, мог бы дать мне многое, дать именно то, что мне нужно. Я уже обладал значительным богатством и могуществом, но мое политическое влияние не распространялось за пределы Порт-Кара. Да и в Порт-Каре, если уж быть точным, мое влияние определялось лишь правом голоса в Совете капитанов. Я даже не был первым по значимости среди членов Городского Совета; это место занимал Самос.

За последние несколько лет моей жизни в Порт-Каре, с тех пор как я оставил службу у Царствующих Жрецов, мои амбиции значительно выросли. Экономическое могущество и политическое влияние всегда идут рука об руку, и человек может чувствовать себя полноценным, только имея обе эти руки. Мои начинания в торговле принесли мне богатство. Мой союз с Таленой дал бы мне тысячи сторонников и заинтересованных лиц, что при моем богатстве сделало бы меня одним из влиятельнейших людей Гора. Кто знает, каких высот мог бы достичь тогда Боск? Я горько рассмеялся. Как жестоко обманулся я в своих планах и надеждах, приведших меня в северные леса! И что получил я взамен? Я и мои люди попались в руки женщинам-пантерам. Мы подверглись унижениям и издевательствам. На наших головах выбрили широкие полосы, говорившие всем и каждому о том, что мы, мужчины, побывали в плену у женщин-пантер! И неизвестно еще через какие издевательства нам пришлось бы пройти, на каких невольничьих рынках нас выставили бы на продажу, если бы не Марленус из Ара, достойнейший убар.

Он добился победы там, где мы потерпели поражение. Это он, а не Боск пленил Вьерну и ее разбойниц; он, не Боск, выставит их теперь на продажу или поступит так, как ему заблагорассудится.

И мало того, я и мои люди еще были любезно приглашены отдохнуть в его лагере!

Я покачал головой. Что ни говори, Марленус действительно убар, убар из убаров.

А что он сделал с Вьерной, с этой гордой, дерзкой, самоуверенной разбойницей, пылавшей неугасимой ненавистью ко всем мужчинам? Что стало с ней, когда она попала в руки Марленуса? Он просто сломал ее, уничтожил, затеял с ней жесточайшую игру, из которой вышел победителем, а ее превратил в послушную, безропотную рабыню. Теперь он может поступать с ней по своему усмотрению: наказать, убить или продать любому свободному мужчине. Но самое парадоксальное, что Вьерна кажется даже счастливой от того, что открыла в себе женщину, и в этом тоже его заслуга. Причем к открытию своего тела и своей женственности она не пришла насильно. Наоборот, все выглядело так, словно из нее выплеснулось наконец наружу ее природное начало, которое она так долго сдерживала. Марленус помог ей, открыл шлюз, через который безудержным потоком хлынула переполнявшая ее женственность.

Я задал себе тот же вопрос, который не раз задавала Марленусу Вьерна: неужели ему никогда не изменяет удача? Неужели у него не бывает поражений?

Я глубоко вздохнул. Сам я возвращался на «Терсефору» без Талены, без планов и без надежд. Марленус освободит Талену как бывшую гражданку Ара и вернет ее на родину в простом скрывающем уборе. От нее отказались. Она потеряла все, что имела. Теперь она — ничто, тень от человека. У нее осталась только красота, но и на ней стояло рабское клеймо.

Союз с Таленой для любого, имеющего хоть какую-то власть и положение в обществе, стал немыслим. Он равноценен добровольному остракизму. Вступление в супружеские отношения с ней, бывшей рабыней, человеком вне кастовой принадлежности, без родственников, без семьи, в социальном и политическом смысле явился бы величайшей, непростительной ошибкой.

Я подумал о дочерях остальных убаров. Жаль, черт возьми, что у великого убара больше нет ни одной. Родственные отношения с ним были бы, конечно, идеальными.

У Луриуса из Джада, убара острова Кос, говорят, есть дочь. Две дочери есть у Фаниуса Турмуса из Турий; некогда они попали в рабство к тачакам, но позже их отпустили. На родину их вернул Камчак, убар народов фургонов, в знак своей доброй воли по отношению к Турий, считавшейся Аром среди южных городов.

Кос и Порт-Кар, конечно, враги, однако если Луриусу предложить достаточный выкуп, убар без особых колебаний отдаст свою дочь. Наш союз, безусловно, никоим образом не повлияет на политическое противостояние между двумя городами, но Луриуса это, думаю, не остановит. Дочь его может не пожелать отправиться в Порт-Кар, но чувства девчонки в подобных делах в расчет не берутся; здесь высокородные дамы пользуются в своем выборе такой же свободой, как последние из рабынь.

У Кларка из Тентиса есть дочь; к сожалению, он не убар, даже не принадлежит к высшей касте. Он тоже, как и я, из торговцев. У многих важных и влиятельных лиц нашего круга, конечно, есть дочери, взять хотя бы первого торговца Телетуса или первого купца с Асферикса. Еще в прошлом году они заводили туманные разговоры о том, что мне необходимо обзавестись свободной спутницей и намекали на перспективы, которые может открыть подобный союз. Тоща я отказался обсуждать эти вопросы. Мне нужна была женщина высокой касты. Я мог бы заполучить в спутницы Клавдию Тенцию Хинрабию, из касты строителей, некогда являвшуюся дочерью Клаудиуса Тенция Хинробиуса, убара Ара, но теперь оставшуюся без семьи. Марленус, во дворце которого находились ее апартаменты, вероятно, по благородству характера, проследил бы, чтобы мое предложение не прошло мимо ее внимания. Мне вспомнилось, как в то время, когда она была рабыней, я тоже в связи с определенными обстоятельствами находился в доме Кернуса и видел ее обнаженной. При прочих равных условиях, я бы, конечно, предпочел иметь красивую спутницу. Клавдия, как я с удовольствием припомнил, в этом отношении меня устроила бы вполне. К тому же, побывав в рабских оковах, она несомненно приобрела познания, недоступные свободной женщине: та, кто хоть однажды носила на себе ошейник, будет снова и снова испытывать желание почувствовать прикосновение к своему телу и поцелуй на своих губах, лежа на полу у кольца для привязывания рабыни. Не знаю, почему так происходит. Красота для свободной спутницы — элемент немаловажный; такой же, как семья и влияние родственников. Однако у Клавдии, кроме красоты, не оставалось ничего. Всех родственников Тенции Хинрабии уничтожили. Поэтому она не представляла для меня никакого интереса: само по себе громкое имя без влиятельных родственников не значит ничего.

Несколько ярлов на Торвальдсленде также имели дочерей, но, как правило, все это были женщины малообразованные и недалекие. К тому же ни один из ярлов не обладал на Торвальдсленде достаточно крепкой, неоспоримой властью. Нравы этих отдаленных мест были просты до убожества, и нередко при появлении претендента на руку дочь ярла вызывали в зал прямо с поля, где она присматривала за пасущимися веррами своего отца.

Имелись убары и в южных землях, но управляемые ими страны были безнадежно малы и слишком удалены от центральных районов. Их политическое влияние не распространялось за пределы принадлежащих им земель.

Нет, моей спутницей должна быть только дочь какого-нибудь по-настоящему могущественного убара или главы городской администрации. Однако не многие убары и правители города пожелают видеть свободным спутником своей дочери простого торговца. Эта мысль приводила меня в бешенство.

Возможно, действительно стоит подумать о дочери Луриуса из Джада, убара Коса. Он, несомненно, отдаст ее, если предложить достаточно большой выкуп. Лучше всего, конечно, если бы у Марленуса, великого убара, была дочь. Но дочери у него не осталось. Он от нее отказался.

Ну что ж, дочь Луриуса из Джада тоже может составить приемлемую партию. Хотя, возможно, мне вообще еще слишком рано думать о свободной спутнице. Я вполне могу подождать. Я вообще, черт возьми, могу выдержать все, что валится мне на голову!

Потерпеть такое фиаско с Таленой! Ну кто мог ожидать, что ей будет отказано в родственных отношениях? А что мы с моими людьми окажемся в руках женщин-пантер? Если бы не Марленус из Ара, мы вообще стояли бы сейчас где-нибудь на невольничьем рынке — жалкие, закованные в цепи рабы! Это он, не я, захватил в плен Вьерну и ее разбойниц! Он в считанные дни — часы! — изменил характер Вьерны, победил ее, потребовал вплести в волосы цветок талендра. Он охотился и развлекался, пока я и мои люди, пользуясь его щедростью и добротой, гостили у него в лагере. Он раздавил, уничтожил меня на игровой доске, и теперь, когда он сам того пожелает, освободит Талену и доставит ее в Ар.

А я и мои матросы возвратимся к своим повседневным делам, вернувшись из экспедиций с пустыми руками и с выбритой женщинами-пантерами полосой на головах. Да и вернемся-то лишь потому, что от продажи в рабство нас спас Марленус, этот достойнейший из у баров, убар у баров! Мы вернемся ходячими мишенями для насмешек, в то время как он, Марленус, снова окажется победителем. Что ждет нас по возвращении? В лучшем случае скрытые насмешливые взгляды. А его? Слава! Даже позор Талены не уронит тень на его плечи, поскольку он отказался от нее, отрезал от себя дочь. Однако по благородству своему он не бросит бывшую гражданку Ара на произвол судьбы, а по праву убара ее родного города вызволит девушку из рабских оков и в память о былых родственных узах позволит ей жить в комнатах его дворца.

Благородный, достойнейший убар!

Да и кто вспомнит о позоре Талены, завидев Марленуса, триумфально въезжающего в город верхом на могучем тарларионе, а следом за ним — бесчисленные трофеи, добытые в северных лесах, главной достопримечательностью среди которых, безусловно, будет Вьерна и ее разбойницы, грозные женщины-пантеры, ставшие теперь обычными рабынями?

Марленус, неужели ты действительно не знаешь поражений? Неужели удача никогда не отворачивается от тебя? Величественнейший, достойнейший из людей! Каким же жалким и ничтожным я выглядел в сравнении с ним! Я начинал просто ненавидеть Марленуса, солнцеподобного в своем величии убара. Однако это мало что могло изменить. Теперь мне оставалось только вернуться в Порт-Кар. «Терсефора» уже должна быть где-то рядом.

Удача улыбается Марленусу так часто, что кажется, будто он никогда не ошибается в расчетах. Не ошибся он и в отношении Вьерны и ее разбойниц, для каждой из которых у него нашлось по ошейнику. Кто осмелится назвать себя врагом такого человека? Кого ему бояться? Может ли найтись где-нибудь существо достаточно могущественное, чтобы представлять собой реальную угрозу для такого воина, для такого убара? Кто мог бы стать препятствием у него на пути, с которым он вынужден был бы считаться? Едва ли такой найдется. Удача, очевидно, никогда не изменяет великому убару.

В этом мы с ним серьезно отличаемся. И прочувствовать на себе это отличие мне придется, как только я ступлю на борт «Терсефоры». Я, конечно, позволю какое-то время полюбоваться на свою новую прическу и позубоскалить насчет выбритой на голове полосы. Без этого не обойтись, удержать людей будет невозможно. Но после того, как их первая реакция начнет утихать, я снова сумею восстановить свой авторитет. Если же кто-то захочет оспорить мою капитанскую власть, ну что ж: эту возможность мы обсудим с мечом в руках. Впрочем, думаю, до этого дело не дойдет. Я хорошо знаю свою команду. Это люди надежные, проверенные.

Мне захотелось поскорее увидеть женщин, находившихся на борту «Терсефоры»: проворную маленькую Тину, Кару, приятную, неизменно радующую глаз рабыню Римма, и в особенности бывшую лесную разбойницу, темноволосую, сладкотелую девушку, такую мягкую и послушную в моих руках, — Ширу.

Мне не терпелось встретиться с Турноком и Риммом, вернувшимися на «Терсефору», с Гренной, занимавшей, как оказалось, высокое положение в банде Хуры и пойманной мною в лесу. На «Терсефоре» на нее должны были надеть ошейник с моими инициалами и поставить клеймо. После этого наверняка занялись осмотром раны бывшей разбойницы, залечив ее, как обычно лечат раны рабов — быстро, грубо и эффективно. Ноги у девицы хорошие, короткая туника очень ей пойдет. Возможно, я отдам ее Арну, когда он послезавтра вернется со своими людьми и пятью моими матросами в лагерь на берегу Лаурии.

Здесь мы не задержимся. Больше в северных лесах нам делать нечего. Спустим «Терсефору» на воду, дойдем вниз по течению до Лидиуса, там я дам матросам пару дней отдохнуть — и после этого вернемся в Порт-Кар.

Настроение у меня несколько улучшилось. Вспомнилось, что в лагере должны находиться четыре пага-рабыни, которых Римм нанял в Лаурисе. Он мне тогда рассказывал о своем разговоре с хозяином таверны, с Церкитусом. Девушек я еще не видел, но Римм говорил, что они очень хорошенькие. Хотелось бы на них посмотреть.

Я ускорил шаг. Теперь даже длинный лук на плече и меч на поясе уже не казались мне такими тяжелыми, как минуту назад. Я поправил колчан со стрелами и плотнее заткнул за пояс охотничий нож.

Рабыни в пага-тавернах обычно действительно красивые. Мне вспомнилась Тана, рабыня, которую я встретил в Лидиусе, прекрасный образчик прислуживающей в таверне рабыни.

Странно, что Церкитус не попросил залог до возвращения нанятых нами девушек. Эта мысль впервые пришла мне в голову. Со стороны владельца таверны это выглядело необычным: он не мог нас знать. К тому же, обдумывая ход событий, я вспомнил, что мне показалась странной низкая цена, запрошенная за столь красивых девушек, какими их описывал Римм. Конечно, в Лаурисе вообще могли быть невысокие расценки на нанимаемых рабынь; этому я мог бы поверить. Вопрос в другом: неужели они могли стоить так немного?

Рука моя сама потянулась к луку. Я остановился, вытащил из колчана стрелу и приложил ее к тетиве. У меня мороз пробежал по коже, я был вне себя от бешенства. Какие мы глупцы! Мой мозг пронзила безжалостная мысль, быстрая и неожиданная, как гром среди ясного неба: мне вспомнилось, что этот Церкитус, владелец пага-таверны в Лаурисе, по собственной инициативе пообещал прислать в мой лагерь вместе с девушками и несколько бутылок вина!

Я застонал от ярости. Это люди Тироса! А я, как последний глупец, бросился на выручку Талены, совершенно слепой ко всему, что меня окружает.

Я приближался к своему лагерю с величайшей осторожностью — всего лишь одна из многочисленных теней, скользящих между деревьями.

Частокол, воздвигнутый вокруг лагеря, был сломан и валялся на земле. Повсюду виднелись остатки мусора и обгоревшие головешки от костров. Во многих местах песок носил на себе следы борьбы. Глубокий отпечаток киля «Терсефоры» на песке вел к воде.

Лагерь был пуст. Мои люди, рабы и сама «Терсефора» исчезли.

Я невольно сжал кулаки и со стоном прижался лбом к стволу ближайшего дерева.

13

Я СНОВА ВХОЖУ В ЛЕС

Я разжал кулаки и оторвал голову от дерева. Все происшедшее мне крайне не нравилось. Где-то поблизости, несомненно, должны находиться люди Тироса, поджидающие каждого, кто мог бы вернуться в лагерь. Мне бы очень хотелось с ними встретиться. Но при этом не стоять к ним спиной. Я спрятался в густой листве и стал ждать.

Поздно вечером я увидел их — одиннадцать человек, двигающихся по направлению к лагерю со стороны Лауриса. Они держались довольно нагло. Глупцы.

Я подошел к своему лагерю бесшумно как тень. А эти глупцы даже не выставили часовых. Один из них Держал в руках бутылку. Они слишком плохо знали леса. В этом их несчастье. Я заметил с ними четырех девушек. Рабынь сковали в единый караван цепью, тянувшейся от ошейника к ошейнику, а их руки связали за спиной. Девушки весело переговаривались между собой и шутили с мужчинами. Они были одеты в желтые шелковые накидки. Несомненно, именно этих девушек и прислали в лагерь из пага-таверны Лауриса. И несомненно, именно они явились средством неожиданного захвата моего лагеря. Им, конечно, приказали проследить за тем, чтобы все мужчины в лагере отведали вина, доставленного вместе с ними из Лидиуса. Девицы не могли не знать о заговоре, они являлись его частью. Теперь они шли с чувством выполненного долга, сопровождаемые насмешками и шутками со стороны сопровождавших их мужчин.

Мне не терпелось с ними встретиться. Я вышел из своего укрытия и остановился на обломках лагеря лицом к приближающимся. На мгновение они застыли на месте, оторопело глядя на меня, спокойно стоящего в ста пятидесяти ярдах от них. Женщин тут же отодвинули в сторону. Мужчины выхватили мечи и бросились ко мне. Нет, они все же безнадежные глупцы.

Металлический наконечник легкой прочной стрелы из тем-древесины насквозь пробивает балку в четыре дюйма толщиной. Выпущенная с двух сотен ярдов, она способна пригвоздить к стене человека, а с четырех сотен ярдов наповал убивает огромного толстокожего боска. Скорострельность длинного лука составляет девятнадцать стрел за один ен, приблизительно равняющийся восьмидесяти земным секундам, причем для умелого лучника не составляет большого труда выпустить все эти стрелы в мишень размером с человеческую фигуру, расположенную на расстоянии двухсот пятидесяти ярдов.

С воинственными криками, размахивая обнаженными мечами, тиросцы со всех ног бежали ко мне. Эти люди были знакомы только с арбалетом. Они бежали ко мне напрямик, по самому берегу реки, именно так, как мне того хотелось.

До меня долетели обрывки команд, указывающих на то, что тиросцы собираются окружить меня. Они до сих пор не поняли, кто здесь на кого охотится.

Ноги мои напружинились, бедра и плечи очутились на одной линии с выбранной целью, вес тела я перенес на правую ногу, а голову развернул к левому плечу. Я вытащил из колчана первую стрелу, наложил ее на тетиву и натянул тугие, переплетенные с шелком пеньковые волокна так, что оперение стрелы почти касалось моего подбородка.

— Окружай его! — крикнул предводитель тиросцев, остановившийся от меня в каких-нибудь двадцати футах.

Он был у меня на мушке. Он знал, что я могу убить его в любое мгновение.

— Нас слишком много! — крикнул он мне. — Бросай оружие!

Вместо этого я прицелился ему прямо в сердце.

— Нет! — воскликнул он и обернулся к своим людям: — Вперед! Убейте его! — И снова повернулся ко мне. Лицо его стало белым как мел.

Тиросцы рассыпались по всему берегу. Команды послушался только один из них.

При охоте зачастую первым стараются выбить животное, идущее последним, затем — предпоследнее и так далее, оставляя к концу обстрела наиболее легкую мишень, животное, возглавляющее ход стада, прицелиться в которое не составляет труда. К тому же при таком порядке отстрела животные не подозревают о гибели сородичей, а люди, когда речь идет о людях, об опасности, которой подвергаются.

Вскоре предводитель тиросцев стоял передо мной в полном одиночестве. Смертельно бледный, он бросил меч на землю.

— Защищайся, — сказал я ему.

— Нет, — покачал он головой.

— Может, сразимся на мечах? — предложил я.

— Ты — Боск, — едва слышно произнес он. — Боск из Порт-Кара!

— Верно, — согласился я.

— Нет, на мечах сражаться не будем.

— На ножах?

— Нет… Нет! — Голос его перешел на крик.

— Тогда тебе остается только перебираться на тот берег реки, — кивнул я в сторону Лаурии. — Только там ты будешь в безопасности.

— Но ведь там акулы! — воскликнул он. — Тарларионы!

Я пожал плечами.

Не сводя с меня испуганного взгляда, он попятился, а затем побежал к реке. Я смотрел ему вслед. На этот раз удача ему изменила. В нескольких ярдах от берега я заметил протянувшийся по поверхности воды след от плавника акулы, а через мгновение увидел ее узкую, взметнувшуюся над водой голову с разинутой пастью, усеянной хищно сверкнувшими зубами.

Я обернулся и посмотрел на берег, туда, где стояли пага-рабыни. Скованные за ошейники одной длинной цепью, с руками, связанными за спиной, они застыли от ужаса, пораженные увиденным. Я направился к ним. Девицы разразились истошными воплями и, путаясь в цепях, попытались спастись бегством. Пробежать им удалось ярдов двадцать — именно столько понадобилось, чтобы окончательно запутаться в ветвях.

Я взялся за цепь, сковывающую их ошейники, и повел рабынь назад, к берегу. Остановились мы на том месте, где предводитель тиросцев вошел в воду. Акулы еще вертелись недалеко от берега, завершая свое кровавое пиршество.

— На колени! — приказал я.

Они послушно опустились на колени. Я направился к распростертым на песке телам тиросцев, чтобы собрать свои стрелы и сбросить трупы в воду. Стрелы с узкими наконечниками легко извлекались из тела; мне не приходилось проталкивать стрелу насквозь, чтобы освободить ее, как делали тачаки, вытаскивая из жертв свои стрелы с широким зазубренным наконечником. Я вычистил стрелы и, сложив их в колчан, вернулся к оставленным у воды девушкам. Они встретили меня испуганными взглядами. Им было чего бояться: они стали тем инструментом, который помог противнику проникнуть в наш лагерь; они являлись частью заговора, без них бы план противника не удался. И рабыни, вне всякого сомнения, знали о планируемой операции.

Пришло время им поделиться и со мной своими сведениями.

— Расскажите обо всем, что произошло в этом лагере, — потребовал я, — и все, что вам известно о планах и намерениях людей с Тироса.

— Мы ничего не знаем, — ответила одна из девушек. — Мы всего лишь рабыни.

Я не поверил. Даже наливая пагу в таверне, они ухитряются быть в курсе многих событий.

— Вам придется стать поразговорчивее, — сказал я. Глаза мои не сулили молчуньям ничего хорошего.

— Нам нельзя говорить! — воскликнула одна из девушек. — Мы не можем!

— Вы полагаете, что люди с Тироса защитят вас? — спросил я.

Они озабоченно переглянулись. Рабыни стояли на коленях, выпрямив спины, и я без труда сбросил с них желтые шелковые накидки. Затем, к их немалому изумлению, развязал им руки. Девушки остались соединены за ошейники длинной цепью.

— Встаньте, — сказал я. Они поднялись на ноги.

Я закинул лук за плечо и вытащил из ножен меч. Красноречивым жестом я указал им обнаженным клинком на реку.

Глаза их наполнились ужасом.

— В воду! — приказал я. — Плывите!

— Нет! Нет! — в один голос закричали рабыни падая передо мной на колени и покрывая своими волосами мои сандалии.

— Мы женщины! — кричала одна из них. — Всего лишь женщины!

— Пощадите! — голосила вторая. — Мы только рабыни!

— Умоляем вас, хозяин, — рыдала третья. — Не убивайте нас!

— Мы ведь только женщины, и к тому же рабыни! — взмолилась четвертая. — Отнеситесь к нам как к женщинам и рабыням!

— Подчиняйтесь! — потребовал я.

Все четверо стояли на коленях, низко склонив головы и протянув ко мне руки, скрещенные в запястьях, словно для сковывания наручниками.

— Я подчиняюсь вам, хозяин, — по очереди произнесли все они.

Мне не нужно было даже их связывать, не нужно было надевать на них свой ошейник или требовать от них каких-то клятв: сама их поза, поза беспрекословной покорности, свидетельствовала о том, что они действительно признают себя моими рабынями.

— Ты, — указал я на стоящую первой в шеренге темноволосую девушку. — Говори!

— Да, хозяин, — пробормотала она сквозь рыдания. — Мы пага-рабыни из таверны Церкитуса из Лауриса. У нашего хозяина были какие-то дела с Сарусом, капитаном «Рьоды» с Тироса. Нас сдали внаем в лагерь Боска из Порт-Кара. Обязали прислуживать его людям, наливать им вино. А потом на лагерь должны были напасть тиросцы.

— Хватит, — распорядился я и, переведя взгляд на вторую рабыню, приказал: — Продолжай!

— Все шло, как они задумали, — рассказывала вторая девушка. — Мы налили всем вина и даже тайком матросов угостили находившихся в лагере рабынь. Через ан весь лагерь был без сознания.

— Достаточно. Теперь ты, — кивнул я третьей девушке, рыжеволосой.

— Вскоре лагерь захватили, — торопливо заговорила она, проглатывая слова. — Всех мужчин и женщин без труда связали и заковали в цепи. А потом частокол сломали, а лагерь разрушили.

— Достаточно, — приказал я.

Необходимость расспрашивать четвертую девушку отпала. Все и так стало ясно, даже то, о чем они не рассказали. Не требовалось большой проницательности, чтобы догадаться, что «Рьода» из Тироса пришла из Лидиуса и поднялась вверх по течению до самого Лауриса не только для того, чтобы захватить Боска из Порт-Кара и его матросов. Это галера среднего класса, длина киля которой достигает ста десяти германских футов, а ширина бимса никак не меньше двенадцати футов. Она способна нести на борту до девяноста гребцов, причем все это свободные матросы, поскольку «Рьода» является боевым кораблем-тараном. Только в состав команды входит десять человек, не считая офицеров. А сколько людей может скрываться на нижних палубах «Рьоды», я вообще не брался гадать. Хотя, судя по предположениям, которые напрашивались сами, думаю, на нижних палубах судна находится никак не меньше сотни человек, несомненно, отлично обученных воинов.

Уверен, что пленение Боска, адмирала Порт-Кара, конечно, входило в планы «Рьоды», проделавшей столь долгий путь, но вовсе не являлось ее основной задачей. Здесь, в лесах, идет крупная игра. Тирос и Ар — враги давние и непримиримые. Боюсь, на этот раз Марленус, возможно, впервые в жизни просчитался.

Я повернулся к четвертой девушке, черноволосой светлокожей красавице.

— Будешь отвечать на вопросы быстро и четко, — приказал я.

— Да, хозяин, — прошептала она.

— Сколько у тиросцев людей?

По телу девушки пробежала крупная дрожь. Она разрыдалась.

— Точно я не знаю.

— Человек двести?

— Да, наверное.

— Корабль, что находился здесь, «Терсефора», был захвачен, спущен на воду и уведен вниз по реке?

— Да, хозяин.

— Сколько тиросцев на нем осталось?

— Думаю, человек пятьдесят.

На «Терсефоре» сорок весел. Значит, на каждое весло посадили по человеку. Ну что ж, людей у них хватает.

— Что случилось с моими матросами и рабынями?

— Всех матросов, кроме того, у которого на голове осталась выбритая женщинами-пантерами полоса, заковали в цепи и бросили в трюм «Терсефоры», а четверых рабынь и человека с отметиной на голове увели в лес.

— Куда направилась «Терсефора»?

— Пожалуйста, не заставляйте меня говорить! — взмолилась она.

Я начал отстегивать с ее ошейника цепь, связывающую несчастную с остальными девушками.

— Пожалуйста! — разрыдалась девица.

Я поднял ее на руки и стал заходить в воду.

— Нет! — закричала она. — Я скажу! Скажу!

Я опустил рабыню в реку, стоя у нее за спиной и держа ее за плечи. Вода доходила мне до пояса, а ей несколько выше.

Через мгновение я заметил прочертивший поверхность воды черный плавник. Обычно речная акула не любит заходить на мелководье, но, отведав недавно мяса и чувствуя близкую добычу, она может легко изменить своим привычкам. Акула начала описывать перед нами круги, постепенно подходя все ближе. Я крепко держал девушку за плечи. Она истошно кричала.

— Куда направилась «Терсефора»? — снова спросил я.

Акула совсем осмелела.

— В Лаурис! — крикнула девушка. — Она пошла в Лаурис!

— И куда потом?

Акула постепенно замедлила кружение и застыла на одном месте, взяв курс на девушку. Боковые плавники и хвост продолжали медленно двигаться, а длинное хищное тело изогнулось и замерло, как взведенная пружина, готовясь к молниеносному броску.

Девушка разразилась душераздирающим воплем, рванулась в моих руках, вспенила воду ногами и отогнала акулу, но через секунду хищница снова была готова к атаке.

— В Лаурисе она присоединится к «Рьоде»! — закричала девушка.

Акула рванулась вперед. Я сделал вид, будто не удержал в руках дернувшуюся в сторону девушку, а на самом деле дал ей возможность уклониться от распахнутой пасти хищника.

Плавники акулы ударили девушку по ногам.

— В следующий раз она не промахнется, — заверил я трепещущую в моих руках жертву.

— Ваш корабль вместе с «Рьодой» пойдет в Лидиус, а оттуда направится на север, к обменному пункту! — вне себя от ужаса закричала девушка. — Прошу вас, сжальтесь над несчастной рабыней!

Я не спускал глаз с акулы. Она снова изготовилась к броску, на этот раз застыв ярдах в пятнадцати от нас. В прозрачной воде я хорошо различал ее оскаленную пасть и передние резцы.

— С какой целью они направляются к обменному пункту? — продолжал я допрос.

— Они намерены охотиться за новыми рабами! — закричала девушка.

— За какими рабами? — Я встряхнул ее. — Говори быстрее! Следующий бросок акулы будет для тебя смертельным!

— За Марленусом из Ара и его свитой! — Голос девицы перешел в нечленораздельный вопль.

Я рывком отшвырнул ее к берегу и ударом ноги в нижнюю челюсть отбросил метнувшуюся ко мне черной молнией акулу. Схватив обезумевшую от страха девушку за волосы, как и подобает водить рабынь, я выволок ее на берег. Она дрожала и захлебывалась от рыданий. Я бросил ее на песок и пристегнул за ошейник к общей цепи.

— Всем встать! — приказал я. — Выпрямиться, головы вверх, руки за спину.

Я поднял с песка снятые с них шелковые накидки и заткнул каждой из них за ошейник, а руки им связал теми же веревками, что и прежде.

«Терсефора» с большинством моих людей на борту, закованными в цепи и брошенными в трюм, должна встретиться с «Рьодой» в Лаурисе. Затем оба корабля проследуют к Лидиусу и оттуда доберутся до обменного пункта, расположенного на берегу Тассы к северу от Лидиуса. Основная часть тиросцев тем временем проберется по суше через лес, чтобы неожиданно напасть на лагерь Марленуса. Они захватили с собой Римма и рабынь. Римма они, конечно, взяли потому, что после встречи с нами в Лаурисе считали его моим офицером. Матросы с «Терсефоры», безусловно, не выдадут тиросцам моих помощников, и Турнок сейчас, видимо, заперт в трюме как простой член экипажа. Это очень даже неплохо: у матросов, таким образом, останется хотя бы один офицер. Отделение командующего состава от рядовых является довольно распространенной и весьма разумной практикой, поскольку это в значительной мере разобщает пленных и зачастую мешает их возможным согласованным действиям. Ушедшие в лес взяли Римма с собой именно потому, что считали его моим офицером. Девушек же захватили, потому что они хорошенькие. Таким образом, Римма, Гренна, Шира, Кара и Тина двигались через лес вместе с основными силами нападающих. Остальные, включая Турнока, находились на «Терсефоре», закованные в цепи и посаженные в трюм.

Стоя на берегу, я обводил хмурым взглядом остатки моего разрушенного лагеря, глубокий след в песке от киля «Терсефоры», широкой полосой тянувшийся к воде…

Все это мне очень не нравилось.

На «Терсефоре» осталось около пятидесяти тиросцев, севших на весла. Сама команда «Рьоды» насчитывала, очевидно, человек сто, хотя эти люди и не входили в число тех двухсот человек, которых опрошенная мной рабыня определила как ударную силу нападавших. Значит, к лагерю Марленуса сейчас движется человек сто — сто пятьдесят, а может, и больше. Они уже потеряли одиннадцать воинов, оставленных для захвата любого из моих матросов, кто попытается вернуться в лагерь. Парни, очевидно, не предполагали, что такое действительно может произойти, и поэтому даже не выставили дозорных. Ну что ж, они за это поплатились. Теперь силы нападавших на одиннадцать человек уменьшились. Тачакский обычай: не оставлять позади себя ни одного живого врага. Мудрый обычай.

Я посмотрел на рабынь, скованных за ошейники в единый небольшой караван, со связанными за спиной руками. Они стояли на коленях неподвижно, выпрямив спину и высоко подняв голову, так, как я им приказал. Я обошел вокруг них. Они были довольно привлекательными.

— Вы являлись частью заговора, в результате которого мой лагерь разгромлен, а мои люди и рабыни захвачены в плен, — сурово заметил я. — Вы послужили орудием, без которого планы моих врагов не смогли бы осуществиться.

— Сжальтесь над нами, хозяин, — прошептала одна из девушек. — Пощадите нас!

— Молчать! — огрызнулся я.

Все четверо моментально замерли, боясь пошелохнуться.

— Кто из вас был лесной разбойницей? — спросил я.

— Мы все из городов, — робко ответила рыжеволосая.

Я подошел к ним поближе.

— Но по крайней мере вы знаете, насколько остры зубы слина? — поинтересовался я.

— Пожалуйста, не отправляйте нас в леса! — взмолилась одна из пленниц.

— В леса вы пойдете все равно, — сообщил я, — но, если в точности будете следовать моим указаниям, вероятно, сумеете выжить. Если же вы вздумаете своевольничать, то неминуемо погибнете.

— Мы сделаем все, как вы скажете, — пообещала первая девушка.

Я улыбнулся про себя. Эти рабыни могут оказаться для меня полезными. Я взял за волосы вторую девушку и повернул ее лицом к себе.

— Когда тиросцы отправились в лагерь Марленуса?

— Вчера утром, — ответила она.

Судя по состоянию следа на песке от киля «Терсефоры», я примерно так и предполагал. Значит, я не успею вовремя добраться до лагеря Марленуса, чтобы его предупредить. На это не хватит времени.

Однако Марленус выставил часовых, он опытный охотник и предусмотрительный воин. К тому же с ним около сотни человек. Интересно, неужели полторы сотни тиросцев осмелятся напасть на лагерь Марленуса? В свите убара люди не случайные, они, как правило, очень неглупы и умеют обращаться с оружием. Воины Ара вообще считаются одними из лучших на всем Горе, а уж те, кого набрал в свою свиту Марленус, наверняка по праву считаются лучшими из лучших.

А нуждается ли вообще Марленус в моем предупреждении, будь у меня возможность его предупредить?

Даже с учетом элемента неожиданности, на который, безусловно, рассчитывают тиросцы, и их численного превосходства в какие-нибудь пятьдесят — шестьдесят человек, исход их предприятия вызывает большие сомнения. Они очень рискуют, очень, если у них в запасе нет чего-то такого, о чем я не подозреваю. Нет, у них непременно имеется какая-то дополнительная уловка.

И тут я начал догадываться, что это могло быть.

Люди с Тироса все тщательно спланировали. Их замысел даже вызвал у меня восхищение. Они, конечно, будут действовать не одни. Но где же им найти себе в лесах союзника?

Да, Марленус, кажется, впервые в жизни просчитался. Ты сможешь взять любой город, говорил он мне, за стены которого сумеешь доставить свое золото. И ведь это его собственные слова!

Я прошелся за спиной у стоящих на коленях девушек и остановился позади последней из них, черноволосой и светлокожей, той, которую так напугал, держа в реке.

— Не оборачивайся, — приказал я и вытащил из чехла охотничий нож. Я сделал это так, чтобы она хорошо смогла различить каждый звук. По телу ее пробежала мелкая дрожь. — Не оборачивайся! — сурово повторил я.

— Пожалуйста, хозяин, — пробормотала она.

Я взял ее за волосы, откинул ей голову назад и приставил к горлу нож. Лезвие глубоко впилось в нежную кожу.

— Рабыня должна быть полностью открыта перед своим хозяином, — заметил я.

— Да, хозяин, — с трудом пробормотала она.

— Рабыня должна рассказывать своему хозяину обо всем без утайки, — продолжал я. — Ты помнишь об этом?

— Да, хозяин, — едва нашла в себе силы ответить она.

— Что случится в лесу с лагерем Марленуса?

— На него нападут.

Я сильнее вдавил лезвие ей в шею.

— Нападут только люди с Тироса или кто-то еще? Говори!

— Женщины-пантеры, — задыхаясь, пробормотала она. — Их там больше сотни. Это разбойницы из банды Хуры!

Я заранее знал, что она ответит. И все же не торопился убирать нож с ее горла.

— Почему ты не сказала мне об этом раньше?

— Я боялась, — разрыдалась девица. — Боялась! Тиросцы могут убить меня! И женщины-пантеры тоже могут убить!

— Кого же ты боишься больше: тиросцев, женщин-пантер или своего хозяина?

— Хозяина, — прошептала она. — Я боюсь вас больше всех!

Я убрал нож с ее горла, и рабыня едва не упала на землю. Я обошел девушек и встал так, чтобы она могла меня видеть.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Илена, — ответила она. Это было земное имя.

— Ты с планеты Земля? Девушка подняла на меня глаза.

— Да, — прошептала она. — Меня поймали рабовладельцы и доставили сюда, на Гор.

— Откуда ты? — поинтересовался я.

— Из Денвера, штат Колорадо, — дрожащим голосом ответила она.

— Ты многое мне рассказала. Для тебя не кончится добром, если ты попадешь в руки разбойницам Хуры или тиросцам.

— Нет, хозяин, прошу вас, только не это!

— Значит, тебе следует повиноваться мне целиком и полностью.

— Да, хозяин.

— Однако ты не была до конца откровенна со мной и поэтому заслуживаешь наказания.

Она не сводила с меня вопрошающего взгляда.

— Ты будешь продана в Порт-Каре, — вынес я свой приговор.

Девушка застонала. Остальные испуганно переглянулись.

— Не двигаться! — прикрикнул я.

Они снова мгновенно застыли, выпрямив спины и подняв головы. В глазах Илены стояли слезы. Она знала, что будет наказана. Она не открылась полностью своему хозяину. Теперь ее ожидает невольничий рынок в Порт-Каре.

Больше мне не о чем было с ними разговаривать. Я отошел от берега и направился к лесу. Меч и охотничий нож висели у меня на поясе, лук и колчан со стрелами — на плече. Я не хотел, чтобы эти рабыни следовали за мной. Пусть стоят на берегу, обнаженные и связанные, и, если хотят, дожидаются слина или пантеру, чтобы стать их добычей. Они служили моим врагам. Из-за них пострадали мои люди. Нет, к этим рабыням жалости я не испытывал. Их жизнь, их безопасность меня не интересовали.

— Подождите, хозяин! — раздалось у меня за спиной.

Я не остановился и, углубляясь в лес, еще долго слышал их рыдания и обращенные ко мне жалобные призывы вернуться назад.

14

Я ПРОЯВЛЯЮ НЕУДОВОЛЬСТВИЕ

Ночь выдалась безлунная.

Я стоял на толстой ветке дерева, прижавшись к стволу, футах в сорока над землей. Отсюда хорошо была видна вся поляна.

Этим вечером я добрался до лагеря Марленуса. Меня встретили распахнутые ворота. Огораживающий лагерь частокол оказался местами выломан, а местами сгорел до основания. Повсюду на земле валялись обгоревшие колья с заостренными концами. Палатки исчезли, но обрывки обгоревшего брезента указывали места, где они располагались. Обломки ящиков мешались с мусором и пеплом и устилали весь лагерь. Я заметил, что в большинстве мест частокол сохранил следы огня с внутренней стороны — это свидетельствовало о том, что неприятель поджигал лагерь изнутри. В одном месте я нашел разорванный шнурок с нанизанными на него раздавленными речными ракушками. Бусы, видимо, сорвали с шеи женщины-пантеры.

Везде, где это было возможно, я внимательно изучил оставшиеся следы. Вокруг догоревших головешек костров валялись объедки, остатки пиршества и пустые бутылки. Вино было из запасов Марленуса. Я знал, что вне стен родного города он никогда не употреблял незнакомые напитки.

Над лагерем кружили птицы, время от времени опускаясь на землю, чтобы поживиться отбросами.

Да, впервые в жизни Марленус просчитался.

Нетрудно было представить, как все произошло. Марленусу скоро предстояло оставить леса. Он решил устроить небольшой праздничный обед или ужин, на который в качестве почетных гостей пригласил женщин-пантер из банды Хуры. Люди Марленуса, отдыхающие перед дальней дорогой, прославляя своего убара думаю, слишком часто поднимали кубки в его честь.

В разгар праздника десятка полтора разбойниц сумели совладать с выставленными у ворот охранниками, тоже, конечно, подвыпившими, и открыли ворота. Затем по сигналу женщины-пантеры при поддержке ворвавшихся в лагерь тиросцев набросились на не ожидающих нападения охранников Марленуса. Золото и коварство, с одной стороны, и безжалостная сила — с другой, объединились и уничтожили лагерь великого убара. На земле осталось лишь несколько мертвых тел, которые впоследствии вытащили за частокол. Пантеры и слины уже изрядно поработали над ними. Я осмотрел остатки растерзанных тел. Да, очевидно, в последний момент охотники Марленуса сумели сориентироваться и постоять за себя: хотя в схватке полегло в общей сложности сорок человек, включая раненых, которым после окончания сражения перерезали горло, двадцать пять из них оказались тиросцами.

Нападение, заставшее ничего не подозревающих хозяев лагеря врасплох, было опустошительным, недолгим и удачным.

Тела Марленуса среди погибших я не обнаружил, следовательно, великий убар вместе со своими восьмьюдесятью пятью охотниками оказался в плену.

С ним были и девять моих людей. Их тел я тоже не нашел среди убитых. Значит, и они попали в плен. Римм еще до этих событий вернулся в лагерь на берегу Лаурии. Там его пленили тиросцы при захвате лагеря и, судя по сообщению одной из опрошенных мною рабынь, затем забрали с собой в лес. Значит, у Саруса с Тироса, предводителя неприятельских сил, вместе с Марленусом, Риммом и моими людьми сейчас в руках находилось около девяноста шести пленных, не считая, конечно, захваченных в результате разбойного нападения рабынь: Ширы, Кары, Гренны и Тины, взятых из моего лагеря, и Вьерны с ее разбойницами, уведенными из лагеря Марленуса.

Численность же самих тиросцев, представлявших собой основную ударную силу, сократилась ныне, по моим расчетам, до ста двадцати пяти человек.

Делать в разрушенном лагере мне было нечего; я оставил его тем же вечером.

Я не сомневался, что тиросцы стремятся как можно скорее провести захваченных пленников через леса и доставить их к обменному пункту, где их к этому времени должны дожидаться «Рьода» и «Терсефора». Однако людям с Тироса понадобится много времени, чтобы проделать весь этот путь со своими закованными в цепи пленниками. Достигнув нейтральной зоны обменного пункта, они, конечно, погрузят пленников на борт кораблей и возьмут курс на Тирос. Но перед этим они, несомненно, попытаются отыскать, а затем приобрести либо забрать силой Талену, бывшую дочь Марленуса.

Представляю, каким грандиозным триумфом было бы для Тироса заполучить в свои руки великого убара и выставить его обнаженного, в кандалах и с клеймом раба на теле на обозрение всего Совета. А перед этим его, конечно, проведут по центральным улицам города, дав глумящейся и насмехающейся толпе вволю насладиться издевательским зрелищем. Это станет настоящим праздником для Тироса.

Однако закованные в цепи рабы не могут двигаться быстро, даже если по их плечам гуляет плеть.

Нет, тиросцы постараются сделать все возможное, чтобы поскорее доставить своих пленников к морю; вероятнее всего, они уже с утра тронутся в путь.

Женщины-пантеры наверняка сполна получили от тиросцев все, что им причитается за союзничество. Этим вечером они, конечно, празднуют победу.

Я вернулся к тому месту, где оставил неожиданно свалившихся мне на голову четырех рабынь. Я увел их с берега и спрятал в укромном месте в лесу, предварительно связав. Они, конечно, так и дожидались меня, попарно стоя спинами друг к дружке и подняв руки над толстой веткой дерева, над которой были связаны их запястья. Ноги каждой пары девушек я тоже стянул кожаными ремнями, а затем, хорошенько подумав, привязал их, стоящих попарно, еще и за талии. После этого я пустил на кляпы одну из шелковых накидок и плотно заткнул рты всем четырем, завязав концы обрывком шелковой материи у них на затылке: не хотелось, чтобы они нарушали тишину леса своими криками.

Подойдя к ним, я окинул удовлетворенным взглядом дело рук своих и, не удержавшись, вытащил кляп изо рта Илены, самой красивой из этой четверки, и крепко поцеловал ее в губы, после чего, конечно, водворил кляп на место. Девушка не сводила с меня удивленных глаз. Эх, жаль, нет времени заняться ею вплотную!

Я отошел от соблазнительной рабыни подальше и занялся делом.

— Кляпы изо рта не вынимать! — распорядился я и снова связал их караваном за ошейники, стянув руки каждой у нее за спиной.

После этого, не говоря больше ни слова, я направился в лес. Они поспешили за мной следом. Кляпы еще долгое время будут оставаться у них во рту: враг близко, рабыни должны молчать.

В лагере Марленуса я без труда определил направление, в котором двинулись тиросцы, женщины-пантеры из банды Хуры и их пленники.

Оставалось лишь идти по следу.

Ночь выдалась безлунная.

Я стоял на толстой ветке дерева, прижавшись к стволу, футах в сорока над землей. Отсюда хорошо была видна вся поляна, на которой расположились разбойницы Хуры и устроились на ночь люди с Тироса.

На поляне развели несколько больших костров, рядом выстроили охотников Марленуса. У кого-то из тиросцев оказался с собой походный барабан, на котором расположившийся на краю поляны человек негромко отбивал монотонно повторяющийся ритм. Женщины-пантеры в коротких шкурах, обвешанные золотыми украшениями, гордо расхаживали по всему лагерю. Нередко на глаза мне попадались и желтые туники тиросцев.

Отблески костров, перемежающиеся с черными тенями, бодро плясали на листве стеной стоящих вокруг поляны деревьев.

Неподалеку от себя я увидел длинноногую Хуру, оживленно разговаривающую со светловолосой Мирой. Я без труда мог бы уложить их из лука. Но не сделал этого: у меня имелись другие планы.

На краю поляны я заметил Саруса, капитана «Рьоды» и предводителя тиросцев. Он снял с головы низкий желтый шлем и вытер лицо. Ночь действительно была душной.

В распоряжении у меня имелись два возможных в данной ситуации тактических варианта. Первый заключался в том, чтобы вначале убить предводителя тиросцев, второй — чтобы опозорить предводителя в глазах его людей, доказав его полную беспомощность.

Я выбрал второй вариант.

Двое тиросцев принесли жаровню, наполненную пылающими углями, из которой торчала рукоять тавро-держателя для выжигания клейма на теле рабов. Затем из темноты в центр поляны вытолкнули упирающегося, закованного в цепи человека и толчком сбили его на землю, уложив спиной на траву, между четырех образующих прямоугольный каркас балок. Он попытался было подняться на ноги, но стоявшие вокруг тиросцы ударами тупых концов копий заставили его лежать. Еще четверо тиросцев кожаными ремнями привязали его ноги к противоположным концам нижней балки каркаса; когда дело дошло до рук, человек отчаянным рывком отбросил от себя державших его людей. Однако усилия его оказались напрасными: тиросцы дружно навалились на несчастного, придавили к земле и, одну за другой привязали к концам балки его широко раскинутые руки.

Марленус из Ара еще мог пытаться освободиться от надежно державших его кожаных ремней, но все это было бесполезно.

Темп отбиваемого барабанщиком ритма постепенно нарастал. Казалось, в такт ему быстрее заплясали длинные тени, отбрасываемые отсветами костров.

Все находившиеся в лагере, как женщины-пантеры, так и тиросцы, продолжая расправляться с остатками ужина, расположились одним большим кругом, устроенным в центре лагеря.

Пылающая жаровня стояла в двух ярдах от Марленуса. Угли в ней постоянно перемешивали длинным металлическим прутом. Один из тиросцев, в толстых кожаных перчатках, вытащил из жаровни тавродержатель. На его докрасна раскаленном торце пылала выполненная прямым шрифтом заглавная буква горианского слова «кейджер», которым на Горе обозначают каждого раба-мужчину. Клеймо для рабыни, как правило, меньше по размеру, изящнее и выполнено курсивом. Однако некоторые города, такие, например, как Трев, имеют собственную конфигурацию клейма для рабынь, так же как и каждый из народов фургонов: на клейме тачаков, которое носит на бедре рабыня Тана из пага-таверны в Лидиусе, изображены рога боска; клеймо катайев представляет собой нацеленный влево натянутый лук со стрелой, а клеймо паравачей воспроизводит стилизованное изображение головы боска, вписанной в перевернутый двумя острыми углами вверх треугольник. Кстати сказать, помимо «кейджера», обозначением рабыни на Горе служит выражение «са-фора», начальные буквы которого также зачастую изображаются на клейме, что в буквальном переводе с германского означает «дочь цепей».

Человек в перчатках осмотрел тавро и с недовольным видом снова бросил тавродержатель в жаровню: очевидно, железо недостаточно раскалено, чтобы оставить на теле глубокий, четкий отпечаток. Уголья в жаровне начали перемешивать с большей интенсивностью.

Марленус отчаянно, но безрезультатно боролся со стягивающими его тело кожаными ремнями. Вероятно, ему предстояло первым пройти процедуру клеймения.

Три белые горианские луны уже давно начали свой путь по ночному небу и сейчас терялись за верхушками деревьев.

Пригнувшись к толстой ветке дерева, я ждал. Я внимательно изучал людей в лагере — тиросцев и женщин-пантер. Сколько их здесь? Как они себя ведут? Кто из них насторожен или обеспокоен? Кто может представлять для меня наибольшую опасность?

Я снова посмотрел на луны. Они уже показались над деревьями.

Я сидел, пригнувшись к ветке, принуждая себя к терпению, хотя кровь в жилах кипела и бурлила. Это, конечно, давала знать о себе не кровь торговца; это кровь гораздо более старая, теперь уже почти забытая — кровь воина, кровь охотника.

Четырех пага-рабынь, связанных «хороводом», с кляпами во рту, я оставил примерно в пасанге отсюда. Этой ночью я вполне обойдусь без них. Предварительно я хорошенько выкупал их в небольшом ручье, затем нашел подходящее дерево с достаточно толстым стволом, расположил девушек вокруг дерева, прислонив спиной к нему, и связал их, стянув правое запястье одной рабыни с левым запястьем соседки, соединив их в так называемом среди рабовладельцев «хороводе». Ноги каждой девушке я связал отдельно. После этого камнем убил лесного урта и накормил девушек его мясом, отрывая от тушки небольшие полоски и вкладывая их в рот каждой рабыни. Илену стошнило, но оставлять ее голодной было невозможно, и я заставил ее подавить в себе отвращение и подкрепиться. Сразу видно, что она не горианка, а всего лишь слабая жительница Земли, насильно заброшенная на эту дикую, варварскую планету.

— А сами вы случайно не с Земли? — поинтересовалась она.

— Случайно с Земли, — хмуро ответил я.

— Я не такая, как эти девушки, — тут же пожаловалась она. — Я землянка. Будьте ко мне снисходительны. Сделайте для меня какое-нибудь исключение.

— Для меня вы все здесь одинаковые, — ответил я. — Рабыни!

— Пожалуйста! — всхлипнула она.

— Ешь! — приказал я.

— Да, хозяин, — откликнулась Илена, торопливо проглатывая тошнотворную пищу.

Я опустился на землю и в два счета зубами и руками разделался с остатками урта.

Кляпы, сделанные из разорванной шелковой накидки, вытащенные изо ртов девушек, я разложил на траве, чтобы они просохли.

Постепенно темнело. Скоро мне нужно отправляться к поляне.

Я снова заткнул кляпами рты моим прекрасным пленницам.

— Ведь я с Земли! — жалобно простонала Илена.

— Здесь, на Горе, ты — рабыня.

С этими словами я одарил кляпом и ее, затянув обрывки шелковой материи у нее на затылке. Глаза девушки смотрели на меня с ужасом и укором. В этот момент она, очевидно, осознавала, что и для меня может быть лишь той, кем является для любого другого горианина — рабыней.

Я злился на Илену. Она пыталась утаить от меня важные сведения. Теперь ее ждал невольничий рынок Порт-Кара. Я обошел привязанных к дереву девушек и проверил узлы на веревках. Они держали надежно. От кляпов рабыням тоже не избавиться. Отлично. Если ночью на них набросится слин или пантера, крики не достигнут ушей моих врагов.

Эти женщины вызывали у меня глубочайшее неудовольствие. Они помогли предательским путем захватить мой лагерь. Без их участия это было бы невозможно. Мне вспомнилось, как на берегу реки девицы пересмеивались и заигрывали с тиросцами. Ну что ж, теперь эти приспешницы людей с Тироса в руках того, чей лагерь они помогли захватить.

Я усмехнулся, скользнув по ним взглядом, и заметил, как они вздрогнули. Помогли людям с Тироса? Теперь послужат Порт-Кару. Я об этом позабочусь. Иленой я был особенно недоволен. Она пыталась скрыть важные сведения. Ничего, у меня найдется для нее что-нибудь особенное.

Надвигалась ночь.

Охотничьим ножом я срубил несколько густых ветвей и, заострив, вогнал их в землю вокруг дерева, соорудив небольшое временное укрытие для недостойных такого внимания пленниц.

В их обращенных ко мне глазах отразилась признательность.

— Не нужно благодарности, рабыни, — заметил я. — Я берегу вас для завтрашнего дня, когда, выполняя мою волю, вы подвергнетесь куда большей опасности, нежели зубы слина и пантер.

Признательность в их глазах сменилась страхом.

Я с хрустом вогнал в землю последнюю ветку, огораживающую их пристанище, и без долгих прощаний скрылся в сгущающейся тьме.

Согнувшись на толстой ветви дерева высоко над землей, я внимательно наблюдал за тиросцем в кожаных перчатках, перемешивающим угли в жаровне. Поднявшиеся над верхушками деревьев луны заливали землю матово-белым светом. К этому времени В е тиросцы и женщины-пантеры собрались в центре лагеря.

Человек в кожаных перчатках вытащил из жаровни тавродержатель, и по поляне разнесся радостный крик: конец длинного металлического прута раскалился добела. Для клеймения рабов все было готово.

Сарус, предводитель тиросцев, приказал своим людям очистить середину поляны, и они разместились на земле, скрестив перед собой ноги и образовав широкий круг. В центре остались лишь женщины-пантеры, больше сотни разбойниц, да человек в кожаных перчатках, следящий за жаровней. По знаку Хуры он положил тавродержатель на угли, чтобы вновь вытащить его, когда придет время.

Луны приближались к зениту.

Барабанщик впервые за все это время умолк.

Я внимательно оглядел лагерь: несколько ярко пылающих костров, в свете которых, понурив головы, стояли закованные в цепи охотники Марленуса; взглянул на самого Марленуса, оставившего тщетные попытки освободиться от связывающих его руки и ноги кожаных ремней, и на тиросцев, широким кругом расположившихся по всей поляне и с любопытством наблюдающих за действиями женщин-пантер в центре круга — диких и одновременно соблазнительных в своих коротких шкурах и варварских золотых украшениях.

Над поляной повисла тишина, ничем не нарушаемая, наверное, несколько ен. Затем, по знаку Хуры, откинувшей волосы назад и обратившей лицо к мерцающим лунам, барабанщик снова начал отбивать ритм. Мира низко опустила голову, правая нога девушки, казалось, сама по себе принялась вторить барабанному ритму. Женщины-пантеры как по команде уронили головы, тела их напряглись, руки сжимались в кулаки и тут же разжимались, напоминая растопыренные когти хищника. Они едва двигались, но я словно ощущал, как кровь их бежит по жилам в такт глухому голосу барабана.

Тиросцы обменялись недоуменными взглядами. Среди свободных людей мало кто может похвастаться, что без цепей на руках наблюдал за обрядовыми плясками лесных разбойниц.

Глаза Хуры были устремлены к лунам. Внезапно руки ее взлетели над головой, а из груди вырвался пронзительный крик. Разбойницы двинулись в общем танце.

Я посмотрел на Марленуса. Он возобновил свои тщетные попытки освободиться.

Это он в свое время изгнал меня из Ара, отказав мне в хлебе, соли и приюте. Это он всегда был таким удачливым, всегда купался в лучах неизменно сопутствующей ему славы.

Он снова начал вызывать во мне раздражение, этот убар из убаров, этот любимец удачи, баловень судьбы. Я пришел в леса, чтобы отыскать Талену, а угодил вместе со своими людьми в руки разбойниц, которые, вволю поиздевавшись над нами, непременно продали бы нас в рабство, если бы Марленус, не знающий поражений Марленус не избавил нас словно мимоходом, между дел, от неминуемого позора.

А затем этот же царственно-величественный Марленус с обычной щедростью еще и пригласил нас к себе в лагерь отдохнуть от пережитых потрясений!

А наш поединок на игральной доске? Он победил, уничтожил меня!

Я снова окинул лагерь взглядом. То, что я наблюдал, уже не походило на танец женщин. Это бесновались самки диких животных, истомившие себя одиночеством, что превратилось в ненависть к любым представителям противоположного пола, в скрытую ненависть ко всему живому, и прежде всего к самим себе, пытающимся изменить, исказить свою природу. Внешне надменные, высокомерные, они каждым движением дают понять, что созданы для того, чтобы повелевать мужчиной. Многие из них действительно в это верят. Но в чем бы ни состояла их вера, природу не изменить. Их красота призвана не подавлять, не завоевывать, но привлекать, располагать к себе, и жестоко заблуждается тот, кто думает иначе. Во взаимном противоборстве полов женщина не преследователь, а преследуемый; не охотник, а добыча. Это заложено в самой ее сути. Можно исказить природу, но будет ли счастье в этой уродливой деформации? Сопоставимо ли оно с радостью быть пойманной мужчиной, отдаться, подарить себя ему? Ответ на этот вопрос зависит лишь от умения прислушаться к себе и от того, насколько каждый из нас склонен к искренности или заблуждениям, любви или высокомерию.

Вдумайтесь, и вы заметите, что нет ничего странного в том, что именно гордые до высокомерия, умные женщины не только в северных лесах Гора, но повсюду скорее готовы объявить войну мужчинам, нежели признать их умственное развитие и силу и собственную женственность и слабость, которыми они зачастую не обладают; возможно, и хотят, но не обладают. Заставьте женщину догнать мужчину, и все ее усилия окончатся неудачей, но выпустите мужчину вслед за женщиной, и ей не уйти. Этому воспротивится сама природа, создавшая женщину для продолжения жизни и любви.

Я посмеялся над теми, кто считает испытываемую женщиной потребность в единении с мужчиной менее сильной, нежели стремление к этому самого мужчины. Эта потребность проявлялась сейчас в каждом жесте девушек-пантер, движения которых становились все более дикими, неистовыми. Танец набирал темп, глухие удары барабана ускорялись. Человеческое выражение на лицах танцовщиц сменялось хищническим, животным. Волосы у них были распущены и разметались по плечам. Лица, залитые лунным светом, обратились к небу. Из груди у них вырывались хриплые, пронзительные крики. Они, казалось, совершенно забыли обо всем, что происходит вокруг, забыли о присутствии мужчин и срывали с себя шкуры пантер, кто обнажая себя по пояс кто целиком. В руках у каждой девушки было короткое копье, и, продвигаясь в танце мимо связанных охотников Марленуса, мимо самого великого убара, они с воинственным криком делали выпады в сторону очередного воина, имитируя удар копьем, но непременно останавливая металлический наконечник в дюйме-другом от тела замирающего от страха пленника.

Танец достиг апогея. Казалось, еще немного, и в рядах женщин-пантер начнется массовое буйное помешательство.

Неожиданно барабан затих, и также внезапно замерла на месте Хура, выпрямив спину и запрокинув назад голову. Она тяжело дышала. Все ее тело лоснилось от пота.

Разбойницы опустили оружие и плотнее обступили Марленуса.

— Клеймить его! — распорядилась Хура.

Человек в кожаных перчатках вытащил из жаровни тавродержатель. У женщин вырвался радостный вопль: толстый металлический прут раскалился добела.

— Поставить ему клеймо! — приказала предводительница разбойниц.

Первым клеймить собирались Марленуса, того самого, который в свое время изгнал меня из Ара, отказав мне в хлебе, соли и приюте.

Ненависть к великому убару и зависть к его неугасимой славе и неизменно сопутствовавшей ему удаче вспыхнули во мне с новой силой.

Он все время заставлял меня чувствовать себя глупцом, ничтожеством — ив повседневной жизни, и на игровой доске.

Что ж, усмехнулся я, зато, с другой стороны, я ничего ему не должен, кроме, пожалуй, небольшого отмщения за те тысячи мелких, непреднамеренных унижений, которые мне пришлось вытерпеть от него.

После клеймения убара как обычного раба доставят на берег Лаурии, оттуда на Тирос, остров его Воагов. Я снова представил себе ликование тиросцев, заполучивших в свои руки великого убара, и удовлетворение на лицах членов Высочайшего Совета, перед которыми его не преминут незамедлительно выставить обнаженным, с рабским клеймом на теле и цепями на руках. По решению Совета он, вероятно, станет общественным рабом Тироса. Ему дадут другое имя, более подобающее рабу, чем имя Марленус. Потом его, конечно, выставят на всеобщее обозрение. Это будет его концом, концом Марленуса, великого убара Ара.

Я беззвучно рассмеялся.

— Клеймить его! — приказала Хура — Клеймить!

Несколько женщин-пантер навалились на Марленуса и сильнее придавили его к земле.

Человек в кожаных перчатках, криво усмехаясь, поднес раскаленный добела конец тавродержателя к телу Марленуса. Через секунду он на несколько мучительно долгих мгновений прижмет пылающий металл к беззащитной человеческой плоти.

Но он не успел этого сделать. Металлический прут выпал у него из рук и покатился по траве, Хура сжала кулаки и закричала от ярости. Женщикы-пантеры подняли глаза от распростертого перед ними великого убара. Человек в кожаных перчатках обвел их недоуменным взглядом и, медленно оседая, опустился на траву. В его спине торчала стрела с оперением из хвоста воскской чайки, вошедшая ему сзади прямо в сердце.

Внизу, на поляне, начался переполох. Раздались женские вопли, тиросцы вскакивали на ноги и хватались за оружие.

Я соскользнул с ветки, на которой стоял, и растаял в темноте.

15

ЛЕС — ИДЕАЛЬНОЕ МЕСТО ДЛЯ ОХОТЫ

Илена в обрывках желтой шелковой накидки, с пылающими безумным страхом глазами, не разбирая дороги мчалась по лесу, ломая на своем пути ветки и задыхаясь от бега. Она едва держалась на ногах от усталости и жадно хватала ртом воздух. Девушка то и дело спотыкалась о торчащие из земли переплетенные корни, но неизменно снова и снова поднималась на ноги.

Преследующие ее женщины-пантеры бежали с гораздо меньшим напряжением. Они были великолепными атлетками, значительно превосходящими убегающую от них неловкую, неуклюжую уроженку Земли.

Скоро Илену поймают. Она легкая добыча, тем более для женщин-пантер, преследующих ее безо всяких усилий, уже держащих в руках кожаные ремни для рабынь.

Илена бежала из последних сил. Ей не уйти. Скоро ее поймают.

Женщинам-пантерам доставляло громадное удовольствие охотиться на скрывающихся в лесах беглых рабынь. Разбойницы испытывали к ним глубочайшее презрение и охотились на них, как на животных. Они расценивали преследование убежавшей от владельца рабыни как увлекательный спортивный поединок и отдавались ему всей душой, тем более что поединок, как правило, оказывался беспроигрышным.

Илена, задыхаясь, упала на землю. Шум погони раздавался совсем близко. Нужно бежать. Она — в который раз! — шатаясь, поднялась на ноги. Если она попадет в руки женщинам-пантерам, ей не поздоровится.

Лесные разбойницы беспощадны к рабыням и зачастую издеваются над ними с изощренной жестокостью. Девушка, в большинстве случаев принужденная уступить мужчине, проявившая перед ним свою природную слабость, неизменно вызывает ненависть женщин-пантер: для них она олицетворяет собой то, чего они не приемлют, в существовании чего в самих себе боятся признаться, — женственность. Многие девушки, обреченные на ошейник, начинают находить мужчину в высшей степени привлекательным для себя и испытывают незнакомую им прежде радость в служении человеку противоположного пола. Женщины-пантеры, образ жизни которых основывается на ненависти к мужскому полу, не приемлют и не понимают подобных чувств. Рабыне же не остается выбора, кроме как проявлять естественную для нее женственность. То, что женщина, прежде чем стать рабыней, могла из последних сил сопротивляться захватчикам, не вызывает сочувствия лесных разбойниц. Сам факт поимки женщины мужчиной является для них решающим, а отсутствие у пленницы выбора никого не интересует. Женщина-пантера зачастую прислушивается только к себе и многие вещи способна понять, лишь оказавшись на месте другого человека.

У себя в лагере я успел осознать, как воспринимает мужчин Илена, и отметил, что, хотя она и служила в пага-таверне и, конечно, не раз оказывала посетителям особые услуги, она так и осталась не до конца завоеванной. Едва прикоснувшись к ней, я заметил ту напряженную одеревенелость плеч и бедер, которая так свойственна многим женщинам Земли. Вероятно, она доставлена на Гор недавно; долгое время оставаться не завоеванной мужчиной ей бы не удалось.

Однако эти особенности ее характера, думаю, не представляли для ее преследовательниц никакого интереса. Для них она была жертвой, неуклюжей дичью, слабой и неспособной даже скрыть свои следы. Скоро ее поймают. Для опытных разбойниц догнать рабыню не составляет труда. Скоро, очень скоро кожаные ремни вопьются в ее запястья.

Илена снова упала на землю. Она задыхалась. Она уроженка Земли, не могла сравняться с горианками.

Я ощутил недовольство своими сопланетницами. Они казались такими никчемными, такими беспомощными. Как будто сама природа создала их, чтобы служить добычей для гориан. Неудивительно, что горианские специалисты, владеющие вторым знанием, рассматривают жительниц Земли как своих естественных рабынь. Возможно, они не так уж не правы.

Илена тщетно пыталась подняться на ноги. Две женщины-пантеры беззвучной тенью промелькнули по крохотной поляне, в каких-нибудь пяти ярдах у нее за спиной. Они уже разматывали тонкие кожаные ремни, чтобы связать свою жертву.

Илена встала на четвереньки, жадно ловя ртом воздух. Обрывки шелковой материи едва прикрывали ее тело. Она жалобно посмотрела на своих преследовательниц. Одна из разбойниц гордо прошагала к ней, ловким движением набросила ей на шею кожаный ремень и завязала его.

Илена стояла на четвереньках. Колени ее дрожали. Конец кожаного ремня, стягивающего ее горло, сжимала в руке стоящая рядом лесная разбойница.

— Ну вот мы тебя и поймали, рабыня, — сказала она.

Я спрыгнул на землю прямо у них за спиной и двумя ударами сбил с ног. Затем заранее заготовленными кляпами заткнул им рты, а руки связал отобранными у них самих кожаными ремнями. Все оружие женщин-пантер я забросил в кусты. Они лежали на груди, уткнувшись лицом в траву.

— Так и лежать, — приказал я, — а ноги раздвиньте шире.

Они неохотно повиновались.

— Еще шире! — потребовал я.

Они старательно развели ноги в стороны. Пленнику со связанными за спиной руками подняться из такого положения довольно трудно. К тому же в психологическом отношении подобная поза еще больше усиливает испытываемое пленником ощущение беспомощности.

После этого я подошел к Илене, все еще тяжело дышавшей и не спускающей с разбойниц испуганного взгляда, и снял с ее шеи туго завязанный кожаный ремень.

— Из тебя получилась отличная приманка, — похвалил я.

Концы снятого с нее кожаного ремня я набросил на шеи разбойниц и связал их вместе. Теперь им не убежать.

— На этот раз вам не повезло, — сказал я своим пленницам.

Глаза их сверкали от ярости.

— Отведи этих рабынь в наш лагерь, — обернувшись, приказал я Илене.

— Да, хозяин, — ответила она и взялась за ремень, завязанный у девушек на шее.

Я проводил их взглядом. Они стали нашей первой добычей. Я помнил, что тиросцы хорошо знакомы с островами и просторами блистательной Тассы, но в лесах ориентируются с трудом; здесь проводниками и следопытами им служат женщины-пантеры. Если бы мне удалось сделать так, чтобы разбойницы боялись покидать лагерь, а перемещаясь по лесу, боялись отходить от длинных колонн пленников, сопровождаемых воинами-мужчинами, тиросцы по многим практическим соображениям, думаю, очень скоро отказались бы от услуг своих ставших не только бесполезными, но и опасными союзниц. Но что гораздо важнее, нагнав страху на разбойниц, глаза и уши тиросцев, их разведчиков и охранниц, я смог бы с меньшим трудом приближаться к неприятельскому лагерю и отходить от него. Полагаю, если бы люди с Тироса могли догадаться об истинных целях, которые я преследовал, они бы смирились с присутствием очаровательных, но столь не верных своему слову союзниц, с которыми них начали возникать все более серьезные разногласия.

В этот день с помощью Илены мне удалось поймать еще девятерых женщин-пантер.

Нам просто повезло, поскольку союзники провели этот день вне лагеря: и те и другие горели желанием обнаружить и уничтожить того, кто накануне вечером убил тиросца, готовившегося заклеймить рабов. Они прочесали большую территорию, однако поиски окончились для них неудачно: пять разведывательных партий женщин-пантер не вернулись назад; теперь они стали моими рабынями.

Этим вечером я охотился и подстрелил табука. Взвалив его на плечи, я принес добычу в свой лагерь, чтобы пага-рабыни, ставшие теперь надсмотрщицами, могли накормить моих пленниц и поесть сами. Мы, конечно, не стали рисковать и разводить огонь. Я отрезал ножом тонкие полоски мяса и передавал их пага-рабыням, а те вкладывали их в рты пленницам. Когда женщины-пантеры перестали жевать, им снова заткнули рты кляпами. Разбойницы, которых теперь набралось уже одиннадцать, были привязаны одна к другой, образуя длинный ряд, причем каждая пленница была связана с двумя соседками, за исключением первой и последней в шеренге.

Своим пага-рабыням, включая Илену, я предоставил возможность передвигаться свободно Я не боялся, что они убегут. Они опасались женщин-пантер, да и сам лес был для них не свободой, а скорее тюрьмой.

Когда начали сгущаться сумерки, я уложил пленниц на землю боком, оставив их связанными и с кляпами во рту.

До наступления ночи к ним прибавилось еще четыре разбойницы.

Движение в лагере не утихало, но я понял, что женщины-пантеры встревожены и что их вылазки из лагеря будут становиться все менее длительными и все более осторожными. До меня доносились недовольные голоса тиросцев, требующих от охотниц прочесать лес. Разбойницы отвечали им с не меньшим раздражением. Шло кто решался выйти за ограду лагеря, но даже смельчаки торопились поскорее вернуться назад. Только одна группа из четырех разбойниц, возглавляемая светловолосой охотницей, рискнула удалиться от лагеря. Их смелость стоила им свободы: сейчас они лежали связанные вместе с остальными моими пленницами.

Когда луна уже показались из-за деревьев, я оглядел свою добычу.

— Теперь они рабыни, — сказал я девушкам из пага-таверны. — Разденьте их.

Мои помощницы послушно сняли с разбойниц короткие шкуры лесных пантер.

— Наденьте их на себя, — кивнул я двум своим помощницам, темноволосой рабыне и девушке со светлыми волосами.

— Да, хозяин, — ответили они и натянули на себя шкуры.

Я взглянул на рыжеволосую пага-рабыню.

— Ты тоже, если хочешь, можешь одеться, — разрешил я.

Обрадованная, та поспешила завернуться в новое, непривычное одеяние.

— А я, хозяин? — спросила Илена.

— Нет, — ответил я. — Ты останешься приманкой для охотниц.

Она уронила голову.

— Да, хозяин, — пробормотала она.

Как только покончу с делами, обязательно продам ее в Порт-Каре, снова повторил я мысленно. Я оглядел своих помощниц.

— Вы стали похожи на очаровательных девушек-пантер, — заметил я.

Они даже стояли сейчас иначе. Головы их были высоко подняты, а в глазах, обращенных ко мне, появился намек на дерзость. Поразительно, насколько сильное влияние способна оказывать одежда.

Одна из лежащих на земле связанных женщин-пантер возмущенно заерзала в стягивающих ее путах Один вид пага-рабыни в шкуре лесной пантеры вызывал у нее яростное негодование.

Моя темноволосая помощница подскочила к ней, схватила девицу за волосы, грубо рванула голову своей беспомощной жертвы и обернулась к Илене.

— Ну-ка, принеси мне хворостину, — повелительным тоном распорядилась она.

Илена беспрекословно бросилась выполнять приказ.

Еще днем я срезал несколько прутьев, но пока у меня не возникало необходимости пускать их в ход. Я приготовил их на случай, если кто-либо из пленниц проявит неповиновение и мне придется приказать своим помощницам привести ее в чувство. Прутья я выбрал длинные и гибкие, со знанием дела.

Стоя над женщиной-пантерой, темноволосая девушка высоко занесла хворостину над головой.

— У тебя, голозадая рабыня, есть какие-то возражения? — елейным голосом поинтересовалась она.

Глаза ее жертвы округлились от страха. Девушка поспешно отчаянно замотала головой и плотнее прижалась к земле.

Все пага-рабыни, за исключением Илены, вероятно опасавшейся, что хворостина с таким же успехом может предназначаться и ей самой, весело рассмеялись.

Я подошел к своим помощницам поближе и, не говоря ни слова, оторвал у каждой из них часть полы, прикрывавшей клеймо на ноге.

— Не забывайте, что вы рабыни, — напомнил я.

— Да, хозяин, — хором откликнулись они. Я передал хворостину рыжеволосой девушке.

— Проследи за порядком в лагере, — приказал я и, повернувшись к Илене, добавил: — С этого момента она здесь старшая. До моего возвращения слушайся ее как свою хозяйку. Поняла?

— Да, хозяин, — ответила Илена.

— Подойди сюда, — позвала ее рыжеволосая.

Илена послушно приблизилась.

— На колени, рабыня! — приказала ей рыжеволосая.

— Да, госпожа, — испуганно ответила Илена и послушно опустилась перед ней на колени.

— Вы обе, — обернулся я к своей темноволосой помощнице и девушке со светлыми волосами, — пойдете со мной.

У ограждения лагеря я остановился и оглянулся на рыжеволосую. Илена в разорванной желтой шелковой накидке все еще стояла перед ней на коленях.

— Ты отвечаешь за порядок в лагере, — в последний раз напомнил я рыжеволосой.

Она похлопала по ладони гибким прутом и усмехнулась:

— Не беспокойтесь, хозяин. Я справлюсь.

В своем лагере тиросцы, несомненно, чувствовали себя в безопасности, а я очень старался не разубеждать их. Конечно, я мог бы проникнуть в лагерь, но пока этого делать не стоило. Я предпочитал просто снять часовых. Пусть они утром проснутся и обнаружат, что лагерь не охраняется.

Я ожидал, что это заставит их сдвинуться с места. Тиросцы обязательно поймут, что теперь стены лагеря не являются для них защитой. В дороге же они почувствуют себя еще менее защищенными. Об этом я позабочусь. Во время передвижения, оставшись, как я предполагал, без своих разведчиц, они станут легкой добычей.

Сейчас лагерь охраняли шестеро разбойниц. От меня требовалось обнаружить их местонахождение и устроить им свидание с двумя моими помощницами, Оа тыми в шкуры женщин-пантер.

Пага-рабыни должны в темноте приблизиться к Оа ной из стоящих на посту разбойниц. Их, конечно, остановят.

Тогда они ответят, что возвращаются с поисков, в этот момент я появляюсь за спиной охранницы и рукой зажимаю ей рот.

Дальше уже все совсем просто. Я укладываю разбойницу на землю, затыкаю ей рот кляпом и связываю по рукам и ногам. После этого можно переходить к следующей охраннице и повторить процедуру.

Все произошло так, как я и ожидал. Интересно отметить, что только двое из стоявших на посту разбойниц проявили подозрительность. Четверо остальных с громадным облегчением воспринимали женский голос в ответ на их приказ остановиться и не испытывали сомнений вплоть до того момента, когда могли определить, что выходящие из темноты девушки вовсе не относятся к числу их соплеменниц. В первую минуту им просто не приходило в голову, что эти девушки могут принадлежать не к их банде. У них не возникало сомнений в том, что они являются единственными женщинами-пантерами в этой части леса. Эта информация, следует признать, была довольно точной. Только в двух шагах от себя они могли выяснить, что ошиблись и приняли за своих лесных сестер обычных пага-рабынь.

Ошибка, такая естественная в данной ситуации, дорого им обошлась. На посту нельзя быть столь доверчивыми. Ничего, в моем лагере, у них, надежно связанных, будет время об этом подумать. Хотя с двумя женщинами, проявившими бдительность, в результате все закончилось точно так же, их подозрительность лишь помогла мне приблизиться к ним сзади, поскольку все свое внимание они сосредоточили на приближающихся из темноты пага-рабынях.

Когда с охранницами было покончено, мы собрали всех вместе. Я освободил им лодыжки и этими же ремнями за шею связал их в единый караван. После этого мы доставили пленниц в наш лагерь, прежде чем отправиться на покой, я убедился, что мои помощницы надежно связали всех разбойниц вместе.

У нас набралась уже двадцать одна пленница, красавицы все как на подбор. Но как все же утомительно собирать их в моем гостеприимном лагере!.. Я чувствовал себя уставшим.

— Проследите, чтобы они хорошенько отдохнули, — распорядился я. — Не давайте им ворочаться или попытаться ослабить узлы на ремнях.

— Я прослежу, — пообещала не расстающаяся с хворостиной рыжеволосая, расхаживающая между лежащими на земле женщинами-пантерами.

Да, на такую охранницу можно было положиться. Я плотнее закутался в покрывало и вскоре уснул.

Рано утром следующего дня я обнаружил, что союзники оставили лагерь. Они спешили как можно скорее тронуться в путь. Однако с таким количеством закованных в цепи рабов двигаться быстро им не удастся.

Я вернулся в свой лагерь. Мне не следовало отставать от неприятеля.

Спешно снимаясь с места, тиросцы оставили большую часть своего багажа и трофеев, взятых в лагере Марленуса, — любой ценой старались обеспечить себе максимальную скорость передвижения. Кое-что из оставленных ими вещей могло мне пригодиться.

В лагере темненькая и светловолосая девушки уже закончили снимать ремни, стягивавшие лодыжки моих пленниц. Я приказал рыжеволосой с хворостиной в руках поднять их на ноги — хотел сначала перевести наших пленниц в оставленный неприятелем лагерь, а затем параллельной дорогой последовать за тиросцами.

— Свяжите их всех вместе за левую щиколотку. Кляпы можете вытащить, — добавил я, наблюдая, как освобожденные от матерчатых кляпов пленницы жадно ловят ртом воздух.

Среди оставленных в лагере тиросцами вещей нашелся целый ящик с капюшонами для рабов, которые я вполне мог использовать для своих пленниц. Я, правда, не рассчитывал приближаться к противнику на расстояние слышимости, но подобная находка, конечно, не помешает. Капюшоны, как правило, сочетают в себе два достоинства: они не только лишают человека возможности видеть, что происходит вокруг, но и не дают ему говорить. Они очень плотно облегают лицо пленника и завязываются у него под подбородком и на затылке. Некоторые из них делают из толстой кожи, другие — из брезента. Большинство снабжено запорным механизмом.

Мы выкупали пленниц в ближайшем ручье и позволили им отведать плодов, валяющихся на земле или растущих на нижних ветвях деревьев, управляться с которыми они должны были только зубами, поскольку руки у девушек были связаны за спиной.

Пока мы шли через лес, я позволил Илене нарвать для меня плодов и орехов.

Пленниц мы выстроили вдоль изгороди оставленного тиросцами лагеря; я решил использовать их в качестве носилыциц. Присматривала за ними моя рыжеволосая помощница.

В одном из ящиков, брошенных тиросцами за ненадобностью, я обнаружил целую коллекцию «гарлских браслетов» — кандалов, получивших свое название в честь Гарла из Турий, который, как утверждает молва, первым придумал их конструкцию. Гарлский браслет состоит из узкого металлического кольца, защелкивающегося на щиколотке рабыни, второго кольца, приваренного к задней части ножного кольца, и толстой цепи в ярд длиной, приваренной к передней части ножного кольца. Цепь также заканчивается запирающимся кольцом, что позволяет защелкивать его на второй ноге рабыни, либо соединять нескольких пленниц в один караван, либо, в зависимости от необходимости, используя цепь, пристегивать ее к кольцам для рабов, имеющимся в каждом общественном заведении, или к стволу дерева, диаметр которого позволяет опоясать его цепью. Гарлские браслеты — вещь для рабовладельцев универсальная. Их часто используют при формировании длинных караванов для пешей транспортировки рабов. При этом все запоры на гарлских браслетах рассчитаны на использование одного и того же ключа.

Именно так поступил и я со своими пленницами, приказав уложить их спинами на землю, развязав ремни, затянутые у них на щиколотках, и заменив их соединенными в длинную вереницу гарлскими браслетами. Я даже позволил своим помощницам развязать руки нашим пленницам.

Разбойницы не спускали с меня наполненных ужасом глаз.

— Вы сковали нас в одну вереницу, — испуганно всхлипнула одна из пленниц. — Теперь первая же пантера сможет расправиться с нами со всеми!

Я даже не счел нужным отреагировать на эту глупую реплику: все было и так понятно. Но рыжеволосая помощница пресекла обсуждение действий хозяина.

— Молчать! — закричала она, со свистом рассекая воздух хворостиной.

Разбойницы испуганно вжались в землю. Рыжеволосая обвела своих подопечных удовлетворенным взглядом.

— Вы из воинов, — боясь повернуть голову, заметила, обращаясь ко мне, ближайшая светловолосая пленница.

— Я из торговцев, — поправил я ее.

— Нет, — возразила она, — торговцу никогда не удалось бы поймать нас так, как это сделали вы.

Я пожал плечами. Она, конечно, права: некогда я принадлежал к воинам, но обсуждать это с ней, безусловно, не собирался.

— Сесть! — приказал я.

Они длинным рядом расположились на земле вдоль ограждающего лагерь частокола.

Вместе с пага-рабынями и Иленой я просмотрел все, что, уходя, оставили тиросцы. Некоторые вещи представляли собой определенную ценность, но были, как правило, очень тяжелыми и громоздкими. Я нашел здесь большие тюки шелковой материи и связки ошейников еще без выгравированной надписи владельца, запасы вяленого мяса и целую гору одеяний как для людей свободных, так и для рабов. Я уже упоминал о ящике с капюшонами для рабынь, а тут обнаружил еще и баул с наручниками, рассчитанными на запирание одним и тем же ключом. Наткнулись мы и на свернутый рулоном брезент, который мог оказаться для нас весьма полезным; например, девушки могли бы спать под ним ночью. Если натянуть его на вбитые в землю шесты, а края оставить свисать свободно, получилось бы укрытие от дождя и холодного ветра, да и хоть какая-то защита от слина или пантеры, пусть даже очень ненадежная.

Здесь же мы обнаружили и кое-что из вещей, первоначально захваченных в качестве трофеев Марленусом в лагере Вьерны, а затем доставшихся людям с Тироса. Среди этих сменивших столько хозяев вещей я заметил несколько бутылок с вином, разбавленным наркотическим веществом, приманку, на которую мы с моими матросами так глупо попались, устроив засаду в лагере Вьерны. Я рассмеялся, Да, такое вино может при случае и мне сослужить хорошую службу. Его я тоже отложил в сторону.

Особенно меня порадовали найденные запасы продовольствия. Я не опасался, что они могут быть отравлены, но даже если бы я и ошибался, большого риска в этом не было: все продукты вначале будут пробовать наши пленницы.

Разбойницы, сидевшие перед растущей у них на глазах горой тюков, коробок, свертков и баулов, предназначенных для транспортировки, долгое время молча сжимали кулаки и наконец не выдержали.

— Мы — женщины-пантеры, а не какие-нибудь носилыцицы! — воскликнула одна из разбойниц.

Она же и получила первый удар гибким прутом по спине. Рыжеволосая рабыня, вмиг оказавшись рядом с пленницами, принялась щедро потчевать их хворостиной.

Как и следовало ожидать, такой метод убеждения оказался весьма действенным, и уже через секунду разбойницы, размазывая слезы по щекам, начали достаточно проворно разбирать поклажу. Выразившая неудовольствие пленница одной из первых выхватила из груды вещей объемистый ящик и, по обычаю горианских женщин, водрузила его на голову. Она так и застыла, выпрямив спину, балансируя в воздухе правой рукой и терпеливо ожидая команды тронуться в путь.

Я оглядел свой невольничий караван. Поклажа досталась каждой разбойнице. Четверо пага-рабынь понесут свернутый в рулон брезент. Мы сможем, по крайней мере в начале пути, идти по следам нашего отступающего противника. Позже, когда его бегство станет более торопливым, а действия менее обдуманными, мы сможем идти своей дорогой. Это позволило бы нам подбирать на пути все, что противник бросит, пытаясь облегчить себе передвижение.

Да, так мы и сделаем, решил я, повернулся и зашагал по направлению к лесу.

За спиной у меня гибкий прут дважды со свистом рассек воздух, и вслед за воплями женщин-пантер раздалась бодрая команда моей рыжеволосой помощницы:

— Пошевеливайтесь, рабыни!

Илена шла рядом со мной. Она взяла слишком быстрый темп. Ее голова едва не касалась моего плеча.

Я окинул ее хмурым взглядом.

Она подняла на меня глаза, в которых тут же отразился страх. Рука ее непроизвольно скользнула к лицу.

— Простите, хозяин, — пробормотала она и поспешно отступила от меня на несколько шагов. Голова ее была низко опущена, а все тело напряглось в ожидании: отдам я или нет распоряжение рыжеволосой наказать ее? Она забыла, что германской рабыне не положено идти рядом со свободным мужчиной. Она действительно не так давно на Горе.

Я отвернулся и пошел дальше. За спиной у меня послышались сдавленные рыдания. Да, мужчине пока так и не удалось полностью ее завоевать. Ничего, скоро она будет к этому готова. Я чувствовал эту нарастающую готовность во всем ее теле, в каждом ее жесте. Возможно, из Илены получится неплохая рабыня. Надеюсь, будущий владелец останется ею доволен. Полностью подчиненная, она сможет взволновать его кровь.

Она заслужила эту участь, пытаясь утаить от меня важные сведения.

Чуть поодаль слышался глухой мерный звон цепей моего невольничьего каравана. Женщины-пантеры с гарлскими браслетами на левой щиколотке двигались в ногу, как хорошо обученные воины.

Я оглянулся.

Они были красивы, мои пленницы. Поклажа, которую они несли на голове, придавала их походке грациозность и почти царственное величие.

Я стал владельцем превосходной команды рабынь. И не менее прелестной рыжеволосой надсмотрщицы.

Я стоял на толстой ветви дерева, надежно скрытый его густой листвой. Подо мной медленно двигалась длинная колонна закованных в цепи пленников, с обеих сторон сопровождаемая вооруженными тиросцами. Я насчитал в колонне девяносто шесть человек, каждый из которых был прикован к идущему впереди и сзади него соседу не только кандалами, защелкнутыми на левой ноге, но и цепями, соединенными с надетыми на них ошейниками. Руки пленников сковали за спиной.

Колонну возглавлял Марленус. За ним шел Римм, пойманный после его возвращения на «Терсефору». Следующими в караване стояли Арн и те восемь человек из моей команды, которых взяли в плен при захвате лагеря Марленуса. За ними следовала партия из двадцати четырех рабынь.

Мужчины сгибались под тяжестью нагруженной им на плечи поклажи. Тиросцы побоялись освободить им руки. Я не мог обвинить их в трусости: люди, которых они сопровождали, действительно были опасны. Я заметил, что часть груза несли и некоторые из тиросских воинов, а более легкую поклажу даже кое-кто из женщин-пантер.

Восемь тиросцев безостановочно подгоняли мужчин хлыстами; от них не отставали и четверо разбойниц, занятых стимулированием женской части каравана.

В первых рядах тиросцев я заметил Саруса, их предводителя, а рядом — Хуру и ее верную помощницу Миру, сначала предавшую Вьерну, а затем и Марленуса. Я усмехнулся. Она предаст и Хуру, об этом я позабочусь.

В десятке ярдов по обеим сторонам колонны двигались выставленные тиросцами и женщинами-пантерами разведчицы. Правда, справедливости ради следует заметить, что двое из них — те, с которыми мне довелось встретиться, — уже не двигались: они стояли надежно привязанные к дереву, с кляпами во ртах.

Я терпеливо ожидал, когда вся колонна невольников минует дерево, на котором я прятался: за тиросцами также должны двигаться прикрывающие их разведчики.

Они действительно шли ярдах в пятидесяти от колонны, поминутно обеспокоенно оглядываясь назад. Их было двое. Назад они оглядывались, но вверх, конечно, не смотрели, поэтому взять их оказалось не сложно. Связанных по рукам и ногам, с кляпами во ртах, я оставил разведчиц прямо на дороге, чтобы позже без труда отыскать их.

Итак, задняя часть колонны осталась незащищенной. Теперь следовало подумать о флангах.

У меня с собой было семь колчанов со стрелами, позаимствованными у захваченных мною разбойниц. Конечно, их стрелы, как, впрочем, и луки, были несколько меньше, чем длинный крестьянский лук, но в данных обстоятельствах они меня вполне устраивали. При стрельбе с близкого расстояния, например в лесу, для нанесения смертельной раны нет необходимости натягивать лук с полной силой.

В арьергарде тиросцев шли вытянувшиеся в колонну шестнадцать воинов. Я хорошо помнил основной принцип охоты из засады: первым убей идущего последним, затем предпоследнего и так далее, оставляя на самый конец идущего первым, если, конечно, тебе удастся до него добраться. К тому моменту, когда оглянувшаяся назад женщина-пантера истеричным воплем подняла тревогу, четырнадцать шедших позади колонны тиросцев уже были мертвы. Надеюсь, каждый теперь хорошенько подумает, прежде чем отважится идти в арьергарде.

Я преспокойно вернулся и отыскал оставленных вдоль дороги разбойниц, мою дневную добычу. Я освободил им ноги, привязал их друг к другу кожаным ремнем за шею и, не теряя времени, погнал в лагерь. Здесь у меня с рук на руки приняли их мои темненькая и светловолосая помощницы и без лишних слов гарлскими браслетами пристегнули их к нашему постепенно растущему каравану, насчитывающему уже двадцать пять невольниц.

После этого пага-рабыни поставили перед каждой пленницей похлебку из размоченных в воде зерен, найденных нами среди продовольственных запасов тиросцев. Отрезал я им и по куску вяленого мяса.

— А если еда отравлена? — поинтересовалась одна из пленниц.

— Это мы сейчас и проверим, — пообещал я ей. Она удивленно посмотрела на меня.

— Ешь, — приказал я.

— Да, хозяин, — ответила она и, откусив небольшой кусок мяса, нерешительно принялась его жевать.

— Быстрее, — приказал я.

Не спуская с меня глаз, она интенсивно заработала челюстями, проглотила мясо и перешла к похлебке из зерен.

Я внимательно наблюдал за ней. Никаких признаков отравления. Вероятнее всего, пищу не успели или не захотели отравить. Так что позже, когда луны стояли уже высоко, я безо всякого риска принял участие в трапезе. Меня приятно порадовало то, что нам посчастливилось найти эти припасы и я избавлен от необходимости тратить время на поиски пропитания.

Здесь, в лесу, имелся более важный объект для охоты, нежели какой-нибудь дикий табук.

Конец цепи от гарлского браслета первой невольницы в караване я обернул вокруг ствола одного из деревьев и защелкнул у нее на щиколотке.

— Ложитесь друг к другу ближе, — приказал я нашим пленницам.

Они послушно придвинулись одна к другой, и мы с пага-рабынями укрыли девушек брезентом.

Я лежал без сна, глядя в ночное небо. Внезапно мое внимание привлек какой-то шорох, и, обернувшись на звук, я заметил в нескольких ярдах от себя, на краю разбитого нами лагеря, желтую тунику Илены. Она стояла, прижавшись спиной к дереву, и смотрела на меня. Я снова подумал, как мало подходит ее худощавое, хрупкое телосложение для жизни в условиях Гора.

Я поднялся на ноги и подошел к ней.

— Ведь вы с Земли, — без предисловий начала она.

— Да, — подтвердил я.

— Пока остальные спят, я должна с вами поговорить.

— Говори, — разрешил я.

— Не здесь, конечно, — возразила она.

— Давай отойдем, — согласился я.

Когда мы удалились от лагеря, девушка повернулась ко мне лицом. Руки ее сжались в кулаки.

— Верните меня на Землю, — скорее потребовала, нежели попросила она.

— Нет, — покачал я головой, — германской рабыне отсюда не убежать.

— Я не собираюсь оставаться горианской рабыней! — воскликнула Илена.

— Ты, наверное, недолго здесь находишься, — предположил я.

— Недолго.

— Ты еще научишься понимать, что означает ошейник, — пообещал я.

— Нет! — закричала она. — Я не хочу!

Я пожал плечами и собрался уходить.

— Я не рабыня! — настойчиво повторила она.

Я повернулся к ней.

— Как ты попала в этот мир? — поинтересовался я.

Она опустила голову.

— Однажды я проснулась и обнаружила, что лежу связанной, с кляпом во рту. Я пыталась освободиться я не могла. Я вообще не могла понять, что происходит. Так продолжалось, наверное, с час. Затем, когда часы на тумбочке возле моей кровати показывали два часа ночи, за окном спальни появился черный дископодобный корабль. Он был очень маленький, футов пять в высоту и не больше восьми футов в диаметре. Из него показался человек в каком-то странном одеянии. Шпингалеты на окне открылись, причем открыли их снаружи квартиры, уж не знаю, каким способом, электромагнитами или еще как-нибудь. Окно отворилось. В комнату вошел человек. Он держался очень уверенно. Надел мне на лицо плотный капюшон, отвязал мои ноги от спинки кровати и связал их вместе. После этого я почувствовала, как меня подняли с кровати, вынесли в окно и поместили в маленький корабль. Затем мне сделали укол в спину, и я потеряла сознание. Больше я ничего не помню до тех пор, пока не пришла в себя здесь, на Горе, в металлических клетях для рабов.

— И затем тебя выставили на продажу, — подсказал я.

— Да, меня приобрел Церкитус из Лауриса. Я обслуживала посетителей его пага-таверны.

— Так как же ты до сих пор считаешь себя свободной?

— А разве это не ясно из того, что я рассказала? Я свободная женщина с Земли!

— Может, раньше ты и была свободной. Но потом ты попала в руки рабовладельцам.

— Но меня захватили силой!

— Всех рабов захватывают силой. Девушка одарила меня пылающим взглядом.

— Кем тебя принесли в этот мир? — спросил я.

— Рабыней, — ответила она.

— А где ты пришла в себя?

— В загонах для рабов.

— Ты прошла процедуру клеймения?

— Да, там же, в загонах, мне поставили на тело клеймо.

— Вон и ошейник на тебе, — кивнул я на узкую полоску металла у нее на шее с именем Церкитуса из Лауриса, владельца пага-таверны.

Она попыталась прикрыть ошейник руками, но тут же высокомерно вздернула голову.

— Это ничего не значит, — защищаясь, дерзко ответила Илена.

Я рассмеялся.

— Такой ошейник можно надеть на любую хорошенькую девушку! — заметила она.

— Это верно, — согласился я. Она вздрогнула, словно от удара.

— Да нет, вы не понимаете, — торопливо произнесла она.

— Чего именно я не понимаю? — поинтересовался я.

— Это горианки могут быть рабынями, — процедила она сквозь зубы. — Горианки, а не женщины Земли! Мы совсем другие. Мы лучше, утонченнее, благороднее, образованнее, в конце концов! С нами нельзя обращаться как с обычными рабынями!

— Вот как? Значит, ты считаешь себя лучше горианок?

Илена удивленно посмотрела на меня.

— Конечно, это само собой разумеется.

— Интересно. А мне ты кажешься совершенно никчемной, достойной разве что ошейника.

— Вам не за чем вести со мной игру. Остальные давно спят. Мы можем говорить совершенно откровенно. Мы — соотечественники. Если пожелаете, если это льстит вашему самолюбию, я буду продолжать играть роль рабыни, когда мы не одни. Но, уверяю вас, я не рабыня. Я не рабыня! Я свободная женщина с Земли! Я не такая, как они. Я лучше, я выше их всех! Здесь не может быть никакого сравнения!

— И значит, я должен относиться к тебе иначе, чем к остальным?

— Вот именно.

— Я должен проявлять к тебе доброту, ты будешь пользоваться особыми привилегиями…

— Конечно, — ответила она и рассмеялась. — Будь жесток с ними, но не со мной. Можешь обращаться с ними как с рабынями, но со мной этого не нужно.

— А почему с ними я могу обращаться как с рабынями?

Она ответила мне недоуменным взглядом.

— Потому что они и есть рабыни!

— А ты, значит, нет.

— Я — нет!

— А как вообще следует обращаться с рабынями, ты знаешь?

— Знаю. Грубо и жестоко.

Я внимательно оглядел ее гибкую, хрупкую фигурку, едва прикрытую полупрозрачной накидкой из желтого шелка, ее длинные темные волосы, струящиеся по плечам, ее слишком светлую для горианки кожу.

— Я не собираюсь быть девочкой-рабыней, — заявила она.

— А ноги у тебя для рабыни вполне подходящие, — заметил я.

Илена поколебалась, не зная, как отреагировать на мое замечание.

— Спасибо, — наконец ответила она.

Я подошел к ней и сорвал с нее накидку. Она обомлела от неожиданности, но не осмелилась мне помешать. Я обошел вокруг нее.

— И вообще фигура у тебя неплохая. Мне попадались и менее привлекательные рабыни.

Она промолчала.

— Ты была доставлена сюда рабовладельцами, — продолжал я. — Тебя продали на невольничьем рынке. Ты прошла процедуру клеймения, носишь ошейник. Иными словами, твое обращение в рабство произведено в полном соответствии с законами этой планеты.

Девушка молчала, не осмеливаясь открыть рот.

Я продолжал окидывать оценивающим взглядом ее белевшее в темноте тело.

— Остается только поздравить захвативших тебя рабовладельцев: у них хороший вкус.

— Спасибо, — пробормотала она.

Я не спускал с нее глаз. Она казалась испуганной.

— И вообще я рад, что рабовладельцы доставили тебя на Гор.

— Почему?

— Потому что мне приятно тобой обладать.

— Мной нельзя обладать! Я не рабыня!

— Разве ты не знаешь, что мужчины Гора смотрят на женщин Земли как на самой природой созданных рабынь?

— Знаю.

— А как следует обращаться с рабыней?

— Я не рабыня!

— И все же?

— Грубо и жестоко.

— И раз ты носишь ошейник, раз у тебя на теле клеймо…

— Все равно я не рабыня!

— Рабыня, и причем довольно хорошенькая.

— Нет!

— Почему же нет? Хорошенькая, я тебя уверяю.

— Верните меня на Землю!

— Нет, германской рабыне отсюда не убежать.

— Я знаю, чего вы хотите, — наконец решительно произнесла она. — Ну что ж, я куплю свое возвращение на Землю!

— И что ты можешь предложить? — поинтересовался я.

— Себя! — Илена вскинула голову. — Очевидно, только себя саму. — Она посмотрела на меня. — Я буду служить вам девушкой для наслаждений.

— Ты хочешь сказать, рабыней для наслаждений?

— Как пожелаете!

— На колени, рабыня! — не без удовольствия приказал я.

Поколебавшись, она нерешительно опустилась на колени и взглянула на меня.

— Я уже исполняю роль?

— Нет! — жестко отрезал я.

Она попыталась встать на ноги, но, сжав в кулаке пучок ее волос, я удержал ее на месте.

Когда она перестала сопротивляться, я ее отпустил. Она продолжала стоять передо мной на коленях.

— Все равно я не рабыня, — наконец сказала она, поднимая голову и коротко усмехаясь.

— А ты знаешь, каково наказание для рабыни, которая лжет своему хозяину? — поинтересовался я.

Лучики смеха в ее глазах быстро угасли. Илена, казалось, что-то вспоминала.

— Наказание за первый такой поступок обычно не бывает очень жестоким, — подсказал я. — Провинившуюся просто секут розгами.

Она уронила голову.

— Ну так что? — спросил я. — Есть ли необходимость завтра утром привязывать тебя к дереву и публично пороть?

Она быстро подняла на меня взгляд. В глазах у нее стояли слезы.

— Ну почему в вас нет доброты и сострадания, как в мужчинах Земли?

— Потому что я — горианин.

— Значит, вы не пожалеете меня?

— Нет, — отрезал я.

Девушка снова обреченно уронила голову.

— А теперь я хочу задать тебе вопрос, — сказал я. — Но советую хорошенько подумать, прежде чем ты ответишь.

Она подняла на меня глаза.

— Кто ты, Илена? — спросил я.

В ее взгляде отразилась безграничная тоска.

— Я обычная горианская рабыня, — едва слышно произнесла она.

Я опустился рядом с ней на колени, обнял ее за плечи и прижал спиной к траве.

— С рабынями нужно обращаться грубо и жестоко, — напомнил я. — А ты рабыня?

Она глухо застонала.

Я рассмеялся.

Оперевшись на локоть, она взглянула мне в лицо.

— И я ничего не получу? — спросила она. — Совсем ничего?

— Ничего, — подтвердил я.

Хотя кое-что она все же получила. Наверное, с пол-ана она с рыданиями, стонами и воплями боролась больше сама с собой, нежели сопротивлялась мне, а в следующие пол-ана она с той же страстью старалась удержать меня подольше.

— Я твоя рабыня! — бормотала она, захлебываясь слезами. — Самая обычная рабыня!

Еще аном позже она, успокоившись, лежала у меня на плече, не сводя с меня умоляющего взора.

— А теперь, когда ты полностью подчинил меня себе, сделал своей рабыней, как ты со мной поступишь?

Я не ответил.

— Ты вернешь меня на Землю? — допытывалась она.

— Нет, — ответил я.

— Ты отпустишь меня на волю?

— Нет.

— Но теперь, когда я стала настоящей рабыней, — разрыдалась она, — как вы собираетесь со мной поступить, хозяин?

— Я уже говорил тебе об этом. Выставлю тебя на продажу в Порт-Каре, — ответил я и оставил ее рыдать в одиночестве.

Проснулся я незадолго до рассвета. Было еще темно, но небо начинало сереть. Я весь продрог. На землю выпала утренняя роса. Откуда-то доносились первые пересвисты рогатых гиммов.

Я приподнялся на локте. В паре ярдов от моих ног лежала Илена. Она не спала и смотрела на меня широко открытыми глазами. Мне был хорошо знаком этот взгляд сгорающей от желания рабыни. Я перевернулся на спину. Края неба начинали светлеть, и на их фоне уже четче вырисовывались силуэты деревьев. Лежать на сырой земле становилось все холоднее. Я снова приподнялся на локте и посмотрел на Илену. Взгляд ее был полон безысходной тоски и желания. Шелковая накидка, влажная от росы, прилипла к телу. Волосы потяжелели от пропитавшей их сырости. Девушка потихоньку подползла и положила голову мне на грудь. Я ощутил трепет ее тела. Долго она не выдержала. Не прошло и ена, как она приподнялась и призывно заглянула мне в глаза.

— Хозяин, — прошептала она.

Я не ответил. Она подавила готовый вырваться вздох, вытянулась рядом со мной, осторожно обняв руками за шею, и робко коснулась моей щеки губами.

— Пожалуйста, хозяин, — едва слышно произнесла она, — прошу вас.

— У меня нет на тебя времени, — ответил я.

— Но я уже готова! — торопливо пробормотала она. — Готова!

Я привлек ее к себе. Она тут же сбросила с себя шелковую накидку, чтобы нас ничто не разделяло. Я был изумлен. Накануне вечером мне потребовался целый ан для словесных увещеваний да еще ан для воздействия иным, не менее эффективным способом, чтобы подчинить ее, а сегодня утром, до восхода солнца, она уже встречает меня преданным взглядом, сгорая от желания. Да, прогресс этой девочки налицо. Еще вчера это была столь же надменная, сколь и бесчувственная, неразбуженная женщина Земли, которую следовало долго и мучительно приучать к ошейнику, а сегодня она уже превратилась в хорошенькую гори-анскую рабыню, жадно добивающуюся малейшего знака внимания со стороны своего хозяина. На Земле, должно быть, сотни поклонников искали бы ее руки. Здесь, на Горе, она безраздельно принадлежала только одному мужчине наравне со множеством других нужных и не очень нужных вещей, стала одной из его рабынь.

Я дважды использовал ее.

— Пожалуйста, не продавайте меня! — снова взмолилась она.

— Ты мне не нужна, — отрезал я. — Ты будешь продана.

Я внимательно посмотрел на нее, прикидывая, сколько она может мне принести. Еще вчера я считал ее четырехмонетной девчонкой, но сегодня ее стоимость в моих глазах значительно возросла. Теперь при умелом аукционисте за нее уже можно выручить не четыре золотых, обычную цену для рабыни ее уровня, а, пожалуй, и все десять монет. Да, прогресс очевиден.

— Пожалуйста, не продавайте меня в Порт-Каре, — шептала мне в ухо Илена. — Продайте кого-нибудь другого.

Мне надоело переливать из пустого в порожнее, я отвернулся от нее.

Рассвет уже занимался над землей.

Рыжеволосая первой в лагере поднялась на ноги и потянулась, широко выгибая спину. Она, хотя и была обычной пага-рабыней, носила с моего позволения шкуры лесных пантер. Однако, чтобы она не забывалась, я оторвал кусок полы от шкуры, прикрывавшей рабское клеймо у нее на бедре. Пусть помнит, кто она такая. Илена, я знаю, ее побаивается. Это сильная, гибкая девушка. Не зря именно она взяла на себя верховодство даже среди моих помощниц.

Высоко поднимая ноги над мокрой от росы травой, рыжеволосая неторопливо подошла к тяжелому, влажному брезенту и стала убирать прижимающие его к земле камни. Она отлично знала свое дело. Солнце вставало. Пора было будить пленниц и кормить их, чтобы по первой моей команде они могли бы разобрать поклажу и тронуться в путь.

— Не продавайте Илену в Порт-Каре, хозяин. Продайте какую-нибудь другую рабыню, — продолжала гнуть свое Илена.

— Видишь ее? — спросил я, кивнув в сторону рыжеволосой.

— Да, — ответила Илена. — Отличный экземпляр для помоста на невольничьем рынке Порт-Кара.

— Ты действительно так считаешь? — поинтересовался я.

— Да, — уверенно ответила Илена.

— Значит, ты просишь меня продать в Порт-Каре ее вместо тебя? — уточнил я.

— Да, хозяин, — радостно откликнулась она.

— Ну, пойди и скажи ей об этом, — распорядился я.

— Я уже иду! — Она быстро коснулась моей щеки губами. — Я скажу ей, что вы решили продать ее в Порт-Каре!

— Нет, — покачал я головой, — ты не поняла. Она удивленно посмотрела на меня.

— Ты подойдешь к ней и скажешь, что просила меня продать ее в Порт-Каре. А после этого передашь ей мое распоряжение отсчитать тебе десять ударов прутом и узнаешь у нее о своих обязанностях на сегодняшний день.

Протест в глазах Илены сменился откровенным страхом, тут же смытым хлынувшими слезами.

Она быстро поднялась на ноги и поспешила к рыжеволосой, с раннего утра не расстававшейся с хворостиной.

— Я просила хозяина, чтобы он продал тебя в Порт-Каре, — доложила она рыжеволосой.

— Разве тебе мало того, что хозяин тебе одной уделяет столько внимания? — удивилась моя первая помощница.

Илена боялась поднять на нее глаза.

— И что он на это сказал? — спросила рыжеволосая.

— Он приказал, чтобы ты отсчитала мне десять ударов, а затем рассказала мне о моих обязанностях.

— Понятно, — ответила рыжеволосая.

Илена стояла перед ней, понуро опустив голову.

— Ну что ж, снимай с себя накидку, маленькая хорошенькая рабыня, — сказала рыжеволосая.

Илена дрожащими руками сбросила с себя воздушное одеяние.

— Иди к дереву, — продолжала рыжеволосая, указывая на гладкоствольное дерево на краю лагеря. — Возьмись руками за ветку.

Илена подняла руки к ветке у себя над головой. По щекам ее катились слезы. Послышался свист прута, а вслед за ним звук удара по обнаженному телу.

Илена закричала от боли, выпустила ветку из рук и сползла на землю. Обхватив ствол, девушка, обернувшись через плечо, взглянула на рыжеволосую.

— Пожалуйста, — прошептала она.

— Держись за ветку, маленькая рабыня, — недовольно ответила рыжеволосая.

Илена отчаянно замотала головой. Я подошел к дереву, поднял девушку с земли и коротким кожаным шнурком привязал ей руки к свисающей ветви. Илена рыдала от боли.

— Дай лучше я с ней разберусь, — предложила одна из проснувшихся и наблюдающих за экзекуцией женщин-пантер.

Рыжеволосая быстро подошла к говорившей и наградила ее двумя ударами розги. Бывшая разбойница со слезами на глазах отпрянула в сторону и постаралась, насколько позволяли надетые на нее гарлские браслеты, затеряться среди остальных пленниц.

Рыжеволосая вернулась к Илене. Бывшей жительнице Земли осталось получить девять ударов. Рыжеволосая, я понял, умела отлично обращаться с розгами. Она знала, как лучше ударить рабыню. Илена запомнит наказание надолго.

Следующие пять ударов заняли у рыжеволосой больше двух ен. Илена никак не могла угадать, когда и куда будет нанесен каждый из них. Ей приходилось дожидаться удара, сжавшись в комок и замерев от напряжения. Но едва лишь она, устав, позволяла себе хоть немного расслабиться, как сзади на нее тут же обрушивался сильный резкий удар. Тело Илены покрылось глубокими багровыми рубцами.

Женщины-пантеры, наслаждающиеся зрелищем наказания бывшей жительницы Земли, обменивались удовлетворенными замечаниями.

Я незаметно кивнул рыжеволосой. Она, не затягивая экзекуцию, быстро отсчитала Илене оставшиеся удары. Я отвязал руки рабыни и, подобрав с земли, бросил ей шелковую накидку. Стиснув зубы, она поймала ее, потом, морщась от боли, набросила себе на плечи.

— В Порт-Каре будешь продана именно ты, — пообещал я и отошел от нее.

За спиной я снова услышал голос рыжеволосой.

— Всем встать, рабыни! — командовала она женщинам-пантерам, похлопывая по ладони своей хворостиной. — А ты, — обратилась она к Илене, — возьми миски и открой ящик с едой для рабынь. Когда они пойдут мимо тебя, будешь каждой накладывать ее порцию.

— Да, госпожа, — ответила Илена.

— После этого соберешь для них плодов с деревьев и орехов.

— Да, госпожа, — с той же покорностью ответила ее подопечная.

Я подошел к дереву, ствол которого опоясывала цепь гарлского браслета возглавляющей караван рабыни, отстегнул запирающееся кольцо и защелкнул его у нее на запястье.

Рыжеволосая при помощи двух других пага-рабынь подвела женщин-пантер к протекающему неподалеку ручью, чтобы они могли напиться и набрать воды для размачивания причитающейся им на завтрак пищи. Я нарезал им небольшие куски вяленого мяса. Рыжеволосая, к моему удовольствию, не спрашивая у меня разрешения, разорвала часть найденной нами шелковой материи на широкие полосы, которые обмотала вокруг щиколоток наших пленниц, предохраняя их ноги от натирания во время ходьбы. Да, она безусловно была моей первой помощницей.

— Спасибо, госпожа, — поблагодарила ее одна из разбойниц.

— Молчи, рабыня! — оборвала ее рыжеволосая.

— Да, госпожа, — откликнулась вместо первой вторая пленница.

Рыжеволосая отлично исполняла взятые на себя обязанности. Поддерживая дисциплину в лагере, она не проявляла большей грубости и жестокости, чем это требовалось по обычным для горианских рабовладельцев меркам. Хотя и сочувствия с ее стороны тоже не наблюдалось. То, что она подложила материю под кандалы рабынь, было сродни заботе кучера о своем тягловом средстве передвижения. Рабыни — наши носилыцицы; чем здоровее они будут, тем меньше возникнет проблем в дороге. А кроме того, за рабыню с поврежденными или натертыми ногами никто не даст хорошей цены.

Я одобрил действия своей помощницы.

— Как тебя зовут? — спросил я у нее.

— Как пожелает хозяин.

— А какое имя ты выбрала бы для себя сама?

— Если хозяин не возражает, я бы хотела носить имя Винка.

— Хорошо. С этого момента ты Винка.

— Спасибо, хозяин, — поблагодарила рыжеволосая.

Я перевел взгляд на Илену.

— Нет, — покачала она головой. — Пожалуйста, не забирайте у меня мое имя!

— У тебя больше нет имени, — ответил я.

Она с ужасом посмотрела на меня и, сложив на груди руки, опустилась на колени.

— Прошу вас, не отнимайте у меня имя!

— У тебя нет имени, — повторил я.

До нее начал доходить смысл моих слов. Она стала безымянной. Прежде она носила имя, что выделяло среди остальных ей подобных, что давало ей возможность осознавать себя; у нее было имя, неразрывно связанное с ее телом, с ее сознанием. Теперь этого имени не стало. Кто она? Безымянное животное, существо, коленопреклоненным стоящее у ног своего владельца.

— Но я дам тебе имя, — пообещал я.

Из глаз у нее закапали слезы.

— Я буду звать тебя Иленой, — сказал я.

— Спасибо, хозяин, — прошептала она.

— Есть, конечно, большая разница между именем «Илена», которое ты носила прежде, и тем именем «Илена», которое ты носишь теперь.

Она удрученно опустила голову. Ее прежнее имя, прежняя сущность были потеряны навсегда. Новое имя, хотя и звучащее совершенно так же, как старое, не являлось ее прежним именем. Между этими двумя именами стояло различие между мирами, давшими их, пропасть шире той, что разделяла эти две планеты. Ее прежнее имя было именем свободного человека, официально зарегистрированным и имевшим общественную значимость, неразделимо связанным с тем, кто носил его, на протяжении долгих лет идентифицировалось с личностью своего владельца, выделяло его, делало единственным и неповторимым среди множества других столь же равноправных жителей Земли. Там имя служило ответом на вопрос: кто ты такой? Оно несло в себе информацию о своем владельце. Теперь этого имени у нее не стало. Она была только животным в ошейнике. С этих пор ее показания в германском суде могут быть заверены не ее именем, которого она фактически не имеет, а пыткой, под которой эти показания у нее получены: если под пыткой она не отказывается от данных ею показаний, значит, они точны. Да и в самом суде она будет названа не иначе как Илена, рабыня Церкитуса из Лауриса или же Илена, рабыня Боска из Порт-Кара. Ее имя в любой момент может быть изменено или вообще отобрано по желанию хозяина. Собственно говоря, ей вообще нет необходимости давать какое-либо имя. Изменение же его, столь обычное среди рабовладельцев, служит дополнительным психологическим фактором для приучения раба к повиновению.

Так что пока я решил звать ее Иленой. Это уже не было ее прежнее имя, хотя и звучало оно точно так же; это было имя горианской рабыни. Оно не имело никакой личностной или гражданской значимости. Оно может быть изменено, а то и вообще отобрано у его владельца. Девушку будут звать Иленой, но это не ее имя. Это вообще не имя, это прозвище, обозначение конкретной рабыни, на которое, по решению ее хозяина, она должна теперь откликаться.

— Тебя будут звать Иленой, — сообщил я.

— Да, хозяин, — ответила бывшая жительница Земли и, опустив голову, тихо разрыдалась.

Я повернулся к Винке:

— Вели рабыням разобрать поклажу. Сегодня нам предстоит проделать большую работу.

— Встать! Выстроиться в караван! — зазвучал громкий, уверенный голос рыжеволосой. — Разобрать поклажу! Подняли вещи, подняли! — командовала она. — Выпрямили спину! Помните, что вы сильные, красивые рабыни!

— Мы не рабыни! — воскликнула одна из разбойниц. — Мы женщины-пантеры!

Я подошел к ящику с найденными нами в лагере тиросцев ошейниками, на которых не было выгравировано имя их владельца.

Боясь пошевелиться, разбойницы стояли, высоко подняв головы и глядя прямо перед собой.

Я подошел к невольничьему каравану и защелкнул на каждой из рабынь металлический ошейник.

Настроение моих невольниц сразу переменилось; они уже держались не столь самоуверенно, на глазах у многих заблестели слезы.

Я подал сигнал Винке.

— Отлично! — снова зазвучал ее командный голос. — Теперь вы по праву можете чувствовать себя сильными и красивыми рабынями!

Я, не оборачиваясь, пошел к лесу.

— Вперед! — прозвучала команда Винки.

Я услышал два резких свистящих удара гибкого прута о землю, и через мгновение тишина у меня за спиной сменилась глухим равномерным звоном кандалов.

16

Я НАХОЖУ ТУНИКИ ТИРОСЦЕВ

Мира, помощница Хуры, спала рядом со своей новой хозяйкой, свернувшись калачиком и подтянув колени к подбородку. Спала она чутко и тревожно.

Движение тиросцев через лес превратилось в бегство. Этим утром, еще не успев догнать их колонну, я обнаружил брошенный по пути следования багаж. Среди вещей обнаружилось множество цепей и кандалов, снятых с ног пленников, очевидно, чтобы они могли идти быстрее. Это означало, что теперь пленники были прикованы друг к другу только за ошейники. Ну и, конечно, на руках им тоже оставили наручники.

Следовало вынудить колонну тиросцев двигаться помедленнее. Этим я и занялся. Восемь тиросцев, шедших в первых рядах, упали почти одновременно.

Разведчиков на флангах колонны или наблюдателей я не обнаружил. Очевидно, женщины-пантеры боялись оставлять строй. У людей с Тироса тоже не возникало такого желания.

До меня долетали обрывки их разговоров.

В зубах я зажал два тонких кожаных шнурка, а с моего правого запястья, оставляя руку свободной, свисал небольшой туго скрученный кусок шкуры пантеры, перехваченный шнурком.

Тиросцев я уложил стрелами, которые забрал у плененных женщин-пантер, так что ни разбойницы Хуры, ни люди с Тироса не могли определить, какой враг предпринимает эти дерзкие вылазки и сколько людей находится в его распоряжении. Им было над чем поломать голову. Первый человек с Тироса погиб в их лагере от стрелы, выпущенной из длинного крестьянского лука, а остальные падали, пронзенные стрелами лесных разбойниц, недостатка в которых я не испытывал.

Я посмотрел на спящих.

Сначала Мира предала Вьерну. Затем жертвой ее предательства стал Марленус. Думаю, этот список еще не окончен.

Я бесшумно приблизился.

Она лежала ближе к Хуре, чуть поодаль от остальных. Их я не стал трогать.

Уложив восьмерых тиросцев, возглавлявших колонну, я отошел в лес и позволил себе отдохнуть в течение ана. Почувствовав себя бодрым и свежим после сна, я вернулся к невольничьему каравану тиросцев. Они снова тронулись в путь. Теперь я мог охотиться на них как мне заблагорассудится, уделяя особое внимание тем, кто подгонял рабов плетью. Вскоре уже ни один из надсмотрщиков не осмеливался брать плеть в руки.

Бредущие караваном невольники, возглавляемые Марленусом, приободрились настолько, что затянули песни, прославляющие доблесть Ара. Они уже шли самостоятельно, не дожидаясь окрика надсмотрщиков, гордо держа высоко поднятые головы.

Взбешенные тиросцы тщетно пытались прекратить их пение.

Женщины-пантеры с плетьми в руках испуганно оглядывались по сторонам. Они уже не решались раздавать удары налево и направо, как прежде, и подгоняли невольниц лишь сердитыми окриками. Им хотелось как можно скорее выбраться из этого ставшего враждебным леса, хотя ни одну из них еще не поразила выпущенная из-за дерева стрела. С другой стороны, никто не гарантировал, что после гибели тиросцев их не постигнет та же участь.

Мира, помощница Хуры, заворочалась во сне и перевернулась на другой бок. Она подложила локоть под голову и согнула правую ногу в колене. Распущенные волосы упали ей на лицо.

В лагере горело мало костров. Тиросцы и разбойницы Хуры боялись разводить огонь. На посту стояли только двое часовых, да и те держались поближе к лагерю. Я проскользнул буквально у них под носом. Очень важно, чтобы они ничего не заподозрили.

В течение всего дня я без устали поливал их из-за укрытия дождем стрел. Тиросцы отвечали выстрелами из арбалетов, не приносящими никакого вреда и совершенно бессмысленными, поскольку своей цели они не видели.

Доведенные до отчаяния безрезультатностью своих контратак, пятнадцать тиросских воинов отважились войти в лес. Это было грубейшей ошибкой с их стороны. Здесь они стали совершенно беспомощными. Назад не вернулся ни один.

В течение дня я в общей сложности сорок один раз обращался к помощи моего не знающего промаха друга, и сорок один воин Тироса остался лежать на лесной тропе, к вящей радости прожорливых слинов.

Сейчас все это было уже позади. Я лежал, прижавшись к земле, рядом со спящей Мирой. Спала она тревожно, то и дело ворочаясь с боку на бок. Я же, напротив, проявлял спокойствие и терпение. Поэтому сумел дождаться, когда она перевернется на спину. Теперь она была моей.

Уперевшись ей в грудь коленом, я прижал ее к земле. Глаза девушки широко раскрылись, на лице отразилось изумление. Тут она увидела меня, и ужас вытеснил из ее глаз все остальные чувства. Мира машинально открыла рот, и я, не теряя времени даром, тут же плотно заткнул его кляпом — тем туго скрученным куском шкуры, что был привязан к моему запястью. Теперь она не сможет издать ни звука. После этого я набросил ей на лицо широкий кусок шкуры, который держал в руке, и одним движением туго стянул его концы у нее на затылке. Ей не избавиться от кляпа. Я рывком перевернул ее на живот и кожаным шнурком связал девушке руки. Вторым кожаным шнурком я обвязал ей лодыжки.

— Не нужно сопротивляться, — посоветовал я своей пленнице и для большей убедительности прижал к ее горлу лезвие ножа.

— Ты поняла, что от тебя требуется? — поинтересовалась Винка.

— Я не могу! — всхлипывая, пробормотала Мира. — Не могу!

Слезы ручьем катились из-под повязки, которую я надел ей на глаза, прежде чем привести туда, где нас ждали.

Она не видела, кто с ней говорит. Знала только, что стоит связанная на коленях перед расспрашивающей ее женщиной, которая, судя по требовательному, не допускающему возражений тону, занимает высокое положение в какой-нибудь по-настоящему крупной банде женщин-пантер.

Кроме того, время от времени слева и справа от нее появлялись две другие пага-рабыни, присутствия которых Мира не могла не замечать. Но определить, сколько человек участвует в ее допросе и является ли эта группа всей бандой лесных разбойниц или всего лишь незначительной ее частью, она не могла. Я уверен, Мира не могла бы даже предположить, что имеет дело лишь с одной женщиной, к тому же рабыней, такой же, как и те две пага-рабыни, что добросовестно топтались вокруг пленницы, создавая иллюзию нескольких находящихся поблизости человек. На самом деле она даже не могла знать, что я до сих пор стою здесь же, рядом.

Винка, моя рыжеволосая незаменимая помощница, отлично исполняла свою роль. Время от времени, когда ответ пленницы ее не удовлетворял, а то и безо всякой видимой причины, она совершенно неожиданно награждала рыдающую, не понимающую, что происходит вокруг, Миру быстрым, жестоким ударом розгой. Мира никак не могла предугадать, когда ее стегнут в следующий раз. Захлебываясь слезами, она то и дело судорожно отшатывалась в сторону, пытаясь избежать розги.

— Пожалуйста, не бейте меня больше, — взмолилась Мира.

— Хорошо, — согласилась Винка.

Мира облегченно вздохнула и, расправив плечи, расслабилась. В то же мгновение розга со свистом рассекла воздух и впилась ей в тело.

С глухим стоном Мира снова обреченно уронила голову и сжалась в комок. Я смотрел на ее побелевшие от напряжения кулаки. Полагаю, Винке не понадобится много времени, чтобы сломить девушку.

— Ты поняла, что от тебя требуется? — снова поинтересовалась Винка.

— Я не могу этого сделать! — захлебывалась слезами Мира. — Это слишком опасно! Если они узнают, они убьют меня! Я не могу!

Я подал знак Винке: больше розг не нужно.

— Хорошо, — сказала моя помощница.

В воздухе повисло долгое молчание. Мира недоверчиво подняла голову. Тяжелое испытание окончилось.

— Это все? — с дрожью в голосе спросила Мира.

— Все, — ответила Винка.

Мира зябко повела плечами и глубоко вздохнула.

— Что вы собираетесь со мной сделать?

— Нужно будет — узнаешь, — пообещала Винка.

Она подала знак двум пага-рабыням, стоящим рядом в шкурах лесных пантер. Те развязали веревки, стягивавшие лодыжки пленницы, и поставили ее на ноги. Не снимая с ее глаз повязки, они, держа Миру за руки, подвели ее к заранее оговоренному нами месту, где мы установили каркас из четырех шестов.

Я молча следовал за ними.

Миру уложили спиной на землю и, широко раскинув ей ноги и руки, привязали их к противоположным углам каркаса.

— Что вы собираетесь со мной сделать? — дрожащим голосом спросила она.

— Ты нам больше не нужна, — ответила ей Винка.

— И как вы со мной поступите?

— Оставим тебя здесь на съедение слину. Хоть кому-то от тебя будет польза.

— Нет! Нет! — закричала Мира.

Между тем затянули последний узел. Кожаные ремни держали надежно.

— Прошу вас, только не это! — кричала пленница.

Я протянул Винке охотничий нож. Мира, с повязкой на глазах, почувствовала, как острое лезвие прошлось у нее по бедру.

— Нет! Пожалуйста, не нужно! — кричала она.

Винка вернула мне нож. Я вытер лезвие и вложил его в ножны.

Мира чувствовала, как сильные женские руки выдавили немного крови из надреза у нее на бедре. Теперь кровь ее разбрызгают по земле и вымажут ею деревянный каркас, чтобы запах свежей крови привлек хищников.

У Миры началась истерика.

— Пожалуйста! — взахлеб рыдала она. — Ведь я женщина!

— Я тоже женщина, — ответила ей Винка.

— Пощадите меня! — взмолилась наша пленница. — Оставьте меня своей рабыней!

— Ты мне не нужна, — возразила Винка.

— Ну, продайте меня какому-нибудь мужчине! Даю слово, я буду очень старательной рабыней! Я сделаю все, чтобы он был мною доволен!

— У тебя что, врожденные задатки рабыни? — поинтересовалась Винка.

— Да, да! Врожденные! Продайте меня! Вы увидите, какая из меня получится рабыня! — воскликнула Мира.

— Значит, ты просишь нас оставить тебя рабыней? — уточнила Винка.

— Да, — разрыдалась Мира. — Прошу! Очень прошу!

— Отвяжите ее, — распорядилась Винка.

Миру развязали и бросили передо мной на колени.

— Подчиняйся, — потребовала Винка.

— Подчиняюсь, госпожа, — дрожащим голосом произнесла Мира и произвела официальный ритуал подчинения, низко опустив голову и протянув к своей невидимой хозяйке скрещенные в запястьях руки.

Теперь она была моей рабыней. Я подал знак Винке. Миру снова швырнули спиной на траву.

— Привязать эту рабыню к каркасу, — распорядилась Винка. — Подготовить ее на съедение слину!

— Нет! — закричала Мира. — Командуйте мной! Приказывайте! Я сделаю все, что вы пожелаете! Сделаю! Рабы должны подчиняться!

— Поздно, — ответила ей Винка.

— Я сделаю все, что вы прикажете! — разрыдалась Мира. — Пощадите!

— Слишком поздно, — повторила Винка.

— Нет! — истерично закричала несчастная пленница.

— Заткните ей рот кляпом, — приказала Винка.

Я снова вставил в рот Мире кляп из плотно скатанного куска шкуры лесной пантеры и для надежности закрепил его кожаным шнурком, завязав концы у нее на затылке. После этого мы отошли, оставив Миру беспомощно лежать привязанной между балками деревянного каркаса.

Как мы и предполагали, ждать нам пришлось недолго. Вскоре в нескольких ярдах от нас послышалось легкое потрескивание раздвигаемых веток, а вслед за ним и сердитое глухое рычание. Привлеченный запахом свежей крови, хищник выбрался на поляну.

Слин — животное осторожное, он видел свою жертву, но не подошел к ней сразу. Описывая широкие круги по поляне, он постепенно приближался к девушке. Я без труда улавливал резкий характерный запах животного; Мира, безусловно, тоже. Она, казалось, оцепенела от напряжения. С глухим рычанием слин подкрадывался, низко припав к земле. При малейшем движении своей жертвы он мгновенно бросился бы на нее, но добыча его не шевелилась, и это его настораживало. Однако запах свежей крови был сильнее всяких сомнений. У неподвижно лежащего тела слин остановился. Он принюхался и осторожно слизнул кровь.

После этого он уже не мог остановиться; с клыков его побежала слюна, а движения языка стали по-хищнически жадными, быстрыми.

Я вытащил из колчана стрелу, снял с нее металлический наконечник и заменил его куском туго скатанной и перевязанной шнурком шкуры.

Мира от ужаса вжалась в землю. Казалось, все ее тело застыло сейчас в одном безмолвном крике, но изо рта, заткнутого умелой рукой воина, не вырвалось ни звука. Мертвая тишина царила бы на поляне и тогда, когда клыки хищника впились бы в беззащитную плоть.

Животное заволновалось; вкус крови возбуждал его.

Я отпустил натянутую тетиву. Выпущенная стрела ударила тупым, обмотанным шкурой концом в морду слина. Животное недоуменно отпрянуло назад и сердито заворчало, готовясь отразить нападение другого хищника, пришедшего, очевидно, отнять у него добычу.

Две пага-рабыни осторожно вытащили на поляну разделанную тушу табука, которого я подстрелил прежде, чем отправиться в лагерь за Мирой. Они бросили тушу прямо к морде слина.

Животное встретило появление человека настороженным рычанием, но, очевидно решив не искушать судьбу и довольствоваться малым, схватило лежащую тушу табука и без промедления скрылось в кустах.

Я отыскал выпущенную стрелу и заменил надетый на нее мягкий наконечник из скрученного куска шкуры на металлический.

Винка и ее помощницы освободили Миру от стягивающих ее руки и ноги ремней и не без труда вытащили у девушки изо рта кляп. Они поставили Миру на колени и связали ей руки. Повязку с ее глаз не снимали.

— Теперь ты знаешь, что ты должна сделать, рабыня? — спросила Винка.

Еще не оправившись от пережитого шока, Мира оцепенело кивнула. Ей предстояло предать разбойниц из банды Хуры. Среди моих запасов находилось несколько бутылок вина, отравленных наркотическими веществами, которые Марленус обнаружил в лагере Вьерны и которые затем в качестве трофея перешли во владение тиросцев и разбойниц Хуры. Я нашел их в оставленном союзниками лагере и взял с собой. Я решил, что они могут оказаться полезными; теперь пришло время это проверить. Я не предполагал, что отравленное вино отведают все женщины-пантеры, но если нам удастся лишить тиросцев хотя бы некоторой части их прекрасных, но столь опасных союзниц, это уже даст мне большие преимущества над ними.

— Завтра вечером, — повторила Винка, — ты угостишь вином как можно большее количество женщин-пантер.

Мира с повязкой на глазах стояла на коленях перед своей суровой хозяйкой, низко опустив голову.

— Да, госпожа, — едва слышно ответила она.

Винка грубо схватила ее за волосы и хорошенько встряхнула.

— Мы в любой момент сможем поймать тебя снова в этом лесу, — пообещала моя помощница. — Тебе от нас не уйти. Ты это хорошо понимаешь?

Мира обреченно кивнула.

— Надень на себя шкуры пантер, рабыня, — приказала Винка.

Мире развязали руки и помогли надеть те самые шкуры, которые были на ней, когда я ее поймал. После этого руки ей снова связали за спиной, а на шею надели небольшую корзину, наполненную бутылками.

Когда мы подошли поближе к лагерю тиросцев, я снял с ее глаз повязку. Мира жалобно посмотрела на меня. В глазах девушки все еще стоял ужас от встречи со едином.

— Я покажу тебе, где расставлены часовые, — сказал я. — Тогда ты без всякого труда сможешь вернуться на свое место.

Она послушно кивнула. По ее щекам побежали слезы.

Я взял Миру за руку и, подведя к самым границам лагеря, молча показал, где стоят часовые. Затем мы вернулись к тому месту, откуда ей проще будет пробраться в лагерь. Мы спрятались за ствол дерева. Я развязал ей руки, вытащил изо рта кляп и забросил его в кусты.

Она боялась взглянуть мне в глаза.

— Это вам я поклялась подчиняться там, в лесу? — едва слышно спросила Мира. — Это вам я принадлежу как рабыня?

— Мне, — ответил я.

Она робко подняла на меня глаза. Я рывком притянул ее к себе и крепко поцеловал в губы.

— Ты меня слышишь? — кричал один из тиросцев. — Я спрашиваю, ты слышишь меня?

Я ему, конечно, не ответил.

— Если кто-нибудь из тиросских воинов погибнет, — продолжал оратор, — мы убьем десять рабов!

Не успел он договорить свои угрозы до конца, как упал, пронзенный стрелой.

Не хватало еще, чтобы они выдвигали ультиматумы!

— Значит, рабы погибнут! — закричал следующий воин, занося меч над головами пленных охотников Марленуса.

Он никого не успел убить. Ему помешала стрела, вонзившаяся прямо в сердце. Остановившаяся было колонна пленных снова двинулась вперед, огибая лежащее на дороге тело. Больше угроз расправиться с пленными не поступало. Никто не решался занести меч над их головами.

Сарус, предводитель тиросцев, попытался отдать своим воинам соответствующий приказ, но люди не повиновались, поскольку каждый понимал, что подчиниться начальнику в таких обстоятельствах означает подписать себе смертный приговор.

— Убивайте их сами! — сердито крикнул один из тиросцев.

Дерзкого воина Сарус тут же убил лично, но ударить мечом кого-либо из пленных он все же не решился. Лишь окинул хмурым, тревожным взглядом стену деревьев по обеим сторонам узкой лесной тропы и, обернувшись назад, крикнул:

— Быстрее! Заставьте их идти быстрее!

Охотники Марленуса, следующие за своим убаром, снова затянули песню. И ее гордые слова, больше не зная преград, разнеслись над лесом.

Начиная с одиннадцатого ана, с горианского полудня, я перестал стрелять по тиросцам; я хотел, чтобы они несколько приободрились и воспряли духом. К этому времени они уже потеряли четырнадцать человек, что вполне достаточно для одного утра. Пусть сегодня вечером, напротив, их надежды начнут понемногу возрождаться, пусть напряжение немного отпустит их и пусть они перестанут ожидать стрелы, готовой в любой момент вонзиться в спину. На сегодня со стрелами покончено. Пусть помучаются сомнениями, пусть гадают, ушел ли их преследователь насовсем или просто дает им короткую передышку перед еще более кровавой расправой.

За этот день они проделали длинный путь. Уже вечерело, когда путники наконец остановились на ночевку. После прошедшей спокойно второй половины дня настроение у тиросцев явно улучшилось, им хотелось как-то отметить то, что они остались живы. Я наблюдал, как Мира, моя рабыня, со смехом угощала вином женщин-пантер из банды Хуры.

Час был поздний, через четыре ана солнце сядет. Концентрация наркотических веществ в вине высокая, это я хорошо знал по собственному опыту: количество наркотика рассчитано на крепкого мужчину, а о его воздействии на женщину оставалось только догадываться. При проведенном Винкой допросе с пристрастием Мира рассказала, что дозы наркотика хватает, чтобы держать взрослого мужчину в бессознательном состоянии в течение нескольких анов, возможно даже полдня. Мой собственный караван невольниц, не знающих о местонахождении тиросцев и разбойниц Хуры, располагался всего лишь в двух пасангах от них. Возможно, опоенных женщин-пантер придется приводить в чувство весьма эффективными способами, и мне не хотелось терять слишком много времени на то, чтобы приводить их в сознание, а потом тащить к себе в лагерь за несколько километров. Поэтому я решил остановить караван поблизости от колонны пленников, которых конвоировали столь не подходящие друг другу союзники.

Среди вещей, брошенных тиросцами по пути следования, я обнаружил мало интересного. В основном это были меха и шкуры лесных зверей. Я отобрал три шкуры и принес их Винке и пага-рабыням, чтобы, устраиваясь на ночь, те могли подкладывать их на сырую землю и укрываться. Все остальное и для меня служило бы лишним грузом. Правда, мне попались на глаза несколько туник тиросцев, и я захватил их с собой, полагая, что они-то наверняка пригодятся впоследствии.

17

Я ПОПОЛНЯЮ СВОЮ КОЛЛЕКЦИЮ НОВЫМИ «ЖЕМЧУЖИНАМИ»

Я перешагивал через бесчувственные тела женщин-пантер, спавших беспробудным сном. В ближайшем будущем такой роскоши я им не позволю.

— Добавьте их к нашему каравану, — приказал я Винке.

— Да, хозяин, — ответила она.

Мы отсоединили от каравана восемь девушек и гарлскими браслетами сковали их попарно, надев первое из соединенных короткой цепью кольцо на левую щиколотку одной из девушек, а второе — на правую щиколотку другой. Каждой такой парой невольниц командовала одна из моих рабынь. Даже Илене, одетой в прозрачную шелковую тунику, я доверил срезанную мною гибкую хворостину.

Ей это очень понравилось, и она пользовалась каждым удобным случаем, чтобы пройтись хворостиной по плечам препорученных ее заботам невольниц.

— Пошевеливайтесь, рабыни! — презрительно покрикивала девушка.

Отобранные нами пленницы принялись поспешно поднимать бесчувственных женщин-пантер, переносить их на одно место и укладывать на траву в длинный ряд.

— Хорошо бы нам еще помощниц, — долетели до меня слова одной из невольниц. — Тогда на каждую пришлось бы меньше этих спящих дур!

Взмах розги оборвал их разговоры.

Тем временем я внимательно обследовал лагерь и прилегающую к нему территорию. Повсюду виднелись следы состоявшегося накануне ужина с возлияниями. Наутро, конечно, тиросцы проснулись свежими, отдохнувшими и горящими нетерпением поскорее тронуться в путь, но, к своему немалому изумлению и к ужасу разбойниц Хуры, обнаружили, что добудиться большинства женщин-пантер, которые отведали накануне предложенного Мирой вина, невозможно. Они совершенно не реагировали на окрики своих соплеменниц, а на попытки поднять их на ноги плетью отвечали лишь глухими стонами.

Тиросцы, как я и ожидал, не изъявили желания оставаться в лагере и охранять женщин-пантер, дожидаясь, пока те проспятся. Они опасались, что именно в этот момент на них в очередной раз нападут. Тиросцы стремились спасти свою собственную жизнь. Нести же спящих на себе — то есть на плечах своих рабов, разумеется, — означало значительное снижение скорости передвижения по лесу, что, естественно, тоже не входило в их планы. Оставалось одно — бросить женщин на произвол судьбы вместе с большей частью багажа. Тиросцы так и поступили, захватив с собой, однако, наиболее высокопоставленных разбойниц из банды Хуры.

— Быстрее! — донесся до меня окрик неутомимой в своих стараниях Илены. Доверенные ей невольницы не опасались ее, но боялись недовольства Винки, поэтому вынуждены были слушаться и эту свою новую начальницу. — Пошевеливайтесь, рабыни! — кричала девушка, размахивая розгой.

Я посмотрел на бесчувственные тела лежащих на земле разбойниц. Они уснули, отведав предложенного им вина, не зная, что оно отравлено наркотиками. Когда они проснутся, то решат, что настало утро и им пора отправляться в путь. Как же они удивятся, обнаружив на своих ногах защелкнутые гарлские браслеты!

Внезапно что-то привлекло мое внимание. Краем глаза я заметил в одной из оставленных в лагере палаток с откинутым пологом какое-то движение. Не подавая виду, я продолжал идти вперед, осматривая лагерь. И только когда меня скрыла от палатки густая ветка дерева, я быстро прыгнул в кусты. Через считанные мгновения я уже был рядом с палаткой, наблюдая за сидящей ко мне спиной девушкой. В руке она держала натянутый лук. Она только притворялась, что отравлена наркотиками, но на самом деле находилась в полном сознании. Девушка терпеливо ждала, пока представится возможность хорошо прицелиться. Она боялась промахнуться, и поэтому ей оставалось только ждать, пока я покажусь из-за палаток и меня не будут закрывать от нее суетящиеся вокруг женщины.

Я восхищался этой девушкой. Такая беспримерная храбрость действительно была достойна самого высокого уважения. Все ее соплеменницы ушли. Она осталась в одиночку защищать своих незадачливых сестер. Это, конечно, было ошибкой. Дождавшись удобного момента, я схватил ее за руки и вырвал лук. Она вскрикнула от отчаяния.

— Как твое имя? — спросил я, связывая ей за спиной руки.

— Руисса, — ответила она.

Я отвел ее к тому месту, где лежали остальные девушки, и положил рядом с ними на траву.

После этого я вернулся к осмотру лагеря. В одном его конце я обнаружил девушку, накрытую тонким одеялом; ее я тоже перенес к своим пленницам.

— Отведите работавших невольниц к нашему каравану, — распорядился я.

Мои помощницы, включая Илену, повели девушек к каравану. Здесь я соединил их всех вместе. После этого мы снова отвели наших невольниц к тому месту, где оставили на траве опьяненных наркотиками разбойниц.

Мы остановили караван, когда последняя невольница миновала лежащую первой по счету женщину-пантеру, одурманенную наркотиками. Они уже начинали приходить в сознание.

Отошедшая от каравана Винка вернулась, ведя за руку нетвердо держащуюся на ногах девушку.

— Где я? — удивленно спросила девушка. — Кто вы такие?

— Ты в своем лагере, — ответила моя рыжеволосая помощница. — А я — Винка.

— Куда вы меня привели? — недоумевала девушка.

— Здесь ты пройдешь процедуру обращения в рабство, — ответила Винка.

Девушка смотрела на нее ничего не понимающим взглядом.

— Ложись сюда, — показала ей Винка.

Девушка устало опустилась на траву. Она попыталась подняться снова, но, очевидно, действие наркотика еще не прошло, и вскоре она вновь впала в забытье.

— Снимите с них одежду, — сказал я Винке и ее девушкам.

У лежавших на траве женщин забрали их шкуры, оружие и висевшие на поясе небольшие кожаные кошели. Все это отнесли за деревья и спалили. Так горианская традиция требовала поступать с вещами тех женщин, на кого надлежало надеть кандалы. Почему — оставалось для меня загадкой.

После этого я начал обходить всех лежащих на траве девушек и надевать на щиколотку каждой из них гарлский браслет. Кандалов, однако, оказалось недостаточно. Мне пришлось надевать по одному браслету на пару девушек, а затем протянуть вдоль всего нашего каравана длинную цепь и присоединить к ней цепи гарлских браслетов, кольца каждого из которых были защелкнуты вокруг щиколоток двух девушек. Закончив эту процедуру, я надел на каждую из пленниц по ошейнику.

Мира отлично справилась с поручением, а потом, очевидно, убежала вместе с остальными. Вероятно, ее предательство осталось безнаказанным. Возможно, она не подозревала, что вино, которым она угощала соплеменниц, отравлено. А возможно, женщины отравились вообще не вином, а какими-то другими продуктами. Кто знает?

Я окинул взглядом длинную вереницу своих рабынь. До этого утра в моем караване насчитывалось двадцать пять невольниц. В банде Хуры, не считая ее самой, оставалось семьдесят девять женщин.

— Отличный улов, — заметила Винка, оглядывая прибавление в рядах наших невольниц.

Она была абсолютно права. На траве перед нами лежало пятьдесят восемь новых пленниц. Мира отлично сделала свою работу. Мы захватили этих разбойниц без малейшего труда.

По моим подсчетам, в начале пути Хура командовала ста четырьмя разбойницами; сейчас у нее в подчинении, включая Миру, оставалась только двадцать одна женщина-пантера. Остальные восемьдесят три перешли в распоряжение Боска, торговца из Порт-Кара.

Усмехнувшись, я окинул взглядом всех этих светловолосых красавиц, соединенных друг с дружкой длинной цепью, словно жемчужины в ожерелье.

У Саруса, когда он выступил в путь, согласно моим предположениям, насчитывалось сто двадцать пять воинов. За последние несколько дней это количество уменьшилось с моей помощью до пятидесяти шести человек. А с учетом того воина, которого Сарус убил вчера собственными руками, у него оставалось сейчас пятьдесят пять человек.

Я рассчитывал, что скоро он начнет избавляться от своих пленников, оставляя их прямо на дороге, поскольку убивать их побоится. Сейчас его главная задача — как можно скорее добраться до моря, поскольку там его ждут «Рьода» и «Терсефора». Если понадобится, он бросит всех своих пленников, за исключением, конечно, Марленуса из Ара.

Я посмотрел вслед растворившемуся в лесу Сарусу с Тироса. Пора снова его навестить.

— Нет! Нет! Нет! — донеслись до меня истеричные женские вопли. Я оглянулся.

Одна из разбойниц, вскочив на ноги и захлебываясь слезами, пыталась сорвать с себя металлическое кольцо гарлского браслета. Она дергала цепь изо всех сил, и это несколько привело в чувство соединенных с ней подруг по несчастью. Они начали открывать глаза и обмениваться недоуменными взглядами.

В одно мгновение Винка оказалась рядом с бьющейся в истерике девушкой.

— На колени, рабыня! — грозно закричала рыжеволосая, замахиваясь на девушку розгой. — Голову вниз и немедленно прекратить свои вопли!

Девушка ошеломленно посмотрела на нее и медленно опустилась на колени.

— Да, госпожа, — едва слышно произнесла она.

Я заметил, что приходящие в себя разбойницы также начинают беспокоиться. Действие наркотика еще не закончилось, поэтому их реакция была замедленной и во многом непредсказуемой. Девушки недоуменно рассматривали надетые на них металлические цепи, оглядывались вокруг, пытаясь сообразить, проснулись ли они или сон продолжается.

Еще одна разбойница разразилась истерическими воплями, и рядом с ней немедленно выросла Винка. Через считанные мгновения девушка уже стояла на коленях, низко опустив голову, так что ее волосы касались земли, и давилась рыданиями, но уже беззвучными.

— Хватит этим рабыням отсыпаться, — сказал я Винке. — Принесите воды и приведите их в чувство.

— Да, хозяин.

— Потом продолжайте действовать как раньше, — распорядился я.

— Да, хозяин, — последовал неизменный ответ.

Я кинул последний взгляд на свой изрядно пополнившийся невольницами караван и зашагал в том направлении, где скрылись в лесу люди с Тироса и разбойницы Хуры, которых осталось всего двадцать один человек.

18

БЕРЕГ ТАССЫ

— Море! — кричал человек. — Море! Море! Пошатываясь, он вышел из чаши, оставив за спиной сплошную стену деревьев. Он в одиночестве стоял на высоком берегу, широко расставив непослушные дрожащие ноги. Лицо его покрывала густая жесткая щетина, а желтая туника тиросского воина загрязнилась и во многих местах порвалась.

Постояв немного, человек начал спускаться к воде. Дважды он падал и с трудом вставал, пока не добрался до песка, влажного от пены прибоя. Он зашел в воду и опустился на колени. Набежавшая волна, подгоняемая легким утренним бризом, толкнула его в грудь, выталкивая из воды назад, на влажный песок. Он не удержался и упал. Волна схлынула, и человек, перевернувшись на живот, на мгновение прижался к песку губами. Волна тут же потихоньку подкралась снова и накрыла его с головой. Он поднял лицо над водой и, опираясь на руки, тяжело поднялся на ноги. Он обернулся к Сардару, отстоящему от него на тысячи пасангов, и воздел к нему поднятые над головой ладони.

Меня он не мог заметить среди густой листвы деревьев. Думаю, ему сейчас вообще было не до меня. Человек снова упал на колени и плеснул водой в лицо.

— Море! — в который уже раз крикнул он и рассмеялся.

Он был смелый человек, этот Сарус с Тироса, капитан «Рьоды». Он дошел до моря один, намного обогнав своих людей. И блистательную Тассу он увидел Первым; безбрежную, сверкающую Тассу, о которой все они грезили столько тревожных дней и ночей.

Тиросцы вышли к морю. Я позволил им это сделать.

Я внимательно вглядывался в западную часть горизонта. Там, вдали, седые гребни волн постепенно превращались в сплошную сверкающую беспредельную гладь моря, еще дальше незаметно перетекающего в такую же беспредельную гладь неба.

Горизонт оставался пустым. Желтых парусов тиросского корабля нигде не было видно.

Но я знал, что где-то под отбиваемый темп-мейстером ритм налегают сейчас на весла гребцы, откуда-то в данную минуту спешат на встречу с этим человеком мощная, хорошо вооруженная «Рьода» и легкая, послушная рулю «Терсефора».

Отыскать место встречи на берегу, на сотни пасангов однообразно поросшем густыми лесами, не так-то просто. У прибывающих на эту встречу, конечно, должен быть какой-то сигнал.

Из леса начали выходить остальные тиросцы. На берегу сразу же послышались голоса.

— Море! — кричали они, словно не веря своим глазам. — Тасса!

Сарус неподвижно стоял в стороне от них.

Его воины, спотыкаясь и падая от усталости, побрели по глубокому песку к долгожданной воде. Немногим из них довелось снова увидеть море. Дорогую цену заплатили они, чтобы пройти через лес. Но я позволил им добраться до моря.

Мне тоже предстояла здесь встреча с «Рьодой» и «Терсефорой».

Я отводил «Рьоде» значительную роль в глоих планах, хотя душа у меня к тому не лежала. В трюмах «Терсефоры» томились сейчас мои матросы, ставшие жертвой предательства Церкитуса, владельца пага-таверны в Лаурисе, и подосланных им четверых рабынь.

На мгновение во мне всколыхнулась волна ненависти к рыжеволосой Винке, к двум ее подругам и этой девчонке с Земли, из Денвера, штат Колорадо, которой я как рабыне дал новое имя — Илена. Она раздражала меня, и не только тем, что пыталась утаить важную информацию. Илена отличалась эгоистичностью, самолюбием и высокомерием, порожденными к тому же не силой, которой в ней не было, а слабостью и склонностью к лицемерию. Нет, она годится только в рабыни, чтобы прислуживать мужчинам где-нибудь в пага-таверне. Непременно продам ее в Порт-Каре.

Из лесу показалась вереница рабов — двадцать один человек, все, что осталось от колонны, сопровождаемой тиросцами. Семьдесят пять пленников Сарус оставил на лесной дороге. Убить их он не решился — боялся длинного лука. Все его попытки заставить расправиться с рабами своих воинов закончились неудачей: после того, как я убил первого тиросца, решившегося угрожать мне уничтожением пленников, никто больше не осмеливался поднять на них меч. С другой стороны, невольники становились для тиросцев все большей обузой. В результате Сарус начал небольшими партиями оставлять их прямо на дороге, приковывая цепями к ближайшим деревьям, выбирая самые толстые из них, причем цепь, которая удерживала пленников на месте, опоясывала сразу несколько таких деревьев и была заклепана намертво. Освободить пленников можно было только с помощью специальных приспособлений для распиливания цепей. Со стороны Саруса это было очень мудро. Брошенные в лесу рабы либо станут жертвой диких зверей, либо умрут от голода и жажды. Чтобы оберегать их, неприятелю потребуется оставить часть своих людей, что обязательно подорвет его силы, а чтобы освободить пленников, необходимы специальные приспособления, которых у меня, конечно, не было. Следовательно, остается рубить или цепи, или деревья. И то и другое требует колоссальных затрат времени.

Отличный план, ничего не скажешь. Пока его преследователь или преследователи будут ломать голову над тем, как им поступить, Сарус с небольшой партией оставшихся пленников во главе с Марленусом и двадцатью четырьмя женщинами-рабынями, включая Вьерну, Кару, Гренну и Тину, имел возможность гораздо быстрее продолжать свой путь к берегам блистательной Тассы, навстречу «Рьоде» и «Терсефоре».

После захвата в лагере опоенных наркотиками разбойниц я больше не вел охоту на тиросцев и оставшихся с ними женщин-пантер. Воины Саруса сопровождали колонну пленных мужчин, а разбойницы Хуры следили за караваном невольниц. Я позволил им добраться до берега реки живыми и невредимыми.

До меня донеслись радостные крики появляющихся из леса девушек Хуры. В коротких шкурах лесных пантер они быстро высыпали на берег и — насколько хватало сил — поспешили к воде.

Вслед за ними из леса показался караван невольниц во главе с Широй, на спине которой даже отсюда виднелись широкие кроваво-красные полосы; следом плелись Кара, Тина, Гренна и целая вереница разбойниц Вьерны.

Примечательно, что ни одну из двадцати четырех девушек в лесу не оставили. Меня это, конечно, не удивило. Рабыни довольно высоко ценятся горианами за их красоту, умение и то, что от них можно получить. Горианин никогда не откажется от такого трофея. Он будет его беречь.

Невольниц на берег вывела Мира. Я догадался, что она все еще занимает высокое положение в банде Хуры. Значит, ее роль в отравлении в лагере женщин-пантер не сумели оценить по достоинству. Мне припомнилось, как она принесла мне клятву подчинения. Она принадлежала мне, но уж с очень явным нетерпением она подталкивала доверенных ей невольниц к воде. Я усмехнулся. Мира, конечно, захочет ускользнуть от меня. Ей это не удастся.

— К воде! — приказал Сарус мужской половине пленных.

Марленус расправил плечи и с гордо поднятой головой повел своих скованных единой цепью охотников мимо громадных валунов к песчаной отмели. Еще в начале пути с них сняли ножные кандалы, чтобы заставить двигаться быстрее. Цепи же, соединяющие охотников в единый караван, защелкивались у них на ошейниках на замок, что позволяло быстро манипулировать невольниками и в случае необходимости разбить их на группы, чтобы оставить в лесу прикованными к деревьям. Только у Марленуса цепи и ошейник были несъемными, закованными намертво. Великий убар являлся главным трофеем, и в лесу его не оставили бы ни при каких условиях.

В течение двух дней, последовавших за отравлением наркотиками и захватом женщин-пантер, я не выпустил по тиросцам и разбойницам Хуры ни одной стрелы. Мне хотелось, чтобы они снова воспряли духом и поверили в свои силы. Они не знали численности преследовавшего их противника, не знали даже, кто именно их преследует. Здесь имелись широчайшие возможности для предположений. Возможно, их преследует группа рабовладельцев. Основания для подобной мысли, несомненно, были: за все это время не погибла ни одна женщина, жертвами становились только мужчины. А женщины небольшими группами по два-три человека незаметно исчезали, очевидно становясь добычей ловких охотников на людей.

Да, подобный вариант, видимо, представляется тиросцам наиболее вероятным.

Мира, конечно, располагала более достоверными сведениями, но сообщить их, не раскрыв собственной роли в отравлении разбойниц Хуры, не могла. В ее молчании сомневаться не приходилось: она слишком хотела остаться в живых. Но, кстати, даже Мира не знала численности преследующего тиросцев отряда. Она, несомненно, должна предполагать, что я действую при поддержке целой банды — и возможно, довольно большой — лесных разбойниц.

Я усмехнулся. Никем не замеченный, я продолжал наблюдать за своим противником, сидя в густом переплетении ветвей кустарника.

На сверкающей глади Тассы не было ни малейшего намека на приближающийся парус. Горизонт оставался пустым. По небу плыли быстрые легкие облака. До меня доносились беззаботные крики морских птиц: над водой кружили белокрылые чайки, а по берегу в поисках морских улиток степенно расхаживали маленькие толстоногие тибиты. В воздухе чувствовался запах соли и водорослей.

Тисса была, как всегда, прекрасна.

Сарус и его воины под неустанным давлением с моей стороны двигались по лесу значительно быстрее, чем от них можно было того ожидать. Поэтому, очевидно, они явились на встречу с «Рьодой» и «Терсефорой» задолго до назначенного срока.

В течение последних двух дней не подвергавшиеся нападениям, Сарус и его люди, несомненно, решили, что терроризировавшие их «рабовладельцы» наконец удовольствовались доставшейся им добычей и прекратили преследование. Ну что ж, они действительно «заработали» в этом рейде неплохо. Самому же Сарусу не было никакого дела до тех восьмидесяти с лишним разбойниц, которых — по своей, заметьте, глупости — потеряли его прекрасные, но столь незадачливые союзницы. Он-то со своими людьми и Марленусом из Ара благополучно ушел от преследования.

Хура, безусловно, тоже не чувствовала себя безутешной. Ее заботило больше всего, как бы самой не попасть в руки охотников за людьми и не стать для них предметом для развлечений.

Сарус и Хура благополучно добрались до берега моря. Это сейчас самое главное. Даже если «рабовладельцы», не дававшие им до сих пор покоя, вознамерятся преследовать их и дальше, они бросят всех оставшихся пленников-мужчин. Такой подарок сможет удовлетворить любого охотника за людьми. Сарус все рассчитал прекрасно. За исключением одной маленькой детали. Я не был простым охотником за людьми. Я окинул взглядом берег. Мои враги и их пленники застыли у самой кромки воды. В набегающих волнах Тассы Сарус и Хура чувствовали себя в безопасности. Я усмехнулся.

Марленус вместе с Риммом, Арном и остальными пленниками стояли по колено в воде. Их взгляды были устремлены в даль моря. Я видел напряженно сжатые кулаки великого убара. На щеках у него перекатывались желваки. Он безотрывно смотрел в том направлении, где находился Тирос.

По команде Миры все двадцать четыре невольницы опустились на колени у самой кромки воды и застыли в позе рабынь для наслаждений. Лица их также были обращены в сторону Тироса.

Сами тиросцы вели себя как дети. Они словно не верили тому, что происходит, и, оглашая берег радостными криками, подбрасывали в воздух шлемы и окатывали друг друга водой. Лес остался далеко позади. Здесь, у воды, они чувствовали себя в безопасности.

Стоя в отбрасываемой ветвями деревьев густой тени, я наблюдал за ними и молча усмехался.

В течение второй половины дня я следил за тем, как невольницы, скованные попарно, под присмотром тиросцев и женщин-пантер собирают в лесу хворост и сносят его в одно место на берегу, расположенное ярдах в двадцати над полосой прибоя, строя таким образом огромный маяк.

Да, именно свет этого маяка станет сигналом для кораблей.

Я обратил внимание, что Кара и Тина были скованы цепями вместе, создавая одну пару рабынь. Во второй паре работали Гренна и Шира. За ними наблюдали двое тиросцев. Шира, несомненно, рассматривалась охранниками как особо дерзкая рабыня, поэтому за ней наблюдали не женщины-пантеры, а мужчины. За парой невольниц, возглавляемых Вьерной, тоже следили двое воинов. Я заметил, что колокольчики у нее с ноги сняты. Меня порадовало, как подобраны три пары рабынь; это полностью соответствовало моим замыслам.

Тем временем несколько тиросцев без особых опасений вошли в лес и стали рубить молодые деревья. Я им не мешал. Они мечами заострили стволы срубленных деревьев с обоих концов и отнесли их к небольшому холмику на берегу, возвышавшемуся над водой футов на десять, где принялись вгонять эти колья „ землю. Воины работали быстро, и вскоре отведенное под лагерь место окружил плотный высокий частокол, отгородивший примыкающее к воде пространство в сотню футов шириной и — полукругом — часть земли. Этот небольшой форт вполне мог защитить тиросцев от стрел, выпущенных из леса, а костры, разведенные со стороны, обращенной к морю, надежно предохраняли лагерь от визитов непрошеных диких обитателей леса. Хотя, думаю, последняя мера предосторожности с их Стороны была мало оправданной, поскольку и пантеры, и слины — наиболее частые охотники на человека — редко выходят из-под прикрытия деревьев и прохаживаются по берегу. Начинало темнеть.

Возведенный тиросцами форт почти вплотную примыкал к выступу, на котором уложили громадную кучу хвороста. Костру, разведенному здесь, отводилась роль маяка. В случае необходимости он мог бы служить дополнительным предостережением для диких зверей.

Не выходя из своего укрытия в лесу, я не мог вести стрельбу по находившимся внутри форта; но я и не собирался этого делать. Сейчас от меня требовалось только одно: наблюдать.

— Зажечь маяк! — донеслась до меня команда Саруса.

Брошенный на кучу хвороста факел прочертил яркую огненную дугу на фоне сгущающейся тьмы, и тиросцы за стенами лагеря огласили воздух радостными криками. Пламя костра быстро обежало политую горючими маслами груду хвороста и одним гигантским языком мгновенно взметнулось в ночное небо. У зрителей вырвался восхищенный вздох. Здесь, на отрезанном от цивилизации, поросшем дикими северными лесами берегу Тассы, человек чувствовал себя особенно одиноким, незащищенным, нуждался во всем, что способно было дать ему хоть немного уверенности в себе. Вот почему разгоревшийся костер доставил им такое удовольствие.

Тиросцы затянули какую-то бравую песню, а позади них, у внутренней стены частокола, лежали закованные в цепи Марленус, Арн, Римм и их товарищи по несчастью. Они лежали на животах, повернутые лицами к частоколу: чем меньше раб видит и знает, тем лучше им управлять. Кроме того, скованные за спиной цепями руки все время находятся на виду у охранника. Позднее, когда тьма спустится, им свяжут и ноги, стянув кожаными ремнями левую лодыжку одного с правой лодыжкой его соседа. Подобные меры предосторожности будут предприняты и по отношению к пленным разбойницам. Тиросцы сумеют их обезопасить. Рассчитывать на помощь разбойниц не приходилось, союзников в лагере у меня не будет.

Марленус и его охотники лежали у внутренней части изгороди. С другой стороны лагеря, ближе к воде, уложили пленных женщин-пантер. За ними в ряд на песке располагались покрывала, предназначенные для Хуры и ее разбойниц, а у самых костров, закрывающих вход в лагерь со стороны моря, отвели место для двадцати пяти тиросцев.

Окинув в последний раз взглядом союзников, продолжавших всячески выражать радость по поводу того, что им довелось добраться до моря целыми и невредимыми, я незаметно выбрался из своего убежища и беззвучно растворился в темноте. Я должен встретить «Рьоду» и «Терсефору» раньше Саруса. Для этого мне понадобится некоторая помощь, и я постараюсь добиться того, чтобы мне помогли. Но сейчас нужно проявить терпение. И я могу разрешить себе поспать несколько анов.

Судя по положению лун на небе, я проснулся ана через два-три. Ополоснул лицо водой из протекающего рядом ручья, подкрепился парой кусков вяленого мяса из заплечной сумки и снова отправился к опушке леса. Найденные мной желтые туники тиросцев, скатанные в тугой узел, я перебросил через плечо. Одну из них надел на себя, и сейчас в ночной темноте этот наряд казался таким же черным, как и густая листва, окружавшая меня со всех сторон. Я двигался беззвучно, как охотник за людьми, черной тенью скользя между прикрывающих меня ветвей.

К счастью, пламя сигнального костра стало слабее.

Через несколько минут я увидел, как из лагеря вышло несколько дюжих тиросцев, таща за собой шестерых попарно скованных рабынь, которые отчаянно визжали и упирались.

Предположения мои начинали оправдываться: рабынь выгоняли на поиски новых запасов хвороста. Тиросцы не решились доверить это задание женщинам-пантерам: разбойницы знают лес и могут убежать. Значит, они для этого не подходят. А вот рабыни — вполне.

Каждую пару невольниц сопровождал один воин. В первой двойке оказались Кара и Тина. Их связали вместе еще раньше, в тот раз, когда они собирали хворост до захода солнца. В двух остальных парах были девушки, захваченные в лагере Марленуса. Все они очень боялись леса. Наверное, выжить здесь не смогла бы ни одна из них. Было вполне естественно, что пары невольниц подобраны именно так, а не иначе, и в частности, что Тина и Кара оказались вместе. Для осуществления моего плана Тина была просто необходима; хорошо, что с ней оказалась и Кара, хотя любая другая девушка тоже бы подошла. Но главное, мне нужна была пара невольниц, в состав которой входила бы Тина. Еще в Лидиусе я начал понимать: эта маленькая прохвостка может оказаться полезной, хотя в то время я, конечно, и не подозревал, что придется использовать ее так, как я сейчас собирался.

Тиросцы, следующие за парами рыдающих невольниц с хлыстами в руках, вовсе не стремились углубляться в лес.

— Быстро наберите хворосту и — назад! — скомандовал молодой парень, сопровождавший Тину и Кару.

— Не заставляйте нас идти в лес, — взмолилась Кара. Она опустилась на колени и низко уронила голову.

— Пойдемте с нами, — опускаясь рядом с ней, рыдала Тина. — Не оставляйте нас одних!

Ответом им обеим послужили два резких взмаха хлыста.

Слезы у девушек покатились с новой силой. Обе быстро вскочили на ноги и, насколько позволяли кожаные ремни, привязывающие их друг к другу за ошейники, побежали к ближайшим деревьям. Входить в лес они не хотели и принялись ломать нижние ветки и поднимать сучья с земли.

— Поторапливайтесь! — щелкая хлыстом, кричал им охранник.

Очевидно, обеим девушкам уже пришлось вплотную познакомиться с этим хлыстом, поскольку каждый его взмах придавал все больше живости их движениям. Нет такой невольницы, которая не боялась бы хлыста; те, кто утверждает обратное, просто не имели возможности оценить его действенность на собственной шкуре.

Но лес пугал девушек ничуть не меньше, они страшились его непроглядной темноты и таившихся в нем хищников. Тина и Кара принесли две большие охапки сучьев и сложили их к ногам охранника.

— Этого, наверное, хватит, — с мольбой в голосе обратились они к своему суровому стражу. Им не терпелось поскорее вернуться к жарко пылающему костру, под защиту частокола.

— Этого мало, — оборвал их стенания охранник. — Несите еще хворост, рабыни. И поскорее!

— Да, хозяин, — обреченно ответили невольницы.

— Зайдите глубже в лес, — продолжал командовать молодой воин. — Там хворост суше.

— Пожалуйста! — в один голос взмолились рабыни.

Охранник многозначительно взмахнул плетью.

— Я повинуюсь, хозяин! — воскликнула Кара.

— Я повинуюсь! — простонала Тина.

Из глубины леса донесся глухой рев пантеры. Девушки испуганно переглянулись.

Охранник неумолимым жестом указал им плетью на вздымающийся черной стеной лес.

Рабыни подбежали к крайним деревьям и принялись быстро собирать сухие сучья и ветки. Через несколько минут они снова принесли по полной охапке хвороста и сложили его к ногам ожидающего их человека в желтом одеянии тиросского воина. Заранее предчувствуя его ответ, они боялись поднять глаза.

— Может быть, хватит? — дрожащим голосом спросила Кара.

— Пожалуй, хватит, — ответил я.

На их лицах отразилось полное недоумение.

— Тихо, — предупредил я.

— Вы! — только и смогла выдохнуть Кара.

— Хозяин! — радостно прошептала Тина, глядя на меня широко раскрытыми глазами. — А где охранник? — спросила она.

— Споткнулся и упал, — ответил я. — Кажется, бедняга сильно ударился головой о камень.

— Понятно, — тихо рассмеялась Кара.

Я не думал, что парень придет в себя раньше, чем через несколько часов. Он, конечно, не ожидал опасности со стороны моря. А напрасно. Один из камней, во множестве валявшихся на берегу, угодил ему прямо в голову.

— Вам опасно здесь оставаться, хозяин, — сказала Тина. — Лучше поскорее уходите отсюда!

Я окинул внимательным взглядом пустынный берег и обнесенный частоколом лагерь тиросцев, находившийся от нас ярдах в двухстах.

— Там больше пятидесяти тиросцев, — испуганным шепотом продолжала Тина.

Я стряхнул песок с рукава туники и посмотрел на стоящую передо мной на коленях девушку.

— Пятьдесят пять, если быть точным, — поправил я ее, — не считая Саруса.

Глаза Тины радостно заискрились.

— Значит, это вы нас преследовали! — догадалась Кара.

— Все равно, вам нужно уходить отсюда, — настаивала Тина. — Здесь слишком опасно.

— Я думаю, тиросцам не менее опасно оставаться здесь, чем хозяину, — рассмеявшись, заметила Кара.

Я посмотрел на положение лун на небе. Близился двадцатый ан, горианская полночь. Следовало спешить.

— Идите за мной, — сказал я рабыням.

Они быстро поднялись на ноги и, не отставая, последовали за мной вдоль берега. За спиной мы слышали голос человека, очевидно звавшего того охранника, которой так неожиданно получил камнем по голове. Товарищ оглушенного мною тиросца, найдя его лежащим на песке, несомненно, подумает, что девушкам каким-то образом удалось подкрасться к бедолаге и вывести его из строя, чтобы совершить побег. Только зачем? Удивительно, что эти рабыни, несомненно доставленные сюда из цивилизованного города, решились на ночь глядя бежать в совершенно незнакомый для них лес! И как они на такое отважились? Далеко у нас за спиной на берегу я заметил свет факела: тиросцы отправились на поиски потерявшегося охранника. Я ускорил шаг. Девушки, стараясь не отставать, едва ли не бежали следом. Собранный ими хворост так и остался лежать на берегу. Пусть тиросцы забирают его себе и подбрасывают в свой сигнальный костер. Им от этого будет мало пользы.

Я посмотрел на солнце: скоро полдень, десятый ан.

Ударом ноги я отломал от лежащего на земле дерева большую ветку и потащил ее к берегу, где бросил на высокую груду собранного нами с Карой и Тиной хвороста.

Я перерезал соединявший рабынь за ошейники кожаный ремень, и они работали с неистощимым энтузиазмом. Не было никакой необходимости пускать в ход украденную у лежащего на берегу охранника плеть. Их задор удивил меня: в конце концов, они ведь всего лишь рабыни!

— Все готово, — сказал я им. Мы осмотрели собранную нашими руками настоящую гору сухого хвороста. Да, потрудились на славу. Мы шли по берегу моря всю ночь и даже часть утра, а затем, не давая себе ни малейшего отдыха, принялись собирать и сносить на выбранную площадку сухие сучья и ветки.

Я снова с удовольствием окинул взглядом гору хвороста.

Все это время мои рабыни работали так, словно речь шла об их жизни и смерти. Я был доволен, что мне не пришлось их подгонять и наказывать: это потребовало бы лишней траты времени.

Ну что ж, теперь самое трудное позади. Мы сложили эту груду хвороста в месте, отстоящем от лагеря тиросцев пасангов на двадцать к югу. Потрудиться, конечно, для этого пришлось изрядно.

Девушки смотрели на меня радостно и гордо. Но чувствовалось, что они устали.

— Давайте к краю леса, рабыни, — велел я.

Здесь я выбрал самое густое дерево из тех, что возвышались над голым, негостеприимным, усеянным громадными валунами берегом, и указал девушкам на широкую ветку на высоте пяти футов над землей — та отходила от ствола дерева в сторону, противоположную морю.

— Будешь стоять на часах первой, — сказал я Тине. — Как только заметишь парус на горизонте, немедленно дашь мне знать.

— Да, хозяин, — ответила Тина. Я прижал ее спиной к дереву.

— Подними руки, разведи их в стороны.

Она послушно подняла руки на уровень плеч, и я, набросив кожаную петлю ей на одну руку, обошел ствол дерева и завязал второй конец ремня на другой ее руке. После этого набросил еще несколько ремней на грудь и живот девушки и затянул их с противоположной стороны ствола. Теперь она была надежно привязана и смотрела в сторону моря.

— Если уснешь, — пригрозил я, еще раз проверяя узлы на ремнях, — я тебе глотку перережу.

Она подняла на меня понимающий взгляд и едва слышно прошептала:

— Да, хозяин.

Я отрезал несколько кусков вяленого мяса из того, что лежало у меня в сумке, и один за другим положил ей в рот.

— Ешь.

— Спасибо, хозяин, — поблагодарила Тина.

Я дал ей запить мясо водой из фляги, которую тоже отобрал у оставленного на берегу охранника. После этого я повернулся к Каре.

— Меня нет необходимости связывать, — сказала она.

У меня на этот счет имелись свои соображения.

— Ложись на живот, — распорядился я. — Руки за спину, ноги вместе.

Она послушно опустилась на землю.

Я не только связал ей руки и ноги, но накинул петлю на шею и привязал ее к ближайшему дереву. Береженого Бог бережет.

— Открой рот, — сказал я и протянул ей несколько кусков вяленого мяса. После этого также дал запить ей мясо водой. Когда она поела, я ослабил узлы на веревке, удерживающей ее за шею, и позволил ей опуститься на землю. Когда Кара легла, я засыпал ее листьями и снова отрегулировал длину веревки.

Мне припомнилось, как она выглядела в царственных залах Самоса, когда мы с ним сидели за доской, разыгрывая очередную партию, а они с Риммом, тогда еще рабом, внимательно следили за ходом игры. Сколько времени прошло с тех пор! Казалось, вечность!

А Тина? Я посмотрел на нее, привязанную к дереву. Как давно она срезала в Лидиусе висевший у меня на поясе кошелек!

Да, побросала их судьба. Но это, конечно, не важно. Они — всего лишь рабыни.

Я с трудом проглотил кусок вяленого мяса и запил его водой. Я буквально падал с ног от усталости. Подойдя к тому месту, где лежала Кара, я подгреб себе побольше листьев и опустился на землю. Кара уже засыпала, но, думаю, я ее опередил.

Проснулся я всего лишь раз, когда начали сгущаться сумерки, да и то только затем, чтобы сменить на посту Тину и поставить вместо нее Кару. Тина мне нужна свежей и бодрой. Она уснула прежде, чем успела коснуться земли.

С наступлением ночи я был на ногах. Я снял ремни и веревки с Кары и Тины, и обе они принялись растирать затекшие щиколотки и запястья.

Я пристально вглядывался в раскинувшуюся перед нами гладь моря, залитого мерцающим, дробящимся на волнах лунным светом. Мы, все трое, стояли на берегу, среди громадных серых валунов и как зачарованные не могли отвести глаз от грандиозной в своем величии блистательной Тассы, мифы о которой утверждают, что у нее вообще нет второго берега. В такую ночь это казалось мне вполне вероятным.

— Как красиво, — мечтательно произнесла Кара.

Красиво, но ни единого паруса на горизонте.

Я отрезал себе кусок вяленого мяса и отпил из фляги глоток воды. Девушки жадно смотрели мне в рот: они тоже проголодались.

— На колени! — приказал я.

Когда я насытился, мяса оставалось уже немного. Я разорвал его пополам и протянул куски девушкам. Вода во фляге тоже плескалась на донышке. Я бросил фляжку Каре.

Они — горианские женщины, к тому же рабыни. В сочувствии не нуждаются. Они уже пообедали сегодня днем и прекрасно знали, что, будь на то моя воля, они вообще больше никогда не увидят еды.

Пища и вода в руках рабовладельца — это не просто еда, это еще и средство подчинения раба, средство воспитания в нем послушания и повиновения.

Я посмотрел на небо: луны будут светить еще не больше ана. Хорошо. Облака, как гигантские черные тарны, величаво проплывали в южном направлении, резко выделяясь на фоне серого неба и закрывая своими широко распахнутыми крыльями далекие звезды. На побережье царила предутренняя тишина. Ничто не нарушало ее, кроме легкого ропота озябших деревьев да мягкого шуршания прибоя. Окружающий нас мир казался громадным, бесконечным, а мы в нем выглядели крошечными песчинками. «Рьоде» и «Терсефоре» будет нелегко нас отыскать. А ведь они должны быть уже где-то близко.

Я снова обежал взглядом горизонт. Ничто не нарушало беспредельной глади серебрящейся поверхности моря и тонувшего в нем где-то там, на краю земли, тяжелого свинцового неба.

— Пора, — сказал я рабыням.

Мы спустились с резко обрывающейся лесистой части берега к самой воде и подошли к груде хвороста, собранной накануне. Я вытащил из сумки небольшой гладкий кремень и плоский металлический диск. Наклонившись над приготовленными сухими щепочками, несколько раз с силой ударил диском по кремню, высекая искру, и когда щепочки занялись, зажег от них ветку покрупнее и перенес огонь на хворост.

Горианские галеры редко ходят под парусом ночью; чаще они причаливают к берегу, разбивают лагерь и здесь дожидаются наступления нового дня. Но я ожидал, что «Рьода» и «Терсефора», ввиду важности выполняемой тиросцами миссии, срочности встречи и опасности долгого пребывания в лесу, изменят этой традиции и станут на якорь где-нибудь поблизости от берега, не высаживаясь и не разбивая лагерь для ночевки. Я бы на месте капитана этих кораблей так и поступил, отправив на берег лишь небольшую часть команды для пополнения запасов воды и — в крайнем случае — позволив им немного поохотиться. Кроме того, следуя горианскому обычаю, я не удалялся бы от берега или по крайней мере держался от него в пределах видимости: горианские боевые галеры, узкие, с плоскими днищами, больше подходят для войны, нежели для дальних плаваний, и не рассчитаны на передвижение в непогоду и при сильном ветре, ждать которого от изменчивой Тассы можно в любую минуту. К тому же у капитана «Рьоды» и «Терсефоры» имелась и другая причина, по которой ему следовало держаться ближе к берегу. Он должен следить за подаваемым ему сигналом. Ему нельзя пропустить горящий на бесконечно длинном, раскинувшемся на сотни пасангов в обе стороны берегу сигнальный костер, зажженный для него Сарусом и его воинами и отмечающий их местонахождение.

Мы тоже выбрали на берегу отличное место: даже если корабли будут находиться на десяток, а то и больше пасангов отсюда, они все равно не смогут не заметить разведенный нами костер и уж конечно не усомнятся в том, что он зажжен Сарусом и его людьми.

Я посмотрел на Тину. Ее обращенное к пылающему костру лицо казалось оранжево-красным в отблеске пляшущих, взметающихся к небу длинных языков пламени.

— Ты умеешь быть привлекательной для мужчины: поинтересовался я.

— Да, хозяин, — ответила она.

— Следи за костром, — распорядился я и, повернувшись к Каре, сказал: — Пойдем со мной. — Я отвел ее на сотню ярдов от края леса и достал из сумки кожаный ремень.

— Что вы собираетесь со мной сделать? — встревоженно спросила она.

Не отвечая на ее глупые, никчемные вопросы, я крепко привязал ее спиной к дереву и, оторвав кусок материи от ее шелкового одеяния, заткнул ей рот. Она не спускала с меня широко раскрытых глаз. Проверив, надежно ли держат ее веревки, я повернулся и направился к берегу. Где-то далеко в море светили два крошечных фонаря.

Отлично, все идет как надо.

Оставаясь в тени деревьев, я едва слышно позвал Тину. Она поднялась и, ничего не подозревая, подошла ко мне. Когда она была уже рядом, я грубо схватил ее за плечи и прижал спиной к дереву.

Она раскрыла рот от удивления.

— Какой первейший долг каждой рабыни, помнишь? — не предвещающим ничего хорошего голосом спросил я.

— Абсолютное повиновение, — испуганно ответила она.

— А кто ты такая? — настойчиво допытывался я.

— Рабыня, — пробормотала она.

— Значит, какой твой первейший долг по отношению ко мне?

— Абсолютное повиновение! — Ее голос сорвался на крик.

Я бросил взгляд на море. Два корабельных сигнальных фонаря неуклонно приближались.

— На колени! — потребовал я.

Тина буквально рухнула на землю и низко опустила голову.

Ярдах в четырехстах от берега два корабельных фонаря остановились; рядом с ними, но несколько ближе к воде, показался третий фонарь.

Я вытащил из-за пояса плеть и ее концом похлопал Тине по плечу. Она подняла на меня испуганные глаза.

— Пожалуйста, не бейте меня, — едва слышно прошептала она.

Концом плети я приподнял ей подбородок.

— Целуй плеть в знак повиновения, — приказал я.

Она быстро прикоснулась к плети губами.

— Я требую абсолютного повиновения, — напомнил я.

— Да, хозяин, — пробормотала Тина; плечи ее дрожали. — Я полностью вам подчиняюсь.

— Слушай мои указания, — потребовал я.

— Тьфу, пропасть! — выругался спрыгнувший с баркаса на берег парень. — Да это всего лишь какая-то девчонка!

— Защитите меня, хозяин! — взмолилась Тина. Девушка выбежала из темноты леса на берег и упала на колени перед молодым воином в желтой тунике. В руке он держал обнаженный меч. Его товарищи, видя, что ничего страшного не происходит, тоже сошли на берег и теперь стояли, настороженно озираясь вокруг. Гребцы остались сидеть на веслах. Всего в баркасе приплыло шестнадцать тиросцев, включая рулевого.

— Защитите меня! — рыдала Тина.

Она стояла на коленях, низко уронив голову. Туника ее была разорвана на плече и спадала до самого пояса. Девушка дрожала.

Острием меча парень поднял ей голову и повернул ее заплаканное лицо к себе. Сейчас она, должно быть, выглядела очень хорошенькой. Молодой воин вложил меч в ножны и, за волосы подняв Тину с земли, развернул ее к огню.

— «Я рабыня Боска из Порт-Кара», — прочитал он надпись на ошейнике и громко рассмеялся. Затем резким движением оттолкнул от себя девушку и окинул ее оценивающим взглядом. — Да, у этого Боска из Порт-Кара губа не дура на хорошеньких рабынь.

— А ну, выпрямись, рабыня! — распорядился второй подошедший к ней воин.

Тина расправила плечи и подняла подбородок, как полагается стоять рабыне под взглядами рассматривающих ее хозяев.

— Меня украли у Боска из Порт-Кара, — не опуская головы, всхлипывала она. — Украл этот свирепый Сарус с Тироса.

Мужчины обменялись насмешливыми взглядами. Тина, казалось, совершенно не поняла значения их усмешки.

— Я сбежала от него, — продолжала она, — но здесь, в лесу, столько слинов, столько пантер! За мной гнались. Я едва ноги унесла. — Девушка снова опустилась на колени. — Сжальтесь надо мной, хозяева! — взмолилась она. — Не оставляйте меня в лесу. Проявите сострадание к несчастной рабыне!

— Оставь ее здесь, — махнул рукой один из тиросцев. — Пусть подыхает с голоду!

Тело девушки начала бить мелкая дрожь.

— Это ты разожгла костер? — спросил второй воин.

— Да, хозяин, — снова всхлипнула Тина. — Я хотела привлечь внимание какого-нибудь проходящего корабля.

— Что, лучше наручники хозяина, чем зубы слина? — усмехнулся молодой воин.

Тина протянула к нему руки.

— Защитите меня! — с мольбой в голосе обратилась она к воину.

— Может, и защитим, — неопределенно пожал он плечами.

— Только, пожалуйста, не возвращайте меня Сарусу, — снова взмолилась девушка. — Вы ведь его не знаете, правда?

— А кто это? — с глуповатым видом поинтересовался один из тиросцев, очевидно, их предводитель. Столпившиеся вокруг него воины откровенно посмеивались.

Тина облегченно перевела дух.

— Как мне повезло, что я встретила именно вас, — восторженно заметила она. — Вы не знакомы с этим человеком!

Стоящие вокруг мужчины недобро рассмеялись. Тина невольно вздрогнула и сжалась в комок.

— Ну что, возьмем ее с собой? — посмеиваясь, обвел взглядом воинов их предводитель.

Один из тиросцев подошел к девушке и сорвал с нее едва державшуюся на плече шелковую накидку. Тина жалобно вскрикнула, но не осмелилась закрыться руками.

— Может, и возьмем, — многозначительно заметил один из воинов.

На обнаженном теле девушки пылал яркий отблеск костра.

— Ну-ка, выпрямись, — потребовал один из зрителей.

Тина расправила плечи.

— Защитите меня, — с мольбой в голосе произнесла она.

— Наша защита дорого стоит, — ответил предводитель тиросцев; как и его подопечные, он не сводил с девушки горящих глаз.

— Не бросайте меня одну, прошу вас! — Тина сложила руки на груди.

— Нельзя позволить, чтобы такую красавицу разорвал на части какой-нибудь слин, — заметил предводитель тиросцев.

Тина, казалось, боялась поверить своему счастью.

— Лучше я сам ее разорву, — продолжал предводитель.

У Тины отвисла челюсть.

Предводитель тиросцев шагнул к ней и, взяв рукой за волосы, приподнял ей лицо.

— Сейчас, рабыня, — заявил он, — каждый из нас сам посмотрит, что ты собой представляешь, и решит, брать нам тебя с собой или не стоит.

— Я поняла, хозяин, — ответила девушка.

— Ты поняла, что тебе следует постараться? — поинтересовался предводитель.

— Я буду очень стараться, хозяин, — заверила его Тина. Предводитель прижал ее губы к своим. Я заметил, как руки девушки сплелись, обнимая его толстую, крепкую шею.

Зрители одобрительно засмеялись.

Мало кто из них обратил внимание на качающееся на воде в нескольких ярдах от берега бревно, которое волны настойчиво уносили прочь. Они несли его прямо к стоящим в четырехстах пасангах кораблям.

Мне не потребовалось надолго задерживаться на «Рьоде». Уже через пол-ана я снова оставил шхуну, осторожно спустившись в воду с заднего борта.

А на берегу столпившиеся вокруг девушки и занятые более важными вещами зрители не обратили внимания на то, что короткое бревно, очевидно сброшенное в воду штормом, или же обломок какого-нибудь кораблекрушения прибило к берегу в нескольких ярдах от них.

Тина, на коленях стоящая в центре обступивших ее мужчин, обвела их умоляющим взглядом.

— Тина сумела вам понравиться? — наполненным тревогой голосом спросила она.

— Ну, как вы ее находите? — поинтересовался у своих воинов предводитель.

Мужчины одобрительно загудели. Тина не отрывала жалобного взгляда от сурового лица предводителя.

— Мы берем тебя с собой, рабыня, — вынес он свое решение.

Глаза девушки засияли.

— Но обязанности твои будут тяжелы, — продолжал предводитель. — Тебе придется услаждать нас своим присутствием не тогда, когда этого захочется тебе, а тогда, когда этого потребуем мы. А кроме того, на тебя ляжет обязанность готовить пищу рабам, которую ты и будешь им разносить. Ты поняла?

— Да, хозяин, — ответила девушка.

— Ты все еще считаешь, что тебе повезло?

— Конечно, хозяин.

— Ну что ж. Ты старалась добиться нашего расположения, и мы возьмем тебя с собой, даже если впредь старания у тебя поубавится.

— Хозяин шутит. Я буду стараться изо всех сил!

— Вот как? А ты знаешь, кто наш капитан?

— Нет. — Тина насторожилась, почуяв неладное.

— Наш капитан — Сарус с Тироса!

— Нет! Не может быть! — В голосе девушки слышался нескрываемый ужас.

— Да, — рассмеялся предводитель тиросцев. — Через день-другой ты снова его увидишь.

Девушка попыталась было вскочить на ноги и убежать от них, но предводитель поймал ее за руку и бросил одному из своих воинов.

— Свяжи ее покрепче, — распорядился он.

Тину швырнули лицом в песок и кожаными ремнями связали по рукам и ногам. После этого ее снова подняли с земли и поставили перед предводителем.

— Ты — беглая рабыня, — жестко произнес он. — Не завидую я тебе.

По телу девушки пробежала мелкая дрожь.

— Ты впервые пыталась убежать? — поинтересовался предводитель.

— Да, хозяин, — непослушными губами пробормотала она.

— Тогда на первый раз тебе, возможно, и не перережут подколенные сухожилия.

Тина застонала.

— Впредь этого не делай, — с фальшивым сочувствием пожурил ее предводитель и тут же суровым тоном добавил: — Бросить ее в баркас!

Двое воинов подняли девушку и грубо швырнули ее в лодку.

— На корабль! — приказал предводитель.

Несколько человек оттолкнули баркас от берега и вслед за своим командиром на ходу запрыгнули в него. Гребцы посильнее налегли на весла и едва не задели снова попавшееся им на глаза бревно, мирно покачивающееся на волнах. Фонарь на носу баркаса все уменьшался, удаляясь в беспредельные просторы моря.

Я не чувствовал себя разочарованным. Никем не замеченный, я выбрался на берег в двух сотнях пасангов от пылающего костра и втащил на песок бревно.

Для выполнения работы в распоряжении Тины была целая ночь, может быть, даже две.

Прячась в тени деревьев, я внимательно наблюдал за перемещающимися в темноте ночи огнями. Баркас достиг «Рьоды», и фонарь на нем погас. После этого оба фонаря — один на носу «Рьоды», второй на носу «Терсефоры» — двинулись вправо и вскоре растаяли в ночи.

Корабли, очевидно, отошли еще на два-три пасанга от берега. Здесь они останутся до утра. Капитан «Рьоды» прав: высаживаться на незнакомый берег ночью неразумно. К тому же, как я выяснил из обрывков долетевших до меня разговоров, в ближайшие день-другой появления Саруса здесь не ждали. Им некуда было торопиться. А кроме того, я ожидал, что у ти-росцев будет сегодня повод повеселиться и они сблизят бортами оба корабля. Они уже слишком долгое время бороздят морские волны, сходя на берег, только чтобы пополнить запасы еды и питья, да и то, как правило, в удаленных безлюдных местах. Когда в последний раз им доводилось держать в объятиях рабыню, готовую во всем им услужить? В Лаурисе? Или в полудиком Лидиусе, затерявшемся в дельте Лаурии? Может, это происходило в таверне Церкитуса в Лаурисе и в объятиях у них лежала Илена? А может, в Лидиусе им довелось заглянуть в таверну Сарпедона, и на их горячие поцелуи отвечала рабыня Тана, бывшая жительница Земли, некогда известная под именем Элизабет Кардуэл?

Как бы то ни было, с тех пор прошло много времени. Каждому из воинов захочется хоть одним глазком посмотреть на рабыню, которая, я уверен, сумеет их занять. Слишком долго тиросцы бороздят морские волны. Истомились они без женского общества.

Тина знает, что ей следует делать.

19

В УКРЕПЛЕННОМ ЛАГЕРЕ САРУСА

— Стой! Кто идет? — раздался суровый окрик часового.

Я остановился. Думаю, даже в темноте хорошо видна надетая на меня желтая туника тиросского воина.

Наконечник копья, которое часовой сжимал обеими руками, смотрел в мою сторону.

— Я — твой враг, — ответил я. — Позови сюда Саруса. Я буду с ним разговаривать.

— Не двигайся!

— Если я и пошевельнусь, то только для того, чтобы тебя убить, — пообещал я. — Зови сюда Саруса. Я намерен с ним говорить.

Не спуская с меня глаз, часовой сделал пару шагов назад.

— Сарус! — закричал он. — Сарус!

Мы находились в сотне ярдов от возведенного тиросцами вокруг лагеря частокола, на самом краю берега. Даже на том месте, где я стоял, я ощущал жар, идущий от пылающего сигнального костра.

Это была вторая ночь после той, когда я заставил Тину добиться того, чтобы тиросцы взяли ее с собой на «Рьоду».

Я увидел нескольких воинов и разбойниц Хуры, выбежавших из-за лагерного частокола. Некоторые из них заняли боевые позиции тут же, не отходя от изгороди, другие рассыпались по берегу, сосредоточившись в той части лагеря, что была обращена к лесу. Все действовали очень осторожно. Ну что ж, весьма благоразумно с их стороны.

Группа из пяти человек, один из которых факелом освещал дорогу, вышла из лагеря и направилась ко мне. Я заметил, что обращенную к морю сторону лагеря за прошедший день также обнесли частоколом, в центральной части которого проделали ворота. Сейчас их створки широко распахнули. Группа из пяти человек, огибая усыпающие берег громадные валуны, приближалась ко мне. В руках воины держали оружие. В центре группы я заметил Саруса.

Весь истекший день его люди рубили деревья, очищали их от ветвей и стаскивали к лагерю, складывая в той его части, которая выходила к морю. Из густых кустов, откуда я наблюдал за ними, мне было хорошо видно, как упорно они трудились. Уложенные бревна скрепляли в плоты с помощью веревок и цепей. Очевидно, Сарус потерял всякое терпение, дожидаясь «Рьоду» и «Терсефору». Вероятно, он считал, что корабли непростительно опаздывают на назначенную встречу, и, опасаясь долго оставаться на одном месте, стремился поскорее уйти отсюда куда угодно. Он боялся, это чувствовалось по всему, в противном случае он не выстроил бы своих пленников — мужчин и женщин — в длинную цепочку, загораживая ими воинов, связывающих бревна в плоты.

У меня не было возможности вести стрельбу из длинного лука по находящимся в лагере или строящим плоты. Я, конечно, мог перебить тех, кто рубил в лесу деревья, но мало чего этим бы добился. Я бы лишь утвердил их в мысли, что все они находятся в опасности, а я не хотел, чтобы они об этом знали. К тому же тиросцы вполне могли бы поручить эту работу рабам, а то и вообще использовать в качестве бревен отдельные колья, вытащенные из изгороди. Со стороны моря тиросцы нападения не боялись, а от стрел, выпущенных из леса, всегда могли укрыться за прочным частоколом, за грудами бревен или за спинами рабов. Скольких из них я бы ни уничтожил, основная масса оставалась недоступной для длинного лука. А чтобы вести прицельную стрельбу по прятавшимся в лагере, мне бы пришлось покинуть свое убежище в лесу и выйти на берег, чего я, естественно, никогда бы не сделал, поскольку они получили бы отличную возможность скрытно выбраться из лагеря с противоположной стороны частокола и, прячась за валунами, добраться до кромки леса и отсечь мне пути к отступлению. А уж на открытом берегу им не составило бы труда со мной разделаться.

Нет, не для того я проделал такую гигантскую работу.

И ведь я сознательно позволил Сарусу добраться до берега Тассы. Я знал, что он выстроит здесь лагерь и станет дожидаться прибытия «Рьоды» и «Терсефоры». Но я не мог предположить, что он их не дождется, что он очертя голову бросится прочь из этого места. Кажется, я просчитался. Я сам не представлял, какой неизбывный ужас внушил своим врагам. И возможно, последней каплей, переполнившей чашу терпения Саруса, стало вчерашнее исчезновение Тины и Кары. Это вполне могло подтолкнуть его к бегству. А тут, наверное, еще и Мира подлила масла в огонь, поведав Сарусу о сотнях женщин-пантер, преследующих его невольничий караван. Она, конечно, не осмелилась рассказать ему о том, как попала в плен и с каким заданием была отпущена, поскольку это сделало бы очевидной ее роль в отравлении подруг по банде, но она вполне могла сочинить историю о том, как самостоятельно выследила двоих-троих лесных разбойниц и те, не подозревая о ее присутствии, вывели ее на свою банду.

Подобное сообщение не могло не встревожить Саруса и навести его на мысль о том, что лагерь собираются штурмовать. Так или иначе, очевидно: в самое ближайшее время — видимо, уже на восходе солнца — Сарус собирается отойти от берега на плотах и взять курс к югу. Пытаться преследовать его отряд вдоль берега, под покровом леса, чрезвычайно опасно и, вероятно, бесполезно: опасно потому, что мне придется пройти через несколько тщательно охраняемых разбойниками зон, окружающих обменные пункты, а бесполезно потому, что беглецы могут расположить плоты в два длинных ряда и на идущих ближе к берегу разместить своих невольников, которые послужат им надежной защитой от стрел, выпущенных из леса. А на ночь к берегу вообще могут не приставать.

В этом случае я мало что смогу сделать и очень скоро их потеряю. Я был вне себя от ярости. Мы разминемся с «Рьодой» и «Терсефорой», когда до встречи останутся считанные часы. Необходимо действовать быстро, не теряя ни минуты.

— Я — Сарус, — представился высокий худощавый человек.

Стоящий за ним воин поднял факел повыше и осветил мое лицо. У меня с собой был только меч, спрятанный сейчас в ножны, и охотничий нож.

— Он один, — доложил подошедший разведчик, один из тех что обследовали берег и окраину леса.

— Продолжайте наблюдение, — приказал Сарус и снова повернулся ко мне.

Суровые складки на его небритом скуластом лице свидетельствовали о том, что этот человек обладает сильным, решительным характером и привык повелевать.

— На тебе одежды тиросского воина, — сумрачно заметил он.

— Я не с Тироса.

— Это сразу видно.

— А что ты здесь делаешь? — спросил один из окружавших нас воинов.

Я взглянул на Саруса.

— Я — твой противник, — сказал я. — Я хочу с тобой поговорить.

К нам подошли несколько человек.

— В северной и южной частях берега чужих нет, — доложил один из них.

— В прибрежной полосе леса тоже никого не обнаружено, — сообщил другой. Тиросцы обменялись хмурыми взглядами.

— Итак, мы можем поговорить? — спросил я.

Сарус задумчиво смотрел мне в лицо.

— Вернемся в лагерь, — предложил он.

— Хорошо, — согласился я.

К их лагерю я шел первым, а тиросцы сопровождали меня, выстроившись сзади и не спуская глаз с чернеющего рядом леса. У входа в лагерь я услышал, как Сарус отдал распоряжение двум следовавшим за нами воинам:

— Поддерживайте огонь в костре. Пусть горит как можно ярче.

Я вошел в ворота и огляделся.

— Неплохое укрепление вы выстроили за столь короткое время, — заметил я.

Сарус не ответил. Ворота у меня за спиной захлопнулись.

— Близко ко мне не подходить! — предупредил я стоящих рядом воинов.

В лагере я немедленно оказался в центре всеобщего внимания. Я внимательно всматривался в лица столпившихся вокруг меня людей, в основном, конечно, воинов. Некоторые из них казались встревоженными, руки других тянулись к рукоятям мечей. Двое тиросцев держали взведенные арбалеты.

— Близко ко мне не подходить! — еще раз предупредил я.

Любопытствующие отошли на шаг назад. Я стоял в центре образовавшегося круга. Среди подавляющего большинства мужских лиц я заметил нескольких разбойниц из банды Хуры. Им доводилось видеть меня в лагере Марленуса, но сейчас они не могли меня узнать. А вот Мира узнала сразу, это я понял с первого взгляда. Глаза ее широко раскрылись, а рука непроизвольно скользнула к приоткрывшимся от растерянности губам. Еще бы! Не каждый день за последнее время доводилось ей увидеть своего хозяина, которому она принесла клятву повиновения там, в лесу, уже прощаясь с жизнью. Еще бы ей не узнать своего хозяина, по приказу которого она принесла в лагерь отравленное наркотиками вино и напоила им своих подруг-разбойниц. Еще бы ей не испугаться моего появления здесь, в лагере тиросцев, где она считала себя в полной безопасности. А может, я вообще пришел за ней?

— Мне кажется, я его знаю, — заявила Хура, высокая, длинноногая девушка с темными спускающимися на плечи волосами. Она нагло стояла передо мной, широко расставив ноги и уперев руки в бока.

Я схватил ее за горло и рывком привлек к себе. Она сдавленно вскрикнула. Я крепко прижал ее губы к своим и подарил ей поцелуй, долгий и властный, такой, каким хозяин награждает смазливую рабыню. Оторвав ее от себя, я швырнул ее на землю, к ногам оцепеневших тиросцев. Разбойницы Хуры от изумления открыли рты и через минуту, придя в себя, возмущенно загалдели. Воины тоже были удивлены.

— Убейте его! — закричала Хура, поднимаясь с земли и поправляя падающие на глаза волосы. — Убейте немедленно!

— Не шуми, женщина, — бросил ей Сарус.

Глаза Хуры пылали ненавистью. Ее разбойницы надрывались, выражая свое негодование.

— Тихо! — оборвал их Сарус.

Сердито сопя и вполголоса ругаясь сквозь зубы, разбойницы постепенно смолкли, но выражения их лиц свидетельствовали о том, что все у них внутри продолжает клокотать.

Я понял, что Хура и ее лесные подруги, с их самомнением и надутым высокомерием, не пользуются у тиросцев большой популярностью. Мало того, я увидел, что разбойницы побаиваются мужчин и ненавидят их. Сейчас даже прежние, изначально непрочные связи между этими столь мало подходящими друг другу союзниками были прерваны окончательно.

— Я требую отмщения! — заявила Хура.

Разбойницы поддержали ее дружным криком.

— А ну, тихо! — огрызнулся Сарус. — Иначе я всех вас посажу на цепь!

Женщины открыли рты от изумления, но визг прекратили. Такое обращение со стороны бывших союзников явно пришлось им не по душе. Они потихоньку протиснулись в задние ряды зрителей. Разбойницы знали: по первому приказу Саруса их тут же закуют в кандалы и превратят в обычных рабынь, ничем не отличающихся от тех, что лежат сейчас на песке вдоль внутренней ограды лагеря.

Среди невольниц я разглядел Ширу и Вьерну и запомнил место, где они лежали. Думаю, они мне еще понадобятся.

— Пропустить в лагерь! — потребовал один из двоих вернувшихся воинов, следивших за подбрасыванием хвороста в сигнальный костер.

Ворота распахнулись, пропустили воинов и за их спинами тут же закрылись вновь. Теперь все люди Саруса находились в лагере.

Я с удовольствием отметил, как двое дюжих воинов плотнее задвинули толстый брус, запирающий створки ворот. Отметил я и то, что насыпи для ведения стрельбы с внутренней стороны частокола у тиросцев в лагере не было.

Громадный сигнальный костер, разведенный на небольшом возвышении, сразу за частоколом, разгорелся с новой силой и ярко осветил всю внутреннюю территорию лагеря.

— Я слышал, — прервал затянувшееся молчание Сарус, — что ты хотел со мной поговорить.

— Хотел, — согласился я.

Все это время я внимательно изучал Саруса. Человек это был твердый, решительный, весьма сметливый. В его манере говорить ощущалось нечто простонародное: очевидно, он добился столь значительного положения, не принадлежа к высшей касте. Что ж, для тиросской аристократии в этом не было ничего необычного. В конечном счете, все решают родственные связи, которыми ты сумел обзавестись благодаря удачному выбору свободной спутницы. Местная олигархия островных государств, долгое время придерживавшаяся весьма жестких фамильных устоев, наконец сосредоточила в своих руках такие власть и богатство, что получила возможность меньше заботиться о принадлежности новых членов своих семейств к знатным фамилиям и об их приверженности старым традициям. На первый план выступали личные качества человека, его способность и умение принести пользу общему делу. Вот почему на многих ключевых постах общественной жизни в последнее время все чаще встречались выходцы из простонародья, зачастую не просто выскочки, баловни судьбы, выброшенные в верхние слои общества на гребне волны удачного супружества, а люди, добившиеся своего положения упорным трудом и — нередко — нечеловеческими усилиями.

Думаю, именно к этой категории и принадлежал Сарус. Он был очень опасен. Он напомнил мне Чембара с Тироса, убара этого островного государства, также вышедшего из низших слоев общества. Возможно, именно он и оказал в свое время поддержку Сарусу. Сейчас Чембар, насколько мне известно закованный в кандалы, сидел в подземельях Порт-Кара. На Тиросе идет невидимая простому глазу, но от этого не менее жестокая борьба за обладание пустующим троном убара. Пять наиболее могущественных семейств острова оспаривают право повесить себе на грудь золотой медальон власти.

Интересно, как сейчас обстоят там дела? И главное — какую роль играет в этом Сарус и его люди, отправившиеся в экспедицию, которую организовали специально для захвата Марленуса из Ара и человека, известного под именем Боск из Порт-Кара? А знать следовало: это во многом определяло линию моего поведения.

— Я и не предполагал, что Чембару с Тироса удалось бежать, — заметил я.

Сарус ответил мне настороженным взглядом.

— Помогли люди с Торвальдсленда. Они получили за это хорошую плату. Со своими топорами они пробились к нему, вырубили из стен металлические кольца его кандалов и вернули Чембара Тиросу. Много людей погибло в этой схватке, но если бы она происходила не ночью, а днем, полегло бы еще больше. Кстати, через ан после прибытия Чембара на Тирос «Рьода» под моим командованием вышла в море и взяла курс на Лидиус.

— А с какой миссией вы вышли в море? — поинтересовался я.

— Тебе это ни к чему, — ответил Сарус. — Достаточно того, что это известно нам.

С этим я не мог согласиться, но промолчал.

— Я вижу, вы захватили рабов, — продолжал я.

— Да, есть немного, — ответил он.

Мысль о побеге Чембара не давала мне покоя. Это произошло вскоре после того, как я оставил Порт-Кар. Я снова вернулся к столь взволновавшему меня сообщению.

— Интересно, а кто с Торвальдсленда осмелился освободить Чембара? — спросил я.

— Один сумасшедший, — рассмеялся Сарус. — Айвар Вилкобород.

— Сумасшедший?

— Ну конечно! А кто, как не безумец, решится на такое?

— Наверное, предложенная ему плата стоила того.

— Стоила, будь уверен. Он потребовал столько шендийских алмазов, сколько весит сам Чембар.

— Запрошенная плата говорит в пользу довольно здравого рассудка.

— Там, на Торвальдсленде, все сумасшедшие, — отмахнулся Сарус. — Их ничто не способна привлечь или разволновать. Они боятся только одного: как бы не отдать концы где-нибудь вне поля брани.

— Надеюсь, в этом отношении люди с Тироса более благоразумны, — предположил я.

— Я тоже на это надеюсь, — усмехнулся Сарус. Внезапно взгляд его посуровел. — Зачем ты пришел к нашему лагерю? Чего ты хочешь?

— Убейте его! — снова подала голос Хура.

Сарус не обратил на нее внимания.

— Я хочу предложить вам сделку, — сказал я.

— Какую именно? — поинтересовался Сарус.

Я обвел глазами рабов — и мужчин, охотников Марленуса, и женщин, разбойниц Вьерны, — длинными рядами лежавших на земле вдоль огораживающего лагерь частокола.

— Я хочу, чтобы ты передал мне всех тех, кого держишь у себя в качестве рабов, — сказал я.

— Я вижу, — усмехнулся Сарус, — что Айвар Вилкобород не одинок в своем безумии.

Я пожал плечами.

— Ты хотя бы представляешь, сколько нам пришлось заплатить за этих рабов? — поинтересовался Сарус.

— Не сомневаюсь, что цена была высока, — согласился я.

— Убейте его! Убейте! — закричали разбойницы Хуры.

— Сколько твоих людей вокруг нашего лагеря? — спросил Сарус.

Я не ответил.

— Ты, конечно, не рискнул бы прийти сюда, не имея за спиной достаточно силы, — продолжал размышлять вслух мой собеседник.

Я слушал его молча.

— Ты, несомненно, представляешь тех, кто преследовал нас на всем протяжении пути, — покачал он головой.

— Ты мыслишь в правильном направлении, — одобрил я.

— Я считаю себя человеком достаточно разумным, — сказал Сарус, — но в некоторых вещах пойти на компромисс я не способен.

— Вот как? — заметил я.

— Ты рабовладелец? — поинтересовался Сарус.

— У меня есть рабы, — неопределенно ответил я.

— Чего ты конкретно хочешь?

— А что ты можешь предложить?

— Здесь у меня лежат связанными двадцать две рабыни. Я не хочу поднимать их с земли, но если желаешь осмотреть их — пожалуйста.

Я пожал плечами.

— Хочешь на них посмотреть? — спросил Сарус.

— Я их уже видел.

— Ну да, конечно, — согласился Сарус, — в лесу.

— Да, — ответил я.

Мне прежде всего не хотелось, чтобы рабыни рассмотрели мое лицо, поскольку я опасался, что их реакция сразу же позволит тиросцам понять, кто я есть на самом деле. Шира, Вьерна и Гренна знали меня слишком хорошо. Сейчас они, лежа головами к изгороди, не имели возможности в достаточной степени следить за происходящим.

— Этого мало, — решительно возразил я.

— Сколько у тебя людей? — недовольно произнес Сарус. — Не много ли ты на себя берешь? Давай держаться в пределах разумного. Ты ведь понимаешь, что не сможешь захватить наш лагерь, не положив при этом своих людей. И заметь, многих людей!

— Верно, — согласился я. — Лагерь укреплен хорошо.

— Вот именно, — подтвердил Сарус. — Забирай рабынь и будь доволен!

Я посмотрел ему в лицо.

— Этого мало. — Я был непреклонен.

— Убейте его! Убейте! — снова закричала Хура. — Послушайтесь меня, вы, глупец!

Сарус заскрежетал зубами.

— Связать ее! — бросил он своим воинам. — Связать их всех, как рабынь!

Я молча наблюдал, как женщины отчаянно, но тщетно пытались вырваться из крепких мужских рук. Считанные мгновения понадобились воинам, чтобы бросить каждую из разбойниц на землю на живот и привычными движениями надежно связать их кожаными ремнями по рукам и ногам.

— Убейте его! — простонала Хура. — Он ваш враг. Он, не мы! Мы ваши верные союзницы! Союзницы, не враги!

— Вы прежде всего женщины, — оборвал ее Сарус. — Вы успели надоесть нам до глубины души.

В глазах Хуры ненависть перемешалась с ужасом. Сарус окинул ее демонстративно оценивающим взглядом.

— Такой красавице, как ты, моя дорогая, — вынес он свое суждение, — гораздо больше подойдет невольничий рынок, чем шатание по лесу с оружием в руках.

— Животное! — взвизгнула Хура, отчаянно замолотив связанными ногами и руками. — Ах ты, животное!

— Присоедините их к каравану невольниц, — сказал я Сарусу.

Хуру и ее разбойниц уложили вместе с остальными рабынями и привязали к ним длинным кожаным ремнем, накинув петлю на шею каждой из девушек.

— Ты — глупец! — крикнула в последний раз Хура.

— У него нет мужчин! — внезапно воскликнула Мира. — С ним одни только женщины!

— Откуда тебе это известно? — поинтересовался Сарус.

— Он поймал меня и потащил с собой в лес, — глотая хлынувшие из глаз слезы, быстро заговорила Мира. — Он со своими приспешницами заставил меня напоить отравленным наркотиками вином наших женщин!

— Ах ты тварь! Дрянь! — немедленно взвилась Хура.

— Он заставил меня! Заставил! — закричала Мира. — У меня не было выбора!

— Дрянь! Предательница! — не унималась Хура. — Я тебе глаза выцарапаю! Горло перегрызу!

Сарус тыльной стороной ладони ударил Хуру по лицу, заставляя ее замолчать, затем, схватив Миру за волосы, резким рывком поднял девушку с земли и поставил на колени.

— Рассказывай все, что знаешь!

— Он поймал меня, — всхлипывая и запинаясь, забормотала Мира. — Притащил в лес. И заставил меня напоить женщин-пантер отравленным вином. Заставил! У меня не было выбора!

— Сколько с ним женщин? — раздраженно оборвал ее Сарус.

— Сотни! — еще громче запричитала Мира.

Сарус ударил ее.

— Идиотка! — бросил он.

Мира всхлипнула и еще ниже опустила голову.

— Скольких из них ты видела сама? — настойчиво допытывался Сарус. — Вспомни хорошенько, что именно ты видела?

— Я вообще ничего не видела, — захлебываясь слезами, бормотала Мира.

У присутствующих — и женщин, и мужчин — невольно вырвался негодующий крик.

— Не видела! — громче прежнего разрыдалась Мира. — У меня на глазах была повязка!

Сарус расхохотался.

— Но я все слышала! — воскликнула допрашиваемая. — Их были сотни!

Повязка на глазах — самое простое и широко распространенное, хотя, безусловно, и не самое эффективное, средство воздействия на психику раба.

Сарус повернулся ко мне. Глаза его уже не смеялись.

— Если у тебя действительно столько союзниц, как утверждает наша очаровательная маленькая предательница, — начал Сарус, — не показалось ли тебе более мудрым дать ей возможность их увидеть?

— Возможно, и так, — согласился я.

— Но она оставалась в повязке на глазах, потому что у тебя не сотни союзниц, как утверждает эта милая, но такая глупая рабыня, а какая-нибудь горстка.

— Подобное предположение делает честь твоей проницательности, — заметил я.

— Я слышала вокруг себя женщин! — воскликнула Мира. — Их было множество!

— Или двое-трое, — оборвал ее Сарус, — постоянно прохаживающихся рядом.

Мира перевела взгляд на меня. Лицо ее исказилось от гнева.

— Ты обманул меня? — прошептала она. — Перехитрил!

Сарус не спускал с меня внимательного изучающего взгляда.

— У тебя всего лишь две-три союзницы, — подвел он итог своим размышлениям. — Если, конечно, они вообще у тебя есть.

— Пожалуйста, Сарус, — взмолилась с трудом поднявшаяся на ноги Хура, — освободите нас.

Она обращалась к своему бывшему союзнику с униженной покорностью: не хотела получить еще один удар. Она уже почувствовала тяжесть мужской руки, и этого оказалось достаточно, чтобы ее образумить.

Сарус окинул взглядом своих новых пленниц.

— Из вас получатся отличные рабыни, — сказал он.

— Пожалуйста, помогите нам! — обратились невольницы к наблюдающим за ними тиросцам.

— Тихо, рабыни! — оборвали их мужчины.

Разбойницы предприняли отчаянную попытку освободиться от стягивающих их кожаных ремней. Они, конечно, знали, что это им не удастся, но рассчитывали разжалобить мужчин, заставить их проявить снисхождение.

— Ну хватит! — приказал Сарус.

Девушки мгновенно сникли.

— Мне кажется, — усмехнулся Сарус, — тебе следует нам кое-что объяснить.

— Пожалуй, — согласился я.

— Зачем ты пришел сюда?

— Прежде всего, чтобы освободить рабов. В особенности меня интересует тот, кто называет себя Риммом, и другой, по имени Арн. Я бы хотел получить и девчонку по имени Шира.

— Подобные пожелания выполнить несложно, — сказал Сарус. — А ты знаешь, что за пленник находится у нас в руках?

— Не знаю, — ответил я.

— Марленус из Ара, — с гордостью произнес Сарус.

— Вот как? Ну что ж, его я тоже заберу. Как, впрочем, и остальных рабов, — сообщил я.

Сарус и его люди рассмеялись.

Я стоял спиной к воротам. Хорошо, что нападения женщин-пантер в этой ситуации мне не приходилось опасаться: они надежно связаны. Оставались только сами тиросцы. Я заметил место, где находятся те двое, с арбалетами в руках. Прикинул расстояние до сигнального костра.

— А какое тебе дело до этих рабов, Римма и Арна? — поинтересовался Сарус.

— Это мои люди, — ответил я.

— Твои люди? — медленно произнес Сарус.

— Я его знаю! Знаю! — воскликнула Хура.

Я неторопливо оглянулся на нее.

— Это Боск! Боск из Порт-Кара! — кричала она.

По рядам рабов, лежавших на земле за спинами тиросцев, пробежало оживление. До меня донесся глухой звон их цепей. Рабыни, рты которых были заткнуты кляпом, отчаянно замотали головами; Марленус и его охотники силились подняться на колени. Я услышал топот ног тиросцев, бросившихся к своим пленникам и принявшихся снова укладывать их на землю. Наконец порядок был восстановлен.

— Это правда, ты — Боск из Порт-Кара? — спросил Сарус.

— Правда, — ответил я.

— Тогда ты просто безумец, раз осмелился сюда прийти.

— Я так не думаю.

Насыпи со внутренней стороны частокола не было. Значит, тиросцам через него не выбраться. А чтобы вытащить брус, запирающий ворота, им понадобится, как минимум, два человека. Нет, я не такой безумец, как может показаться на первый взгляд.

— Мы искали тебя, — с некоторым удивлением произнес Сарус. — Искали так же, как Марленуса из Ара!

— Весьма польщен, — отозвался я.

— Нет, ты просто глупец, — заключил Сарус. — Я даже не могу поверить в такую удачу! Ты сам, по собственной воле пришел к нам, потратившим столько сил на твои поиски! Да, на такое везение мы не рассчитывали.

— Но я здесь вовсе не для того, чтобы сдаться тебе на милость, — заметил я.

— Твоя уловка не удалась, — отмахнулся Сарус.

— Вот как? — удивился я. — А разве твои союзницы не связаны по рукам и ногам?

— Освободите нас! — воспользовалась моментом Хура.

— Помогите! — поддержали предводительницу ее подруги.

— Успокойте рабынь! — рявкнул Сарус.

Плети в руках тиросцев заработали на полную мощь. Не привыкшие к подобному обращению, женщины, казалось, не понимали, что происходит, и их приходилось стегать дважды, а то и трижды, прежде чем они смогли выйти из шока. Через минуту все уже рыдали и молили о пощаде. Хура смотрела на Саруса, не веря своим глазам. Никогда еще плеть рабовладельца не касалась ее плеч. Разбойница оторопело опустилась на колени.

— Я прошу вас, Сарус, — пробормотала она, — больше не нужно меня бить!

— Ну-ка, протяни ее плетью еще раз! — скомандовал Сарус стоящему рядом с Хурой воину.

Плеть взвилась в воздух и опустилась на тело девушки. Она уронила голову и глухо застонала.

— Еще раз! — скомандовал Сарус.

— Не нужно, хозяин, прошу вас! — взмолилась Хура.

Плеть снова обожгла ее тело. Предводительница разбойниц разрыдалась.

— Пожалуйста, хозяин! — глотая слезы, бормотала она.

Бывшие соратницы вторили ей дружным ревом. Сарус обернулся ко мне.

— Люди с Тироса строго наводят порядок среди своих рабынь, — заметил я.

— Я слышал, что цепи рабыни в Порт-Каре еще тяжелее, — ответил Сарус.

Я пожал плечами.

— Твоя хитрость не удалась, — повторил предводитель тиросцев.

— Но твои союзницы связаны, — напомнил я ему.

На лице моего собеседника отразилось непонимание.

— Они нам больше не нужны, — ответил он.

— Это хорошо, — сказал я. — Значит, их мне не придется убивать.

— Послушай, Боск из Порт-Кара, признай себя моим пленником, и дело с концом, — предложил Сарус.

— У меня есть встречное предложение, — сообщил я. — Я дарую жизнь тебе и твоим людям, если вы немедленно уберетесь из этого лагеря и оставите здесь всех своих рабов.

Слышали бы вы, какой тут поднялся хохот. Новоиспеченные пленницы смотрели на меня, не веря своим ушам. Я дал тиросцам навеселиться вволю.

— Предлагаю вам сложить оружие, — сказал я. Тиросцы обменялись недоуменными взглядами.

Двое из них хохотнули, но уже без прежней веселости.

Я услышал, как пленные охотники Марленуса поднимаются на ноги. Но никто не набросился на них с плетью. Никто вообще не обратил на них внимания. Краем глаза я видел в двух шагах от себя, в тени, отбрасываемой частоколом, выросшую словно из-под земли грозную фигуру Марленуса, а рядом с ним — Римма и Арна. На цепи, тянувшейся у них от ошейника к ошейнику, играл багровый отсвет костра. Я встретился глазами с Марленусом.

— Сдавайся, — продолжал настаивать Сарус. — Сдавайся и прекратим эту бессмысленную игру.

— Мне она не кажется такой уж бессмысленной, — ответил я.

— Ты здесь совершенно один, — сказал Сарус. — У тебя нет ни малейшего шанса выбраться отсюда.

— Да он просто сумасшедший, — пробормотал один из тиросцев.

— Ты сделал глупость, придя сюда, — сказал Сарус.

— Я так не думаю, — возразил я. Он недоверчиво взглянул на меня.

— Сколько у тебя здесь людей? — поинтересовался я.

— Пятьдесят пять, — ответил он.

— Я не всегда был торговцем, — признался я.

— Это имеет какое-то значение? — полюбопытствовал Сарус.

— Имеет, — ответил я. — Некогда я был воином.

— Здесь пятьдесят пять воинов, — напомнил Сарус.

— Моим городом был Ко-ро-ба, — многозначительно сказал я. — Его еще иногда называют Городом Башен Утренней Зари.

— Кончай эту игру, — пробормотал Сарус. — Сдавайся.

— Некогда я опозорил свою касту, — продолжал я, — опозорил мой Домашний Камень, мой меч. Я обесчестил себя и вынужден был уйти из рядов воинов.

Сарус медленно обнажил меч. Остальные последовали его примеру.

— Но когда-то я все же принадлежал к числу славных жителей Ко-ро-ба, — предавался я воспоминаниям. — Забыть это невозможно. Этого у меня не отнять.

— Нет, он явно сумасшедший, — укрепился в своей мысли стоявший рядом с Сарусом воин.

— Да, когда-то очень давно, в дельте реки Воск, я опозорил свое имя. Я знаю, мне его уже никогда не вернуть. Все то, что было мне дорого, все, что было свято для меня, я потерял безвозвратно. Это как легкокрылый тарн, который только раз может опуститься рядом с воином: если он улетел — он уже никогда не вернется.

Я посмотрел на окружающие меня мрачные лица и устремил взгляд в бездонное ночное горианское небо. Крохотные звезды усыпали его, словно далекие костры расположившихся на ночлег бесчисленных армий межпланетных воинов. Я вздохнул и снова вернулся к тому, что меня окружало — к враждебным, недоброжелательным лицам тиросцев.

— Да, я потерял честь, но это не значит, что я забыл о том, что некогда она у меня все же была. И в такие ночи, как сегодняшняя, я вспоминаю об этом с особой силой.

— Нас здесь пятьдесят пять человек! — закричал Сарус.

— Марленус! — позвал я. — Ты помнишь, как когда-то в Аре, на арене стадиона, мы сражались с тобой плечом к плечу?

— Помню! — откликнулся тот.

— Замолчать! — крикнул Сарус.

— А помнишь тот день, — не обращая на него внимания, продолжал я, — когда на Стадионе Тарнов ты впервые за долгие дни снял с лица маску и снова провозгласил себя убаром Ара?

— Помню! — отозвался Марленус.

— Позволь мне еще раз услышать сейчас гимн этого славного города.

Гордая торжественная мелодия, словно после долгого заключения, вырвалась из могучей груди Марленуса и величаво поплыла над притихшим ночным морем. К ней присоединялись все новые и новые голоса тех, кто и сейчас продолжал хранить ей верность.

— Прекратить! — закричал Сарус. Он обернулся ко мне. Глаза его пылали бешенством.

Меч мой продолжал оставаться в ножнах.

— Ведь ты не из Ара! — крикнул он.

— Для тебя было бы лучше, — ответил я, — если бы я был оттуда.

— Он окончательно свихнулся! — мрачно заявил стоявший рядом с Сарусом воин.

— Моим Домашним Камнем был Священный Камень города Ко-ро-ба, — в который раз тщетно попытался я объяснить хоть что-то этим пустоголовым. Нет, напрасно. Я вздохнул. — Ну что, Сарус, ты, наверное, будешь первым в очереди?

20

ДАЛЬНЕЙШЕЕ РАЗВИТИЕ СОБЫТИЙ В ЛАГЕРЕ САРУСА

Я нанес удар. Противник парировал его и отступил на шаг в сторону.

— Убей его! — закричал Сарус.

Я сделал выпад вперед и нанес новый удар. Стоявший напротив меня воин выронил меч и безвольно опустился на колени. По его желтой тунике быстро расплывалось темно-красное пятно. Словно очнувшись, он попытался было встать на ноги, но тут силы оставили его окончательно. Выражение полного недоумения так и не успело сойти у него с лица. Он сам выбрал себе такую судьбу. Он осмелился бросить вызов бывшему воину из Ко-ро-ба.

Я развернулся. Еще два молниеносных удара — и двое нападавших распростерлись на песке. Потом еще два молниеносных удара — и еще двое нападавших распростерлись на песке. Новый выпад, быстрый блеск клинка — и новая жертва оседает на землю.

— Убить его! — В голосе Саруса слышатся истерические нотки.

Не отвлекаться. Разворот. Уход влево. Рывок вперед. Удар, еще удар — и рывком выдернуть меч из падающего тела. Я в постоянном движении. Ни секунды на одном месте. Остановиться — значит погибнуть. Бросок вперед, удар — и выдернуть меч. Взгляд назад. Разворот. Уход в сторону. Краем глаза успеваю проследить за прицеливающимся арбалетчиком. Уход влево. Удар. Звон спускаемой тетивы, и свист стрелы сменяется чьим-то надрывным хрипом у меня за спиной.

— Разойдитесь! — кричит второй арбалетчик.

Разворачиваюсь. Выпад вперед, удар — крик арбалетчика застревает у него в глотке. Меньше надо было кричать. А больше вот так: выпад влево, удар — и меч на себя из оседающего на землю тела.

И — ближе к костру. За нашими долгими разговорами он уже начал догорать. Нужно ему помочь. Собраться с силами, перемахнуть через частокол.

Боевой клич Ко-ро-ба, дикий, гортанный, рвет мне грудь. Жар обжигает лицо, ест глаза. Ударом ноги головешки в сторону. Еще. Вот так. И назад, в лагерь, медленно погружающийся в темноту и наполняющийся испуганными воплями связанных, беспомощных разбойниц Хуры и остервенелыми, яростными криками тиросцев.

— Убейте его! — раздается где-то слева от меня крик Саруса. — Убейте!

— Освободите нас! — перекрывает, топот десятков ног жалобный голос Хуры. — Развяжите!

— Огня сюда! — следует наконец команда Саруса. — Принести факелы!

Темно. Лиц не разглядеть. Мне они и не нужны, а для тиросцев это важно. Не будь на мне желтой туники тиросских воинов, они бы давно распознали меня в этой давке. А пока что до этого далеко. И там, где я проскальзываю едва заметной тенью, падают мои враги.

— Где он?

— Я его не вижу! — окружают меня со всех сторон их голоса и мечущиеся темные силуэты.

— Зажечь факелы! — нетерпеливо требует Сарус.

Наконец-то я добрался до первого арбалетчика. Понимая, насколько его персона важна при данном повороте событий, он постарался спрятаться у частокола, куда не достигает легкий отблеск потухающего костра и где темнота еще плотнее. Неужели ты думал, что тебе удастся от меня уйти? Полежи теперь, подумай еще.

В неразберихе мечущихся вокруг меня тел я настойчиво пытался добраться до лежащих на земле рабынь. Я помнил, что Шира находится с самого края. Ага. Вот она. Одним взмахом меча я разрубил стягивающие ее кожаные ремни. После этого я освободил Кару и Тину. Все они были связаны на обычный манер германских работорговцев, поэтому основную трудность составляло не освободить их, а отыскать в этой темноте того, кого хочешь выпустить на свободу. Найти Кару и Тину оказалось довольно просто, а вот с Вьерной пришлось повозиться. Лежащие на земле девушки казались в темноте совершенно одинаковыми, поэтому я решил не заглядывать каждой в лицо, а считать их, нащупывая в темноте их головы и зная, что Вьерна должна быть девятой с краю.

Я не ошибся. В этом мне помог свет, брызнувший от зажженного в двух шагах от меня факела.

— Он здесь! — раздалось у меня за спиной. — Я его вижу!

Факел погас у меня под ногой. Я вытер о распростершееся на земле тело вымазанный кровью клинок.

— Свет сюда! — потребовал Сарус. — Зажечь еще факелы!

Я рванулся на звук его голоса. Еще один любитель освещения упал к моим ногам. За ним последовал его приятель, бросившийся поднимать упавший факел.

— Вот он! — донесся до меня чей-то ликующий голос. — Я его убил!

Интересно, чьей смерти так радуется этот остолоп, подумалось мне, ведь я-то жив. Жив. А вот этот, кинувшийся на меня… Уход влево, выпад вперед, удар… Уже мертв. И этот тоже. Да сколько же их здесь, черт побери?

Почти одновременно вспыхнули два факела. Их свет выхватил из темноты столпившихся тиросцев, обводящих обезумевшими глазами усеянный трупами лагерь. Позади них на коленях стояли Хура и ее жалобно подвывающие разбойницы.

— Освободите нас, — дрожащими губами молила предводительница. — Пожалуйста!

— Развяжите их! — внезапно распорядился Сарус.

Вот когда они ему понадобились! Вместо того чтобы броситься выполнять его приказ, двое воинов кинулись к воротам и принялись отодвигать засов.

— Стойте! — закричал им Сарус.

Воины не обратили на своего командира никакого внимания. Все их усилия были направлены на то, чтобы отодвинуть тяжелый, очевидно, застрявший в скобе брус. На помощь им поспешили еще четверо тиросцев.

Внезапно один из стоящих рядом со мной воинов ни с того ни с сего решил ткнуть в меня копьем, которое он держал в руках. Может, он по какой-то причине считал меня своим личным врагом? Хм-м… Ну, если так…

Я резко отклонился в сторону, пропуская копье в дюйме от своего тела, и, ухватившись за древко, рванул его к себе, одновременно выставив вперед меч. Лезвие с хрустом прошло между ребер незадачливого воина, а ненужное ему больше копье осталось у меня в руках.

У ворот уже стоял один из тиросцев, поднимая высоко над головой чадящий факел.

— Да открывайте же! — торопил он возившихся с засовом товарищей. Мужчины налегли на засов. Тот начал подаваться.

— Скорее! — подгонял их человек с факелом.

— Остановитесь, трусы! — закричал им Сарус. — Стойте!

Воинам сейчас было не до указаний бывшего командира. К ним присоединился еще один тиросец и тоже принялся помогать.

Я бросил свой меч на землю, под ноги, и покрепче сжал в руке доставшееся мне копье. Горианское боевое копье имеет длинный, в восемнадцать дюймов, бронзовый наконечник, а древко его, в полтора дюйма толщиной, в длину достигает, как правило, не меньше шести футов. Именно такое копье, хорошенько размахнувшись, я и метнул в сторону ворот. После этого я снова подобрал свой меч и беспрепятственно удалился под прикрытие отбрасываемой частоколом тени.

Тиросцы отчаялись открыть ворота и медленно разошлись. Только один из них остался на месте: копье, вонзившись ему в спину, прошило несчастного насквозь и бронзовым наконечником глубоко вошло в запирающий брус. Выдвинуть его теперь из металлических скоб будет очень не просто.

— Сарус убил своего собственного воина! — закричал какой-то молодой тиросец с факелом в руке. Остальные воины немедленно обернулись на голос. Глаза их недобро сверкали. У многих в руках появились обнаженные мечи.

— Это не я! Идиот! — воскликнул Сарус. — Это наш враг его убил! Здесь темно, ты просто ошибся!

— Не верьте ему! — все больше распалялся молодой воин. — Посмотрите, это тиросское копье! Берегитесь!

Воины, отошедшие было от ворот, поспешили сплотиться. Тиросцы, стоявшие рядом с Сарусом, плотнее сгрудились вокруг него. Тогда воины, старавшиеся избежать бессмысленной бойни, ускользнув через ворота, очевидно, решили, что Сарус вознамерился наказать их за самовольное бегство с поля боя, и, стремясь продать свою жизнь подороже, бросились на тиросцев, охранявших своего командира. Между ними завязалось жестокое сражение.

Я заметил, как один из тиросцев перерезал веревки, связывавшие Хуру. Стараясь держаться в тени, я осторожно двинулся вдоль внутренней стороны частокола. Попавшийся мне на пути воин попытался обрушить на меня мощный удар. Но он слишком сильно замахнулся мечом и потому встретил свою смерть раньше, чем успел довести задуманное до конца. Я оставил его лежать у стены, а сам двинулся дальше.

Мне необходимо было удержать ворота.

С десяток тиросцев почти в самом центре лагеря, ярдах в пятнадцати от ворот, обменивались отнюдь не тренировочными ударами. Я увидел, как двое из них упали, зажимая раны на груди.

— Перестаньте убивать друг друга! — закричал Сарус. — У вас для этого есть враг! Враг!

Люди не слушали его. Наоборот, к сражающимся спешили присоединиться все новые воины. Очевидно, события этой ночи помутили их рассудок.

— Немедленно перестаньте! — пытался образумить их Сарус.

Еще двое тиросцев окропили землю своей кровью.

Вот и Миру, а за ней еще нескольких женщин-пантер освободили от стягивающих их тела пут. Все они немедленно затерялись среди суетящихся людей. Одной из разбойниц, я заметил, удалось отыскать свое оружие.

Внезапно из темноты вынырнула быстрая тень и бросилась на разбойницу, сбив ее с ног и вырывая из рук оружие. Я узнал Ширу.

У ворот трудились двое воинов, пытавшихся вытащить копье, пригвоздившее их собрата к запорному брусу. Еще четверо тиросцев, окружив работающих, подгоняли их нетерпеливыми криками. Человек, державший над их головами факел, не спускал глаз с центральной части лагеря. Меня он не заметил. Четыре раза молнией сверкнуло лезвие моего меча, и четверо тиросцев беззвучно осели на землю. Как раз в этот момент двоим воинам, трудившимся у ворот, удалось наконец высвободить копье и отшвырнуть в сторону тело мертвого товарища. Со счастливыми улыбками на лицах они обернулись назад — и тут увидели меня. С этими же улыбками и окончился их жизненный путь. После этого меня наконец соизволил заметить человек, державший факел. Ну что ж, лучше позже, чем никогда. Еще раз сверкнуло лезвие моего меча, и факел выпал из рук беззаботного воина. Лагерь погрузился в темноту.

— Ищите свое оружие! — донесся до меня голос Хуры.

Ближе к центральной части лагеря вспыхнули два новых факела.

Я положил на землю меч, перевернул лицом вниз распростертое тело тиросца, из спины которого до сих пор торчало копье, и, уперевшись ему в плечо ногой, покрепче схватился руками за древко.

— Тетива на наших луках перерезана! — взвился над лагерем тревожный женский голос. Вслед за ним подобные сообщения полетели и с других концов лагеря.

Где-то за спиной я услышал короткий смешок Вьерны и, быстро обернувшись, успел заметить сверкнувшее у нее в руке лезвие охотничьего ножа.

Мне удалось высвободить из мертвого тела копье, и через мгновение Вьерна исчезла в окутавшей лагерь темноте.

Отовсюду снова понеслись отчаянные проклятия.

— Нам нужно бежать отсюда! — внезапно перекрыл остальные голоса вопль какой-то разбойницы. — Бежать!

— Оставайтесь все на своих местах! — закричала Хура. — Не двигайтесь! Мы суетимся и поэтому не можем его найти!

— Разбирайте ножи! — последовала команда еще одной разбойницы.

Женщины не слушали друг друга и продолжали копошиться в темноте: одни стараясь куда-нибудь спрятаться, другие — отыскать оружие.

— Ножи исчезли! — раздался женский голос.

— Наших копий тоже нет! — поддержал его другой.

В свете двух пылающих факелов тиросцы продолжали убивать друг друга. Вот и еще двое воинов распростились с жизнью: один из тех, что защищали Саруса, другой — собравшийся оставить поле боя. Через мгновение сражающиеся дрались уже при свете только одного факела: брошенное мной копье достигло цели. Это нисколько не остудило пыл дерущихся. Под ликующие крики одних и скорбные возгласы других на землю опустился еще один воин, зажимающий рукою рану на груди.

— Прекратите немедленно! — тщетно взывал к ним Сарус.

Мечи бывших соратников продолжали скрещиваться.

Стоя в темноте у самых ворот, я с трудом переводил дыхание: что ни говори, битва забирает много сил.

Ряды принимающих участие в сражении быстро редели.

— Прекратить! — вне себя от ярости закричал Сарус. — Именем Чембара я требую: прекратить!

Тиросцы, с налитыми кровью глазами, мгновенно отшатнулись друг от друга. На их лицах промелькнуло некоторое подобие страха. Теперь я знал, каким влиянием обладает на Тиросе имя Чембара.

— Встаньте плечом к плечу! — продолжал командовать Сарус. — Образуйте большой круг!

— Мы безоружны, — тут же подала голос Хура. — Пустите нас в центр круга!

Никто из них не знал, в каком именно месте лагеря я нахожусь.

Девушки, сжавшись в комок, испуганно озирались вокруг. Они были без оружия, без одежды, на их запястьях и лодыжках до сих пор, вероятно, оставались красные полосы от совсем недавно стягивавших их веревок. Шеи многих из них еще обвивали толстые кожаные ремни с перерезанными, болтающимися на спине концами, которыми девушки были связаны в невольничий караван.

— Пожалуйста! — умоляла мужчин Хура.

Все они были беззащитны, напуганы. Они отлично знали, что где-то здесь, в окутывающей лагерь темноте, стою я с обнаженным мечом в руке. Может быть, я где-то совсем рядом. Может, клинок уже занесен над ними, чтобы в любую секунду сверкающей молнией вынырнуть из темноты и вонзиться им в грудь.

— Пустите нас в круг! — со слезами в голосе умоляла Саруса Хура.

— Пожалуйста, пустите! — в один голос рыдали ее разбойницы.

— Да тихо! — раздраженно оборвал их Сарус, пристально вглядываясь в темноту. Ему было не до женщин, в особенности теперь, когда их оружие исчезло или выведено из строя. Кажется, он совершенно напрасно их освободил.

— Но ведь вы же мужчины, — всхлипывала Хура. — А мы всего лишь женщины! — Она опустилась на колени и протянула к Сарусу руки. — Мы, женщины, просим у вас защиты!

— И это говорит бесстрашная, гордая Хура! — с издевкой в голосе заметил Сарус.

— Ну я прошу вас! — еще громче разрыдалась предводительница разбойниц.

— Пустите их в круг, — распорядился Сарус. Женщины мгновенно спрятались за спины мужчин.

— Боск из Порт-Кара! — во всю мощь своих легких закричал Сарус. — Где ты?

Я, конечно, не ответил.

И вообще, меня сейчас гораздо больше волновало, где в этот момент находятся Вьерна и Шира.

— Ты все сделал отлично! — гремел над лагерем голос Саруса. — Но знай, что теперь мы построены в боевой порядок. Мы заняли круговую оборону. Ты не сможешь напасть внезапно. Скоро мы снова разожжем костер и принесем факелы. Тебе от нас никуда не деться!

Тишина была ответом на его длинную речь. Молчал он недолго.

— Знай, что мы не боимся тебя, — продолжал Сарус. — Но я не хочу больше кровопролития. Я готов проявить к тебе милосердие и предлагаю тебе договориться!

Я молчал.

— Ты можешь забрать себе всех женщин: невольниц, разбойниц — всех!

Сгрудившиеся за спинами мужчин женщины-пантеры застонали от отчаяния.

— Слин! — вырвалось из груди Хуры; она разрыдалась с новой силой.

— Ты можешь забрать с собой и всех пленников-мужчин, — продолжал увещевать Сарус — т Всех, за исключением Марленуса, убара Ара. Это — особый случай. О нем мы не будем говорить.

Говорить было не с кем. Ответом ему служила полнейшая тишина.

— Ты слышишь меня? — спросил Сарус. — Принимаешь мое предложение?

Я не проронил ни звука.

— Да он уже ушел, — предположил один из тиросцев. — Убежал из лагеря.

— Держать строй! — распорядился Сарус. — Никому не расходиться!

Он выкликнул по именам двух воинов и приказал им собрать хвороста и разжечь костер.

— Нет! — в один голос воскликнули оба: никому не хотелось покидать круг.

— Здесь, внутри круга, тоже есть хворост, — сообщила Хура.

— Собери его, — приказал Сарус.

При скудном свете единственного горящего факела женщины послушно принялись собирать валяющиеся под ногами обломки сучьев.

Я беззвучно двигался вдоль внутренней стены частокола. Один из тиросцев, набравшись смелости, на мгновение вышел из круга и, подобрав лежавший на земле факел, принялся его зажигать. Да, так мне до них не добраться.

— Он здесь! — узнал я внезапно раздавшийся в темноте голос Римма. У меня екнуло сердце.

— Не нарушайте строй! — приказал Сарус, но поздно: двое воинов с мечами на изготовку бросились на голос Римма.

Мне не составило труда догнать их.

— Его здесь нет! — разочарованно воскликнул один из воинов. Второй не успел даже рта раскрыть.

Мой меч дважды поднялся и опустился. За спиной у меня сдавленно вскрикнула какая-то девушка и тут же во весь голос закричала:

— Он здесь! Здесь!

Тиросцам бы понять, что рабыни их лежат связанные, с кляпами во рту, а все разбойницы находятся в круге, прячутся за их спинами. Какая женщина может в этой ситуации подать голос? Но думать сложно, бежать — проще.

Еще двое воинов оставили круг и поспешили на женский голос.

— Держать строй! — закричал им вслед Сарус, но куда там!

И этим воинам не удалось меня найти. А вот я отыскал их без труда. Я даже успел заметить Ширу, быстро исчезнувшую в темноте.

— Никому не выходить из строя! — раздраженно бросил Сарус. — Всем оставаться на местах!

— Так мы все погибнем! — оборвал его чей-то испуганный голос. — Нужно бежать отсюда! Бежать!

И человек побежал к воротам. Прямо на мой меч.

— Вот он, у ворот! — закричал воин с факелом в руках.

— Принести факелов! Больше огня! — приказал Сарус.

Через несколько мгновений загорелись еще два факела, а вскоре вспыхнул и разожженный в центре круга костер. Тиросцы увидели меня и, разорвав свои ряды, перестроились в новом порядке. Они выглядели вконец изможденными, тяжело дышали, многие были в крови. Теперь вместе с Сарусом их осталось всего лишь семеро. Откуда-то с другого конца лагеря, из темноты, доносились стоны раненых.

Кровь из раны на левой руке заливала мою тунику. Я чувствовал рану, но только сейчас смог ее увидеть.

— Ну, здравствуй, Боск из Порт-Кара, — горделиво произнес Сарус.

— Приветствую и тебя, Сарус с острова Тирос, — в тон ему ответил я.

— Вот мы тебя и нашли.

— Ага, вот он я.

На лице Саруса заиграла удовлетворенная усмешка.

— Отыщите арбалеты, — бросил он через плечо своим людям.

Я плотнее прижался спиной к воротам. Костер в центре лагеря разгорался все сильнее. Мы с Сарусом не спускали друг с друга пристальных взглядов.

Обоих арбалетчиков я убил, но вот что стало с их оружием? По мне больше не стреляли, это точно. В руках у оставшихся в живых тиросцев арбалетов не было. Да, этот момент я не учел, и, очевидно, допущенный промах будет стоить мне жизни. Все пропало!

Сарус усмехнулся.

— Теперь ему от нас никуда не деться, — поделился он радостью со своими воинами. И тут же поторопил их: — Ищите скорее арбалеты!

— Они здесь! — раздался рядом со мной женский голос.

Шира! У меня отлегло от сердца. Я оглянулся. С другой стороны неподалеку от меня стояла Вьерна. В руках обе женщины держали взведенные арбалеты, направленные на опешивших от неожиданности тиросцев.

— Ты проиграл, Сарус, — сказал я.

Внезапно предводитель тиросцев разразился диким хохотом.

— Нет, Боск, это ты, ты проиграл! — давясь от смеха, произнес он.

У стоящих рядом с ним воинов вырвался радостный крик. Я ничего не мог понять.

— Оглянись! — крикнул мне Сарус. — Оглянись, Боск из Порт-Кара, и ты увидишь, как приближается твоя погибель!

— Если хоть один двинется с места, — приказал я Вьерне и Шире, — стреляйте по ним!

Мой приказ вызвал у тиросцев новый приступ веселья. Я медленно обернулся. Сквозь щели в воротах за догорающими углями сигнального костра я различил несколько разгоняющих тьму фонарей. В их свете я увидел, как множество людей дружными усилиями втащили на берег два тяжелых баркаса и тут же направились к нашему лагерю.

— Это люди с «Рьоды» и «Терсефоры», — радостно поведал мне Сарус. — Твоя песенка спета, Боск из Порт-Кара!

Я снова повернулся к воротам, вложил меч в ножны. Медленно, фут за футом я выдвинул из металлических скоб запирающий ворота брус. Ворота отворились, и в свете фонарей, которые они держали высоко над головами, в проеме появились люди. Стоящий впереди широкоплечий парень в желтой тунике тиросского воина улыбнулся, демонстрируя отсутствующий у него справа на верхней десне зуб.

— Приветствую вас, капитан, — поздоровался со мной Турнок.

21

Я ЗАКАНЧИВАЮ СВОИ ДЕЛА В ЛАГЕРЕ САРУСА

Тиросцы один за другим побросали на землю оружие.

— Отойдите назад! — приказал им Турнок.

Под направленными на них остриями копий и мечей тиросцы, угрюмые, не способные поверить в реальность происходящего, неохотно повиновались. Сарус отказался сложить оружие. Он стоял, с трудом переводя дыхание и устремив на нас тяжелый, неподвижный взгляд.

Я внимательно наблюдал за ним.

В ворота проскользнула Тина, босая, во все еще надетом на нее ошейнике с моими инициалами, но в свежей белой шерстяной тунике. За ней, охраняя ее, с мечом в руке вошел Турус — молодой воин, тот самый, что носил на запястье браслет, усыпанный драгоценными камнями.

— Ты все сделала как нужно, — поблагодарил я ее.

«Выберемся отсюда — отпущу ее на свободу», — решил я.

Турус стоял рядом, положив руку на плечо девушки.

Хура и ее разбойницы, столпившись у дальнего конца лагеря, испуганно жались друг к другу» словно уже ощущая на себе холод металлических цепей. Здесь же, обреченно уронив голову, застыла и Мира. Мои матросы окидывали женщин-пантер оценивающими взглядами.

Римм, Арн и Марленус со своими охотниками, все еще закованные в цепи, вышли вперед. Лица их выражали искреннюю радость.

Сарус обернулся и бросил хмурый взгляд на Марленуса. Великий убар посмотрел на меня и усмехнулся.

— Прекрасная работа, Тэрл Кэбот, — похвалил он. — Ты настоящий воин.

— Меня зовут Боск, — возразил я. — Боск из Порт-Кара. И я принадлежу к торговцам.

Я чувствовал слабость во всем теле. Меня поташнивало. Вся туника у меня с левого бока пропиталась кровью. Я ощущал, как пульсирующими толчками выплескивается из раны кровь и стекает у меня по локтю, по запястью, делает липкими и скользкими пальцы.

Матросы принесли с собой еще факелы и фонари. Их свет заливал теперь весь лагерь.

— Дай мне твой арбалет, — потребовал у Ширы один из моих людей. Рабам запрещается держать в руках оружие.

— На колени, — приказал я ей.

Она одарила меня негодующим взглядом и, вскинув голову, опустилась передо мной на колени. В конце концов, она всего лишь рабыня. Помощь ее, конечно, не была бесполезной, но именно так и должна вести себя рабыня по отношению к своему хозяину. Мне вспомнилось, что я обещал ей выставить ее на продажу на невольничьем рынке Лидиуса.

— Меня заставили это сделать! Заставили! — внезапно, к немалому моему удивлению, закричала Тина. Она сбросила со своего плеча руку Туруса, стремительно подбежала к Сарусу, стоящему с мечом в руках и не спускающему с нее хмурого, недовольного взгляда, и опустилась перед ним на колени. — У меня не было выбора! — воскликнула она.

Сарус поморщился. Тина мгновенно вскочила на ноги и прижалась к его груди. Я совершенно не мог объяснить себе ее поведение. С нескрываемым отвращением Сарус оттолкнул от себя девушку.

— Сложи оружие, — предложил я ему.

— Нет, — ответил он. — Ни за что!

— Ты проиграл, Сарус, — сказал я.

Он посмотрел на меня неподвижным взглядом. От его туники остались одни лохмотья. Он едва держался на ногах. В течение одного ана он упустил победу, которую, казалось, уже держал в руках. Он потерял все, что ценою таких усилий приобрел и доставил через лес сюда, на берег Тассы. Он обманул доверие своего властелина — Чембара с Тироса, прозванного Морским Слином.

— Нет! — вырвался у него из груди дикий крик.

— Остановись! — закричал я ему.

Поздно. С обезумевшим выражением на лице Сарус бросился к Марленусу, великому убару. Он остановился в двух шагах от Марленуса и занес меч у него над головой. Но в ту же секунду перед ним выросла Вьерна, закрывшая своим телом великого убара и державшая в руках заряженный арбалет, направленный Сарусу прямо в сердце. Он бы, наверное, нанес удар, имей хоть малейшую уверенность в том, что стрела не пронзит его раньше, чем он успеет довести начатое до конца, и у него, смертельно раненного, хватит сил нанести удар.

Раздумывал он слишком долго. Я подошел и забрал у него меч.

Это послужило толчком для выхода накопившегося в нем нервного напряжения. Тело его сотрясалось в беззвучных рыданиях. Турнок, подойдя, оттолкнул тиросца к остальным тиросцам.

— Отлично сделано, рабыня, — похвалил бывшую разбойницу Марленус.

Вьерна не ответила. Вместо этого она резко развернулась и посмотрела ему в лицо.

У присутствующих вырвался сдавленный крик. Стрела арбалета была теперь направлена в сердце Марленуса.

Убар смотрел в глаза бывшей разбойнице. В цепях, сковывающих ему руки, он был перед ней совершенно беспомощен.

Мертвая тишина воцарилась над лагерем. Было слышно, как потрескивают вокруг факелы.

Марленус не отклонился от направленного ему в грудь арбалета.

— Стреляй, — сказал он Вьерне.

Бывшая разбойница никак не отреагировала на его слова.

— Стреляй, — повторил он. — Я все равно не дарую тебе свободу.

Вьерна протянула арбалет стоящему поблизости воину. Тот поспешно выхватил у нее оружие. Девушка снова повернулась к великому убару.

— Я не хочу вас убивать, — сказала она и неторопливо отошла в сторону.

Марленус какое-то время стоял неподвижно в свете обращенных к нему факелов, а затем далеко запрокинул голову назад и громко расхохотался. На его голове не выбрили широкую полосу, как у меня и у моих людей. В отличие от нас, он оставлял северные леса таким же, каким и вошел в них — облеченным славой, не познавшим позора. Он ничего не потерял.

Неужели удача никогда не изменяет тебе, Марленус из Ара? И ведь это я освободил его, человека, которому завидовал черной завистью, который изгнал меня из Ара, отказав мне в хлебе, воде и приюте. Смешно сказать, я рисковал жизнью, чтобы освободить человека, к которому в иные моменты жизни испытывал глубочайшую ненависть!

Теперь он оставит эти леса, как и положено у бару — недосягаемо величественным. А я вынесу из этой экспедиции лишь след об испытанном мной унижении. Здесь, в северных лесах, я потерпел поражение. Мы оба — и Сарус, и я — потерпели здесь поражение. Один Марленус выйдет отсюда победителем.

Но и он сам, и его люди по праву принадлежат мне. Мне! Вот они стоят, скованные цепями. В моем распоряжении находятся и оба корабля. Это я, а не Сарус заработал право доставить их в качестве своих трофеев на Тирос. Вот, это была бы месть всему, что меня так раздражало!

— Сними с меня цепи! — давясь хохотом, простонал Марленус.

Как я сейчас ненавидел этого баловня судьбы! Я протянул руку к Сарусу.

— Ключ от цепей убара и от всех остальных, — потребовал я.

Сарус полез в кошель, висевший у него на поясе. На его лице отразилось недоумение.

— Ключ пропал, — пробормотал он.

— Ключ у меня, — сказала Тина.

Слова ее утонули в дружном хохоте. Нам вспомнилось, как она на мгновение успела прижаться к груди Саруса, прежде чем он ее оттолкнул. Именно в эту секунду она и завладела ключом. Тина протянула ключ мне.

— Точно так же она позаимствовала ключи и у старшего помощника «Рьоды», — сообщил Турнок, — когда оба корабля стояли борт о борт друг к другу, а воины с «Рьоды» и «Терсефоры», собравшись вместе, накачивались вином, которое она им подносила чуть позже. Проходя мимо, она передала ключ нам. Мы освободились от цепей, а на свое место посадили тех, кто должен был за нами присматривать.

— Прекрасная работа, — кивнул я.

— Сейчас тиросцы в трюмах «Рьоды», — усмехнулся Турнок, — пьяные в стельку. Представляю, как они удивятся утром, проснувшись в наручниках. Но думаю, к тому времени хмельные пары не окончательно выветрятся из их голов и они не воспримут происшедшее как большую трагедию.

Ответом ему послужил дружный хохот, к которому присоединился и Марленус. Это вызвало у меня новый прилив раздражения.

— Сними же с меня цепи, — напомнил мне Марленус.

Наши глаза встретились. Я протянул ключ стоявшей передо мной на коленях Шире. Она вскочила на ноги и подбежала к у бару.

— Нет, — сказал Марленус. Голос его звучал тихо, но твердо.

Шира испуганно отступила назад. Я забрал у нее ключ.

— Сними с меня цепи, — настойчиво повторил Марленус.

Я вручил ключ Турноку.

— Сними цепи с убара, — сказал я ему.

Турнок поспешно отомкнул замки на наручниках великого убара и на его ошейнике. Марленус не сводил с меня глаз. Он был недоволен. Я забрал у Турнока ключ и отомкнул им запоры на цепях Римма и Арна, а после этого приказал Арну освободить всех людей великого убара. Мы снова встретились взглядами с Марленусом.

— В Ар больше не приезжай, — сказал убар.

— Я буду в Аре всякий раз, когда мне того захочется, — ответил я.

— Принесите убару одежду! — крикнул один из охотников, едва с него сняли наручники.

Несколько воинов бросились к запасам тиросцев, чтобы отыскать в них что-нибудь подобающее.

— Женщины! — внезапно раздался чей-то крик. — Смотрите, они убегают!

Хура и ее разбойницы, включая Миру, воспользовавшись тем, что внимание присутствующих отвлечено, словно стадо вырвавшихся на свободу молодых табуков бросились в другой конец лагеря, пытаясь перемахнуть через ограду и скрыться в темноте.

— За ними! — приказал Турнок.

Но едва лишь топот десятков ног начал отдаляться в направлении леса, как тут же берег наполнился отчаянными женскими воплями и мужским хохотом. Не видя того, что происходит вне лагеря, мы могли прекрасно слышать звуки, сопровождавшие охоту мужчин на лесных разбойниц.

— Приготовиться к бою! — приказал Марленус.

Я, напротив, вложил свой меч в ножны.

Возвещая о своем приближении дружными взрывами хохота, в воротах появились мои люди и те из охотников Марленуса, что оставались прикованными к деревьям в лесу по пути следования тиросцев. Некоторые из них вели перед собой отчаянно сопротивляющихся женщин-пантер, держа их за руки или за волосы. Пытавшиеся убежать разбойницы угодили прямо к ним в руки. Мужчины бросили пленниц поближе к свету костра. Одна за другой разбойницы обреченно опустились на колени.

— Свяжите их покрепче, — приказал я своим людям.

Воины с удовольствием принялись за дело. Мимо меня легкой тенью проскользнула Кара и бросилась в раскрытые ей навстречу объятия Римма.

— Я люблю тебя, Римм! — воскликнула она.

— Я тоже тебя люблю, — ответил ей Римм.

Кара отнесла в лес украденные мной с «Рьоды» инструменты — тяжелую кувалду и мощное зубило. Она прошла в обратном направлении путь каравана тиросцев и меньше чем через ан отыскала первую группу оставленных в лесу пленников. Здесь же находились Винка, Илена, две пага-рабыни и прочие принадлежавшие мне невольницы — бывшие лесные разбойницы. Винка и ее помощницы к тому времени развели вокруг прикованных к деревьям мужчин большие костры, чтобы защитить их от нападения диких животных, и принесли им кое-что из еды и немного питьевой воды. По очереди действуя зубилом и кувалдой, Винка и пага-рабыни сумели перерубить цепь, удерживающую одного из мужчин. После этого дело пошло быстрее, и вскоре уже все пленники оказались на свободе. С инструментами под рукой и мужской силой это не составило большого труда. Как только все шестьдесят семь охотников Марленуса и восемь моих людей сбросили с себя цепи, они тут же поспешили на берег, ведя с собой моих невольниц, по-прежнему связанных в единый караван. По дороге они ломали себе крепкие, дубины и прибыли к лагерю неплохо вооруженными. С запястий некоторых из них свисали обрывки тяжелых цепей, в ближнем бою также становившиеся грозным оружием.

Старший среди охотников Марленуса поднял руку, приветствуя своего убара. Марленус ответил тем же.

Я обежал глазами стоящих на коленях женщин-пантер, покорно опустивших головы, надежно связанных по рукам и ногам.

— Двоих разбойниц не хватает, — сказал я Турноку.

Хуры и Миры среди пленниц не оказалось.

Я посмотрел на старшего из охотников Марленуса. Тот развел руками.

— Это все, кого нам удалось поймать, — сказал он.

— Мне нужна Хура! — воскликнул Марленус. — Найдите ее!

Его охотники бросились за ворота и мгновенно растворились в темноте.

Не думаю, чтобы их поиски увенчались успехом: в конце концов, Хура и Мира — женщины-пантеры. Через пол-ана охотники вернулись. Дальнейшие поиски потеряли смысл. Обеим женщинам удалось ускользнуть.

Я заметил, что Вьерна и Шира тоже куда-то исчезли, но сейчас меня это не очень волновало. Я потерял слишком много крови и чувствовал себя бесконечно усталым. Обе они, воспользовавшись всеобщей суматохой, убежали? Ну и пусть!

Марленус, очевидно, придерживался иного мнения.

— Где рабыня Вьерна? — громогласно поинтересовался он.

Его охотники обменялись удивленными взглядами.

— Ее нет, — нерешительно сообщил один из них.

Я почувствовал, как земля начинает уплывать из-под ног. Мне необходимо отдохнуть. Потеряно слишком много крови.

— Что с вами, капитан? — зазвучал у меня над ухом голос Турнока.

— Отвези меня на «Терсефору», Турнок. Я устал. Я так устал!

— Боск из Порт-Кара, — ворвался в мое сознание громоподобный голос Марленуса. — Может быть, ты скажешь, где находится рабыня Вьерна?

— Я не знаю, — ответил я и отвернулся. Пропади оно все пропадом. Сейчас я хочу только отдыхать.

— Принесите паги и закуски с кораблей, — потребовал Марленус.

Турнок вопросительно посмотрел на меня.

— Принесите ему все, что он захочет, — ответил я.

— Тебе сполна заплатят за это звонкой монетой Ара, — успокоил меня Марленус.

Катись ты со своей звонкой монетой! Турнок помог мне добраться до баркаса.

Сигнальный костер Саруса уже превратился в груду багровых углей, напоминающих зловещий мерцающий глаз какого-то фантастического жуткого животного, притаившегося в ночи и готового наброситься на свою ничего не подозревающую жертву.

— Эта ночь у нас станет ночью всеобщего пиршества! — провозгласил Марленус.

Охотники встретили его сообщение радостным гулом.

— Наденьте на пленников цепи, — уже издалека доносился до меня голос убара.

— Ложитесь на дно баркаса, капитан, — вполголоса предложил Турнок.

— Нет, спасибо, — через силу пробормотал я.

— Развяжите рабынь, — командовал Марленус. — Пусть прислуживают нам!

Я услышал возмущенные крики женщин-пантер. Им, конечно, как обычным рабыням, придется исполнять сегодня все прихоти пирующих. Я им не завидовал. Ворота снова закрыли и заперли на тяжелый засов, поэтому женщин могли развязать, не опасаясь, что им удастся выбраться из лагеря. Я услышал, как их маленькие кулачки отчаянно забарабанили в створки ворот под громогласный смех наблюдающих за ними мужчин.

— Пойдемте, капитан, — предложил Турнок.

Вместе с ним и еще восемью моими людьми мы столкнули баркас на воду. Турнок быстро забрался внутрь и, перегнувшись через борт, помог мне. Восемь матросов сели на весла.

— Ложитесь, капитан, — снова предложил Турнок.

— Нет, — отказался я.

Я сел у руля. Матросы дружно заработали веслами. Я выровнял руль. Луны наконец прорвались сквозь густую пелену облаков, и Тасса сразу же засияла мириадами бриллиантов, разбросанных по гребням пенящихся волн. Впереди виднелись темные силуэты кораблей: «Рьоды» — тиросского боевого корабля среднего класса и «Терсефоры» — легкой галеры из Порт-Кара.

С берега вслед нам понесся торжественный гимн Ара, подхваченный десятками мужских голосов, среди которых выделялся густой сочный бас Марленуса.

Я оглянулся. Лагерь заливал свет костров. Да, попируют они сегодня на славу. Моя туника быстро пропиталась влагой от летящих из-под весел мелких соленых брызг. Меня начал бить легкий озноб. Но правый бок все еще согревало какое-то струящееся тепло, медленно расходящееся от предплечья к нижней части тела, к бедрам. Я понимал, что это уходит моя собственная кровь, однако мне это было совершенно безразлично. Тело начала обволакивать приятная дремота.

С берега доносился женский визг, иногда сердитый, иногда игривый, перемежаемый дружными взрывами мужского хохота. Затем я снова услышал торжественную мелодию гимна Ара, старательно выводимую десятками мужских голосов, среди которых и на этот раз выделялся голос Марленуса, великого убара. Да, настроение у них сейчас праздничное. Вот и лагерь весь сияет огнями.

Я встряхнул головой, отгоняя дремоту.

Впереди, совсем близко, маячили корпуса «Рьоды» и «Терсефоры» — одного захваченного, другого отвоеванного у тиросцев корабля.

Я горько рассмеялся. Сколь жалкими оказались плоды моей так тщательно готовившейся экспедиции! Марленус, а не я оставит северные леса, увенчанный славой. Мне же снова достаются только разочарования, раны и этот холод, что начинает меня мучить все сильнее. Вот и ноги окоченели; левую я совсем не чувствую. Да, не могу ею пошевелить.

Я поглядел на катящиеся рядом с бортом баркаса легкие пенящиеся волны. На мгновение мне показалось, будто они раскручиваются в каком-то водовороте, который пытается затянуть меня в свою прожорливую воронку.

— Капитан! — услышал я словно издалека.

Или это мне только показалось? Я не ответил.

22

ПОПУТНЫЙ ВЕТЕР НЕСЕТ НАС В ПОРТ-КАР

Холодный влажный ветер бил в лицо. Матросы плотнее закутывались в широкие плащи с поднятыми до самых глаз воротниками. Я сидел под накидками, в капитанском кресле, принесенном с «Терсефоры». Тасса медленно катила мимо свои тяжелые серо-зеленые волны. Низкое свинцовое небо, казалось, упирается растрепанными облаками в мачты «Рьоды», стоявшей на якоре в четверти пасанга от окутанного предутренней дымкой берега. С флагштока «Терсефоры» траурно свисал тяжелый, промокший флаг с чередующимися вертикальными белыми и зелеными полосами, на фоне которых чернела голова боска — флаг Боска, некогда вышедшего из бескрайних воскских болот, флаг одного из капитанов Порт-Кара.

Сидя в кресле, в тепле наброшенных на плечи накидок, я то и дело возвращался взглядом к лагерю, прежде принадлежавшему Сарусу. Наконец ворота лагеря раскрылись, и из них показался Марленус, а за ним и все восемьдесят пять его охотников, одетых в шкуры и одеяния тиросских воинов. Большинство были вооружены мечами, отобранными у тиросцев, но у многих на поясах висели только охотничьи ножи, а некоторые даже несли легкие копья, день назад служившие оружием женщинам-пантерам. Вслед за ними появились закованные в цепи тиросские воины и связанные за ошейники в один длинный невольничий караван разбойницы Хуры.

Отдельную колонну составляли также связанные за ошейники, но одетые в шкуры лесных пантер женщины-пантеры из банды Вьерны, в свое время захваченные Сарусом в лагере Марленуса.

Здесь же находилась и Гренна, прежде занимавшая в банде Хуры место первой помощницы и пойманная мною в лесу. Рядом с бывшими разбойницами держались собственные рабыни Марленуса, которых он привез с собой в леса и которые, так же как и все остальные, были захвачены тиросцами при нападении на его лагерь. Руки девушек оставались свободными, но длинный кожаный ремень, завязанный у каждой из них за ошейник с именем владельца, соединял всех в третий небольшой невольничий караван.

Я наблюдал за приближающейся процессией. По моим сведениям, сегодня лагерь тиросцев и возведенный вокруг него частокол собирались разрушить. Тогда забудется и все, что произошло четыре дня назад в этом лагере.

Да, минуло уже четыре дня с той ночи, когда меня ранили в лагере тиросцев, а я до сих пор не могу пошевелить левой рукой. Вся левая часть тела словно одеревенела. Эти дни я пролежал в бреду в своей каюте в задней части «Терсефоры». Лихорадка иногда отпускала, и тогда я, словно во сне, видел ухаживающую за мной Ширу, успокаивающую меня и влажным полотенцем вытирающую мне со лба пот. Мне казалось, будто я кричал, пытался вскочить — или это было на самом деле? — а крепкие руки Римма и Арна удерживали меня на койке.

— Велла! — отчаянно звал я, но эти двое только мешали мне.

И все же я сумел вырваться. Вырваться и убежать в Белые горы, в Нью-Хэмпшир. Мне просто хотелось побыть одному.

И не здесь, не в бескрайних пустынях Тарны! Не среди этих песков, где требовалось столько усилий, чтобы удержать в ярме Крона, норовящего поддеть меня под ребра изогнутыми железными рогами. Ему это удалось. Удар оказался настолько силен, что, казалось, мог бы сдвинуть с места даже гору.

В голове у меня зазвенело.

Сквозь окутавшую сознание пелену прорвались женские крики.

Я знал, что это разбойницы Хуры. Я потянулся к мечу, но верный клинок исчез. Рука моя схватила пустоту.

В лицо мне расхохотался Па-Кур. Его пронзительные глаза остановили на мне немигающий взгляд, словно пытаясь проникнуть в мое сознание, вонзиться мне в сердце подобно арбалетной стреле.

— Но ведь ты мертв! — воскликнул я. — Мертв!

— Турнок! — закричал во мне голос Ширы.

Его тут же заглушил рев беснующейся в шторме Тассы. Нет, это не Тасса. Это тысячи болельщиков на Стадионе Тарное, в Аре.

— Лети, Гладиус с Коса! — в один голос кричат они. — Лети!

— Давай, Убар Небес! — кричу я в ответ. — Жми!

— Пожалуйста, капитан! — Это голос Турнока. Он плачет.

Я повернулся к нему. Нет, это не Турнок. С чего я взял? Это же Лара. Как всегда, удивительно красивая. И рядом с ней Миск. Его громадные выпуклые глаза обращены ко мне, а гибкие золотистые антенны склонились к самому моему лицу. Я протянул руку и осторожно коснулся ладонью покрывающих его усики-антенны чувствительнейших волосков.

— Пусть между нами будет только правда. Пусть будет дружба.

Кто это сказал: я или он? Я снова хотел коснуться ладонью усиков-антенн, но Миск очень деликатно отвел мою руку в сторону и тут же словно растворился в пустоте. Мне стало обидно.

— Велла! — позвал я. — Велла!

Я бы все равно не распечатал голубой конверт. Я не должен был его вскрывать. Да и некогда мне этим заниматься.

Земля задрожала под ногами идущих бесчисленными ордами народа фургонов.

— Беги, чужеземец, беги!

— Спасайся, они идут!

— Дай ему глоток паги, — сказал Турнок.

И Сандра в усыпанной драгоценными каменьями прозрачной накидке несет мне из глубины таверны в центре Порт-Кара кубок с пагой. Я сделал небольшой глоток.

— Да здравствует Боск, адмирал Порт-Кара! — ворвался в мое сознание многоголосый крик толпы. — Слава Боску! Слава адмиралу Порт-Кара!

В голове у меня все плыло от хмельных паров, ноги не слушались. Я с трудом поднялся, держась за спинку кресла.

Где же Мидис? Почему она не пришла разделить со мной мой триумф? И Велла, ее тоже нигде нет.

— Велла! — позвал я.

— Выпейте это, капитан, — прозвучал где-то над головой голос Арна.

Я проглотил какую-то жидкость.

Как холодно!

Это все из-за ветра. Здесь, на крыше Цилиндра Правосудия Ара, нигде не спрятаться от этого ветра.

А-а! Вот и маленький Торм в своем голубом одеянии книжника тоже поднял кубок в честь красавицы Талены!

— Тебе отказано в хлебе, воде и очаге, — сурово произнес Марленус. — До захода солнца ты обязан покинуть Ар!

— Победа за нами! — прервали его гребцы, подбрасывая в воздух свои шапки.

— Давайте лучше поохотимся, — предложил Камчак. — Я устал от государственных дел.

Гарольд уже ожидал его, сидя в седле.

Я натянул поводья, и мой верный Убар Небес устремился в небо, поднимаясь все выше и выше, к самым облакам.

Как все же холодно здесь, на крыше Цилиндра Правосудия Ара. Это отсюда сорвался Па-Кур.

Я посмотрел вниз: у подножия здания бурлила толпа народа.

Тела главаря убийц так и не нашли. Его, очевидно, разорвала в клочья обезумевшая толпа. Он не допрыгнул до площадки для взлета тарнов и сорвался вниз.

Теперь он мертв.

— А тело его нашли? — спросил Камчак.

— Нет, — ответил я, — не нашли. Но это не имеет значения.

— Для тачаков имеет, — сказал Камчак.

Я запрокинул голову и рассмеялся. А рядом кто-то голосом Ширы заплакал.

— Закутайте его в шкуры, — произнес Арн. — Держите его в тепле.

Мне вспомнилась Элизабет Кардуэл. Тот, кто на Земле обследовал ее на пригодность носить ошейник здесь, на Горе, сильно напугал девушку. Она рассказывала, что одежда сидела на нем мешковато, словно была с чужого плеча. Незнакомец говорил со странным акцентом; и еще она запомнила серое, землистого оттенка лицо и выпуклые, ничего не выражающие глаза.

Это описание довольно точно совпадало с тем, которое дал мне Сафрар, торговец с Тироса, во время нашей встречи в Турий. Он говорил о человеке, проводившем, как утверждали, вербовку от лица тех, кто борется против Царствующих Жрецов за обладание этим миром. Комплекция того человека тоже выглядела странной для землянина или жителя Гора. Кожа его имела пепельный оттенок, а глаза казались какими-то остекленевшими, лишенными всякого выражения. Как сейчас у Па-Кура, который снова уставился на меня неподвижным взглядом. Я услышал щелчок арбалетной пружины.

— Па-Кур жив! — закричал я, предупреждая всех об опасности, вскакивая с постели и сбрасывая с себя наброшенные шкуры. — Он жив! Он не погиб!

Чьи-то руки схватили меня за плечи и придавили к кровати. Неужели они не понимают?!

— Успокойтесь, капитан. Отдохните. — Это снова голос Турнока.

Я открыл глаза. Окружавшая меня плотная дымка начала приобретать очертания стен каюты, а то, что я до сих пор принимал за старающееся выбраться из-за темных туч солнце, превратилось в обычный корабельный фонарь, висящий на вделанном в потолок каюты металлическом кольце.

— Где Велла? — превозмогая слабость, спросил я.

— Кризис миновал, — тихо сказала Шира, прикоснувшись прохладной ладонью к моему воспаленному лбу. Девушка поправила у меня на груди теплые шкуры. Я заметил слезы у нее на глазах. Странно, а я думал, что она убежала.

— Отдохните, дорогой Боск, — тихим голосом произнесла Шира. — Постарайтесь уснуть.

— Отдохните, капитан, — прошептал сидящий рядом Турнок.

Я закрыл глаза и тут же уснул.

— Приветствую тебя, Боск из Порт-Кара, — поздоровался Марленус.

Он стоял передо мной, а чуть поодаль остановились его охотники. Убар облачился в желтую тунику тиросского воина, его плечи покрывал плащ, на скорую руку сделанный из шкур лесных пантер. На груди красовался кожаный шнурок с нанизанными на него когтями и клыками, отобранный у женщин-пантер. Он держался с обычным для себя высокомерием.

— Приветствую вас, Марленус, убар Ара, — ответил я.

Мы одновременно повернулись лицами к лесу. Через мгновение из-за деревьев появилась Хура. Руки у нее были связаны за спиной ее собственными густыми длинными волосами. Она с трудом поднялась на огромный гладкий валун, лежащий на берегу, и, устало спустившись с него, медленно побрела к нам. Следом за ней, с золотыми серьгами в ушах, с самодельным копьем в руке, гордо шагала Вьерна. Подойдя к нам, Хура упала на колени и низко опустила голову. Убежать предводительнице разбойниц не удалось.

— Я отыскала эту рабыню в лесу, — сказала Вьерна. Горло ее все еще стягивал ошейник, надетый Марленусом.

Великий убар посмотрел на девушку. Вьерна бесстрашно встретила его взгляд. Она держала себя скорее как свободная женщина, сбросившая скрывающий убор, нежели как обычная рабыня.

Выяснилось, что Вьерна поймала Хуру еще вчера, но не спешила вести ее в лагерь. Она предпочла продержать свою пленницу всю ночь в лесу, чтобы сегодня встретиться с нами пусть и в ошейнике, но на равных.

Я посмотрел на Хуру. Некогда гордая до высокомерия предводительница разбойниц превратилась в самую обычную рабыню, не осмеливающуюся поднять глаза.

— Значит, эта рабыня пыталась бежать, — уточнил Марленус.

— Пожалуйста, не наказывайте меня плетьми, — едва слышно пробормотала Хура.

Очевидно, первое знакомство с плетью, устроенное ей людьми Саруса, оказало на нее глубокое воздействие. Впрочем, у каждой женщины это знакомство остается в памяти надолго.

Марленус хозяйским жестом поднял девушку на ноги и внимательно осмотрел ее со всех сторон от макушки до пят.

— Ну что ж, эта рабыня мне нравится, — заключил он и, мельком взглянув на Хуру, резко бросил: — На колени!

Едва сдерживая дрожь во всем теле, Хура поспешно опустилась на колени.

— Где вторая пытавшаяся бежать рабыня? — спросил Марленус.

К нам вытолкнули Миру со связанными за спиной руками. На лице ее застыл испуг.

Шира стояла рядом со мной. Она тихонько прикоснулась щекой к моему плечу. Они с Вьерной, как Хура с Мирой, тоже исчезали из лагеря. Чтобы поймать Миру, Шире потребовалось меньше ана. Еще не рассвело, когда она, держа связанную пленницу за волосы, доставила ее моим людям. Мира после этого сидела в трюме «Терсефоры», закованная в цепи, и только сегодня утром с нее сняли кандалы и вместо этого связали кожаными ремнями, чтобы отвести на берег и выставить на всеобщее обозрение.

Марленус хмуро наблюдал за обеими разбойницами. Мира подняла ко мне умоляющий взгляд. В ее глазах стояли слезы.

— Вспомните, хозяин, — давясь рыданиями, пробормотала она, — ведь я ваша рабыня. Именно вам я принесла в лесу клятву покорности и послушания!

Я отвернулся от нее и перевел взгляд на широкие просторы Тассы, туда, где покачивались, стоя на якоре, «Рьода» и «Терсефора».

Я продрог. Холодный утренний воздух настойчиво забирался под шерстяные покрывала. Вся левая часть словно онемела, я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой: они не хотели слушаться. Я был зол. Все это напрасно. Я посмотрел на Саруса, кажущегося в цепях жалким и беспомощным, и на его понуро опустивших головы воинов. Их было десятеро, но двое тяжелораненых пока избежали кандалов. А сколько пленников сейчас лежат в трюмах «Рьоды» и «Терсефоры» из числа тех тиросцев, что управляли кораблями во время их движения к назначенному месту встречи? Кроме того, в верхнем трюме «Терсефоры» у меня содержались все доставшиеся в ходе экспедиции рабыни. Все, за исключением лишь одной бывшей разбойницы из банды Хуры по имени Руисса, той, что осталась охранять своих отравленных наркотиком подруг в лагере Саруса. Я надел на нее не цепи, а ошейник и ножной браслет с подвязанными к нему колокольчиками. Она находилась на попечении Илены, носившей сейчас не шелковую прозрачную накидку, а, как и Шира, белую шерстяную тунику. Едва девушка оказалась у нее в подчинении, Илена не преминула продемонстрировать свою власть, и не успел я отойти, как она придралась к какой-то мелочи в поведении подопечной и ударила ее плетью. Руисса, я заметил, сдерживая готовые хлынуть слезы, гордо подняла голову и взглянула ей в глаза.

Даже отсюда, с берега, я хорошо мог различить Кару, положившую голову на плечо стоящего рядом с ней Римма. Она все еще носила белую шерстяную тунику, но ошейника на ней уже не было. Я подарил свободу этой хорошенькой ласковой рабыне. Она ее достойна. Отношений свободного спутничества в Порт-Каре не существовало, но я знал, что девушка последует за Риммом в наш город. Он нежно поцеловал ее в плечо, и Кара радостно потянулась к нему губами. — Я не рабыня, — заявила Вьерна Марленусу из Ара, хотя и носила его ошейник.

Долгое время они смотрели друг другу в глаза. В последнем лагере тиросцев она спасла ему жизнь, заслонив убара своим телом от Саруса. Через мгновение арбалет в ее руках был направлен в сердце Марленуса, и никто из нас не сумел бы ее остановить, реши она выстрелить. В это мгновение убар полностью находился в ее власти. Он бросил ей вызов.

— Стреляй! — сказал он ей, но она не нажала на спуск. Она отдала арбалет одному из стоящих рядом воинов Ара.

— Я не хочу вас убивать, — сказала она.

Вчера она сама, по собственной воле, вернулась из леса на берег и привела с собой пойманную женщину-пантеру по имени Хура.

— Снимите с нее ошейник, — приказал Марленус и хриплым голосом добавил: — Она не рабыня.

В вещах великого у бара, принесенных его охотниками в лагерь Саруса, нашли ключ и отперли им замок на ошейнике. Полосу металла с именем владельца сняли с шеи Вьерны, женщины-пантеры из северных лесов. Она не мигая смотрела в лицо великому убару.

— А теперь отпустите на волю моих девушек, — сказала Вьерна.

Марленус обернулся к своим людям.

— Освободите их, — приказал он.

С изумленных, не верящих своим глазам разбойниц сняли стягивающие руки кожаные ремни. Они оторопело стояли на этом диком песчаном берегу, потирая затекшие запястья, и обменивались недоумевающими взглядами. Одну за другой обошли их охотники Марленуса и сняли с них ошейники.

— Я очень недовольна вами, — сказала разбойницам Вьерна. — Вы насмехались надо мной, когда я стояла на коленях, как рабыня, и носила шелковую накидку, надетую на меня мужчинами. Вы насмехались, видя эти серьги у меня в ушах. — Она окинула разбойниц суровым взглядом. — Время насмешек прошло. Найдется среди вас хоть одна, кто пожелала бы сразиться со мной, сразиться насмерть?

Разбойницы единодушно покачали головами. Вьерна повернулась ко мне.

— Проколите им уши, — попросила она, — и наденьте на них шелковые накидки.

— Вьерна! — взмолилась одна из девушек.

— Ты хочешь сразиться со мной? — спросила Вьерна.

— Нет, — ответила та.

— Сделайте все, как она просит, — сказал я Турноку.

Меньше чем через ан разбойницы покорно стояли перед Вьерной, опустившись на колени. Все они были в прозрачных шелковых накидках, и в ушах каждой из них покачивались небольшие сережки.

— Из вас получились бы довольно смазливые рабыни, — заметила Вьерна, прохаживаясь перед ними.

В длинном ряду разбойниц я увидел Рейну — девушку, с которой провел ночь в лагере Марленуса. Она была здесь самой красивой.

Я единственный среди всех сидел в капитанском кресле, укутанный теплыми шерстяными покрывалами. Я был здесь важной персоной, и это, безусловно, тешило бы мое самолюбие, если бы не онемение, охватившее всю левую часть тела. И самое досадное, что все это напрасно.

— Как вы себя чувствуете в шелковых накидках? — прервал мои размышления голос Вьерны.

Разбойницы молчали, низко опустив головы.

— Отвечать! — приказала Вьерна, обращаясь к первой стоящей в ряду девушке.

— Я чувствую себя обнаженной перед всеми этими мужчинами, — ответила девушка.

— Тебе хочется ощутить прикосновение их рук, их губ к своему телу? — поинтересовалась Вьерна. — Отвечай! — потребовала она, заметив растерянность молодой разбойницы.

— Да! Да! — воскликнула та, отводя от своей предводительницы смущенный взгляд.

Вьерна обернулась к одному из моих матросов.

— Подойди к нему, — приказала она девушке. — Пусть он даст тебе все то, что ты так хочешь испытать.

— Вьерна! — ужаснулась молодая разбойница.

— Иди! — потребовала предводительница.

Девушка испуганно вскочила, подбежала к молодому матросу и утонула в его объятиях. Губы их слились.

— Я каждую из вас заставлю на себе испытать что значит быть женщиной, — пообещала Вьерна.

Одну за другой отправляла она разбойниц в объятия мужчин.

Когда очередь дошла до Рейны, молодая девушка, вместо того чтобы исполнить приказ Вьерны, подбежала ко мне, опустилась перед моим креслом на колени и прижалась щекой к моей ладони.

— Делай, как тебе велит Вьерна, — сказал я ей.

Она заглянула мне в глаза, прикоснулась губами к моей ладони и убежала к воину, на которого ей указала ее предводительница.

Берег наполнился восклицаниями, свидетельствующими о всеобщем удовольствии.

Марленус посмотрел на Вьерну.

— А разве ты сама не хочешь этого испытать? — поинтересовался он.

— Я уже знаю, что такое быть женщиной, — ответила Вьерна. — Вы сами меня этому научили.

Он протянул к ней ладонь. Я никогда прежде не замечал столько нежности в жесте Марленуса. Я вообще не ожидал, что подобные чувства могут быть ему присущи.

— Нет, — отступила она назад, — не нужно.

Он убрал руку.

— Я боюсь вашего прикосновения, Марленус, — сказала Вьерна. — Я знаю, какую власть оно имеет надо мной.

Он не спускал с ее лица задумчивого взгляда.

— Я не рабыня, — повторила девушка.

— Трон убары Ара свободен, — медленно произнес он.

Они посмотрели друг другу в глаза.

— Спасибо, убар, — ответила разбойница.

— Я прикажу сделать все необходимые приготовления, чтобы ты смогла занять место убары, — сказал Марленус.

— Нет, Марленус, — ответила разбойница, — я не хочу быть убарой Ара.

Присутствующие невольно раскрыли рты от удивления. Я тоже был поражен до глубины души.

Стать убарой Ара — это самое большее, чего только может желать любая женщина. Это означает, что она станет самой богатой и влиятельной женщиной Гора, что в ее распоряжении будут находиться армии, флотилии и целые эскадрильи тарнсменов, что по одному ее слову к ее ногам будут положены самые богатые и изысканные украшения, которые только держала рука человека.

— У меня есть мои леса, — ответила Вьерна.

Долгое время Марленус не в силах был произнести ни слова.

— Кажется, удача не всегда сопутствует мне, — наконец грустно заметил он.

— Нет, — возразила девушка, — удача вам никогда не изменяла.

Лицо великого убара выразило удивление.

— Я люблю вас, — сказала Вьерна. — Я полюбила вас еще раньше, чем узнала, но я никогда не стану носить ваш ошейник и сидеть рядом с вами на троне.

— Не могу понять, — признался Марленус.

Да, вот уж никогда не предполагал, что мне придется стать свидетелем того, как великий убар примется просить о чем-то женщину, которую по одному его жесту не только доставят ему во дворец, но и уложат в постель. Я впервые видел Марленуса растерянным и ничего не понимающим.

— Вы не можете этого понять, — сказала Вьерна, — потому что я — женщина.

Он покачал головой.

— Это называется свободой, — пояснила она и отвернулась, готовясь уйти. — Я подожду своих девушек в лесу. Передайте им, пусть ищут меня там.

— Подожди! — крикнул ей Марленус. Голос его дрожал. Широкая ладонь взметнулась вслед девушке, словно пытаясь ее остановить.

Я не верил своим глазам. Я не узнавал великого убара. Очевидно, эта одинокая, гордая, красивая женщина действительно стала ему очень дорога.

— Да? — обернулась Вьерна и посмотрела ему в лицо.

Мне показалось, что в ее глазах блеснули слезы.

В эту минуту Марленус, конечно, мог бы о многом сказать Вьерне, но он промолчал. Некоторое время он стоял неподвижно, словно собираясь с силами, а затем снял висевший у него на груди тонкий кожаный шнурок с нанизанными клыками и когтями диких животных. Среди них я заметил золотое кольцо. У меня перехватило дыхание: я узнал перстень с печатью Ара — символ могущества этого славного города.

Небрежным жестом, словно какую-нибудь безделушку, Марленус протянул эти дикарские, эти бесценные бусы Вьерне.

— Возьми, — сказал он. — В Аре с этим ты всегда будешь чувствовать себя в полной безопасности. В твоем распоряжении будет вся сила и вся власть, которой располагает Ар. Этот перстень равносилен слову убара. Показав его, ты сможешь закупать себе припасы в нашем городе, тебе будут подчинены солдаты гарнизона Ара. Каждый, увидев этот перстень, поймет, что ты облечена высшей властью Ара.

— Но мне ничего этого не нужно, — возразила Вьерна.

— Носи его ради меня, — сказал Марленус.

Вьерна улыбнулась.

— Тогда с удовольствием, — ответила она и надела себе на шею бусы из клыков и когтей диких животных, с золотым перстнем-печаткой посредине.

— Такой перстень достойна носить убара Ара, — сказал Марленус.

— У меня есть леса, — ответила разбойница. — Разве они не прекраснее даже самого красивого города на свете — Ара?

Они посмотрели в глаза друг другу-

— Я больше никогда тебя не увижу, — задумчиво произнес Марленус.

Вьерна пожала плечами.

— Может быть, нет, — ответила она, — а может, и да.

Во взгляде Марленуса промелькнуло удивление.

— Возможно, когда-нибудь я навещу Ар, — сказала Вьерна. — Я слышала, что это очень красивый город.

Марленус криво усмехнулся.

— А возможно, вы будете время от времени наезжать в северные леса поохотиться, — добавила девушка.

— Да, это желание у меня не пропало, — признался великий убар.

— Вот и отлично. Значит, когда-нибудь мы сможем поохотиться вместе. — Она собралась уходить.

— Желаю тебе удачи, — негромко произнес ей вслед Марленус.

Вьерна обернулась.

— Великий убар, такое пожелание уже само по себе удача, — рассмеялась она и добавила: — Я тоже желаю вам всего хорошего.

Через минуту ее хрупкий силуэт растаял в тени густых деревьев.

Марленус долго стоял, глядя ей вслед. Затем медленно повернулся ко мне и незаметно провел рукой по лицу.

— Проклятый ветер, стегает по глазам, как кнутом, — усмехнулся он. — Вот, слезу вышибает. — Убар оглянулся на своих охотников. Никто из них не осмелился произнести ни слова. — Женщина, что с нее возьмешь? — словно извиняясь за происшедшее, пожал он плечами и тут же добавил: — Давайте лучше займемся делами. — Он посмотрел на меня.

— Тиросцы, находящиеся сейчас в трюмах «Рьоды» и «Терсефоры», будут доставлены в Порт-Кар и проданы там на невольничьих рынках, — ответил я на его невысказанный вопрос. — Деньги, вырученные от их продажи, разделят между моими людьми, которые побывали в плену тиросцев.

— Эту женщину я хочу оставить себе. — Марленус ногой толкнул стоявшую перед ним на коленях Хуру и повалил ее на песок. — Мне ее вернула та женщина, Вьерна, когда еще носила мой ошейник.

— Она ваша, — сказал я.

Хура глухо застонала. Думаю, она будет неплохо смотреться в шелках, выделенных ей Марленусом, ее хозяином.

— Одна рабыня в моем караване — твоя, — сказал мне Марленус, указывая на Гренну.

Она была привязана к остальным разбойницам, но, когда девушки-пантеры Вьерны разбежались выполнять распоряжение своей предводительницы, Гренна осталась стоять вместе с разбойницами Хуры. Гренну отделили от невольничьего каравана, перерезав удерживающий ее за шею кожаный ремень. Она упала передо мной на колени и низко опустила голову. Концы перерезанного ремня болтались у нее на груди.

— Она тебе нравится? — спросил я у Арна.

— Да, вполне, — ответил он.

— Она твоя, — сказал я ему и кивнул Турноку: — Сними с нее ошейник.

Арн тем временем собрал своих разбойников, тех, что сопровождали меня в лесу.

— Я ухожу, — сказал он.

— Желаю тебе удачи, Арн, — сказал я, — тебе и твоим парням.

Арн махнул на прощание рукой и неторопливо побрел вдоль берега. Некоторое время Гренна недоуменно смотрела ему вслед. Затем вскочила на ноги и побежала за ним. Руки у нее все еще были связаны за спиной.

— Хозяин, подождите! — закричала она.

Арн оглянулся.

— Я разбойник, — сказал он, — мне нет необходимости иметь рабыню.

— А как же я? — Девушка казалась совершенно растерянной.

Он окинул ее задумчивым взглядом.

— Ты красивая, — сказал он. — Ты мне нравишься.

— Ничего не понимаю, — пробормотала она.

Он повернул ее спиной к себе и охотничьим ножом перерезал кожаный ремень, все еще стягивающий ее шею, а затем разрезал веревки у нее на руках. После этого снова развернул ее лицом к себе и с нежностью, которой от него едва ли можно было ожидать, приподнял ей подбородок и поцеловал в щеку.

— Я больше не должна вам подчиняться? — прошептала она, не глядя ему в глаза.

Арн выпустил ее из объятий.

— Да, ты свободна.

Гренна посмотрела ему в лицо. Судя по всему, она совершенно не понимала, что происходит.

— У меня мало времени, — прервал затянувшуюся паузу Арн. — Я разбойник. Чтобы жить, мне нужно охотиться. — Он собрался уходить.

— Послушайте! — воскликнула разбойница. — Я Гренна, я была ближайшей помощницей Хуры. Я тоже разбойница. Я хорошо знаю лес и, чтобы жить, мне тоже нужно охотиться!

Арн снова обернулся к ней.

— Ты находишь меня привлекательным? — поинтересовался он.

— Да, Арн, — ответила девушка.

— Едва ли я достоин иметь свободную спутницу, — сказал Арн. — У меня на голове выбрита позорная полоса, свидетельствующая о том, что я побывал в руках у женщин.

— А хотите, я тоже выбрею себе на голове такую же полосу? — предложила она. — Ведь я побывала в руках у мужчин!

Арн рассмеялся.

— Мне пора на охоту, — заметил он.

— Мне тоже, — сказала Гренна.

Арн протянул ей руку.

— Тогда не будем тратить время попусту, — предложил он. — Охотимся вместе.

Она радостно рассмеялась.

Вместе с колонной следующих за ними разбойников Арн и Гренна подошли к лесу и тут же затерялись среди густых ветвей.

Я проводил их взглядом.

— Подведите ко мне рабыню Тину, — распорядился я.

Через секунду передо мной уже стояла Тина, в белой шерстяной тунике и с моим ошейником на шее.

— Из этой экспедиции я увожу достаточно рабынь, — сказал я ей, — и мои матросы тоже.

— Рабынь никогда не бывает слишком много, — пробормотала девушка. Голова ее была низко опущена.

— В Лидиус тебе возвращаться нельзя, — продолжал я. — Там ты будешь вести существование обычной рабыни.

В ее поднятых на меня глазах промелькнуло непонимание. То же выражение застыло и на лице Туруса, стоящего у нее за спиной со своим неизменным браслетом на руке.

— А вот в Порт-Каре, — сказал я, — есть каста воров. Это единственный город, где официально существует такая каста.

Тина боялась поверить в то, к чему я клонил.

— Думаю, для тебя не составит большого труда быть принятой в эту касту, — закончил я свою мысль.

Она захлопала в ладоши.

— Я видела их клеймо! — радостно воскликнула девушка. — Оно такое красивое!

Ну, что ты с ней сделаешь? Женщина во всех обстоятельствах остается женщиной.

Она, конечно, имела в виду крохотное клеймо в виде трезубца, выжигаемое на лице над правой щекой.

Я усмехнулся.

— Сними с нее ошейник, — сказал я Турноку.

Верный помощник поспешил выполнить приятное для него поручение. Тина вся светилась от радости.

— А тебя, Турус, я увижу в Порт-Каре? — тут же тревожно спросила она.

— Конечно, — не скрывая удовольствия ответил молодой матрос.

— Знаешь, я бы даже не слишком возражала против того, чтобы стать твоей рабыней, — призналась она.

— Ты заслужила свою свободу, — сказал матрос. Он протянул руку к складкам ее одежды и извлек из их недр снятый маленькой воровкой у него с запястья браслет.

Тина надула губки, но тут же рассмеялась.

— Твой кошелек! — весело крикнула она и, бросив оторопевшему молодому матросу только что извлеченный у него из-за пояса кошель, побежала к вытащенному на берег баркасу, на котором нам предстояло возвращаться на «Терсефору».

Матрос кинулся было ее преследовать, но уже через несколько шагов отказался от этой бесполезной затеи. Он наклонился, набрал пригоршню мелких камешков и бросил их вслед девушке. Камешки забарабанили ей по спине.

— Ну, я тебя еще встречу в Порт-Каре! — с наигранной суровостью пообещал он.

— Обязательно встретишь, — не стала спорить она. — И тогда уж берегись!

Последнее предупреждение, казалось, придало сил молодому матросу. Увидев его, со всех ног бегущего к баркасу, Тина испуганно взвизгнула и бросилась в воду. Не добегая до баркаса, Турус тоже исчез в волнах и через считанные мгновения снова показался над поверхностью воды, сжимая в объятиях вырывающуюся девушку. Вскоре ему, очевидно, надоело сдерживать ее отчаянное сопротивление, и он пару раз окунул ее в воду. Затем, все так же держа девушку за волосы, повел ее, присмиревшую, к берегу. Здесь он бросил девушку на песок, повалился на нее сверху и осыпал ее лицо поцелуями. До нас то и дело доносился их веселый смех, сопровождавший каждую попытку маленькой воровки дотянуться до браслета или кошелька молодого матроса.

Мои воины и охотники Марленуса, наблюдавшие за поединком, вторили им дружными взрывами хохота. Думаю, маленькая, изящная Тина и молодой обаятельный Турус еще не раз увидятся в Порт-Каре, и встречи их будут отнюдь не случайными.

Мы с Марленусом оставили молодых людей и вернулись к своим делам.

— Я хочу получить эту женщину, — сказал Марленус, указывая на стоящую на коленях Миру.

— Пожалуйста, хозяин, не отдавайте меня ему! — обращаясь ко мне, взмолилась разбойница.

— Она предала меня, — пояснил великий убар. — Ее следует проучить.

— Хорошо, — согласился я. — Она ваша.

Марленус взял оцепеневшую от ужаса разбойницу за волосы и отшвырнул ее в сторону, туда, где уже лежала на песке, ожидая своей участи, бывшая предводительница женщин-пантер — Хура.

Вскоре им обеим предстоит длительное путешествие в Ар. Они будут идти прикованными к седлу тарлариона, на котором торжественно въедет в свой город вернувшийся с победой великий убар. Позднее, облаченные в прозрачные шелка, с колокольчиками на щиколотках, они станут прислуживать и всячески развлекать великого убара в Садах Удовольствий: подавать ему фрукты и вино, услаждать его слух своим пением, а его глаза — своими танцами. Они будут служить ему великолепным напоминанием об этой экспедиции в северные леса, из которой он, как всегда, вернулся окрыленный славой и успехом. Интересно, рассказывая об этом походе своим сотрапезникам, упомянет ли убар хоть словом о Боске из Порт-Кара? Не думаю. Подобная откровенность значительно преуменьшит славу, выпавшую на долю самого великого убара. Ведь он всегда остается победителем. И по-другому быть не может.

Не то что я, неспособный пошевелить даже пальцем онемевшей руки или ноги. Я с особой остротой ощутил сырость дующего с моря пронизывающего ветра.

— А эти люди, — продолжал тем временем Марленус, указывая на Саруса и его воинов, — должны быть доставлены в Ар и подвергнуты публичному наказанию.

— Нет, — ответил я.

Над берегом воцарилась мертвая тишина.

— Это мои пленники, — сказал я. — Их захватил я сам и мои матросы.

— Но я хочу забрать их себе! — сказал Марленус.

— Нет, — повторил я.

— Я хочу предать их публичной казни на стенах города, — пояснил Марленус. — Это будет ответом Ара на происки Чембара с Тироса.

— В данной ситуации ответ Тиросу должен давать не Ар, а я сам, — сказал я.

Мы посмотрели друг на друга.

— Хорошо, — сказал наконец Марленус. — Ответ Тиросу — за тобой.

Я перевел взгляд на Саруса. Закованный в цепи, он не спускал с меня удивленных глаз.

Он все потерял в этой экспедиции. Так же как и я. Мы оба потерпели поражение.

— Освободите их, — приказал я.

— Нет! — воскликнул Марленус.

Сарус и его воины остолбенели от неожиданности.

— Верните им оружие, — продолжал я, — и дайте продовольствия и лекарств. Им предстоит долгий и опасный путь. Помогите им перевязать раненых.

— Не делай этого! — закричал Марленус. Я обернулся к Сарусу.

— Двигайтесь на юг вдоль берега, — сказал я, — и держитесь подальше от обменных пунктов.

— Я так и поступлю, — пообещал Сарус.

Позади меня раздался ропот охотников Марленуса.

Я услышал, как их мечи с тяжелым звоном рванулись из ножен.

— Нет! — остановил своих людей Марленус. Над берегом повисла напряженная тишина.

Мы стояли друг против друга, разбившись на две большие группы. Рядом я чувствовал напрягшееся тело Ширы. Разбойницы Хуры, закованные в цепи, поспешно отошли назад. Лежащие на песке Хура и Мира испуганно вжались в землю. Мои матросы, даже те, кто еще держал в объятиях девушек Вьерны, плотнее сгрудились вокруг капитанского кресла. Оставленные ими девушки поспешили следом и встали с ними плечом к плечу.

Марленус пробежал глазами по их застывшим в напряженном ожидании лицам. Наши глаза встретились.

— Освободить их! — приказал Марленус.

Цепи с рук тиросцев упали на землю. Им принесли продовольствие и медикаменты.

— Верните Сарусу его меч, — сказал я.

Предводителю тиросцев протянули его собственный меч. Воинам возвратили оружие.

Сарус неподвижно стоял и смотрел на меня.

— Ты проиграл, — сказал я ему.

— Мы оба проиграли, — ответил он.

— Уходи, — сказал я.

Сарус повернулся и пошел вдоль берега. За ним потянулись его воины. Мы долго смотрели им вслед, пока они не исчезли за поворотом берега. Никто из них не оглянулся.

— Разрушить лагерь, — приказал Марленус.

Его воины бросились вырывать из земли глубоко вбитые колья. Это заняло у них не так много времени, гораздо меньше, чем у тиросцев ушло на постройку. Вскоре вся дружина снова собрались возле великого убара.

— Уходим, — скомандовал Марленус. Охотники вместе с караваном невольниц двинулись к лесу.

Марленус обернулся ко мне. Он был недоволен. Наши глаза встретились.

— Не смей появляться в Аре, — предупредил он.

Я не ответил: у меня не было никакого желания с ним разговаривать.

— Даже не пытайся появиться в Аре, — повторил он и, нахмурившись, пошел за своими людьми.

Вскоре все они скрылись среди густых деревьев. Они возвратятся в свой лагерь, разбитый к северу от Лауриса, где их дожидаются тарны. Они поднимутся в небо и возьмут направление на Ар, и Хура, конечно, будет привязана к седлу великого убара.

Я смотрел им вслед.

Марленус привезет с собой в качестве рабынь Хуру и Миру — двух предводительниц лесных разбойниц, стремившихся его обесчестить, приуменьшить его славу, его величие. Здесь же будут находиться и еще несколько женщин-пантер, закованных в цепи, обнаженных, покорностью своею подчеркивающих значимость одержанной великим убаром победы. Тиросцы, желавшие поражения великого убара, в большинстве своем погибли, а оставшиеся в живых еще позавидуют мертвым, ибо им суждено быть проданными в рабство. Даже корабль их перешел в качестве трофея во владение некоему Боску из Порт-Кара, немного помогшему великому убару одержать очередную победу.

Марленус отправился в северные леса поймать Вьерну и освободить женщину по имени Талена. С первой частью поставленной задачи великий убар справился как нельзя более успешно, и, мало того, завоевав, подчинив себе гордую предводительницу лесных разбойниц, он с обычным для себя великодушием подарил ей свободу. Разве этот величественный жест не достоин истинного убара? Что же до второй части намеченного плана, касающейся освобождения этой женщины — как там ее? ах да, Талена, — то обстоятельства сложились таким образом, что это мероприятие стало недостойным внимания убара. Эта женщина обратилась к нему с просьбой внести за ее освобождение выкуп, тем самым признавая себя рабыней. Да, прежде между ними существовали кое-какие родственные отношения, но он их, безусловно, немедленно прервал, поскольку у убара не может быть ничего общего с рабыней. Уже сам по себе интерес к судьбе простой рабыни не достоин внимания убара. Если ему подобает освободить ее как бывшую гражданку Ара, что ж, он отдаст такое распоряжение, но, право же, это сущая мелочь. Он даже не удосужился поинтересоваться у Вьерны о ее местонахождении, да и сама предводительница разбойниц — горианка до мозга костей — не посмела унизить великого убара, занимая его внимание подобной чепухой. Вьерна почитала его, Марленуса, превыше любого другого мужчины Гора. Она не могла позволить себе нанести ему какое-либо оскорбление. Очевидно, она сама послала двух своих женщин, охранявших эту самую Талену, в его, Марленуса, лагерь, расположенный к северу от Лауриса, чтобы они доставили к убару эту рабыню и он смог — взглядом не убара, но мужчины — посмотреть, заинтересует ли его эта невольница или нет.

Она, конечно, сумеет вызвать у него интерес; я в этом не сомневался. Как не сомневался и в том, что любые попытки посягательства на честь и величие убара будут немедленно пресечены.

Я окинул взглядом вырванные из земли и разбросанные на берегу колья, еще недавно представлявшие собой укрепление лагеря тиросцев.

— Турнок, — сказал я, — соберите эти колья и разожгите из них большой сигнальный костер.

Он ответил мне печальным взглядом.

— На него некому будет смотреть, — тихо произнес он. — Но я разожгу костер. Я сделаю его таким, что свет от него будет виден пасангов на пятьдесят.

Я и сам не знал, почему во мне родилось желание разжечь здесь сигнальный костер. Мало кому на Горе удастся его увидеть. И уж конечно никто даже не взглянет сюда с планеты Земля. Но если кто и заметит полыхающий на далеком берегу одинокий огонек костра, как поймет он, что означает этот затерявшийся среди бескрайних диких северных просторов маяк, если даже я сам не знаю, зачем его зажег?

Я повернулся к Шире.

— Ты достойно вела себя в лагере тиросцев, — сказал я. — Ты свободна.

Накануне вечером я уже подарил свободу Винке, своей верной рыжеволосой помощнице, и двум бывшим пага-рабыням — темноволосой и девушке со светлыми волосами. Позднее им будет предложено золото и их с почестями доставят в их родные города.

— Очень хорошо, — ответила Шира. В глазах ее стояли слезы. Она уже знала, что я выпущу ее на волю.

— Калеке не нужны красивые рабыни, — пробормотал я.

Девушка прижалась губами к моей ладони.

— Я люблю вас, мой дорогой Боск, — едва слышно произнесла она.

— Это означает, что ты изъявляешь желание со мной остаться? — уточнил я.

— Нет, — рассмеялась она.

Я понимающе кивнул.

— Нет, мой дорогой Боск, — повторила она, — и вовсе не потому, что вы калека.

Я ответил ей удивленным взглядом.

— Мужчины вообще многого не способны понять, — снова рассмеялась Шира. — Они такие глупые. Но женщины еще глупее, потому что они их любят.

— Ну, так оставайся со мной, чего ты мучаешься? С тобой я буду чувствовать себя гораздо умнее! — съязвил я.

Она покачала головой.

— Нет, — печально ответила она. — Не мое имя бормотали вы, лежа в горячечном бреду в каюте «Терсефоры».

В ее голосе слышались слезы.

Я отвернулся. Отвернулся к Тассе, медленно катящей свои вечные волны.

— Я желаю вам всего самого хорошего, мой дорогой Боск из Порт-Кара, — тихо произнесла девушка.

— И тебе всего самого доброго, Шира, — пробормотал я.

Ее губы снова на короткое мгновение коснулись моей ладони, и она тут же подбежала к Турноку, нетерпеливо ожидая, пока он снимет с нее ошейник и она сможет, как Вьерна, раствориться в бескрайних просторах северного леса.

Марленус сказал, что этот проклятый ветер вышибает из глаз слезу. Теперь и я почувствовал, что он был прав.

— Римм, — позвал я.

— Да, капитан? — откликнулся он.

— Ты — капитан «Рьоды». Приказывай с приливом поднять якорь.

— Слушаюсь, капитан, — ответил он.

— Ты знаешь, что тебе следует делать? — поинтересовался я.

— Да, — сказал он. — Я продам тех тиросцев, что управляли во время перехода «Рьодой» и «Терсефорой», на невольничьих рынках Порт-Кара.

— И все? — спросил я.

Он усмехнулся.

— Но перед этим мы поднимемся вверх по Лаурии и дойдем до Лауриса. Мы ведь так до конца и не расплатились с Церкитусом, владельцем таверны, что столь любезно предоставил нам своих рабынь и отравленное наркотиками вино. Я думаю, мы спалим его таверну, а девиц его закуем в цепи и доставим на невольничьи рынки Порт-Кара.

— Жестокий ты человек, Римм, — сказал я. — Но здесь с тобой трудно спорить.

— Я только не решил еще, как быть с Церкитусом, — признался Римм.

— А что тут решать? Деньги его заберем и раздадим в Лаурисе тем, кто победнее. Вот и все.

— Ну а с самим Церкитусом что делать?

— А ничего! Надаем ему плетей да отпустим подобру-поздорову, хоть нищего, зато живого. Пусть ходит по улицам и за медную монетку рассказывает всем и каждому о том, как отомстил ему за предательство человек из Порт-Кара.

— Думаю, после этого в Лаурисе найдется не много желающих нападать на наши корабли, — усмехнулся Римм.

— Я тоже на это надеюсь, — согласился я.

— Пойду отдам необходимые распоряжения, — сказал Римм.

— Да, капитан, принимайся за свои обязанности, — ответил я.

Римм с Карой направились к баркасу.

По берегу разбредались разбойницы Вьерны, выскользнувшие из объятий моих матросов. Одни из них уходили со слезами на глазах, другие, наоборот, со счастливой, хотя и грустной улыбкой на лице, но все они, как по команде, останавливались у кромки леса и долго, с тоской смотрели на тех, с кем на этом берегу их совершенно случайно свела судьба.

Вдруг одна из девушек сорвалась с места и, не чуя под собой ног, помчалась обратно, на берег. Она подбежала к своему матросу, опустилась перед ним на колени и в символическом жесте подчиняющейся рабыни протянула к нему руки, скрещенные в запястьях, словно для того, чтобы их связали. Я видел, как матрос поднял ее на ноги и властным жестом — жестом хозяина — отдал девушке распоряжение занять место в баркасе. Новоиспеченная рабыня с радостью бросилась выполнять первое указание своего повелителя.

И тут, к моему удивлению, окрыленные примером подруги, молодые разбойницы одна за другой кинулись к ногам мужчин, впервые пробудивших в них женщину.

Последней из бежавших по берегу была Рейна, разбойница, с которой я провел ночь в лагере Марленуса. Она долго колебалась, прежде чем решиться на этот отчаянный шаг, но тем не менее сейчас с громким криком бежала к тому единственному мужчине, которого сделала своим избранником.

Вот она опустилась перед ним на колени, покорно склонила голову и через мгновение тоже получила приказ занять место в баркасе — короткий и властный приказ хозяина, приказ повелителя.

В лесу Вьерне придется долго ожидать своих девушек, прежде чем она поймет, что ни одна из них не вернется.

Только сейчас я в полной мере оценил всю мудрость ее затеи. Она узнала прикосновение мужчины, прикосновение Марленуса, и оно напугало ее, напугало до такой степени, что она позволила ему лишь коснуться кончиков своих пальцев, но не тела, поскольку боялась не совладать с собой, ответить на его призыв. Во Вьерне, как и во многих других подобных ей натурах, одновременно уживалась как потребность к ощущению свободы, так и потребность ощущать себя подчиненной.

Природа этих переживаний очень сложна и может быть разделена на противоположные скрытые стремления лишь умозрительно. Гориане с присущей им склонностью упрощать психологические и философские основы человеческой природы не мудрствуя лукаво объясняют подобные психологические нюансы изначальной, врожденной тягой мужчины к свободе, а женщины — к подчинению, но даже они не способны отрицать всей сложности механизма возникновения подобных стремлений. В понимании гориан, к примеру, свободная женщина пользуется такими же — или, точнее, почти такими же — правами и уважением, как и свободный горианский мужчина. Даже рабовладелец или охотник за людьми, заполучивший в свои руки свободную женщину, будет обращаться с ней с определенной долей сострадания и заботы, но лишь до того момента, пока ее тела не коснется клеймо рабыни. Тут его поведение немедленно и в корне меняется. Она превращается для него в обыкновенное животное, которое требует соответствующего к себе отношения. Гориане искренне полагают, что каждая женщина имеет своего хозяина — реально существующего или живущего лишь в ее воображении, — рядом с которым ее природная сущность — сущность стремящейся к подчинению, сгорающей от страсти рабыни — способна раскрыться и проявить себя в полной мере. Нередко потребность в подобном мужчине-хозяине в женщине столь велика, что он является ей во сне, в ее девичьих грезах и фантазиях и она начинает бояться встретить его в реальной жизни. К тому же зачастую подобный образ настоящего мужчины в сознании женщины связан с ее обращением в рабство, что продиктовано историческими традициями развития горианской культуры.

Повсюду на Горе вы увидите сотни и тысячи женщин в цепях и ошейниках. Обращение в рабство, согласно горианской традиции, является институтом совершенно обоснованным, социальным, позволяющим женщине выжить в тех чрезвычайно суровых для нее условиях, которые порождают тенденции исторического развития планеты. Именно обращение в рабство создает ту атмосферу, которая в наибольшей степени способствует раскрытию всех заложенных в женщине природой наилучших черт, включая и зачастую неосознаваемое стремление к подчинению мужчине.

Гориане в своем сознании ни в коей мере не вычленяют человека из окружающего мира; они в значительной степени отождествляют себя с природой. В их понимании мужчина и женщина представляют собой существ животного мира, наделенных специфическими биологическими свойствами и набором генетической информации, комплекс которой сформировался в течение десятков тысяч предыдущих поколений на основе естественного и полового отбора. Тем не менее, хотя действия человека в целом продиктованы эволюционным процессом и зависят от унаследованных им тенденций и отношений между полами, механизм его поведения не может рассматриваться как простая реакция на окружающую среду. Внешние обстоятельства лишь определяют наиболее благоприятное, но вовсе не обязательное поведение в той или иной ситуации. Женщина, как и мужчина, является столь же сложным продуктом генетического развития человека, сформированным на основе естественного и полового отбора. Фактор естественного отбора предоставляет женщине, стремящейся принадлежать мужчине, сохранить с ним длительные отношения, иметь от него детей, растить и воспитывать их, то есть реализовать определенное ей природой предназначение, несравненно больше шансов для продления рода, нежели женщине, по тем или иным причинам избегающей связи с мужчиной и отказывающейся иметь детей.

В биологическом смысле свобода женщины не имеет никакого смысла. Тип любящей матери, продолжательницы рода, является единственным участвующим в эволюционном развитии типом женщины. Естественно, что до сегодняшнего дня сумели дожить лишь те женщины, в которых инстинкт сохранения рода оказался достаточно силен, в противном случае им не суждено было появиться на свет. Воробьиха-мать кормит своих детенышей вовсе не потому, что общество пернатых накладывает на нее эту обязанность, исходя из каких-то моральных норм или социальных установок. В подобном ключе, но выдвигая на первый план несколько иные задачи, можно охарактеризовать и функцию полового отбора. При этом следует отметить, что выбор партнера принадлежит именно мужчине, как существу более сильному; в противном случае, окажись женщина сильнее, человечество могло пойти совершенно иным путем развития, и не исключен вариант, при котором оно пришло бы к той форме существования, что встречается у некоторых разновидностей пауков, где после оплодотворения более сильная самка пожирает своего, очевидно, любящего ее, но не способного постоять за себя супруга.

Какое счастье сознавать, что нам это пока не грозит!

Нет ничего удивительного в том, что испокон веков мужчины выбирали себе в жены женщин определенного типа. В частности благодаря этому женская половина общества сейчас несравненно красивее, чем она была несколько тысячелетий назад. Приятно сознавать, что к этому приложили руку мы, мужчины. Подобным же образом женщина излишне самостоятельная, мужеподобная, глупая, сварливая и злая никогда не являлась желанной кандидатурой для создания супружеских отношений. Кому придет в голову обвинить мужчину в том, что он не хочет делать свою жизнь несчастной? Конечно, он будет стремиться выбрать себе красивую, умную, способную на любовь и самопожертвование супругу. Именно так поступали бы и женщины — будь у них такое право: они выбирали бы себе самых умных, энергичных и сильных мужчин. Несмотря на пропаганду любого толка, немного найдется среди женщин тех, кто искренне в глубине сердца желал себе в супруги недалекого, хилого, женоподобного мужчину; вовсе не они являются наиболее частыми персонажами их сексуальных фантазий.

Вот почему гориане искренне считают, что в самой природе мужчины заложено стремление обладать, а в природе женщины — отдаваться.

Я наблюдал, как девушки Вьерны, принадлежащие уже не ей, а своим новым хозяевам, занимали места в баркасе.

Вьерна не просто предоставила своим разбойницам возможность выбора; она заставила их сделать выбор. Интересно, ждет ли она еще возвращения в лес хотя бы одной из них? Она сама нарядила их в шелка, вдела серьги им в уши. Вероятно, она уже потеряла надежду их дождаться.

Ее разбойницы — теперь обычные рабыни — терпеливо дожидались момента, когда баркас отчалит от берега и доставит их на «Рьоду» и «Терсефору». Они сделали свой выбор, предпочли покориться мужчинам, послушались голоса своей женской сути.

Вьерне придется в одиночестве охотиться в лесах. Она хотела свободы, и она ее получила. Она будет гордой и независимой в окружающих ее бескрайних лесных просторах, но останется в одиночестве. Интересно, сколько ночей проведет она без сна, сжимая в руке подаренный ей Марленусом перстень и глотая катящиеся по щекам слезы? Гордость непреодолимой стеной встала между нею и ее женским началом. Она останется в одиночестве, и никто не заметит в ее ушах небольшие изящные серьги, которые она так и не сняла. Эти серьги вдели ей в уши по приказу Марленуса, когда он еще был ее хозяином. Оставаясь свободной, она не сможет забыть — даже если очень захочет, — что некогда она находилась в полном его подчинении. Возможно, время от времени Вьерна будет тосковать по ошейнику убара так же сильно, как и по его прикосновению. Она сделала свой выбор, предпочла независимость, не променяла ее даже на трон убары Ара.

Ее девушки тоже сделали свой выбор. Вьерна осталась свободной. Они превратились в покорных рабынь. Я бы не взял на себя смелость судить, кто из них сейчас счастливее. Вон они сидят в баркасе с покорным видом. Руки их связаны за спиной кожаными ремнями. Новообращенные рабыни еще держатся скованно и стыдятся друг друга, но лица их не кажутся несчастными. Интересно, пожалела ли хотя бы одна из них о принятом решении? Хотя, если и пожалела, сейчас уже все равно слишком поздно. Руки их связаны за спиной. Но девушки не выглядят несчастными. Они откликнулись на голос своей женственности. Они отдали себя кандалам и — любви. И возможность сделать этот выбор предоставила им Вьерна, сама отказавшаяся от него.

Где-то в лесах сейчас, одинокая и свободная, бродит женщина-пантера. Имя ее — Вьерна. Пусть охота ее будет удачной.

Интересно, отправится ли она когда-нибудь в Ар, повидать своего убара, или, может, он сам снова решит поохотиться в северных лесах и предоставит ей еще один шанс изменить свою жизнь? Нет, едва ли.

«Женщина, что с нее возьмешь?» — сказал о ней Марленус и тем не менее подарил ей перстень с печатью Ара. Интересно, понимает ли Вьерна, что из женщин носить этот перстень имеет право только убара Ара?

— Мы сложили колья в форме башни, — прервал мои размышления Турнок. — Маяк получится отличным.

Я оглянулся. На громадном валуне высилась сложенная из кольев четырехугольная пирамида.

— Облейте ее маслом.

— Да, капитан, — ответил Турнок.

Я сидел в капитанском кресле, далеко от воды, закутанный в теплые покрывала, но мне все равно было холодно.

Костер разожгли. Языки пламени быстро взбежали на самую верхушку пирамиды. Да, маяк будет виден пасангов за пятьдесят отсюда, не меньше.

Я отвернулся. Вокруг меня стояли мои матросы.

— Приведите сюда рабыню Руиссу, — распорядился я, — ту, что была в банде Хуры.

Я услышал, как плеть Илены дважды опустилась на плечи бывшей разбойницы. Стиснув зубы, Руисса вышла вперед и опустилась на колени перед моим креслом. На ней был ошейник, от которого протянулись тонкие цепи, соединяющиеся с наручниками и ножными кандалами. Еще дважды плеть Илены прошлась по плечам девушки, и я заметил, как в этих местах у нее протянулись кроваво-красные полосы.

— Отойди отсюда, — приказал я Илене, стоящей с плетью наготове над низко склонившей голову разбойницей.

С видом человека, выполняющего чрезвычайно важную задачу, Илена отступила в сторону. На девушке была белая шерстяная туника грубой вязки, а горло ей стягивал надетый мной ошейник.

— Эта женщина, — показал я Турноку на Руиссу, — осталась в лагере Саруса охранять своих подруг по банде, опоенных наркотиками.

Турнок понимающе кивнул.

— У нее был лук и стрелы, — продолжал я. — Она могла меня убить.

Турнок усмехнулся.

— Какой участи заслуживает она, как ты считаешь? — спросил я у своего верного помощника.

— Это право моего капитана — определить ее судьбу, — ответил Турнок.

— А тебе не кажется, что это смелый поступок? — поинтересовался я.

— Это действительно поступок смелого человека, капитан, — ответил Турнок.

— Освободи ее, — приказал я.

С легкой усмешкой на лице Турнок быстро отомкнул ключом запоры на ошейнике и кандалах, украшавших руки и ноги пленницы.

Руисса подняла на меня недоумевающий взгляд. Она, казалось, не понимала, что происходит.

— Ты свободна, — сказал я ей. — Можешь идти.

— Спасибо, капитан, — едва слышно произнесла девушка.

— Уходи, — велел я.

Руисса обернулась и взглянула на Илену. Бывшая жительница Земли невольно отшатнулась.

— Позвольте мне остаться еще ненадолго, капитан, — попросила Руисса и в ответ на мой вопрошающий взгляд пояснила: — Я хочу провести обряд поединка на ножах.

— Хорошо, — сказал я.

Пытавшуюся убежать Илену схватили за руки. Она страшно испугалась. Принесли два кинжала. Один из них вручили Руиссе, второй вложили в негнущиеся пальцы Илены. После этого обеих девушек поставили в освобожденном для них круге перед моим креслом.

— Я… я ничего не понимаю, — пробормотала Илена.

— Что тут понимать? Тебе предстоит поединок на ножах. Будете драться насмерть, — пояснил я.

— Нет! — закричала Илена; из глаз ее хлынули слезы. Она отшвырнула кинжал. — Я не стану!

— На колени! — приказала ей Руисса.

Илена проворно опустилась перед ней на колени.

— Пожалуйста, не причиняй мне никакого вреда, — взмолилась Илена.

— Обращайся ко мне как к своей госпоже, — сказала ей Руисса.

— Пожалуйста, госпожа, не делайте мне больно, прошу вас, — глядя в глаза своей новой повелительнице, пробормотала Илена.

Ее испуганный вид рассмешил Руиссу.

— Без плети ты уже не кажешься такой гордой, рабыня, — усмехнулась она.

— Так и есть, госпожа, — едва слышно ответила Илена.

Двумя ударами ножа Руисса распорола по бокам шелковую накидку Илены. Легкая материя соскользнула к ногам девушки. Руисса подняла с земли кандалы, которые еще недавно сковывали ее тело, и защелкнула верхнее пристяжное кольцо цепи за ошейник Илены. После этого она надела наручники на запястья стоящей перед ней на коленях девушки, а ножные кандалы заперла у нее на щиколотках.

— С вашего позволения, капитан, — обратилась ко мне Руисса.

Я утвердительно кивнул.

Она подняла лежавшую на земле плеть, которая благодаря Илене так часто прогуливалась у нее по плечам, и, широко размахнувшись, стегнула Илену. Ее бывшая надсмотрщица истошно закричала.

— Не бейте! — взмолилась она, захлебываясь слезами. — Пожалуйста, не бейте меня, госпожа!

— Мне нет дела до просьб какой-то ничтожной рабыни, — в присущей для Илены высокомерной манере ответила ей Руисса.

Девушка избивала свою рыдающую бывшую надсмотрщицу до тех пор, пока у той не иссякли последние силы и она не уронила голову на песок.

Тогда Руисса отшвырнула плеть и, не говоря ни слова, исчезла в лесу.

Илена лежала на земле, тихонько всхлипывая и размазывая слезы по щекам. Все ее тело было испещрено длинными кроваво-красными полосами.

— На колени, — приказал я.

Илена торопливо поднялась на колени и испуганно посмотрела на меня.

— Когда доставите на «Терсефору», заприте ее в трюме вместе с остальными рабынями, — распорядился я.

— Прошу вас, не нужно, хозяин, — простонала Илена.

— И проследите, чтобы она была продана на невольничьем рынке Порт-Кара.

Илена разрыдалась с новой силой. Ее подхватили под руки и оттащили в сторону. Я выполню свое обещание: она будет выставлена на невольничьем рынке одного из самых крупных работорговых городов Гора. Возможно, ее купит кто-нибудь с южных островов, с Шенди или Бази, а может, купец с севера — с Торвальдсленда, Сканьяра или Ханджера. Или, может, она попадет на другой конец Тассы — на Таборг или Асферикс, или, наоборот, будет увезена в глубь материка, в Ко-ро-ба, Тентис или даже в сам Ар. Кто знает, как сложится ее судьба? Бросят ли девушку вместе с десятком других рабынь в повозку, идущую в затерявшуюся среди бескрайних пустынь Турию или та же повозка доставит ее к одному из племен народа фургонов: к тачакам, кассарам, катайям или паравачам? А может, ее приобретут для себя ренсоводы с заболоченной дельты долины Воска или какой-нибудь крестьянин из небольшого, отрезанного от всего остального мира хутора? Кто знает, как сложится ее судьба? Едва ли кто-нибудь возьмет на себя смелость предугадать.

Я оглянулся на «Рьоду» и «Терсефору». Матросы Римма уже подготовили «Рьоду» к отплытию.

— Отнесите мое кресло в баркас, — распорядился я.

Четверо матросов подхватили мое кресло и без всяких усилий подняли его вместе со мной.

— Подождите, — остановил я их.

— Капитан! — звал меня чей-то голос. — Я поймал двух женщин!

Я увидел одного из матросов, оставленных мной наблюдать за подходами к тому месту, где мы находились. Он направлялся к нам, толкая перед собой двух женщин в шкурах лесных пантер. Руки пленниц были стянуты за спиной кожаным ремнем, на месте их удерживала толстая ветвь, которой они были привязаны к шее.

Мне они показались незнакомыми.

— Они шпионили за нами, — сообщил матрос.

— Нет, — ответила одна из девушек, — мы искали Вьерну.

— Сними с них одежду, — распорядился я. Женщину всегда проще заставить говорить, когда она раздета.

Я уже начал догадываться, кто эти девушки.

— Говори! — приказал я той из них, которая посимпатичнее.

— Мы находимся на службе у Вьерны, — ответила девушка, — но мы не из ее банды.

— Вы должны были охранять некую рабыню, — подсказал я.

Они обменялись удивленными взглядами.

— Да, — кивнула моя собеседница.

— И эта рабыня — дочь Марленуса, убара Ара, не так ли?

— Да, — изумленно пробормотала девушка.

— Где она?

— Когда Марленус отрекся от нее, — испуганно отвечала моя собеседница, — она перестала представлять собой ценность, и Вьерна через Миру распорядилась выставить ее на продажу.

— Сколько же вы за нее получили? — поинтересовался я.

— Десять золотых, — ответила девушка.

— Это высокая цена за девчонку без родственников, без кастовой принадлежности, — заметил я.

— Она очень красивая, — попыталась возразить ее подруга.

— Капитан хотел приобрести ее сам? — догадалась первая девушка.

Я рассмеялся.

— Я бы не отказался купить ее.

— Не сердитесь на нас, капитан! — воскликнула моя миловидная собеседница. — Мы этого не знали!

— Деньги все еще у вас? — поинтересовался я.

— Да, — ответила девушка. — Они в кошельке.

Я взглянул на Турнока, и он протянул мне небольшой кожаный кошель. Я развязал шнурок и высыпал на ладонь десять золотых монет, долгое время рассматривал их, затем крепко сжал в руке. Эти монеты были единственной имевшей хоть какое-то отношение к Талене вещью, которую я впервые за долгие годы смог подержать в руках.

Во мне поднялась волна гнева и разочарования. Я швырнул монеты на землю.

— Отпусти их, — сказал я Турноку. — Пусть идут.

Девушки смотрели на меня, ничего не понимая. Им развязали руки и снова надели на них шкуры лесных пантер.

— Найдите Вьерну и отдайте ей эти деньги, — сказал я.

— Вы не собираетесь сделать нас своими пленницами? — удивилась моя миловидная собеседница.

— Нет. Отыщите Вьерну. Отдайте ей эти деньги.

Они принадлежат ей.

— Мы обязательно это сделаем, капитан, — пообещала девушка.

Они собрались уходить.

— Кому вы ее продали? — поинтересовался я.

— Мы продали ее на первый проходивший мимо корабль, — ответила девушка.

— И кто был капитаном этого корабля? — спросил я.

— Самос, — сказала девушка. — Самос из Порт-Кара.

Я жестом показал, что они могут быть свободны.

— Отнесите меня на баркас, — попросил я матросов. — Я бы хотел вернуться на «Терсефору».

Тем же вечером я сидел на кормовой палубе «Терсефоры».

По окрашенному последними предзакатными лучами солнца небосводу медленно ползли легкие облака. На западном побережье Тассы, в местечке, расположенном значительно севернее Лидиуса, на пустынном каменистом берегу, поросшем бескрайними дикими лесами, горел маяк, отмечая собой место, где прежде стоял укрепленный лагерь — там совсем недавно не на жизнь, а на смерть сражались воины, в пылу битвы рождались герои и люди, чьи имена не достойны даже упоминания.

Прежде чем поднять якорь, мы вылили в прозрачные воды Тассы глоток вина и высыпали пригоршню соли.

Я сидел на кормовой палубе «Терсефоры», закутанный в теплые покрывала, и не спускал глаз с медленно удаляющегося берега и пылающего на нем костра-маяка.

Мне снова вспомнились Арн, Римм и Турнок, Хура и Мира, Вьерна, Гренна и Шира. Вспомнились Марленус из Ара и Сарус с Тироса, вспомнились Илена и Руисса. Все они прошли перед моими глазами. Перед мысленным взором замелькали улицы Лидиуса и порт Лауриса, побежали бесконечные тропы северных лесов.

Я горько усмехнулся.

Боск из Порт-Кара, такой мудрый и дерзкий, знающий и настойчивый, пришел покорять эти леса. Минуло всего лишь несколько дней, и вот он, как изувеченный ларл, зализывающий раны, понурый и злой возвращается обратно в свое логово.

Я снова оглянулся на пылающий костер-маяк. Едва ли кто сумеет догадаться, зачем он здесь зажжен. Я сам этого не знаю.

Скоро от него останется лишь пепел и несколько головешек, да и их настойчивые дожди и ветер не замедлят стереть с лица этого не обезображенного человеческим присутствием берега. Безмятежную гладь песков снова будут покрывать лишь отпечатки лап редких северных птиц, столь похожие на крохотное воровское клеймо. Но и им не продержаться здесь долго: терпеливые волны старательно смоют все следы с изменчивого лика песчаного берега.

И не увижу я Талену в Порт-Каре, и никогда не верну ее Марленусу из Ара.

Холодно. Я совершенно не чувствую левую половину тела.

— Отличный ветер, капитан, — заметил подошедший Турнок.

— Да, ветер что надо, — ответил я. — Попутный. Я слышал, как скрипят снасти под ветром, наполняющим паруса «Терсефоры».

Шаги Турнока стихли у меня за спиной; он спустился на гребную палубу.

Интересно, неужели Па-Кур, предводитель убийц, до сих пор жив? Нет, это слишком невероятно. И почему эта мысль вообще пришла мне в голову?

До меня донесся пронзительный крик одинокой морской чайки.

В горячечном бреду я повторял имя Веллы. Почему бы это? Не понимаю. Я давно уже не испытываю к ней никаких чувств. Она пошла против моей воли. Она убежала с Сардара именно в тот момент, когда я — для ее же собственного блага — сделал все, чтобы целой и невредимой возвратить ее на Землю.

Это было очень смело с ее стороны.

Но ей не повезло: она стала рабыней. Она потерпела неудачу. Проиграла. С кем не бывает?

Я оставил ее там же, где и нашел.

«Ты не знаешь, что такое быть пага-рабыней!» — кричала она мне вслед.

А зачем мне это знать?

Я оставил ее в ошейнике Сарпедона — еще одну из сотен таких же рабынь, прислуживающих в тавернах Лидиуса.

Она умоляла меня купить ее. Купить, как покупают рабынь. Значит, она осознает себя рабыней. Значит, она и есть рабыня.

Я рассмеялся.

И почему это я выкрикивал ее имя в горячечном бреду? Не знаю. Меня, свободного человека, не может хоть сколько-нибудь интересовать судьба простой рабыни.

Руки мои непроизвольно крепче стиснули подлокотники кресла.

Где-то вдалеке постепенно темнеющее небо освещало багровое зарево костра-маяка, разожженного по моему приказу на диком безлюдном берегу, в десятках пасангов к северу от Лидиуса. Я и сам не знаю, зачем приказал разжечь костер. Может, он просто отмечает место на берегу, в целом Горе известное лишь ему, костру, так же как и нам — тем, кто его покинул?

Именно здесь, на этом месте, я на какой-нибудь ан снова вспомнил о том, что такое честь. Пусть же этот маяк хотя бы на короткий миг снова и снова напоминает мне об этом. Пусть хотя бы этот костер — если не люди — хранит память о том, что здесь произошло.

— Турнок! — позвал я. — Я совсем замерз. Позови матросов. Пусть перенесут меня в каюту.

— Да, капитан, — откликнулся Турнок.

К утру от костра останется только пепел, да и тому недолго лежать на берегу: дожди и ветры сделают свое дело. Затем песчаную кромку затопчут северные морские птицы, оставляя на влажном песке свои похожие на воровское клеймо следы. Но и эти следы со временем смоет волна.

Все преходяще, все недолговечно.

— Турнок, — снова позвал я.

Когда кресло мое подняли, я бросил последний взгляд на северный небосклон. Он все еще хранил на себе отсвет костра. Я нисколько не жалею о том, что приказал его разжечь. Не важно, что немногие смогут его увидеть. Не важно, что никто не поймет его предназначения. Я и сам не знаю, зачем приказал разжечь его, но раз уж я так поступил, значит, мне действительно это было нужно.

— Отнесите меня в каюту, — попросил я.

— Да, капитан, сейчас отнесем, — сказал Турнок.

— Ветер что надо, — заметил один из матросов, когда дверь в каюту за мной закрылась.

— Да, — негромко ответил Турнок. — Попутный…