Гвардеец Гора

( Хроники противоположной Земли - 16 )

Джон Норман

Джейсон Маршал вступает в смертельную схватку на планете Гор — двойнике Земли. От исхода битвы зависит, наступит ли для него на Горе звездный час, обретет ли он воинские почести и прекрасную землянку или его опять ждут цепи раба.

1

КОРАБЛИ ВОСКДЖАРА

Большинство горианских кораблей имеют изогнутую носовую часть, которая изящно спускается в воду. Такая конструкция удобна для установки тарана.

С замиранием сердца я наблюдал, как из тумана, неясно вырисовываясь, появилась первая из галер. Она шла быстро, как живая, становясь все больше и больше, пока не ударилась о цепь.

Вокруг меня затрубили боевые рожки. Я услышал, как вдалеке эхом откликнулись на «Мире» и «Талендере».

Раздался грохот — огромная цепь ударилась о галеру, затем скрежет — тяжелый, царапающий. Он шел от поднимающейся из воды цепи. Завороженный, я смотрел на блестящую черную цепь, с которой бежали струи. Она проехалась по носовой части корабля, круша дерево и сдирая краску. Затем вся галера, подчиняясь цепи, остановилась и сошла с траверза. Я слышал хруст ломающихся весел.

— Цепь держит! — ликующе закричал Каллимах.

И тотчас другая галера ударилась о цепь левым бортом.

— Она держит! — опять закричал Каллимах. — Она держит!

Я почувствовал, как что-то пролетело мимо меня. Слишком быстро. Я не успел понять, что это было.

— Зажечь смолу! — скомандовал Каллимах. — Установить катапульты! Приготовить дротики! Лучники — на места!

На вражеском судне, стоящем напротив нашей галеры, я увидел двух стрелков. Они держали короткие, прочные корабельные луки. Лучники были на расстоянии около сорока ярдов от нас.

Я завороженно глядел на них. Они казались нереальными. Но это были враги.

— Пригнись, — заорал Каллимах.

Я припал к фальшборту и услышал низкий свистящий звук. Это летели стрелы. Одна из них ударилась о форштевень слева за моей спиной. Звук был твердым и грозным. Другая стрела отскочила от якорной цепи справа от меня, рассыпая искры от удара, и, мелькнув, исчезла в воде.

Я уловил визг натягиваемой тетивы на луках наших стрелков, готовых дать отпор.

— Стреляйте! — приказал Каллимах.

Подняв голову, я увидел, как вражеская галера отгребает назад, затем, выровнявшись, отходит от цепи. Я заметил, как другая галера в пятидесяти ярдах от нас ударилась о цепь. Над водой пронесся одобрительный гул. Казалось, что и на этот раз цепь выдержала. По другую ее сторону послышались звуки боевых рожков.

Каллимах находился на носу судна.

— Погасить смолу! — приказал он.

Я пытался что-нибудь увидеть сквозь туман. Но вражеских кораблей около цепи больше не было. Каллимах, находясь в двадцати ярдах от меня, вглядывался в марево, вцепившись в ограждение палубы.

— Осторожно! — приказал он двум кормчим, стоявшим у руля.

Внезапный порыв ветра разогнал туман. Я слышал скрип рулей и рулевых опор. Капитан гребцов приказал спустить весла на воду.

— Смотрите! — закричал Каллимах.

Он показывал на правый борт. Ветер уже пробил широкую брешь в клубах тумана. За моей спиной раздались радостные крики. У цепи, накренившись, просев кормой в воду, застыла пиратская галера. Вокруг нее плавали люди. Кроме этого корабля здесь была еще одна пиратская посудина, покореженная, накренившаяся.

— Они придут снова! — предупредил Каллимах.

Однако я подумал, что в следующий раз пираты не станут так нагло бросаться на цепь, а попытаются прорвать ее. Их нужно остановить. Их следует встретить у цепи.

— Покормить людей! — приказал Каллимах. — Ешьте побольше, парни! Сегодня будет много работы!

Я вложил меч в ножны. Воскджару пока не удалось прорваться. Тогда мне казалось, что мы сможем задержать его западнее цепи. Я был голоден.

* * *

— Они идут, парни! — закричал Каллимах.

Я прошел на нос. Туман к этому времени уже значительно рассеялся. Только остатки его еще кое-где клубились над водой.

— Запалить смолу! — скомандовал Каллимах. — Приготовить катапульты! Лучники, по местам!

В ноздри ударила вонь горящей смолы. Она тут же перебила густой естественный запах реки.

На расстоянии двухсот — трехсот ярдов я увидел несколько галер, приближающихся к цепи.

Я слышал скрип устанавливаемой катапульты. Лучники заняли свои места за плетеными укрытиями.

На палубе, тут и там, стояли ведра с песком, а на веревках висели ведра с водой. Я слышал, как разворачиваются и рассыпаются связки стрел, чтобы в нужный момент оказаться под рукой у лучника, сидящего за укрытием. В каждой такой связке обычно бывает по пятьдесят стрел.

Кое-где точильный камень терпеливо и упорно скользил по лезвию топора.

Я увидел, как Каллимах поднял руку. Стоящий за ним офицер передал сигнал дальше. На корме, ниже рулевой палубы, за сигналом наблюдал командир гребцов. Весла уже были спущены на воду.

Я сомневался, что хотя бы одна из вражеских галер попытается подойти на траверзе к цепи.

И не мог поверить своим глазам. Неужели все из-за развевающегося флага Виктории?

Я увидел, как Каллимах разрубил рукой воздух. Через секунду сигнал был передан, и «Тина» рванулась вперед.

На то, чтобы добраться до цепи, ушло меньше минуты. Кованый таран скользнул, заскрежетав, и ударил вражеское судно в центр корпуса. Куски обшивки разлетелись в щепу. Раздались крики. От удара меня сбило с ног. Я услышал, как крошится дерево. Мы на веслах отошли от вражеского судна. Оно дало течь. Вода с гулким бульканьем быстро заполняла корабль. Рядом со мной в палубу ударил камень, выпущенный из вражеской катапульты с одной из галер. Смазанный дегтем подожженный дротик, посланный из укрытия, вонзился в носовую башню. Дождь стрел сыпался с одной и с другой стороны. Мы отошли от цепи примерно на семьдесят пять футов. Несколько человек плавали около цепи. Где-то позади меня кто-то стонал. Я выдернул тлеющий дротик из носовой башни и выбросил его за борт.

Тут и там, вдоль цепи качались другие галеры. Люди в маленьких лодках готовились разбить ее звенья.

Каллимах снова подал сигнал. И снова таран глубоко вонзился в обшивку вражеского судна. И снова мы отступили.

Пылающий смоляной шар, подпрыгивая, покатился по нашей палубе. Другой с шипением упал в воду рядом с правым бортом. Наша катапульта ответила огнем, пустив в ход смолу и камни. Песком мы погасили огонь на палубе.

— Теперь они отойдут, — сказал Каллимах стоящему рядом с ним офицеру. — Мы не сможем достать их тараном.

В это время я наблюдал, как несколько пиратских судов отплыли от цепи достаточно далеко, чтобы избежать встречи с нашим тараном. С левого борта мы увидели, как один из пиратских кораблей исчез в мутных водах Воска, уничтоженный «Мирой».

Маленькие лодки вновь подошли к цепи. Мы снова двинулись вперед. Град стрел посыпался на нашу палубу, она была сплошь утыкана ими.

— Лучники! — крикнул Каллимах.

Мы послали тучу стрел в ближайший баркас. Двое пиратов упали с лодки в воду. Несколько человек сами спрыгнули в реку и поплыли назад, к борту ближайшего пиратского судна.

— Не давайте им приблизиться к цепи! — приказал Каллимах лучникам.

Мы легли на левый борт, угрожая другому баркасу. Он не стал дожидаться, пока мы приблизимся, и отошел под защиту ближайшей галеры.

Я проследил за траекторией длинного, петляющего дымного следа. Сосуд с горящей смолой пролетел рядом и с шипением упал в воду недалеко от нашего корабля.

— Не стреляйте! Осторожно! — приказал Каллимах и потом скомандовал: — Отходим!

Какой-то шальной камень или сосуд со смолой был выпущен в нас, но упал, не долетев. Каллимах осмотрел цепь в подзорную трубу.

— Парни, — проговорил он. — Похоже, они вас ни во что не ставят!

Я прошел на нос. Примерно пять баркасов приближались к цепи.

— По местам, парни! — весело приказал Каллимах.

У меня не было специального места, и я остался на носу. Гребцы вернулись к скамейкам на корме.

Люди в баркасах были вооружены мечами и абордажными крюками. Неужели они и вправду надеялись захватить нас? Наша галера, подобно всем горианским судам, имела низкую и неглубокую осадку, но все же ее фальшборты возвышались над бортами обычного баркаса.

«Тина» резко метнулась в сторону цепи. Мы врезались в первый баркас. Его нос и корма подскочили вверх, а команда с криками прыгнула в воду. Другой баркас столкнулся с нашими веслами с правого борта и опрокинулся. Оставшиеся три быстро отошли назад.

Внезапно я понял, что это был отвлекающий маневр. Укрепленные ивовыми щитами, наподобие тех, что используют морские гребцы, лодки уже стояли вдоль цепи. Люди в них, почти невидимые под щитами, пытались перепилить звенья цепи.

Но им не удалось отвлечь нас надолго. «Тина» снова приблизилась, покачиваясь на волнах, встав бортом к цепи.

— Огонь! — скомандовал Каллимах.

Стрелы пронзили ивовые щиты, но, хотя некоторые вошли примерно на фут в глубину, не причинили большого вреда. Они застряли в густых ивовых переплетениях. Пиратские галеры, прикрывавшие баркасы, открыли яростный ответный огонь. Щиты наших лучников пестрели древками вражеских стрел.

Тяжелый камень сломал ограждение на корме «Тины».

— Ближе! Ближе! — воскликнул Каллимах.

Наши катапульты скрипели и трещали, обрывая веревки. Когда выстрелила самая большая из них, я почувствовал, как у меня под ногами закачалась палуба. Горящая смола падала на палубу корабля. Стрелы угрожающе свистели в воздухе.

Вдруг над фальшбортом появилась мужская рука. Затем мокрый человек перевалился через борт на палубу. Я встретил его ударом меча и затем, схватившись с ним, яростно выкинул за борт.

Глиняный сосуд с горящей смолой, брызгая и взрываясь, покатился по палубе. С бортов доносились звуки боевых рожков.

Не далее двенадцати футов от меня виднелся пиратский баркас, находящийся рядом с цепью под прикрытием ивовых щитов.

Камни и смола летали и взрывались совсем рядом с нашим кораблем.

Я легко мог разглядеть глаза пиратов — нас разделяла только цепь и несколько футов воды.

Вот из-за фальшборта на вражеском судне поднялся человек с луком и тут же повалился назад, пронзенный стрелой.

Я слышал, как цепь скребет по борту «Тины», потом режущая лопасть с нашего правого борта ударила по деревянной обшивке баркаса. Мы скользили вдоль цепи. Затем веслами с нашего правого борта сломали ивовый щит другого баркаса, стоявшего слишком близко. Люди с него попадали в воду.

Пираты на галере напротив грозили нам кулаками.

Но «Тина», освободив цепь, уже разворачивалась. В воде плавали обломки двух баркасов. На волнах за цепью качался ивовый щит, наполовину потопленный.

На палубе «Тины» тушили огонь.

— Убрать весла! — приказал Каллимах.

«Тина» вновь отошла от цепи, стоя к ней носом. Пиратские судна последовали ее примеру. Было около десяти часов — горианский полдень.

Каллимах спустился с носовой башни, оставив там вместо себя офицера. Он набрал воды в шлем и, используя его как раковину, умылся.

— Мы задержали их у цепи, — сказал я Каллимаху.

Он вытер лицо полотенцем, протянутым ему кем-то из товарищей.

— На время, — заметил он.

— Ты думаешь, Воскджар теперь отойдет?

— Нет, — ответил он, возвращая полотенце.

— Что будем делать дальше?

— Отдыхать.

— Как ты думаешь, когда Воскджар снова попытается напасть?

— А ты как считаешь?

— Сегодня ночью, — предположил я.

— Правильно.

2

НОЧЬ

В темноте «Тина» крадучись двигалась вдоль цепи. Плеск весел, мягко погружающихся и вновь выходящих из воды, был почти не слышен.

— Они где-то здесь, — сказал Каллимах.

— Все еще здесь? — спросил я.

— Конечно.

Два корабельных фонаря, подвешенных на шестах, освещали палубу, левый и правый борт, отбрасывая желтый свет на воду. В свете фонаря виднелась цепь, натянутая над водой между столбами. Мы могли видеть ее темные звенья. Но значительная часть цепи была под водой.

— Тише! Стоп! — негромко сказал Каллимах, обращаясь к капитану гребцов, стоящему за носовой башней.

Весла «Тины» поднялись и чуть вдвинулись внутрь. Корабль по инерции продвигался вперед. Мы услышали скрип цепи о корпус, ниже режущего лезвия правого борта.

— Что там? — спросил я.

Мы посмотрели на цепь, подвешенную на расстоянии около шести дюймов над водой, и на поверхность воды, сверкающую в свете фонаря.

— Они были здесь, — сказал Каллимах. — Я уверен в этом. Не выходи на свет.

Я спрятался в тень.

— Все бессмысленно, — грустно сказал он. — Они могут подходить и уходить, когда захотят, удирая при нашем приближении.

— С этим мы ничего не можем поделать, — согласился я.

— Потушите фонари, — скомандовал Каллимах. — Подождите! Приготовьте щиты и мечи! Щиты и мечи, парни!

Едва он произнес эти слова, как через фальшборт перевалились абордажные крюки и, вонзившись в дерево, натянулись вдоль борта. Мы увидели, как по привязанным к крюкам веревкам карабкаются люди. Они были похожи на визжащих и сыплющих проклятиями дьяволов. Мы встретили их яростным отпором, сталкивая мечами, вонзая сталь в их тела. Пиратским баркасам не удалось встать борт в борт с нашим судном, чтобы люди могли сразу же прыгнуть на палубу, и бандиты вынуждены были переваливаться через фальшборт. Преимущества были на нашей стороне. Едва пират оказывался на палубе, мы тут же сбрасывали его продырявленное безжизненное тело назад в Воск, следом за его товарищами.

Каллимах вытер свой меч об одежду.

— Они нанесли нам еще одно оскорбление, — усмехнулся он. — Неужели они думают, что мы — беззащитные купцы, которых можно атаковать с такой глупой наглостью?

— Когда ты убил человека, — сказал я, — ты завопил от радости.

— Неужели? — удивился Каллимах.

— Да.

— А когда ты вонзил свой клинок в тело врага, ты тоже громко кричал от радости, — проговорил Каллимах.

— Не может быть, — возразил я.

— Однако так все и было, — усмехнулся Каллимах.

— Я не помню, — признался я.

— В ходе боя трудно уследить за всем, что происходит.

— Ты выглядишь воодушевленным, — заявил я.

— Так и есть, и ты тоже.

— Нет, — неуверенно возразил я, — этого не может быть.

— Но это так.

— Мне кажется, я не знаю себя, — проговорил я.

— Ты — мужчина, — объяснил Каллимах. — Похоже, тебе пришло время узнать самого себя.

— Мы были такими же безжалостными, как они, — с удивлением произнес я, — такими же быстрыми и такими же злыми.

— Пожалуй, что так, — улыбнулся Каллимах.

Я молчал.

— Ты боишься признать в себе охотника, убийцу? — спросил он.

Я не ответил. Он похлопал меня по плечу.

— Я подозреваю, что теперь мы научили людей Рагнара Воскджара хоть немного уважать честных парней, — сказал он.

— Да, — согласился я, — давай считать именно так.

— Разве ты не удивляешься иногда, — спросил меня Каллимах, — почему честные мужчины, честные люди вроде нас позволяют существовать пиратам и им подобным?

— Почему же?

— Потому что нам нужно кого-нибудь убивать, — ответил он.

— Разве мы сильно отличаемся от них после этого?

— Не думаю, — сказал Каллимах, — у нас с ними много общего.

— Что именно?

— Мы и они — мужчины.

— Это не тривиальное убийство, — проговорил я.

— Нет, — пояснил Каллимах, — это спорт, и риск, и убийство.

— Человек должен сражаться по каким-то причинам, — возразил я.

— Причины существуют, чтобы мужчины могли сражаться.

— Что-то мне тревожно.

— Погасите фонари, — приказал Каллимах. — Пираты все еще могут быть поблизости.

— Давай спустим на воду баркас, — предложил я Каллимаху, — мы можем патрулировать наш кусок цепи, обмотав весла, чтобы нас было не слышно.

— Зачем? — не понял он.

— Наше судно, даже с погашенными фонарями, не может приблизиться к цепи бесшумно, как баркас. Пиратские лодки отплывают, заслышав нас.

— Баркасу, — согласился Каллимах, — надо подойти к западу от цепи, тогда можно будет приблизиться к пиратским лодкам, не вызвав подозрений.

— Точно, — подтвердил я.

— И зачем нам это надо?

— Как зачем? Чтобы защитить цепь.

— Правильно, — улыбнулся Каллимах. — Ты попробовал крови. Ты хочешь еще.

— Эти мысли слишком ужасны, чтобы додумывать их до конца, — заметил я.

— Меч должен пить, пока не утолит жажду, — произнес Каллимах горианскую пословицу.

— Я не буду думать об этом.

— Проанализируй свои чувства, — сказал он в ответ. — Ты готов пуститься в опасное предприятие с риском для жизни, чтобы защитить цепь? Ты хочешь выполнять рискованные и тяжелые обязанности, которые на тебя никто не возлагал?

— Нет, не хочу.

— Что тогда? — спросил он.

— Я повстречался с врагом, — объяснил я, — и горю желанием снова столкнуться с ним.

— Я так и думал, — проговорил Каллимах, — спущу лодку на воду и позову добровольцев.

* * *

— Кто здесь? — послышался голос из темноты. Мы задержали весла в уключинах.

— Приготовиться! — тихо приказал я своим людям.

Мы приблизились к цепи с запада. Баркас подошел к ней, оставив «Тину» на траверзе, четверть часа назад. Мы прошли в нескольких ярдах от пиратских судов, стоявших на якорях.

— Кто здесь? — снова спросил голос.

— Вперед! — скомандовал я.

Пять человек за планширами вскочили, держа в руках луки. Стрелы прямой наводкой полетели в лодку, в которую мы почти врезались. Закричали люди. Я и еще пятеро человек, выхватив мечи, прыгнули в лодку, круша все на своем пути. Мы рубились молча. Крики и стоны издавали пираты. Пытаясь спастись, некоторые из них прыгали в воду. Я пронзил кого-то на скамье и затем сбросил его в воду, перевалив бесчувственное тело через борт.

— Что там происходит? — раздался голос с одного из пиратских судов, стоявших позади цепи.

Мы отпихнули веслом какого-то человека, пытавшегося влезть в лодку.

— Что там у вас? — снова послышался голос. Но мы уже отплывали.

* * *

— Уходите! Уходите! — испуганно закричал кто-то в темноте.

— Весла назад! — приказал я и добавил: — Внимание!

Лодка качалась на волнах. В ночи не было слышно ни звука.

— Мы знаем, что вы здесь! — закричал какой-то человек у цепи. — Мы вооружены! Только попробуйте приблизиться! Кто вы?

Я улыбнулся, почувствовав страх в его голосе. Я молчал.

— Назовите себя! — нервно повторил тот же голос.

Мы не отвечали. Я не видел смысла в атаке. Внезапность уже не была нашим преимуществом. За ночь мы взяли три лодки. Теперь пираты поняли, что находиться у цепи опасно. Они хотели безнаказанно поработать и нарвались на нас. Мы молчали.

— Возвращайтесь на корабль! Назад! — кричал голос в темноте.

Мы дали баркасу пройти в нескольких ярдах от нашего правого борта, судя по плеску весел. Затем я приказал двигаться к цепи. Я проверил звенья. В одном из них я нащупал шершавую борозду: здесь, по-видимому, прогулялся инструмент. Дальше шла острая, геометрически правильная трещина, которую трудно было почувствовать снаружи. Я стал ощупывать звено, чтобы лучше исследовать трещину. Она шла по диагонали и в самом глубоком месте приближалась к центру звена, на дюйм в глубину.

— Что это? — спросил один из гребцов, стоящий за моей спиной.

— Должно быть, они работали здесь около четверти часа, — ответил я.

— Серьезное повреждение?

— Цепь ослаблена.

— Что мы будем делать?

— Продолжать патрулировать, — ответил я.

* * *

— Ты слышал? — спросил один из моих спутников.

— Да, — ответил я.

— Это рыба?

— Думаю, это ныряльщики.

— Что ты делаешь? — спросил кто-то.

— Возвращайтесь за мной минут через пять; — ответил я.

Я положил на дно баркаса оружие в ножнах. Затем снял сандалии и тунику.

— Дайте мне нож, — попросил я.

— Возьми, — один из моих товарищей протянул мне его.

Я зажал нож между зубов и, перевалившись через борт, погрузился в воду. Баркас почти бесшумно, так как весла и уключины были тщательно укутаны в мех, отплыл прочь. Воды Воска были холодными и темными. Через несколько минут лодка вернулась и подобрала меня.

— Вот твой нож, — обратился я к тому, кто одолжил мне оружие.

— Это была рыба?

— Нет, — коротко ответил я.

— Нож липкий…

Я сплюнул в Воск.

— Вытри его.

— Сколько их было? — спросил еще кто-то.

— Двое, — сказал я, — они поторопились вернуться назад.

— Что будем делать?

— Вернемся на «Тину». Нам надо поспать. Завтра снова будет бой.

— Цепь повреждена? — поинтересовался кто-то.

— Да, — ответил я.

— Серьезные повреждения?

— Да.

— Такое может быть в сотне мест, — заметил один из моих товарищей.

— Я тоже так думаю, — согласился я.

— Тогда завтра, — неуверенно произнес кто-то, — цепь не выдержит.

— Не думаю, — возразил я.

— Может быть, нам следует уйти, пока мы можем…

Я пожал плечами.

— Пусть команда и командиры решают этот вопрос.

— А ныряльщики? Ты убил обоих?

— Да.

— Тогда Воскджар не узнает, что цепь ослаблена в этом месте, — сказал кто-то.

— Да, — согласился я, — он не узнает, что в этом месте цепь ослаблена.

— Но будут и другие места, — снова сказал кто-то.

— Конечно.

— Цепь защитить невозможно, — подал голос один из людей.

— Рано или поздно, а может быть, даже этой ночью она будет разрублена, — произнес другой.

— Воскджару помешали, — продолжал один из членов команды, — говорят, он нетерпеливый человек.

— Мы не военные моряки, — заметил кто-то еще. — В бою на воде у нас мало шансов против быстрых кораблей Воскджара.

— Но с нами корабли из Порт-Коса, — не согласился другой.

— Их совсем немного, — возразили ему. — Когда цепь будет разрублена, они уйдут защищать Порт-Кос.

— Если Воскджар объединится с Поликратом, — включился в разговор еще один человек, — а силы Порт-Коса и Ара разъединятся, ни один город на реке не будет в безопасности.

— Пираты завладеют рекой Воск, — заключил один из участников разговора.

— Нам надо бежать, — сказал кто-то.

— Решения по этому поводу могут быть приняты командирами утром, — высказался я.

— Но не входящие в команды могут бежать, — добавил кто-то.

— Я убью первого, кто покинет свой пост, — заявил я.

— Что ты за человек? — спросил один из присутствующих.

— Я не знаю.

— Командуй нами, — предложил кто-то.

— Разворачиваемся, — приказал я. — Возвращаемся на «Тину». Об этих делах мы подумаем завтра утром.

— Ты полагаешь, наемники Воскджара прекратят набеги на цепь, потому что мы решили отдохнуть? — спросил кто-то.

— Нет.

— Тогда мы должны остаться возле цепи.

— Нет, — отрезал я.

Баркас развернулся и медленно поплыл на северо-запад, двигаясь вдоль цепи. Теперь судьба реки не зависела от крепости цепи. Когда мы проплывали поблизости от пиратских галер, нас несколько раз окликнули, но мы не отвечали.

— Никаких следов повреждения цепи больше не обнаружено, — сказал кто-то из команды, когда мы подошли к «Тине», стоявшей восточнее цепи. Она была там, и лишь один фонарь свешивался с ее носовой надстройки.

— Может, Воскджар решил отступить? — предположил кто-то.

— А вдруг никакой работы больше и не ведется? — поддержал его другой.

— А может быть, — заметил третий, — они уже все обтяпали и смылись.

— Цепь должна выдержать, — сказал один из гребцов. — Она должна!

— Как ты думаешь, Джейсон? — спросил другой.

— Давайте горячо надеяться, что цепь выдержит, — ответил я.

— Но ты думаешь, она выдержит? — снова спросили меня.

— Нет, — признался я.

— Мы должны спасаться, — проговорил кто-то.

— И вы отдадите реку таким, как Поликрат и Рагнар Воскджар? — воскликнул я.

— Нет, — ответил говоривший.

— Это ты, Джейсон? — окликнул нас Каллимах.

— Точно, — проговорил я.

Через несколько минут «Тина» встала на траверз к цепи. Мы набросили на нее лини.

3

ЦЕПЬ ПОРВАНА НА СЕВЕРЕ

Длинная галера, около восьми горианских футов, стремительно надвигалась на цепь. Ее нос, неестественно поднятый вверх, почти не касался воды.

— Превосходно! — прокричал Каллимах, отдавая должное смекалке врага.

— Что там? — спросил я, подняв голову.

— Они перераспределили балласт, — объяснил Каллимах. — Прекрасно!

Судно приближалось к цепи. Я слышал удары весел даже на «Тине». Такую скорость можно было удерживать совсем недолго. Из воды поднимался мощный корпус и влажный киль.

— Они сошли с ума? — выкрикнул я.

— Они хотят перемахнуть через цепь, — ответил Каллимах.

Я в удивлении вцепился в поручень. Песок — балласт перетащили на корму судна. Туда же были перенесены и катапульта, и камни для нее. Даже команда, кроме гребцов, сгрудилась там, приготовив оружие.

Затем изогнутый нос судна преодолел цепь. Раздался громкий скрежет. Галера, зависнув на цепи, закачалась, как корабль, севший на мель. Она боролась с волнами, ударявшими в ее борта.

— Весла на воду! — скомандовал Каллимах. — Приготовиться!

Мы увидели, как с запада к цепи мчится другая галера с высоко поднятым носом. Первая же тем временем, молотя веслами по воде реки Воск, раскачиваясь, накренилась вперед.

— Цепь порвется! — закричал я.

— Два румба на левый борт! — отдал приказ Каллимах. — Удар!

Его помощник повторил команду рулевым и капитану гребцов на корме.

— Цепь рвется! — снова закричал я.

Но «Тина» уже неслась навстречу противнику. Я бросился на палубу. Мы ударили галеру носом с правого борта в тот момент, когда она со скрипом и скрежетом сползла с цепи.

— Отходим! — приказал Каллимах.

От столкновения я пролетел по палубе с дюжину футов.

— Отходим! — повторил Каллимах.

«Тина» отошла назад, освобождая таран, расколовший деревянную обшивку галеры.

Я свесился через борт. Верхняя палуба вражеского корабля была уже вровень с водой.

Люди, стоя по колено в воде, цеплялись за поручни. Катапульта на корме вражеского судна свалилась со своего огромного вращающегося станка. На расстоянии канаты казались узкими. Самый большой тем не менее был около четырех дюймов в диаметре. Я заметил, как кто-то спрыгнул в воду с кормовой башни.

— Посмотрите! — в отчаянии закричал какой-то человек.

Он показывал на правый борт. Вторая вражеская галера уже преодолела преграду.

— Корабль Воскджара пересек цепь! — воскликнул кто-то.

Мы увидели, как другие галеры приближаются к заграждению.

— Еще один пересек цепь! — закричал гребец, указывая на правый борт.

За этим кораблем мы увидели другую галеру, но она не смогла преодолеть препятствие.

«Мира» спешила на бой с галерой, пересекшей цепь, и ей удалось сделать хороший удар. На нашем судне раздались крики одобрения. Руль на правом борту вражеской галеры был сорван во время штурма цепи. На галерах Воскджара, как на большинстве горианских кораблей, устанавливалось два руля.

— Внимание на правый борт! — закричал Каллимах.

Пиратская галера устремилась к нам, когда мы делали разворот.

— На правый борт! — снова воскликнул Каллимах. — Весла убрать!

Таран галеры не попал в нас. Режущая лопасть левого борта прошлась по нашей наружной обшивке.

— Весла на воду! — скомандовал Каллимах. — Разворачиваемся!

Два корабля проскользнули мимо нас один за другим. Они прошли так близко, что я поймал взгляд одного из пиратов. Враг был не более чем в пяти футах от меня.

— Еще два корабля преодолели цепь! — прокричал помощник Каллимаха, указывая на левый борт.

— Подходят корабли Порт-Коса! — воскликнул другой человек.

На нашем судне раздались крики радости. Уже десять кораблей достигли цепи. Двадцать других находились у южного защитного поста, который удерживал Каллистен. На эти корабли из Порт-Коса была вся наша надежда. Мы полагали, что только они способны противостоять силам Воскджара в честном бою. Флотилия базы Ара могла бы выступить в нашу поддержку, но ее суда не шли ни в какое сравнение ни с галерами Воскджара, ни с кораблями Порт-Коса. Морские традиции Коса имеют давнюю историю. Многие из капитанов Порт-Коса являются урожденными косианцами. Это служащие и ветераны, откомандированные в колонию, чтобы защищать на реке Воск интересы родного острова.

— Вот и корабль Ара! — выкрикнул капитан. В его крике слышалась радость.

Мы уже почти развернулись, но галера, которая едва не врезалась в нас, была снова перед нами.

— У нее быстрый ход, — заметил кто-то.

— Почему она не атакует?

— Она ждет поддержки.

— Нет. Если мы двинемся к цепи, она может протаранить нас в середине корпуса.

— Она прикрывает свои галеры, — предположил кто-то.

— Мы больше не можем защитить цепь, — заметил другой.

Но тут мы увидели, что галера накренилась на правый борт. Другая галера, под флагом Порт-Коса, быстро приближалась к ней. Мы снова закричали от радости.

— Назад, к цепи! — воодушевленно приказал Каллимах.

— Еще одна проскользнула через цепь, — со злостью воскликнул кто-то из команды, указывая на нос корабля.

Цепи там больше не было. Мы не смогли удержать ее. Она исчезла в мутных водах широкой реки Воск.

— Сколько кораблей преодолело цепь? — угрюмо спросил кто-то.

— Неизвестно, — ответили ему.

Тут и там цепь снова и снова атаковали пиратские галеры, иногда отходя, а затем с упорством возобновляя свои попытки.

— Несомненно, что они прорываются там, где цепь была ослаблена ночью, — сказал кто-то, с кем мы были в баркасе прошлой ночью.

— Согласен, — проговорил я. — Смотрите!

Я показал на столб, торчащий из воды. Он был измазан желтой краской.

— Катапульты! — скомандовал Каллимах.

Два камня дугой взлетели в воздух и плавно опустились рядом с одним из пиратских кораблей. Мощные фонтаны воды взметнулись вверх.

— Лучники! — последовал очередной приказ Каллимаха.

Мы приблизились к одной из галер и выпустили град стрел в ее сторону. Галера отошла назад.

— Там есть еще, — сказал кто-то.

Мы двигались вдоль цепи, пройдя мимо остатков пиратской галеры, расколотой надвое и покинутой командой. Она переломилась, пытаясь пройти через цепь.

— За нами пиратская галера, в пасанге от нас. Она в дрейфе! — воскликнул кто-то с кормы.

— Мы остаемся у цепи, — ответил Каллимах.

— Кажется, она накренилась, — прокричал человек, — похоже, она повреждена.

— Мы остаемся у цепи, — повторил Каллимах.

Я улыбнулся. Он был хорошим командиром. Он не даст отвлечь себя от выполнения своих обязанностей. Корабль может быть накренен специально, при помощи перемещения балласта в нижнюю часть. Если судно действительно было бы повреждено, я не думаю, что оно могло бы накрениться. Весельный военный корабль редко бывает неустойчивым. К тому же если он на самом деле поврежден, то уже не представляет прямой угрозы. А если он был цел, достаточно просто присматривать за ним. С одиночными кораблями нужно разбираться поэтапно. Наша задача теперь состояла в том, чтобы быть около цепи. Тот, кто безропотно сдается, заключает с судьбой плохую сделку.

— Посмотрите туда! — закричал офицер, стоящий на носу корабля рядом с Каллимахом. Он показывал вперед, на полрумба от носовой части правого борта.

Каллимах взял у офицера подзорную трубу.

— Это «Сайта» из Альфредова Мыса и «Таис» из Порт-Коса, — сказал он.

— На их носовых канатах развевается сигнал бедствия, — проговорил офицер.

— Повернуть к берегу! — приказал Каллимах.

— Это может означать только одно, — проговорил офицер.

Каллимах захлопнул подзорную трубу.

— Подтвердить! — приказал он.

На носовых канатах поднялись флаги. Я не мог понять, почему зазвучали рожки.

— Что это? — спросил я у Каллимаха.

— Это должно было произойти, — ответил он.

— Что?

— Это случилось на северном направлении.

— Да что же? — не отступал я.

— Цепь порвана, — объяснил он.

Я схватился за поручни, оглянувшись назад. «Сайта» и «Таис» теперь были отчетливо видны.

— А где же «Телия», «Тента», «Майдис», «Айна», «Тиа»? — спросил офицер.

— Я не видел их, — ответил Каллимах.

Он отдал подзорную трубу офицеру и спросил у него:

— А ты видишь их?

— Нет.

— Четверть гребка, — приказал Каллимах.

— Четверть гребка! — крикнул офицер капитану гребцов.

— Четверть гребка! — приказал тот своим людям.

«Сайта» и «Таис» были сейчас на траверзе с левого борта.

Мы двигались вперед в южном направлении вдоль цепи. Каллимах спустился с верхней палубы и пошел между скамейками на корму. Я сопровождал его. Он взял с собой подзорную трубу.

— Было семь кораблей, — сказал я, стоя рядом с Каллимахом.

— Возможно, кто-то уцелел, — проговорил он.

— Вижу корабли, — я указал за корму.

На линии горизонта виднелись точки, расположенные в определенном порядке. Каллимах протянул мне подзорную трубу.

— Корабли Воскджара, — определил я.

— Да.

— Похоже, у него больше пятидесяти кораблей, — заметил я.

По крайней мере, я насчитал уже сорок. И, как мне было известно, еще несколько находилось у цепи.

— Информация Каллистена, очевидно, была ошибочной, — сказал Каллимах. — В нашей разведке есть существенный изъян.

— Сколько же их может быть?

— Не знаю. Может, шестьдесят, может, сто.

— Мы никогда не сможем противостоять им в открытом бою, — проговорил я.

— Порт-Кос должен сражаться так, как никогда раньше, — сказал Каллимах.

— Они не торопятся, — обратился я к Каллимаху, посчитав количество гребков в минуту.

— Они не хотят, чтобы гребцы устали, — пояснил Каллимах.

Я отдал ему подзорную трубу.

— Порт-Кос — надежда всей реки Воск, — произнес Каллимах. — Мы, корабли с базы Ара и другие независимые суда должны поддержать его в битве.

— Силы слишком неравные, — заметил я. — Может ли Порт-Кос победить?

— Он должен.

— По крайней мере, во главе стоит такой человек, как Каллистен, — добавил я.

— Его двадцать кораблей собраны у южного поста, они могут иметь решающее значение, — согласился Каллимах.

— А без них будет просто побоище.

— А с ними, несмотря на неравенство сил, — поддержал меня Каллимах, — все может обернуться в нашу пользу.

— Ты выглядишь обеспокоенным.

— Я очень надеюсь, что цепь к югу от нас цела, — ответил он.

— Мы защищали ее так хорошо и так долго, как только могли, — сказал я.

— Давай надеяться, что время было потрачено не впустую, — вздохнул он.

Я пожал плечами:

— Буду уповать на это.

Если наш флот не успеет собраться или нас обойдут с фланга, это станет подлинной трагедией для наших сил на реке Воск. Тогда обломки наших кораблей будут качаться в водах Воска до самых пристаней Турмуса.

— У тебя есть приказы для меня? — спросил я Каллимаха.

— Заточи свой меч и постарайся хорошенько отдохнуть.

— Есть, капитан! — сказал я, собираясь уйти.

— Ты ждешь этой битвы? — спросил он.

— Да, — ответил я, избегая его взгляда.

— Интересно…

— Это так важно?

— Возможно.

— Ну и что это значит?

— Как ты думаешь, сможешь ли ты спать перед схваткой? — поинтересовался он.

— Конечно, — уверил его я. — Почему бы нет? Разве все это так существенно?

— А ты как думаешь?

— Я не знаю.

— Наточи свой меч, повторил он, — и постарайся как можно лучше отдохнуть.

— Есть, капитан, — кивнул я и спустился с верхней палубы.

Я направился вдоль борта. Гребцы работали в полгребка. Я сел рядом со своими вещами и какое-то время при помощи камня точил лезвие меча, а когда закончил, то смазал его каплей масла, чтобы предохранить от ржавчины. Затем улегся на гладкую палубу возле ограждения правого борта, рядом со свернутым якорным канатом, и быстро заснул.

4

КЛИН. ТАРАНЫ И РЕЖУЩИЕ ЛОПАСТИ

— Сколько их?

К Каллимаху обратился офицер, стоящий на носовой площадке.

— Сорок два, — ответил тот.

Мы лежали в дрейфе, двадцать два корабля, двойной линией. Наши весла были подняты.

— Цепь держится, — сказал кто-то рядом со мной.

— Да, — согласился я.

Цепь была порвана на севере, но здесь, близко к южному берегу реки Воск, она удержалась. Это позволило нам сгруппироваться. К тому же наш левый фланг был защищен мощными звеньями косианской цепи, привезенной на реку Воск и натянутой между опор.

— Где корабли Каллистена? — спросил офицер у Каллимаха.

— Они скоро присоединятся к нам. Мы должны держаться, пока они не подойдут.

Даже зайдя так далеко на юг; с высоты корабельного носа невозможно было разглядеть южный берег реки Воск.

— Они становятся клином, — сказал офицер.

Наш правый фланг защищали семь кораблей Порт-Коса, семь из десяти, которые находились на реке с самого начала. «Майдис» и «Тиа» были потеряны. «Айна», с оторванными с правого борта веслами, была взята на абордаж и стала трофеем. «Телия» и «Тента», первая принадлежала Альфредову Мысу, а вторая — Джортову Перевозу, захвачены пиратами. Оба корабля являлись торговыми судами, действующими в поддержку флотилии Порт-Коса. Из этой группы спаслись «Сайта» из Джортова Перевоза и «Таис» из Порт-Коса. В первом столкновении на севере мы потеряли пять из семи кораблей. Воскджар потерял четыре.

— Да, — сказал Каллимах, протягивая одному из офицеров подзорную трубу. — Это клин.

С моей позиции я не мог как следует рассмотреть построение кораблей противника.

— На западе от цепи у Воскджара есть еще корабли, — угрюмо заметил один из присутствующих.

Это были галеры, которые более суток, начиная со вчерашнего восхода, испытывали на прочность цепь в нашем секторе.

— Мы больше не сможем удерживать их, — сказал кто-то.

— Это правда, — признал я.

Теперь под прикрытием северного флота Воскджара цепь могла быть безнаказанно нарушена на расстоянии в полпасанга от наших кораблей. Нам не удалось определить, сколько галер находилось на западе от цепи в нашем секторе. Однако предполагалось, что южный флот был даже больше, чем северный, который так успешно нарушил цепь.

Руководствуясь информацией, предоставленной Каллистеном, мы считали, что у Воскджара примерно пятьдесят кораблей. Теперь стало очевидно, что разведка ошиблась почти в два раза.

— К настоящему моменту, — сказал кто-то, — цепь, вероятно, уже перерублена.

Я вспомнил желтую краску, которой был помечен столб. Без сомнения, что так же были отмечены другие слабые места.

Даже сейчас, под прикрытием северного флота, было ясно, что пиратские корабли на юге продолжают свою мерзкую работу. Однако цепь продержалась достаточно долго для того, чтобы мы смогли продвинуться на южный участок и сгруппироваться. И конечно, она до сих пор держалась здесь, охраняя наш левый фланг.

— У нас мало надежды, — сказал кто-то рядом со мной.

— Они образуют клин, — поддержал его другой.

— Где же корабли Каллистена? — поинтересовался третий.

— Они скоро будут здесь, — высказался еще кто-то.

— Капитан, — обратился к Каллимаху один из офицеров.

— Слушаю.

— Приказать, чтобы корабли приковались друг к другу?

Такие сигналы могли передаваться флажками и боевыми рожками.

— Нет, — отрезал Каллимах.

— Как еще мы сможем выдержать массу такого клина? — спросил офицер.

— Мы не станем ограничивать нашу мобильность, — пояснил Каллимах. — Мы не оставим наши тараны и режущие лопасти без работы.

— Но так мы стали бы плавучей крепостью из дерева, — возразил офицер. — Такую крепость не пробьет никакой клин.

— Тогда корабли нашей внутренней линии не смогут участвовать в столкновении, — произнес Каллимах, — и мы превратимся в легкую мишень, в которую невозможно промахнуться. Если нас обойдут с фланга, мы также не сможем защитить себя. И тогда наши беззащитные борта будут доступны таранам врага. Всего через час твоя плавучая крепость превратилась бы в обломки дерева, качающиеся на воде.

— Тогда нужно отступить, — предложил офицер.

— Теперь уже поздно, — сказал Каллимах.

Побледневший офицер посмотрел через ограждение палубы.

— Флот приближается, — проговорил он.

— Да, — согласился Каллимах.

— Что же нам делать?

— Мы должны удерживать оборону, пока не прибудут корабли Каллистена.

— Мы никогда не сможем выдержать удар клином.

— Таков мой приказ, — ответил ему Каллимах.

* * *

Это была галера тяжелого класса, пригодная для плавания в открытом море. Она возглавляла клин. Никогда раньше я не видел, чтобы галера двигалась с такой скоростью. За каждым веслом сидело по два человека. Нос нашего корабля был выровнен, готовый принять таран на щит. Но я опасался, что такой удар пробьет нам днище.

У нашего левого борта, почти касаясь планширов, качалась на волнах «Мира», наш корабль из Виктории. Я увидел за сто ярдов вдали, как капитан, стоящий на носу приближающейся галеры, махнул рукой. Почти тут же, послушная при такой скорости любому движению руля, галера повернулась на румб на правый борт. Она не намеревалась останавливаться около «Тины», а собиралась пройти между нами и «Мирой», разорвав нашу линию. На четверть позади ее носа, как бегущие по пятам слины, двигались два других судна, которые должны были расширить дыру в нашей линии. Развертываясь веером, за первыми галерами шли другие, поддерживающие наступление. И в кильватере первой галеры рассекали водную гладь несколько других кораблей. Похоже, линия будет разрублена. Наше взаимодействие нарушится. Враги захватят нас. Фланги, которые надо защищать, будут оголены. Нас сокрушат и изуродуют при попытках усилить и поддержать друг друга. Разделенные, атакованные, мы будем сбиты в стадо и окружены. И тогда мы превратимся в хорошую мишень для пиратов. Воскджар отомстит за задержку на юге. Не думаю, что в этом бою будут пленные.

— Пора! — крикнул Каллимах.

Обычно на горианских кораблях находятся три шеста, которые используются при отходе от пристани, помогая оттолкнуть корабль от причала. На «Тине» и на «Мире», конечно, были такие шесты. Мы убрали весла.

Когда вражеская галера внезапно поменяла направление, чтобы врезаться между нами, команда «Миры» — шестами, а наша команда — веслами оттолкнули корабли друг от друга. Раздался скрежет и скрип, но вражеская галера, приготовившаяся силой развести нас в стороны, не встретив сопротивления и повинуясь инерции, почти мгновенно оказалась за нашей кормой. Одновременно с этим люди на «Тине» и «Мире» при помощи веревок и абордажных крючьев быстро сдвинули свои корабли. Два судна, следующих за первой галерой, намеревались врезаться в нашу линию, используя брешь. Но бреши не было. Корабль, бывший острием клина, не нанеся нам ущерба, кроме царапин и содранной с обшивки краски, оказался позади нас. Два корабля поддержки первой галеры столкнулись бортами. Град стрел и горящая смола обрушились на их палубы. Я слышал, как тараны по левому борту одного корабля врезались в тараны правого борта другого. Затем один из кораблей поддержки получил удар в корму от следующего за ним судна, по инерции продолжавшего движение вперед. Пиратские галеры спешно попытались отгрести назад, отчаянно стараясь выйти из этого положения, но, неуклюже поворачиваясь, вынуждены были принять на себя наш огонь. Два других судна, следующих за ними, не в силах замедлить движения, ударились в обстреливаемые корабли.

Я обернулся. Первая галера, оставшись в одиночестве за нашей линией обороны, пыталась развернуться на юго-восток, чтобы обойти цепь и выйти в открытую воду на востоке. Пока она старалась выполнить задуманное, «Таис», подошедшая с нашего правого фланга, чтобы усилить линию, нанесла ей удар прямо в левый борт. Удар был произведен высоко, однако вода залила трюм. Я видел, как люди прыгали за борт. Затем покинутая командой, лишенная управления галера накренилась и легла на воду. Пробоина в ее корпусе оказалась выше ватерлинии. Я увидел, как люди с «Таис» взошли на ее борт, двигаясь по накрененной палубе. Потом, через короткое время, они вернулись на свой корабль.

— Поднять флаги! — скомандовал Каллимах. — Кровь за Порт-Кос!

С наших скамеек послышались крики одобрения. Я наблюдал, как «Таис» отплывает от поврежденного судна. Корма поверженного корабля заходила ходуном.

— Он сел на мель, — сказал кто-то рядом со мной.

— Да, — согласился я.

Галера, медленно качаясь, была увлечена течением к цепи.

— Это «Тука», — произнес стоявший рядом со мной мужчина.

— Тот самый знаменитый корабль Воскджара? — спросил я.

— Да.

— Они снова перестроились в клин! — крикнул кто-то.

Я посмотрел через ограждение в северном направлении. Вражеский флот перестроился. Тем временем команда «Туки» уплыла к западу от цепи.

— Они приближаются со скоростью в полгребка, — заметил кто-то из наших людей.

— Теперь они не повторят своей ошибки, — подхватил другой.

На этот раз пираты решили прорвать нашу линию обороны путем постоянного давления. Не сокрушительным, мгновенным ударом, а накатом, прессингом, лавиной дерева и стали, контролируемой и отвечающей тактической ситуации в каждое отдельно взятое мгновение. Они больше не потеряют бессмысленно острие своего клина за нашей линией, не дадут ему растратить потенциал напрасно — в пустоту и мелкие брызги.

Сигнальные флажки, вымпелы и флаги самых разнообразных цветов, послушные команде, побежали, трепеща и развеваясь на ветру, по канатам носовой башни «Таис».

— Она идет полным ходом! — проговорил кто-то.

«Таис», низко посадив корму в воду, подняв таран, резала поверхность воды в направлении северо-востока.

— Клин Воскджара приближается! — закричал офицер, находящийся на носовой башне.

— Давайте свяжем корабли вместе, пока у нас еще есть время, — взмолился другой офицер.

— Нет, — ответил Каллимах.

— Смотрите! — отчаянно закричал человек, вцепившийся в палубные ограждения.

Он указывал на восток.

— Смотрите! «Таис» покидает нашу линию. Корабли Порт-Коса следуют за ней!

— Наш фланг беззащитен! — в страхе закричал другой.

Люди на скамейках оцепенели от ужаса.

— Воскджар предпочитает клин! — сказал я стоявшему рядом со мной человеку.

— Нашему флангу пока не грозит опасность, — ответил он и вложил стрелу в тетиву короткого корабельного лука.

— Нет! — закричал я, смеясь. — Нет! Смотрите! Это фланг Воскджара остался без защиты!

«Таис» и ее быстрые, изящные собратья-корабли неожиданно появились из-за наших линий. Идущие полукругом, с опущенной кормой и поднятыми таранами носовой части, сверкающие от воды в солнечных лучах, хлопая веслами, гремя барабанами, они полным ходом, как выпущенные стрелы, спешили навстречу вражескому клину. Наши гребцы стоя приветствовали их появление радостными криками.

Корабль, идущий во главе клина, пытался развернуться, кренясь на правый борт. Судно поддержки, двигавшееся в непосредственной близости, в пятидесяти ярдах за кормой, не смогло предусмотреть его движения. Таран судна поддержки ударил главный корабль в нос, обдирая дерево и круша обшивку правого борта. Почти в это же время семь кораблей Порт-Коса, рассыпавшись веером, каждый в поиске корпуса, беззащитно подставленного под грохочущий удар безжалостного тарана, ломающего дерево, начали столкновение с врагом под шум рвущейся в пробоины воды и под крики людей. И они были взаимно точны в этом суровом ратном труде.

Я не понимал, как мог Ар в спорах с Порт-Косом за владение рекой Воск пытаться соперничать с такими кораблями и людьми. Корабли базы Ара, входящие в его флот, были округлыми грузными судами. У некоторых не было даже таранов и режущих лопастей. Все корабли имели постоянные мачты. Мало у кого из них в команде гребцов было больше двадцати человек. Всем им недоставало членов команды. Похоже, на реке Воск Ару следовало бы вести себя скромнее.

Корабли Порт-Коса, ведомые «Таис», отступили от слабеющих, разбитых корпусов, которые они только что сокрушили. Флот Воскджара пришел в беспорядок. Корабли налетали друг на друга. Сигнальные рожки звучали вразнобой. Галеры, сбившись в кучу, пытались выбраться из капкана, в который теперь превратился клин. Снова и снова, как морские хищники на охоте, «Таис» и ее собратья крались вдоль окраин этого хаотичного, инертного города из дерева, выбирая свои жертвы, частично наугад, частично расчетливо.

Как же мог Ар, снова спросил я себя, соперничать с такими людьми и такими кораблями за владение могучей рекой Воск?

Смешными казались жалкие, плоские и широкие корабли Ара по сравнению с изящными хищниками Порт-Коса и даже с Кораблями Воскджара.

— «Таис» уничтожила третью жертву! — закричал кто-то.

На «Тине» раздались крики радости.

На каждом корабле с базы Ара были сделаны конструкции из досок, связанных между собой пересекающимися крестовинами. Эти тяжелые сооружения около двадцати пяти футов в длину и около семи или восьми футов в ширину были подняты на высокие платформы около мачт, по одной у каждой, и могли отодвигаться при помощи роллеров, к которым они крепились цепью регулируемой длины. Верх этих строений опирался на мачты, соединяясь с ними веревками. На вершине каждой из этих конструкций находился выступающий вперед гигантский кованый шип.

— Флот разворачивается! — крикнул кто-то.

И в самом деле, среди обломков и сумятицы, со скрежетом натыкаясь на цепь, флоту Воскджара удалось развернуться.

— Уходите! — закричал какой-то человек рядом со мной, обращаясь к командам «Таис» и других кораблей, как будто они могли услышать его. — Уходите!

— Они должны отступить, или они будут смяты!

Тараны кораблей Воскджара развернулись в сторону «Таис» и ее спутников. Между ними качались на воде полузатопленные, накренившиеся останки восемнадцати галер. Некоторые из них уже пошли ко дну.

— Бегите! Бегите! — наперебой кричали люди рядом со мной.

Но «Таис» и с ней другие корабли из Порт-Коса продолжали дрейфовать.

— Флот Воскджара построился, — заметил кто-то.

— Жаль храбрецов из Порт-Коса…

— Удар! — скомандовал Каллимах.

— Удар! — подхватил офицер.

— Удар! — закричал начальник гребцов.

Позади нас вдруг раздалась дробь медного барабана, в который бьют завернутыми в мех деревянными молотками.

— Да! Да! — воскликнул я. — Воскджар открыл нам свои фланги.

«Тина» и все корабли нашей линии двинулись вперед.

* * *

— Отойти! Перестроиться! — приказал Каллимах.

Этот остров из дерева посредине реки Воск, состоящий из скрипящих, подбитых кораблей, возник около цепи. Теперь тараны и изогнутые носы угрожали нам. Мы отошли от места крушения.

Линия наших кораблей атаковала флот Воскджара с правого фланга, когда он повернулся, чтобы наказать «Таис» и ее собратьев из Порт-Коса. Наш дерзкий поступок застал корабли Воскджара врасплох. То, что бывшие торговые суда базы Ара осмелились покинуть безопасные места в линии обороны и броситься в атаку без поддержки кораблей Порт-Коса, не укладывалось в сознании. Пираты, возможно, не знали, что имя командира, стоящего на носовой башне, — Каллимах.

Мы отошли от места катастрофы, которое было объято пламенем. В воздухе стоял запах горящей смолы.

Дюжина кораблей, пытающихся развернуться, маневрирующих, кружащихся, ударяющих друг друга, были заперты в ловушку около цепи.

Сотни людей оказались в воде. Сотни весел, как палки, были разбиты в столкновениях, в том числе и о корпуса своих же кораблей.

В воде плавали тяжелые ивовые щиты лучников, поломанные мачты, ошметки корабельной обшивки и куски весел. Речные чайки ныряли и скользили среди этих следов побоища, охотясь за рыбой.

— Отгребай! Перестроить линию! — приказал Каллимах.

Я увидел, как пиратская галера ушла под воду рядом с цепью.

— Отгребай! Перестроить линию! — повторил Каллимах.

Он не был глупцом. Он не пошел бы на риск открытого сражения, даже на равных условиях, с такими кораблями, как флот Воскджара.

— Нам повезло, — сказал кто-то.

— Да.

— Воскджар разозлится!

— Боюсь, ты прав.

— Но еще осталось время, чтобы удрать, — заметил первый.

Затем «Тина» с «Мирой» по правому борту и «Талендером» по левому выстроились в линию. Корабли Порт-Коса — оставшаяся «Таис» и с ней четыре других судна — встали на свое место на нашем правом фланге. Если бы не эти корабли, неизвестно, удалось ли бы нам добиться успеха. Они нанесли тяжелые потери врагу раньше, чем он сумел направить на них свой клин. Затем, когда застигнутый врасплох неожиданной атакой наших кораблей, принадлежащих независимым городам и базе Ара, враг повернулся, чтобы встретить нас, «Таис» и ее собратья возобновили атаку на его фланг. Я предполагал, что Воскджар мог потерять около тридцати своих кораблей. И все-таки теперь мы догадывались, что нам противостоят пятьдесят кораблей, поскольку цепь больше не препятствовала им с севера. Те корабли, которым мы так долго не давали присоединиться к врагу, сейчас усилили его мощь. Я с горечью подумал, что если бы Воскджар действительно имел всего около пятидесяти кораблей, как мы считали, полагаясь на секретные данные, предоставленные нам Каллистеном, то с двадцатью судами Каллистена, которые так еще и не появились, мы бы по численности превосходили врага. В такой ситуации, возможно, он бы развернулся и не спеша, все еще сильный, отступил бы на запад. Мы дрейфовали, ожидая. Теперь в нашей линии было всего семнадцать кораблей, включая суда Порт-Коса, от которых мы так сильно зависели.

— Вражеский флот меняет позицию, — сообщил кто-то.

— Это снова клин?

— Один корабль, а за ним за кормой по правому борту другой, — объяснил говоривший.

— Они осторожно подойдут и будут нападать на нас по двое.

— Еще есть время уйти.

— Капитан, — сказал офицер, стоявший сзади меня на палубе носовой башни, — нам следует немедленно отступить.

— Мы должны держать оборону, пока не подойдет Каллистен, — ответил Каллимах.

— Отойдите назад, к южному оборонному посту. Присоединитесь к нему там, — настаивал офицер.

— Чтобы там нас обошли с фланга и заперли между цепью и южным берегом? — спросил Каллимах.

— Я советую отступить, — повторил офицер.

— Их корабли быстрее наших, — заметил Каллимах.

— Не быстрее «Тины», — произнес офицер.

— Может, мне лучше покинуть флот? — язвительно спросил Каллимах.

Офицер бросил на него сердитый взгляд.

— Ты советуешь не отступление, друг мой, — проговорил Каллимах, — а бегство и гибель.

— Что же тогда делать?

— Ждать Каллистена, — ответил Каллимах.

— Отступать, — еще раз сказал офицер.

— И оставить Каллистена наедине с пятьюдесятью кораблями? — спросил Каллимах.

— Забудьте о Каллистене, — посоветовал офицер.

— Я не забуду про него, — заявил Каллимах, — как он не забыл бы обо мне.

— Отступайте, — офицер стоял на своем.

— Именно здесь к нам должен присоединиться Каллистен. Именно здесь мы будем ждать его.

— Где Каллистен? — спросил меня человек, стоявший рядом со мной.

— Я не знаю.

Я заметил приближение флота Воскджара. Корабли двигались парами, на расстоянии не менее ста ярдов друг от друга. Конечно, одному кораблю трудно защититься от хватки противника. Галеры парами окружают судно, чтобы атаковать под прямым углом друг к другу. Таким образом, если вас захватили, становится невозможным защититься от обоих. Ваш корпус будет выставлен под удар по крайней мере одного тарана.

— Мы должны держать линию, — напряженно сказал кто-то.

— Да, — согласился я, — верно.

Другой человек рядом со мной поднял лук со стрелой, готовой к выстрелу. Он согнул лук, сильно оттянув тетиву назад. Потом он ослабил лук, но не снял стрелу с тетивы.

— Скоро они будут в пределах досягаемости, — проговорил он.

— Отступим! — взмолился офицер рядом с Каллимахом. — Отступим!

— Они будут рядом с нами раньше, чем мы успеем развернуться, — возразил Каллимах.

Я услышал, как люди достают из ножен оружие.

— Сыграть сигнал к сражению! — отдал команду Каллимах.

— Сыграть сигнал к сражению! — повторил команду офицер.

Бронзовые рожки разорвали пронзительными трубными звуками небо над рекой Воск, подавая сигнал к сражению. Я выхватил меч из ножен.

5

Я ВИЖУ «ТАМИРУ»

Я РАССМАТРИВАЮ «ТУКУ»

Закричав, я нанес удар по чьей-то голове, показавшейся из-за планшира. Клинком я рубанул по веревке, к которой был прикреплен абордажный крюк, вонзившийся в дерево обшивки. Сталкивая пиратов в воду, я еще дважды нанес удар клинком. Одной ногой я стоял на «Тине», вторая была на ограждении пиратской галеры. Другие воины тоже стояли между двух кораблей. Некоторые находились на палубах своих судов, нанося удары, рубя, кромсая и орудуя клинками через фальшборты. Команда «Тины», используя весла как рычаги, пыталась развести корабли в стороны. Режущие лопасти двух галер с металлическим скрежетом терлись друг о друга, когда суда шли бок о бок. Гигантский нож на левом борту пиратского судна был сорван с корпуса, расколов наружную обшивку. Наша режущая лопасть на правом борту, этот мощный полумесяц из железа, около семи футов высотой и в пять дюймов шириной, была погнута. Ее смяло, как простую жестянку. Человек рядом со мной упал между кораблями, крича, задыхаясь, пытаясь схватиться за что-нибудь, чтобы удержаться. Затем он исчез между обломков весел и крошева обшивки корпуса. Лучник, находящийся слева от меня на палубе, выпустил стрелу прямо через планшир. Я не смог проследить ее полет. Только кровь на горле пирата отметила ее путь. Сама же она потерялась где-то среди кричащих людей.

Я перепрыгнул на палубу пиратского судна, работая мечом. Копье, пущенное мне в спину, разорвало край моей туники. Я увернулся, мечом прорубая себе путь. Затем пираты рванули вперед, и я почувствовал, что они окружили меня. Враги пробивались к ограждению борта. Я повернулся. Они даже не поняли в пылу сражения, в сумятице, что я не из их команды. Я едва не ударил по ошибке гребца с «Тины», который тоже находился на пиратском судне. Когда пираты начали карабкаться на наш корабль, мы стали наносить им удары в спины. Я видел, как гребец, которого я едва не убил, взобрался на борт «Тины» вместе с пиратами. Он отбил пику защитника и начал крушить пиратов направо и налево. Потом он снова оказался на «Тине», затем вновь на пиратском корабле, сражаясь с врагами. Я слышал треск шпангоутов. Пираты были на носу «Тины». Наши люди, около десяти или больше, сражались на корме пиратского судна. Я обрубил еще два каната с привязанными абордажными крюками.

— Негодяй! — крикнул мне кто-то.

Я обернулся. Пять раз мы скрестили мечи. На мне была его кровь. Двумя руками я с усилием выдернул меч из тела врага. Затрещали ребра. Удар был грубый. Каллимаху он бы не понравился. Я в исступлении поднял голову. Теперь корабли немного отошли друг от друга, оставаясь при этом корма к корме. Пахло гарью. Я видел, как человек на борту «Тины» повалился назад, сжимая руками стрелу, торчащую у него изо лба. В два прыжка я поднялся на площадку и прыгнул лучнику за спину, вонзив в него мой клинок. Повернувшись, он упал с площадки. Стрелы с шумом сыпались вокруг, как ветки в ураган. Какой-то пират подскочил ко мне, и я мечом столкнул его с палубы. В меня полетели стрелы, две из них попали в ивовый щит. За моей спиной маячили неясные очертания другого вражеского судна. Несколько наших людей, как я видел, сражались с пиратами. На палубе дымилась и горела смола.

— Сюда, парни! — закричал я, спрыгивая с площадки для лучников. Стрела воткнулась в палубу прямо у моей ноги.

Мы побежали. Корабль содрогнулся, когда камень, выпущенный из огромной катапульты, ударил в шпангоут по левому борту «Тины».

В считанные секунды я и еще семеро мужчин, круша пиратов, разрубая веревки, разделили два судна, и они отошли друг от друга. Мы прыгнули на носовую палубу «Тины», напав на пиратов, которые находились на ней. Теснимые нашими защитниками и атакованные со своего собственного судна, они отчаянно сражались за жизнь. Мы прижали их к поручням и скинули тех, кто не был зарублен, в воду реки Воск.

— Больше никого не осталось? — поинтересовался я.

— А ты разочарован? — спросил кто-то.

— Наши палубы очищены от слинов, — заметил один из сражавшихся.

— Они бились на славу, — сказал другой.

— Они — люди Воскджара, — напомнил еще один участник схватки.

Наша палуба была залита кровью, разбита и утыкана стрелами, а кормовая часть шпангоута наполовину снесена. Нос получил повреждения еще раньше, в предыдущем столкновении. Режущая лопасть на правом борту погнулась. Мы искали наших людей в воде и бросали им веревки.

— Смотрите! — воскликнул я.

— Что там?

— Тот корабль, — сказал я, показывая на судно, находящееся менее чем в ста ярдах от нас. — Это «Тамира»!

Правый борт корабля был украшен этой надписью. Без сомнения, такая же надпись красовалась и на левом. Названия горианских торговых кораблей обычно пишутся на бортах.

— Ну и что? — спросил кто-то.

— Это не наш корабль, — добавил другой человек.

— На нем флаги Воскджара.

— Это тот корабль, который вместе с «Телией» капитана Сирнака, одного из людей Поликрата, захватил «Цветок Сибы», — поделился я информацией, которую узнал, будучи пленником Поликрата.

— Ну и что из того?

— На нем капитаном Реджинальд, нанятый Рагнаром Воскджаром, — закричал я. — Это корабль-разведчик!

— И что дальше?

— Он пришел, чтобы очистить путь для Воскджара на восток, — ответил я и добавил с тревогой; — Встречались ли они с Воскджаром в его владениях или на реке?

— Разве есть какая-то разница?

Человек, задавший этот вопрос, бросил веревку одному из наших, барахтавшемуся в воде.

— Возможно, разницы нет, — сказал я, — но как знать…

— Ты бы хотел напасть на него? — засмеялся кто-то.

— Его поддерживают тяжелые галеры, — проговорил другой человек.

— Вот именно! — воодушевился я.

— Тебя это радует?

— Похоже, что на самом деле встреча была на реке, а не во владениях Воскджара.

— Это хорошо? — поинтересовался кто-то.

— Возможно, великолепно, — ответил я, — но в то же время это может не иметь никакого значения.

— Ты спятил! — засмеялся мой собеседник.

И тут мы снова услышали звук боевых рожков. Я быстро помог еще двум людям подняться из воды. Это были уцелевшие члены команды «Клодии», корабля базы Ара.

В пятидесяти ярдах за кормой мы увидели, как «Сита», переоборудованный торговый корабль Джортова Перевоза, наносит удар временным тараном в нос одного из кораблей Воскджара.

— На весла! — скомандовал офицер.

Я тоже побежал к скамье для гребцов и схватил весло.

Позади слышался звук рвущейся обшивки. «Сита», освобождаясь от своей жертвы, получила удары в правый и левый борта корабельными таранами судов Воскджара. Она полунакренилась, отчаянно пытаясь выгрести.

— Где корабли Каллистена? — закричал кто-то.

— Грести! Грести! — командовал начальник гребцов.

— На правый борт! Все на правый борт! — кричал офицер.

Кормчие налегли на весла.

— Весла убрать! — закричал старший над гребцами.

Огромные весла со скрипом были подняты внутрь.

Галера Воскджара, оснащенная корабельным тараном, промахнувшись всего на несколько дюймов, стремительно проскользнула мимо нашего левого борта. Стрелы тяжело воткнулись в шпангоут. Мы слышали, как весла противника скребли по нашему корпусу. Затем раздался треск и грохот на корме — наше рулевое колесо с левого борта было оторвано.

— Весла на воду! — скомандовал начальник гребцов, и мы продели их в уключины.

«Дафин» из Порт-Коса горел. «Андромаха» и «Аспазия» потонули еще раньше. На траверзе по нашему правому борту мы увидели корабль, который несся прямо на нас, но затем внезапно поменял курс, хотя мог бы нас поразить.

— Это корабль Воскджара! — крикнул кто-то.

— Нет, — возразили ему, — на нем флаги базы Ара!

— На базе Ара нет таких кораблей!

— Он не ударил нас, — проговорил первый.

Когда судно проскользнуло мимо нас, мы и в самом деле заметили знаки базы Ара.

— Как такое может быть? — спросил кто-то.

— Это подкрепление! — воодушевленно закричал другой.

— Нет. Этот корабль не из Ара. У них нет таких судов. Это корабль Воскджара! Может быть, он был взят как трофей!

— Да как такое возможно? — удивился кто-то. — Ар совсем неопытен на реке. На их кораблях не хватает людей!

И правда, еще раньше мы заметили остатки по крайней мере четырех кораблей базы Ара, включая две галеры тяжелого типа, «Тулию» и «Публию». Мне казалось правдоподобным, что остальные галеры Ара постигла та же участь. Было непонятно, почему было решено использовать такие корабли, как эти. Ведь они слишком плоские и медлительные, их трюмы излишне большие, а конструкции — неуклюжие. Суда Ара плохо слушались руля. Они были торговыми кораблями, больше приспособленными для мирной перевозки тяжелых грузов, чем для войны. Неужели Ар на самом деле думал противопоставить эти широкие, громоздкие грузоперевозчики быстрым, блестящим, грозным военным кораблям Воскджара? И что еще усугубляло ситуацию — на кораблях Ара не хватало людей. Какую лакомую добычу они представляли собой! Как привлекательно, как зазывно они, должно быть, выглядели для хищников Воскджара!

Не более чем в десяти футах от моей скамьи внезапно пролетел мощный камень. Он прогрохотал по палубе, ударяясь о дерево обшивки, разбивая ее в брызги острых щепок. Мы даже не успели заметить, откуда он взялся. Петляющий шар горящей смолы просвистел над нашим правым бортом и упал в воду.

— Грести! — приказал старший гребец.

Мы стали прокладывать путь среди горящих кораблей. Скамейки затряслись, когда наша катапульта запустила камень. В воздухе стоял запах горящей смолы! Я слышал крики людей в воде.

— Мы должны найти наши корабли, чтобы выстоять вместе с ними! — кричал начальник гребцов. — Так приказывает Каллимах!

— Впереди справа по борту «Порция»! — закричал офицер. — Она в окружении!

— Два корабля приближаются к ней! — воскликнул другой человек. — У них такая же осадка, как у «Порции»! Они захватят ее!

— На помощь «Порции»! — закричал офицер на носу. — Два румба на правый борт! Грести!

— Грести! — скомандовал старший над гребцами.

— Стойте! Весла назад! — тут же в отчаянии крикнул он. — Осторожно! — приказал капитан двум кормчим у румпеля.

Учитывая расстояние и потерю левого руля, даже на полном ходу мы не смогли бы вовремя прибыть к месту атаки.

— Теперь гребите! — приказал старший гребец.

— Стойте! — крикнул в отчаянии офицер.

— Стоять! Стоять! — подхватил старший гребец.

Пока мы медлили, корабль Воскджара встал между нами и «Порцией». Наши тараны, находящиеся на расстоянии пятидесяти ярдов, были направлены друг на друга. Мы медленно отошли назад. «Тина» была уже не так маневренна, как раньше. Даже несмотря на малую осадку, она больше не могла менять курс на расстоянии в несколько ярдов. Она была спроектирована для системы двойного рулевого управления. Теперь левый руль был потерян, и для маневрирования ей нужна была открытая вода. Корабль Воскджара лег в дрейф. Он не стал атаковать нас. Возможно, из-за своего расположения он не мог определить, что левого руля у нас нет. А может быть, он просто ждал подкрепления.

— Мы не станем атаковать? — спросил кто-то из команды.

Ему с горечью ответили:

— Это мало поможет «Порции».

Поскольку «Тина» дрейфовала, некоторые из нас встали на скамейки, чтобы проследить за судьбой окруженного корабля.

— Мы не можем напасть, чтобы помочь «Порции»? — спросил кто-то.

— Если бы мы это сделали, — мрачно сказал другой человек, указывая на покачивающуюся галеру Воскджара рядом с носом «Тины», — она ударила бы нас в корпус наподобие разъяренного тарска.

— С «Порцией» покончено.

— Она пропала.

Мы угрюмо наблюдали, как умело корабли Воскджара подошли к «Порции», один с левого борта, другой — с правого. На палубе «Порции» виднелось не больше пятнадцати — двадцати фигур.

— Что они делают? — воскликнул кто-то.

— Не знаю, — ответил я.

Люди на мачтах «Порции» отвязывали канаты, которыми крепились верхушки длинных, тяжелых дощатых конструкций. Эти сооружения были подняты на платформы. Отвязанные от мачт, они накренились. Люди внизу были заняты разматыванием цепей, при помощи которых платформы крепились к мачтам. Когда они закончили, другие члены команды при помощи рычагов, палок и натянутых веревок стали двигать платформы, стоящие на длинных, крепких вращающихся цилиндрах, вместе с деревянными конструкциями в сторону от мачт: одну — к левому борту, другую — к правому. В это время люди, которые разматывали цепи, растянули их на нужную длину. Другим концом цепи прикрепляли платформы с конструкциями внизу мачт. Вращающиеся цилиндры были зафиксированы в таком положении.

Пираты столпились у ограждений вдоль бортов своих кораблей. Я видел, как они перебросили абордажные крюки через фальшборт «Порции».

Но почти в тот же миг дощатые конструкции на платформах при помощи веревок опустились вниз. Эти громадины, около двадцати пяти футов длиной и около семи футов шириной, грохнулись вниз, заставив пиратов отпрыгнуть от бортов. Огромные, изогнутые выступы в их верхней части вдребезги разрушили палубный настил пиратских кораблей, соединив все три судна, но все еще оставляя между ними пространство в семь — восемь футов.

В это же время на галере раздались звуки боевых рожков и открылись люки. Пираты, пораженные, не имеющие возможности взобраться на корабль, ошеломленно застыли вдоль бортов.

— Пехотинцы Ара! — закричал кто-то на «Тине».

Из открытых люков высыпали воины Ара в грозных шлемах, с огромными, закругленными щитами и могучими заостренными пиками с бронзовыми наконечниками.

Пираты бросились по дощатому настилу на свой корабль, но дюжины летящих вслед пик сломили их сопротивление. И тогда на бегу, с поднятыми мечами, со щитами, отражающими стрелы, нанося удары, рубя, сталкивая в воду противника, солдаты Ара по мосткам, соединяющим корабли, ринулись вперед. Половина из них побежала на нос судна, другие кинулись на корму. Пиратские канаты, тонкие, натянутые для абордажа, были мгновенно перерублены. Удары клинков профессиональных воинов были безжалостны, быстры, точны, беспощадны. В считанные секунды палубы обоих пиратских судов были очищены. А солдаты все еще продолжали появляться из трюма. Они превосходили пиратов численностью примерно одиннадцать или двенадцать к одному. Просторный трюм «Порции» вмещал большое количество людей.

— Это была битва пехотинцев, — с ужасом проговорил человек, стоявший позади меня.

— Но она происходила на воде, — уточнил другой.

Мы смотрели, как дощатые конструкции с помощью рычагов были подняты с палуб пиратских кораблей. На мачтах взвились флаги Ара.

— Ар знает, в чем его сила, — сказал кто-то.

— Да.

Корабль Воскджара, который дрейфовал рядом с нами, не давая нам подойти к месту схватки, теперь отошел подальше. Я думаю, все мы, друзья и недруги, с этого момента почувствовали уважение к кораблям Ара.

— Давайте присоединимся к нашим собратьям! — воскликнул Каллимах.

И мы двинулись в направлении «Порции» и ее трофеев.

— Скоро стемнеет, — сказал кто-то.

— Мы можем ускользнуть под покровом темноты.

— Каллимах не оставит Каллистена, — возразил я.

— Ну и где Каллистен? — задал вопрос человек рядом со мной.

— Не знаю, — признался я.

— Мы точно не продержимся еще один день.

— Продержимся, если только Каллистен подоспеет на подмогу, — вступил в разговор еще один член команды.

— Это был бы третий день битвы, — раздался еще чей-то голос.

— Каллистен появится здесь на рассвете, — заявил другой член команды.

— Откуда ты знаешь? — спросили его.

— Просто уверен, — пожал плечами говоривший.

— Мы должны установить новый руль на левом борту, — сказал я. — Можно воспользоваться материалами от разбитых кораблей.

— Я помогу, — предложил кто-то из команды.

— Я тоже, — подхватил другой.

Мне пришла в голову мысль о «Тамире». Сегодня я был в сотне ярдов от нее.

— Мы спросим разрешения воспользоваться баркасом, — предложил один из моих товарищей.

— Правильно, — согласился я.

И тут меня посетила мысль о «Туке». Она была ведущим кораблем в первой атаке клина Воскджара, Сейчас она лежала поврежденная, покинутая командой, посаженная на мель у цепи не более чем в пасанге отсюда. Говорили, что «Тука» была прославленным кораблем Воскджара. К тому же это была галера тяжелого класса, с большим трюмом.

— О чем ты думаешь? — спросил меня кто-то.

— Ни о чем, — ответил я, — так, пустое…

6

МЫ ЖДЕМ ПОДДЕРЖКИ ОТ КАЛЛИСТЕНА

ОНА НЕ ПРИХОДИТ. ТРЕТИЙ ФЛОТ ВОСКДЖАРА

СНОВА ИГРАЮТ НАШИ БОЕВЫЕ РОЖКИ

Мы увидели, что «Леда» из Порт-Коса получила сильный удар в корпус.

— Весла назад! — крикнул капитан гребцов.

«Тина» качнулась на воде и, отклоняясь, скользнула назад. Галера среднего класса Воскджара плавно прошла мимо нашего носа, зубы ее тарана не смогли задеть нас. Вода за кормой, вздымаясь бороздой, заставила «Тину» накрениться на левый борт. Я увидел огромный глаз, тот, что был на носовой части правого борта. Он угрожающе пронесся мимо. Наш собственный таран прорубил в борту вражеской галеры борозду длиной в копье, когда она проходила мимо. Раздался скрип мокрого дерева. На носу «Порции» по правому борту, не более чем в сорока ярдах от нас, закричал человек. Его одежду облепила горящая смола, и он, как полыхающий живой факел, спотыкаясь и вертясь, упал в воду.

— Весла назад! — закричал капитан гребцов. — Осторожно! Стоять!

Многие наши скамейки были пусты, на сиденьях для гребцов виднелась кровь. Серия дротиков числом не менее пяти, выпущенных из укрытия при помощи пружинной доски, вонзились во внутреннюю часть гребного шпангоута на правом борте.

На корме раздался скрежет, и дюжина людей с одного из атакующих кораблей Воскджара, близко стоящего в плотно занятом пространстве воды, запрыгнула на наш борт.

— Отбросить нападающих! — услышал я крик.

— Не покидайте скамейки! — приказал капитан гребцов.

Мимо нас пронеслись люди, чтобы скинуть пиратов с кормы. Я остался на скамье, сжимая в руках весло.

— Весла назад! — отдал приказ капитан гребцов.

— Палубы очищены!

— «Порция» поражена! — закричал офицер.

Я увидел, как один из наших лучников, пронзенный стрелой в грудь, покачнулся и упал с носовой башни. Фонтан воды, подобно гейзеру, взметнулся радом с нами, отмечая промах врага и падение огромного камня, выпущенного из вражеской катапульты.

Выглянув через щель для уключины в левом борту, я наблюдал, как нос «Леды» внезапно резко поднялся над водой. С ее тарана и корпуса, блестя на солнце, стекала вода. Затем, через мгновение, «Леда» скользнула назад, уйдя на три четверти под воду. Ее корма погрузилась в глину речного дна. Омываемый течением нос, с людьми, гроздями повисшими на нем, повернулся в сторону цепи.

— Весла назад! — приказал капитан гребцов.

Таран корабля Воскджара ударил в выступающий нос «Леды». Люди попадали в воду под аккомпанемент весел корабля Воскджара. Лучники, перегнувшись через планширы, стреляли в барахтающихся в Воске. Где-то в другом месте я видел, как люди борются друг с другом в реке.

— Два румба на левый борт! — отдал приказ офицер.

Мы качнулись на левый борт. Теперь наш таран угрожал кораблю Воскджара. Лучники заняли места за фальшбортом. На палубе вражеского корабля началась паника. Весла, как потревоженные ветки, не в лад, не ровно поднялись из воды. Мы заметили попытки активизировать руль, но скоординировать правый и левый рули не удалось. Весла — одно, другое, еще несколько — одновременно начали ударять по воде. Корабль повернулся левым бортом и затем исчез за разбитым носом «Леды». Мы не атаковали его. По правому борту от нас находилась качающаяся на воде галера Воскджара, по виду дремлющая, но мы знали: стоит нам открыть ей свой фланг, как она оживет, кинувшись в атаку. «Бойся слина, который кажется спящим», — гласит горианская пословица.

Сосуд с горящей смолой, пущенный с корабля около цепи, оставляя дымный след, полетел в нашу сторону. Он упал в воду у правого борта.

— Весла назад! Весла назад! — приказал капитан гребцов. — Весла назад, аккуратно, парни!

Еще совсем недавно мы стояли вровень с «Оливией», флагманским кораблем флота Ара, под командованием Амилиана. Она и «Порция» были последними из первоначальных десяти судов, составляющих небольшой флот базы Ара. Теперь «Порция» потеряна. По правому борту от «Оливии» стояла «Таис» — изящный, неутомимый, отважный, покрытый шрамами корабль Порт-Коса. Он образовывал центр нашей линии. По его правому борту находились «Талендер» из Файны и «Гермиона», трофейный корабль, занятый солдатами Ара.

— Мы не можем отбить еще одну атаку, — послышался чей-то голос.

Слышались сигнальные рожки с кораблей Воскджара.

— Они отходят, — заметил один из членов нашей команды.

— Надеюсь, они уйдут.

— Они перегруппировываются.

— Будет еще одна атака, — сказал кто-то.

— Похоже на то.

Утром у нас было одиннадцать кораблей. «Леда» и «Таис» от Порт-Коса, «Оливия» и «Порция» от базы Ара и еще четыре трофейных корабля, «Талендер» — от Файны. От Виктории были «Мира» и «Тина». Из этих одиннадцати осталось только пять: «Таис», «Оливия», «Талендер», «Тина» и «Гермиона», взятая в качестве трофея. И вот эту тонкую линию мы должны были противопоставить могуществу Воскджара, у которого было не меньше двадцати восьми или двадцати девяти кораблей, выстроившихся в стороне от нас.

— «Таис» следует убираться отсюда, — сказал стоящий рядом уроженец Виктории, спасшийся с «Миры».

— Она остается на линии, — заметил кто-то.

— Кто бы мог ожидать этого от слинов Коса, — проговорил солдат из Ара, стоящий рядом со мной, один из тех, которых мы взяли на борт с накренившихся палуб тонущего «Алкестиса», захваченного в качестве трофея людьми из Ара. Без них нам бы не хватило гребцов на нашем судне.

— Это любопытно, — сказал один из его товарищей.

— Возможно, кто-то тоже может быть смелым, не только люди из Ара, — заметил другой.

— Слины из Коса хорошо сражались.

— Верно.

— Где Каллистен? — поинтересовался кто-то с «Миры».

— Вот уж не знаю, — ответил я.

— У нас нет камней и смолы, — напомнил кто-то.

До нас донеслись звуки боевых рожков. Я наблюдал, как один из наших лучников при помощи ножа вытаскивает стрелу из деревянной обшивки «Тины». Он работал аккуратно, чтобы не повредить наконечник.

— Они подняли флаги, — сказал кто-то.

— Скоро начнется.

— Они спустили весла.

Мы снова услышали звуки рожков.

— На места, парни! — скомандовал офицер.

Мы поспешили на свои места.

— Весла спустить! — раздалась команда капитана гребцов.

Мы просунули весла в уключины.

— Они приближаются, — сказал кто-то позади меня.

— Почему нет сигнала? — спросил Каллимах с носовой надстройки. — Разве мы не можем дать ответ?

Люди переглянулись.

С поцарапанной, полуразрушенной, покрытой копотью «Тины» раздался звук боевого рожка, поднятого юношей, почти мальчиком. Затем к нему присоединился еще один рожок, и еще один, и во всю мощь зазвучала песня сопротивления.

Трубачи на «Оливии» тоже схватили свои инструменты. К ним присоединилась команда «Таис». С борта «Талендера» и «Гермионы» полились чистые, ни с чем не сравнимые, смелые звуки труб. Люди решили быть вместе и выстоять. Меня переполняла гордость. Я расправил плечи и крепко сжал весло.

— Приготовиться! — раздалась команда капитана гребцов. — Грести!

И пять кораблей нашей маленькой линии отправились навстречу превосходящим силам флота Воскджара.

* * *

— «Гермиона» затонула, — сказал кто-то, когда мы отдыхали на веслах.

— «Талендер» взят как трофей, — добавил другой.

— Я не думал, что мы переживем эту атаку, — поделился с нами один из гребцов.

Справа от нас стояла «Оливия», дальше, по ее правому борту, находилась отважная «Таис».

— Они снова идут, — сказал наш товарищ.

— Это конец.

— На корме «Оливии» что-то кричат, — проговорил гребец, вставая со скамьи.

Я тоже поднялся.

— Там какая-то суматоха, — сказал один из нас, забираясь на скамью.

— Что там? — задал вопрос другой, опершись на весло и не поднимая головы.

В это время с нашей кормовой башни тоже раздался крик.

— Корабли! Корабли за кормой! — кричал офицер на кормовой башне.

— Это Каллистен! — обрадовался кто-то.

Я встал на скамью, подтянувшись к верху гребного шпангоута.

— Каллистен! — кричал человек.

— Не вставайте со скамеек! — приказал капитан гребцов.

— Каллистен! — закричал кто-то еще.

На горизонте за кормой показалась флотилия кораблей, похожая на россыпь маленьких точек.

— Каллистен! Каллистен! — кричали мы.

В воздух полетели шлемы. Ликующие, мы обнимались. Слезы радости катились по нашим измученным лицам. Даже солдаты Ара с криком схватили свои щиты и стали стучать по ним остриями пик и мечами.

— Вот это поворот! — ликовал офицер. — Все меняется!

Под командованием Каллистена было двадцать кораблей.

— На места! — приказал капитан гребцов. — Приближается флот Воскджара!

— Каллистен! — продолжали радостно выкрикивать мы. — Каллистен!

Оживление царило и на палубе «Оливии». До нас доносились даже крики ликования с «Таис», стоящей за «Оливией».

— Мы спасены! — закричал кто-то.

Каллимах, стоявший на носовой башне с подзорной трубой, обозревал флот, появившийся на горизонте и приближавшийся к нам с кормы. Радостный, я поднялся на гребной шпангоут. Как я мог видеть, галеры растянулись по всему горизонту. Внезапно я почувствовал тошноту.

— Это не может быть Каллистен, — проговорил я. — Там слишком много кораблей.

Люди посмотрели на меня с удивлением, не веря моим словам.

— Это могут быть только корабли Воскджара, — сказал я.

Предчувствие пронзило не только меня. Почти одновременно смолкли крики радости на «Оливий» и на «Таис». Три наших корабля в тишине качались на воде. Теперь мы могли расслышать боевые рожки не только с надвигавшихся на нас кораблей Воскджара, но и звуки, долетавшие к нам по воде из-за кормы.

— Это атака, — заключил человек, расслышавший сигналы.

— Мы в западне.

— На места, парни! — отдал приказ Каллимах.

Я занял свое место у весла. Я был ошеломлен происходящим. Эти суда, без сомнения, были кораблями Воскджара. Но ведь они не могли с такой скоростью приближаться с юга, поскольку там стоял флот Каллистена. Провести столько кораблей через прорванную цепь было невозможно. Очевидно, флот был доставлен, вытащен на берег и на вращающихся цилиндрах провезен мимо южного охранного поста. Это была главная опасность, которую мы предвидели, защищая реку. И именно поэтому мы оставили там двадцать кораблей Каллистена, чтобы охранять слабое место нашей защиты. То, что новые корабли Воскджара сейчас приближались к нам в таком количестве, могло означать только одно: они не встретили сопротивления. Им позволили перерубить цепь и пройти в безопасности. Или, что более вероятно, им дали возможность обойти цепь, используя береговой путь в районе южного охранного поста.

— Приготовиться! — отдал команду капитан гребцов.

Должно быть, Каллистен отвел корабли со своих позиций. К тому же его информация оказалась, к несчастью, ложной. Ошибка его разведки, должно быть, имела тройную природу. Его источники вновь оказались, и на этот раз серьезно, ненадежными. Корабли Каллистена были очень важны для защиты реки. Они не смогли поддержать нас во время битвы у цепи. Как оказалось теперь, они даже не смогли воспрепятствовать тому, чтобы третий флот Воскджара вошел в воды к востоку от цепи. А с этой позиции он мог зайти в тыл обороняющемуся флоту. Должно быть, Каллистен оставил свой пост. Похоже, он увел свои корабли. Вероятно, почувствовав, что сражение бессмысленно, он отступил в Порт-Кос.

Боевые рожки, раздавшиеся недалеко от носа и кормы нашего корабля, потрясли воздух над рекой Воск.

— Это конец, — сказал кто-то позади меня.

Ответные сигналы труб с носовой башни нашего судна, а также с «Оливии» и «Таис» потонули в грохоте вражеских сигналов.

— Грести! — приказал капитан гребцов.

«Тина» вздрогнула в воде и затем вместе со своими собратьями «Оливией» и «Таис» двинулась вперед, дерзкая и неустрашимая.

7

Я СНОВА ВИЖУ «ТАМИРУ»

Я ПУСКАЮСЬ В ПЛАВАНИЕ

— Это «Тамира», — сказал кто-то, указывая с правого борта на один из кораблей Воскджара.

Я оставил меч и схватил нож с палубы. Зажав его между зубами, я нырнул в воду с носового ограждения «Тины».

И сразу же оказался между ударяющими веслами и плавающими людьми. Рядом со мной вонзилась стрела и, упав плашмя, закачалась на поверхности воды. За спиной я слышал скрежет сталкивающихся корабельных корпусов.

Галеры Воскджара окружили «Оливию», «Таис» и «Тину». На скользких от крови палубах люди вели разговор на языке стали. В воздухе звенела натягиваемая тетива луков.

Я ухватился за обломок корабля. Какой-то человек уцепился за этот же кусок с другой стороны. Я не знал, пират он или нет.

Было далеко за полдень.

Середина реки Воск походила на кровавое озеро, кишащее обломками дерева. Корабли Воскджара так плотно окружили три наших корабля, что не могли воспользоваться своими таранами и режущими лопастями. Несколько галер Воскджара загорелись от смолы, брошенной с борта другого его судна. Некоторые получили повреждения от камня, выпущенного катапультой своих же товарищей и попавшего в ватерлинию или на палубу, полную людей. Град дротиков, выпущенных со шпрингов, падал на пиратские корабли так же часто, как и на наши. Даже стрелы в этом смешении и свалке дерущихся людей, к ужасу пиратов, без разбору поражали непредусмотренные цели.

Я уловил движение за спиной и, метнувшись в сторону, повернулся. Я перехватил руку, в которой был зажат нож, направленный на меня.

— За Воскджара! — прошипел человек.

Мы стали бороться в воде. Я притянул его к себе, вынул нож из зубов и воткнул его под водой острием вверх в живот противника. Глубоко всадив нож, я рванул его по диагонали вверх и направо. Я почувствовал запах крови в воде и оттолкнул убитого от себя. Его тело, наполовину погруженное в воду, медленно поплыло по течению. Я повернулся к тому человеку, что держался за обломки с другой стороны от меня.

— Я с «Миры», из Виктории, — сказал он.

— Нет, ты не оттуда.

— Я оттуда!

— Кто был капитаном «Миры»? — спросил я.

Тогда он, побледнев, быстро поплыл прочь. Я не стал преследовать его. Темус, капитан «Миры», был взят на борт «Оливии», чтобы он мог, используя свои знания в искусстве мореплавания, помочь людям Ара.

В двадцати ярдах от меня появился баркас с лучниками. Они охотились на тех, кто был в воде. Люди Воскджара убивали выживших.

Ко мне подплывал свирепый бородач. В кулаке у него был зажат нож.

— За Воскджара! — выкрикнул он.

Я нырнул под воду, подплыл к нему сзади и, схватив за шею, отогнул его голову назад, зажав ее локтем левой руки. Почти в тот же момент я увидел, как человек в баркасе разворачивает руль в нашу сторону. Между скамьями стояли лучники, держа наготове луки с вставленными в них стрелами.

Я помахал окровавленным ножом. Тело человека, которого я схватил, отплыло в сторону от меня.

— За Воскджара! — усмехнулся я, показывая нож.

Стрелки опустили луки.

— Отлично сделано, приятель, — сказал мне человек у румпеля.

Я держался на месте и наблюдал, как баркас удалялся от меня. В нескольких ярдах за моей спиной послышался звук разбиваемой тараном обшивки. Один из кораблей Воскджара в пылу битвы нанес удар по своему товарищу.

«Оливия», «Таис» и «Тина» все еще держались на воде. От вражеских таранов и режущих лопастей их спасала близость отсеков друг к другу. Им удалось стать настоящей крепостью из дерева, окруженной, обстреливаемой, осажденной, но способной отражать одну за другой вражеские атаки. Значительные силы пехотинцев Ара, обладающие военным искусством, необычным для ведения боя на воде, усиливали сопротивление выживших остатков нашего маленького флота. Из-за близости отсеков и кораблей друг к другу мы были не очень легкой добычей. И те, кто смел подойти к нам и попробовать подняться к нам на борт, должны были лицом к лицу познакомиться с воинами Ара. При помощи их мощных щитов, их огромных пик, их хорошо закаленных клинков волна за волной отражались нападающие, разрубались на куски, выбрасывались за борт, как куча тряпья. Но все-таки я знал, что даже мощный ларл, если его привязать, должен в конце концов уступить нападкам бесконечной вереницы шипящих уртов. Легкие укусы, маленькие ранки, капли высосанной крови, складываясь вместе, приведут к неизбежным потерям.

Я взглянул на солнце. Повсюду на воде была кровь. Далеко за полдень. В сотне ярдов горел корабль Воскджара, отошедший с поля битвы. На обломках, за которые я раньше держался, сидела речная чайка. Я зажал нож в зубах и медленно поплыл к «Тамире».

8

Я ВЕДУ ДЕЛО НА «ТАМИРЕ»

Я ВОЗВРАЩАЮСЬ НА «ТИНУ» С ВЕЩАМИ,

КОТОРЫЕ МЕНЯ ЗАИНТЕРЕСОВАЛИ

Держа нож в зубах, я подплыл к правому рулю «Тамиры». Затем, поднявшись из воды, ухватился за руль и начал медленно подниматься. Путь был примерно восемь футов длиной. Наконец я поставил ногу на широкую лопасть руля и сжал рукой вертикальный ствол. Просмоленные тросы, около четырех дюймов шириной, пришли в движение. Руль заскрипел. Я посмотрел в большие окна каюты на корме. Они были отделаны деревом и стеклом. Когда-то «Тамира» была богато украшенным, великолепно экипированным торговым судном. Такой внешний вид, без сомнения, служил ей хорошую службу теперь, когда она работала на Воскджара. За респектабельностью и роскошью не угадывались мрачные внутренние помещения. Я вскарабкался наверх и закачался на узорчатой решетке окон. Затем я встал на подоконник, прижавшись спиной к борту, чтобы меня не было видно из окна. Наверняка это была каюта Реджинальда, капитана корабля. Я почти не сомневался: то, что я искал, или копия этого, лежало внутри. «Тамира» неслышно двигалась по течению. Я произвел разведку, осторожно заглянув в окно. Стол и карты. Ни койку, ни остальную часть каюты мне увидеть не удалось. Я решил, что она пуста. Без сомнения, сам Реджинальд, капитан «Тамиры», был на верхней палубе, скорее всего, на смотровой башне, наблюдая за ходом битвы. С другой стороны, если он находился в каюте или там был кто-то еще, я должен быстро и без предупреждения ворваться туда, чтобы иметь возможность, если понадобится, первым нанести удар. Я вытер нож о бедро. Было совсем не обязательно сохранять жизнь Реджинальду или кому бы то ни было еще.

Под звон выбитого стекла и треск дерева я вломился в каюту.

Раздался пронзительный визг. Женщина, находившаяся на койке, вскочила на колени, натягивая до горла алую простыню. Я стоял между ней и дверью, полуобнаженный, с ножом в руке.

— Кто ты? — закричала она.

Я попятился и, повернувшись, попробовал дверь. Она оказалась запертой изнутри, как я и полагал. Затем, не спуская с женщины глаз, я опустил внутреннюю решетку двери в кронштейн, обезопасив вход. Потом при помощи цепи и корабельного замка я запер решетку.

— Кто ты? — потребовала она ответа, плотно закутавшись в простыню.

— Опусти простыню до плеч, — приказал я.

Она сердито взглянула на меня, затем повиновалась. На ее шее был плотно пригнанный стальной ошейник. Поняв, что передо мной рабыня, я больше не боялся оскорбить скромность свободной женщины.

— Сбрось простыню! — велел я.

Она, стоя на коленях на койке, опустила простыню до пояса.

— Совсем, — сказал я.

Она отбросила покрывало. Женщина была роскошной голубоглазой блондинкой. Я понял, что на рабовладельческом рынке за нее дали бы высокую цену.

— Я буду кричать, — предупредила она.

— Закричишь, и я перережу твое прелестное горло от уха до уха.

— Кто ты?

— Твой господин.

— Я — рабыня Реджинальда, — проговорила она, — капитана «Тамиры».

— Ты знаешь, что там идет битва? — поинтересовался я.

— Да.

Она беспокойно передвинулась на койке.

Я усмехнулся. Горианские мужчины иногда приказывают своим женщинам ожидать их подобным образом. На самом деле так делается даже на Земле, теми мужчинами, которые властвуют над своими женщинами. По телефону женщина получает приказ ждать приезда мужчины в кровати, обнаженной. Она лежит там, раздетая, под простынями, ожидая прихода своего хозяина. Когда он приезжает, она уже совсем готова к его прикосновениям.

— Реджинальд, — проговорил я, — как я понимаю, предвкушает победу.

Она кивнула.

— Конечно.

— Это корабль-разведчик Воскджара, — сказал я.

— Возможно.

— Почему ты здесь, на борту?

— Моему господину нравится брать меня с собой, — ответила она.

— Ты — девушка, приносящая удачу? — спросил я.

Она пожала плечами.

— Я — женщина-рабыня.

Я улыбнулся. Многие горианцы считают, что увидеть женщину-рабыню — хороший знак. Уж во всяком случае, на нее приятно посмотреть. Кстати, присутствие свободной женщины на корабле вызывает у некоторых горианских матросов опасения. Некоторые, суеверно и ошибочно, на мой взгляд, считают, что они являются вестницами неудач. Такое отношение, возможно, вызвано объективными причинами. Подобная женщина способна вносить разлад, особенно в длительных путешествиях. Ее присутствие на борту может сопровождаться изменениями в жизни на корабле и в поведении экипажа. Например, знание того, что на борту находится свободная женщина, нуждающаяся в приличных условиях и защите, может так или иначе неблагоприятно повлиять на решения капитана. Он может пристать к берегу, в то время как лучше было бы остаться в море; он может отступить, когда должен был бы сражаться; когда необходимо показать твердость, он может проявить нерешительность; когда от него требуется сила, он может стать смиренным и слабым.

Были случаи, когда свободная женщина, особенно высокомерная и капризная, по приказу капитана, главного человека на судне, была раздета и обращена в рабство на борту корабля. Опасения, касающиеся присутствия на корабле свободной женщины, имеющиеся у горианских моряков, в большинстве случаев не относятся к рабыням. Такие девушки находятся под страхом наказания, они должны быть приятны и послушны. Если они не будут таковыми, их просто выбросят за борт. Также они доступны всей команде, чтобы успокаивать и угождать ей. Их присутствие на борту — это удовольствие и удобство. Они нравятся мужчинам, на них смотрят с любовью. Они, в сущности, любимицы команды, талисманы удачи. Порция паги и девушка — хороший способ расслабиться после вахты. Между прочим, замечания по поводу присутствия на борту свободной женщины, высказываемые горианскими моряками, не относятся к свободным женщинам, захваченным в плен. Даже пираты на Земле находят применение таким женщинам.

— Ты доступна для команды? — спросил я у девушки.

— Только если я плохо угодила Реджинальду, моему господину, — ответила она.

— Ты стараешься угождать ему?

— Да, — вздрогнув, проговорила она, — я стараюсь.

— Этот корабль, — сказал я, — в компании «Телии», под предводительством Сирнака, из владений Поликрата, недавно захватил торговое судно «Цветок Сибы».

Я узнал об этом на судне Клиоменеса, во владениях Поликрата. Трофеи были поделены. Одним из этих трофеев была Флоренс, соблазнительная темно-рыжая рабыня, когда-то принадлежавшая Майлзу из Вонда.

— Возможно, — ответила она мне.

— Пленники с «Цветка Сибы», — заметил я, — все еще на борту.

— Возможно.

По тону ее ответов я догадался, что это наверняка было так. И что более важно, из ее ответов я узнал то, что я хотел выяснить. Встреча «Тамиры» с флотом Воскджара произошла в восточной части Воска, а не во владениях Воскджара. Случись такая встреча в его владениях, пленников, без сомнения, на борту не было бы.

— Капитан «Тамиры», — сказал я, — очень важный человек. Рагнар Воскджар очень ему доверяет.

— Да, — с гордостью согласилась она.

— Значит, встреча «Тамиры» с флотом Воскджара, — продолжал я, — произошла не в его владениях, а на реке.

Я припомнил, что в открытой битве «Тамиру» поддерживали и сопровождали две тяжелые галеры. Это еще сильнее укрепило мои подозрения, что она везла груз более ценный, чем многие догадывались.

— Возможно, — проговорила девушка.

— Был ли Реджинальд на борту флагмана Рагнара Воскджара с тех пор, как вернулся из владений Поликрата? — спросил я.

— Нет, — ответила она, — хотя сигналами они обменялись. А что?

— Тогда то, что я ищу, должно быть на борту «Тамиры».

— Я не понимаю.

— Несомненно, оно находится в этой каюте, — сказал я.

— Я не понимаю, — повторила она.

— Когда Реджинальд вернулся из владений Поликрата, ты, конечно, встречала его или на палубе, или в каюте, как подобает рабыне, раздетая, на коленях, и лизала и целовала его морские ботинки, умоляя дать тебе послужить ему.

— Да, — прошептала она, отшатываясь назад.

— Он наверняка держал какой-то предмет, настолько драгоценный, что он мог находиться только в его руках.

— Нет, — возразила она.

— Тогда это должны были быть бумаги, которые он прятал в тунике, — сказал я. — Раздевая его, купая его в ванне, прислуживая ему в каюте, ты, наверное, видела, что он сделал с ними.

— Нет! — воскликнула она.

— Не смотри туда, куда он спрятал их, — заметил я.

Я видел взгляд, брошенный ею направо от меня, в угол каюты. Я улыбнулся. Теперь, поняв, что выдала себя, она соскользнула, испуганно полу присев, с койки.

— Ты должна оставаться в каюте, пока Реджинальд не придет за тобой? — спросил я.

Она испуганно взглянула на меня.

— Ты не боишься, что тебя убьют? — снова задал я вопрос.

Она посмотрела поверх меня, через каюту. Я отступил назад, освобождая проход.

— Я не возражаю, — обратился я к ней, — я не приказывал тебе оставаться на койке. Сейчас я владею тобой.

Я увидел, как напряглось ее очаровательное тело, и сделал шаг назад. Внезапно она метнулась мимо меня и упала на колени перед огромным сундуком. Она откинула крышку и судорожно, двумя руками, принялась рыться в нем. Я сунул нож за пояс и снял некий предмет со стены каюты.

Рабыня вскочила на ноги, сжимая над головой два плоских прямоугольных листа свинца, связанные вместе, и побежала к окну каюты, через которое, выломав раму и разбив стекло, я проник в помещение. Она подняла руки, сжимающие связанные листы свинца, над головой, готовая швырнуть их в Воск.

Раздался свист кнута. Хлопнув, он обвился вокруг ее запястий, связав их. Она вскрикнула от боли и выронила свинцовые листы. Схватив девушку за обмотанные кнутом запястья, я толкнул ее, и она упала, запнувшись, прямо на разбитое стекло справа от меня. Ногой я подвинул ее к койке и затем освободил петлю кнута. Она тихо заскулила.

Раз сундук не был заперт, и она имела к нему доступ, и действовала с такой готовностью, я понял, что на нее было возложено некое задание, касающееся именно такого случая, как мой. Оно, конечно, могло состоять только в том, чтобы обеспечить немедленное уничтожение документов в чрезвычайной ситуации. На корабле такое можно сделать только одним способом: выбросить документы за борт. Вес свинца, конечно, увлек бы их на глинистое дно реки. За короткое время чернила бы расплылись, и бумаги, находящиеся между листов свинца, растворились бы в воде. Мои догадки были верны. Вот для чего нужна была девушка.

Все еще скуля, рабыня присела на корточки с краю койки. Она потянулась к свинцовым листам. Кнут свирепо свистнул, и она быстро отдернула руку.

— Не выводи меня из себя.

— Ты не владеешь мной, — заявила она.

Я улыбнулся и поднес кнут к ее мордашке.

— Ты ошибаешься.

Она смотрела на свинцовые листы.

— Кто ты? — спросила она.

— Джейсон из Виктории, — ответил я, — твой господин.

— Я — женщина Реджинальда, капитана «Тамиры».

— Теперь это не так, — сообщил я ей.

Она со злобой посмотрела на меня.

— Я — женщина капитана.

— Ты просто рабыня, — сказал я, — которая должна ползти к любому мужчине.

— Нет!

— Ты заносчивая?

— Да, если хочешь знать!

Я отвернулся от нее в поисках промасленной тряпки или воска, чего-нибудь, из чего можно было бы сделать запечатанный пакет. Раздался внезапный скрип. Она пыталась, передвигаясь на четвереньках, добраться до свинцовых листов.

С криком ярости я повернулся и ударил кнутом сверху вниз. Удар пришелся ей по спине и ягодицам, она распласталась на полу ничком, среди обломков дерева и осколков стекла. Ее протянутая рука была в футе от свинцовых листов. Мне и в голову не пришло, что она опять попытается достать их. Очевидно, она еще не поняла, кто теперь ее настоящий хозяин.

Я посмотрел на рабыню. Она лежала на животе среди осколков стекла и дерева абсолютно тихо, не шевелясь. Она прочувствовала силу кнута.

— Я недоволен, — сказал я.

— Нет! — закричала она. — Нет!

Я, ее горианский хозяин, недовольный ею, беспощадно хлестнул рабыню кнутом. Она пыталась увернуться, но ей это не удалось. Она оставила свои попытки и просто стояла на коленях у койки, опустив голову, сжав ее руками и плача. Наказанная рабыня.

— Прости рабыню за то, что не угодила, мой господин, — взмолилась она.

Девушка подняла глаза, и я поднес кнут к ее лицу. С готовностью, плача, она взяла его в руки и страстно поцеловала.

— Принеси промасленную тряпку, лампу, сургуч, свечу и все такое, — велел я.

Она поспешила подчиниться, и я повесил кнут на стену. В горианских жилищах, там, где присутствуют женщины-рабыни, кнут обычно выставлен напоказ. Девушки видят его и знают, что это значит. К тому же его всегда легко пустить в ход.

Я направился к свинцовым листам и ножом перерезал связывающие их веревки. Я достал конверт и открыл его. Изучив бумаги, которые лежали в конверте, я улыбнулся. Они содержали именно то, что я и ожидал.

С полки у стены девушка принесла большую свечу, около пяти дюймов в диаметре. Эта свеча находилась в неглубоком серебряном сосуде. Когда она подняла сосуд вверх, внизу оказался выступающий шип. Этот шип втыкался в отверстие, проделанное в полке, для того чтобы сосуд мог стоять на дереве ровно. Такое же углубление, около дюйма шириной, было и в столе. Она продела шип в отверстие, и сосуд ровно встал на поверхности стола. Это устройство не давало свече качаться в шторм. Стол тоже был привинчен к полу. По этим же причинам корабельные фонари в каютах или на нижних палубах обычно подвешиваются на крюки над головой. Таким образом, в штормовую погоду они раскачиваются, но вряд ли могут упасть, разбрызгивая масло и угрожая пожаром. Большая часть корабельной мебели, включая, разумеется, и койки, крепится к палубе. Это помогает избежать движения мебели, что в штормовом море было бы неизбежным.

Девушка зажгла свечу. Она тут же положила на стол вощеную бумагу и конверт из промасленной ткани. Такие вещи нередко используются на кораблях, чтобы защитить бумаги от брызг или плохой погоды, если они перевозятся в баркасе с корабля на корабль или, например, с корабля на берег. Она также положила на стол прямоугольный кусочек сургуча. Затем встала на колени рядом со столом и почтительно опустила голову, не смея встретиться со мной глазами.

— Опусти пониже голову! — приказал я.

Она быстро исполнила приказ.

Я положил бумаги обратно в конверт. Затем обернул его несколькими слоями вощеной бумаги. После этого я склеил вощеную бумагу, накапав несколько капель растопленного в огне свечи сургуча.

Девушка дрожала, стоя на коленях сбоку от стола, ее светлые волосы свисали на темный полированный пол каюты. На шее ясно виднелся ошейник и маленький, тяжелый замок, при помощи которого он застегивался.

— Как тебя звать? — спросил я.

— Лута.

— Как?

— Как пожелает господин, — быстро проговорила она. — Пожалуйста, не бейте меня больше кнутом, господин, — в ее голосе звучала мольба.

— Твое имя теперь, — проговорил я, заклеивая последнее открытое место на вощеной бумаге, — будет Ширли.

— Ширли! — всхлипнула она. — Это имя земной девушки.

— Да, — согласился я.

Ее передернуло от негодования.

— Я была женщиной капитана.

— Ты не хочешь носить новое имя? — поинтересовался я.

— Хочу, господин, — быстро среагировала она. — Мне нравится новое имя.

— Хорошо, — похвалил я.

Она начала всхлипывать. Я вложил конверт, теперь обернутый несколькими слоями вощеной бумаги, в большой конверт из промасленной материи.

— Господин, — обратилась она ко мне.

— Да.

— Пожалуйста, не бейте меня кнутом.

— Мы посмотрим, будешь ли ты хорошо себя вести, — сказал я.

— С таким именем, — проговорила она, — ожидается ли от меня, чтобы я была такой же подобострастной, низкой, как эти горячие, уступчивые шлюхи с Земли, такие послушные, зависимые, беспомощные в руках их горианских хозяев?

— Как твое имя? — спросил я.

— Ширли.

— Как?

— Ширли, — повторила она. — Ширли!

— Разве не ясен теперь ответ на твой вопрос?

— Да, господин, — всхлипнула она.

Девушки с Земли имеют на Горе репутацию самых чувственных рабынь. Этому есть разнообразные причины. Одной из них, возможно, является то, что они чужие на Горе и не имеют Домашнего камня. Таким образом, они подвергаются абсолютно хищническому использованию и полному подчинению. Они такие же рабы человека, как животные. Соответственно, горианские мужчины относятся к ним как к животным. В свою очередь, конечно, их женское начало возрождается и расцветает, как может произойти только тогда, когда достигается и соблюдается естественный порядок вещей.

Однако второй причиной, как я подозреваю, того, почему земные девушки становятся такими удивительно желанными рабынями, является их происхождение. На родине они встречают в основном психологически и сексуально ущербных мужчин. Мужчин, чьи простейшие ощущения своего кровного права, вероятно, являются производными от взращенных внутренних тревог и переживаемых ударов. Или ответом на внешние ограничения, насмешки и осуждение со стороны тех, кто, возможно, чуть более тверд, чем они. В таком мире, пронизанном идеологическими предрассудками и истерией, трудно сохранить мужское начало. Соответственно, когда земная женщина переносится на Гор, она впервые обнаруживает себя в окружении мужчин, для которых природа и сила не являются проклятием. Более того, вероятно, что она обретает себя, принадлежа им. Кроме этого, конечно, сама культура, несмотря на все ее возможные недостатки и просчеты, создана в соответствии с природным биологическим порядком вещей. Она не является ни противоположностью, ни противоречием ему. Культура не подавила биологическую суть человеческой природы, но нашла ей нужное русло.

Культура — это система взглядов, которая трансформирует и смягчает простоту и грубость природы, облагораживая, возвышая ее, придавая величие и выразительность. Культура — не сточная канава и не западня, где природа содержится на голодном пайке, в цепях.

Примером, подтверждающим это, является институт женского рабства. Он четко основывается на естественном порядке вещей и выражает его. Но какое чудо создала цивилизация, совершенствуя и трансформируя то, что по сути является генетически обусловленной данностью. Существование мужского господства и женской покорности преобразовалось в сложный, исторически развитый институт с сотнями аспектов и граней, правовых, социальных и эстетических. Какой контраст представляют собой красивая продаваемая девушка, помеченная клеймом и носящая ошейник, жаждущая господина и обученная угождать ему, стоящая на коленях перед покупателем и целующая его кнут, с грубой женщиной, съеживающейся под ударами дубины своего хозяина в глубине пещеры. На самом деле и та и другая являются полной собственностью хозяина. Но первая, девушка-рабыня, собственность в соответствии с силой и властью закона. Во всяком случае, она является таковой в большей мере, чем ее дикая прародительница. Цивилизация, как и природа, успешно работает над рабством, очищая и совершенствуя его.

Ничего удивительного, что институт рабства обеспечивает женщину, во всей ее чувствительности и уязвимости, со всей ее психологической сложностью, наиболее глубоким удовлетворением и наиболее сильными эмоциями, какие она может познать.

Коротко говоря, второй причиной того, что земные девушки делаются такими удивительно желанными рабынями, является то, что во время жизни на Земле они находились, в сущности, в состоянии сексуального и эмоционального голодания. Они мучились в бесплодной пустыне, часто даже не понимая причин своего несчастья, своего отчаяния и неудовлетворенности. Сбитые с толку, они набрасывались с нападками на себя и других, конечно, бессмысленно и безрезультатно. Перевезенные на Гор, встречая настоящих мужчин, совсем не похожих на ущербных мужчин с Земли, попадая в экзотическое окружение и культуру, разительно отличающуюся от их собственной, во многих отношениях пугающую и прекрасную, основанную на естественном порядке вещей, они, в сущности, обнаруживают, что возвращаются к любви. Горианская девушка знает, что такие радости существуют, не важно, испытывала она их уже или нет. Земные же девушки обычно и не догадываются, что такие радости могут существовать в действительности. Только в своих тревожных снах, может быть, видели они аркан работорговца или твердые, плоские камни темницы, в которой их заставляли стоять на коленях.

В дверь каюты вдруг громко постучали. Девушка вздрогнула, подняла голову и испуганно взглянула на меня.

Быстрым жестом я приказал ей забраться на капитанскую койку. Она мгновенно заползла на нее, а я зашел ей за спину. На койке девушка испуганно встала на колени. Если ей придется говорить, ее голос должен раздаваться с койки.

Она стояла на коленях, сжимая алую простыню. Я молчал. Снова раздался стук.

— Лута, — позвал голос. — Лута!

— Отзовись на фальшивое имя, — приказал я.

— Да, господин.

— Ты раздета и в постели? — спросил голос.

— Да, господин.

— С тобой все в порядке? — снова спросили через дверь.

Я вытащил из-за пояса нож и вдавил его острие на дюйм в ее красивый, округлый живот. Она, морщась, посмотрела на него.

— Да, господин, — проговорила она.

— Кто это? — прошептал я.

— Артемидор, — тихо ответила она, — первый помощник.

Я положил левую руку на ее поясницу, так, чтобы она не смогла отодвинуться от острия ножа. Она поняла, что любое движение может погубить ее.

— Ты продолжаешь разогревать себя для своего хозяина? — грубо засмеялся Артемидор.

— Да, господин! — воскликнула она. — Битва близится к концу?

Мы могли слышать редкие звуки сражения снаружи, в нескольких сотнях ярдов от нас, вдоль воды.

— Любопытство не подобает кейджере, — опять засмеялся говоривший.

— Да, господин. Простите, господин.

— Оставайся горячей, — проговорил он.

— Да, господин.

Я услышал, как он снова засмеялся и повернулся, чтоб подняться по трапу на верхнюю палубу.

— Битва, наверное, скоро закончится, — заметила Ширли.

— Откуда ты знаешь?

— Проверяли мою готовность к встрече с хозяином, — объяснила она.

— Повезло, что он не решил проверить ее руками, — высказался я.

— Да, — согласилась она, вздрагивая.

Она посмотрела вниз, на нож.

Мне хотелось узнать, как проходила битва. Я убрал руку с ее поясницы и отвел нож. Она вздохнула с облегчением. Я заметил, как красив округлый низ ее живота.

— Ложись, — приказал я.

Она легла на спину, и при помощи медных колец, около двух дюймов в диаметре, и кожаных петель около ее плеч и на нижних краях койки я привязал ее. Потом посмотрел на нее сверху вниз. Она была красива.

Затем подошел к разбитому окну в задней части каюты. Не хотелось, чтобы меня обнаружили за наблюдением.

— Можно спросить, господин?

— Нет, — ответил я.

— Да, господин, — прозвучал ее голос.

Через разбитое окно я видел, как стойко сражаются окруженные, но не сдающиеся корабли. Я был убежден, что они сумеют продержаться до ночи. Но я не думал, что они смогут выстоять при общей атаке всего пиратского флота на следующий день. Как благородно и хорошо они сражались! Мне было горько. Я оглянулся на койку. Там, привязанная, беспомощная, находилась женщина капитана пиратов, женщина одного из моих врагов. Я снова посмотрел в окно. На воде среди больших кораблей плавали вражеские лодки. Разглядывая их, я пришел в ярость. Их использовали, чтобы охотиться за выжившими, теми несчастными, что барахтались в воде. Этих бедняг вылавливали при помощи пик и багров. Лодки могли затруднить мое возвращение на «Тину». Я взглянул на стол, где лежал пакет, который теперь находился в конверте из промасленной ткани. Если бы им можно было воспользоваться, он имел бы огромную ценность. Я снова посмотрел в окно на пиратские корабли и на обороняющихся, а затем вернулся к столу и сел.

— Господин, — позвала девушка.

Я не ответил.

— Простите меня, господин, — прошептала она.

То, что защитники продержались так долго, было результатом двух факторов. Во-первых, из-за скученности пиратского флота врагам было затруднительно пустить в ход тараны и режущие лопасти. Во-вторых, необычайно большая численность и мастерство солдат, доставленных в трюмах кораблей Ара, сделали высадку на борт опасной.

Тактику, которая казалась мне в такой ситуации очевидной, Воскджар все еще не применил. Я подозревал, что он, возможно, не присутствует на битве, что его флотом командует менее значимая фигура.

Осторожно, используя сургуч, я запечатал конверт из промасленной ткани. Затем, свернув, я положил его в прямоугольный пакет и связал пакет нитью. Я заметил, что девушка наблюдает за мной. Поэтому я молча оторвал широкую полосу от алой простыни и, сложив в пять слоев, обмотал ей голову, крепко завязав сзади, так, чтобы она ничего не видела.

— Простите меня, господин, — захныкала она.

Потом я оторвал от стены полку, где-то около двух футов длиной, с отверстиями для шипов, чтобы использовать выступающую часть вроде той, что была у серебряного сосуда со свечой, стоящего на столе. При помощи вяжущей нити я смастерил буксировочную петлю. Затем поставил эту доску с буксировочной петлей и грузом — пакетом в запечатанном сургучом конверте из промасленной ткани — около окна.

И тут я услышал сигнальные рожки пиратского флота. Приказы, подумал я, запоздали. Я выглянул в окно. Как и следовало ожидать, пиратские корабли теперь отходили. Удручающая тщетность их атак, настырная и лишенная воображения, наконец-то дошла до командира. Теперь пиратские суда, осторожно посланные вперед, поодиночке или по двое, если будет необходимость в поддержке, не скапливаясь вместе в бесплодных попытках абордажа, смогут пустить в ход свои тараны и режущие лопасти против загнанных в угол, вопиюще малочисленных кораблей защитников. Дело близилось к вечеру. Несомненно, эта атака будет отложена до утра, чтобы в бойне ничего не упустить; например, некоторые уцелевшие смогли бы воспользоваться маленькими лодками или просто попытаться сбежать по воде под покровом темноты.

Я повернулся и медленно пошел к койке, на которой, прикованная, с завязанными глазами, лежала роскошная рабыня.

Я посмотрел на нее. Она почувствовала, что я стою рядом, и задрожала. Ее изящные запястья и тонкие лодыжки задвигались в кожаных ремнях, закрепленных на медных кольцах для рабов.

Я сдернул свернутую полосу из алой простыни с ее головы и отбросил повязку в сторону.

Она испуганно взглянула на меня и отодвинулась в глубь койки. Она была женщиной Реджинальда, одного из капитанов Воскджара.

— Пожалуйста, господин, — прошептала она, — не делай мне больно.

Она была женщиной врага.

— Пожалуйста, господин, — умоляла она, — пощади меня!

Как она была красива в своем плотно пригнанном ошейнике из блестящей, покрытой эмалью стали, который она не могла снять! Как красивы женщины в ошейниках! Ничего удивительного, что мужчины наслаждаются, надевая их на женщин. Как прекрасен сам по себе ошейник, и все же как мало значит его красота в сравнении с красотой и важностью его главного значения: показать, что женщина — это собственность.

— Ты хорошо привязана, рабыня, — сказал я ей. Ты абсолютно беспомощна.

— Да, господин.

— Ты очаровательна.

— Спасибо, господин.

— Истинное лакомство, — размышлял я вслух, — которое должно было томиться на плите, чтобы доставить удовольствие своему хозяину.

— Да, господин, — улыбнулась она.

— Почему Артемидор, первый помощник, спрашивая тебя о твоей готовности, не попытался войти в каюту и проверить все собственными руками?

— Никто не может касаться меня, кроме Реджинальда, моего господина, — гордо проговорила она. — До тех пор, пока я угождаю ему.

— Неужели ты так быстро забыла, — спросил я, — хорошенькая рабыня, кому ты теперь принадлежишь?

— Тебе, — ответила она. — Тебе, господин!

— Кажется, ты еще медленно кипишь, моя маленькая сладость, моя куколка, — сказал я.

Она взглянула на меня безумными глазами.

— Твое прикосновение, — прошептала она, — сводит меня с ума.

Затем она приподняла свое тело, его нежные округлые формы, и потянулась ко мне. Я взял ее за бедра и приподнял, прижав большие пальцы к ее животу. Испуганная, она отшатнулась от меня.

— Пощади меня, — попросила она.

— Нет, — ответил я.

* * *

Я вытащил из ее рта кусок скомканной ткани, мокрый и тяжелый, часть той полосы, которую я раньше использовал, чтобы завязать ей глаза. Я засунул этот кляп ей в рот, чтобы приглушить ее крики. Она продолжала стонать и покрывать меня поцелуями.

— Я вижу, ты все еще кипишь, — заметил я.

— Киплю? — Она печально засмеялась. — Ты заставил меня вскипеть, а затем, когда хорошо попробовал меня, дал мне остыть. Потом снова, когда это доставляло тебе удовольствие, заставлял меня закипать и опять довел до кипения. Ты проделал это со мной много раз.

Я отбросил назад несколько светлых прядок с ее лица.

— Ты хорошо знаешь, как приготовить девушку для своего наслаждения, господин, — прошептала она. — Без сомнения, ты гурман в употреблении рабыни, шеф-повар, хорошо обученный искусству приготовления лакомой пищи из рабыни для удовлетворения твоего чувственного голода.

— Успокойся, маленькое лакомство, — сказал я ей.

Тогда она снова приблизила свое тело ко мне, и я почувствовал ее желание. Снова я засунул скомканный кусок алой простыни ей в рот. Она не могла протестовать. В ее глазах были слезы. Она прижалась ко мне так сильно, как могла.

* * *

Свеча на столе прогорела. Снаружи было темно. Я отошел от окна каюты.

— Пожалуйста, господин, — попросила она, — еще раз.

— Ты влюбчивая, страстная девица, — заметил я.

— Я не могу сдержаться, — ответила она, — я женщина-рабыня.

Я улыбнулся про себя. Рабство превращает женщину в самку.

Я нежно присоединился к ней на постели. Мой нож был воткнут в деревянную стену над кроватью, справа от меня, где я мог достать его, если понадобится. Он пригодился мне пока что только однажды, чтобы приставить к ее уязвимому месту. Я скомкал кусок алой простыни и затем, держа его между пальцами правой руки, втолкнул в ее рот, глубоко за зубы.

* * *

В темноте я отвязал ее и положил на живот на койку. Кусок ткани, который я использовал в качестве кляпа, лежал слева от ее головы. Голова была тоже повернута налево.

— Я не такая же низкая и страстная, как земные девицы в ошейниках? — спросила она.

Я завел ее запястья за спину.

— У тебя остается надежда, — пообещал я ей, связывая кисти рук у нее за спиной.

— Нет, — сказала она, — горианская девушка в тысячи раз более страстная, чем земная девица.

— Возможно, — согласился я и улыбнулся.

Пусть соревнуются друг с другом, чтобы увидеть, кто может лучше удовлетворить мужчин. Я знал, что и земные девушки, и горианские изумительны. Ведь и те и другие были женщинами.

Я поднял девушку на ноги и поставил ее рядом с койкой.

— Ты связал мне руки за спиной, — сказала она, — ты поставил меня обнаженной перед тобой. Что ты собираешься делать?

Я разглядывал ее, затем вынул нож из досок над полкой, куда я воткнул его прежде, и приставил нож к ее животу.

— Пожалуйста, не убивай меня, — взмолилась она.

Я воткнул нож за пояс. Она вздохнула с облегчением.

— Уже поздно, — сказал я, — иди к окну.

В темноте каюты, осторожно ступая босыми ногами по стеклу и остаткам рамы, разбросанным по полу, она пошла, как было приказано, к окну и встала к нему лицом. Я захватил комок алого шелка, который раньше использовал в качестве кляпа, и сунул его за пояс. Я также принес остатки алой простыни, от которой я оторвал нужный мне кусок и затем отбросил ткань в сторону.

— Ты намереваешься взять меня с собой? — спросила Ширли.

Я завязал ей глаза. В воде она стала бы абсолютно беспомощной.

— Да.

Я подумал, что кто-нибудь мог бы захотеть ее. Она была горячая и очаровательная рабыня. Возможно, я мог бы отдать ее Амилиану.

— Слушай, — сказал я.

На лестнице, соединяющей палубы, раздались шаги.

— Это Реджинальд. — Она подняла голову.

Я не сомневался в этом. Рабыни, как многие домашние животные, часто могут узнавать шаги своего хозяина.

— Реджинальд, — прошептала Ширли испуганно. Ее губы дрожали.

Кто-то спускался с лестницы, приближаясь, и остановился у двери в каюту. Я услышал, как уверенно, по-хозяйски вставили в замок тяжелый ключ. Было поздно. Реджинальд пришел насладиться своей рабыней. Горианские хозяева могут стучать или не стучать, перед тем как войти в помещение, занятое их рабынями. Решение принадлежит им, так же как их рабыни. Если он стучит, то только для того, чтобы обозначить для рабыни свое присутствие, и стук, обычно властный и грубый, часто заставляет ее вздрогнуть, хотя она и ожидает его. Стук сообщает в ясной и недвусмысленной форме, что она должна быть готова, и как следует, чтобы приветствовать его, своего господина. Что она и делает в позе повиновения и покорности, обычно на коленях, с опущенной головой.

Я услышал, как висячий замок упал и повис на цепи вдоль двери.

— Беги, — прошептала девушка.

Она вертела головой с повязкой на глазах. Ее маленькие руки тщетно пытались освободиться от ремней, которые их связывали. Я услышал, как дверь толкнули, но, конечно, она не могла открыться, ведь я заблокировал ее изнутри с помощью замка и решетки.

Стало тихо. Я взял буксировочную веревку, приспособленную к доске и пакету, сделал из нее петлю, затем просунул ее через ошейник девушки. Нижний конец веревки я обмотал вокруг доски и пакета.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Дверь заперта? — недовольно поинтересовался Реджинальд.

Я улыбнулся. Ясно, что она заперта. Я плотно подтянул веревку к ошейнику рабыни.

— Открой дверь! — приказал Реджинальд.

Он с силой ударил по дереву кулаком: Девушка застонала. Как только она пошевелилась, доска, привязанная на петле, больно ударила ее по ногам.

— Открой! — скомандовал Реджинальд.

Он дважды зло стукнул кулаком в дверь.

— Ты умеешь плавать? — спросил я.

— Нет, — ответила она, — и я связана!

— Немедленно открой, — требовал Реджинальд.

Затем он закричал:

— Артемидор! Сертус!

Девушка в отчаянии застонала, не в состоянии повиноваться. Я подтолкнул ее на шаг к окну, держа за руку. Затем выглянул в окно, но не увидел поблизости маленьких лодок.

— О нет, — простонала девушка, — пожалуйста, нет!

Я услышал, как за дверью к Реджинальду присоединились несколько человек.

— Я не умею плавать, — проговорила девушка.

— Хорошо.

— Я связана!

— Великолепно, — ответил я и достал из-за пояса скомканный кусок ткани.

— Нет! — сказала она.

Я затолкал комок, все еще тяжелый и мокрый, глубоко ей в рот. Потом зафиксировал его скрученной полосой от разорванной простыни. Я заранее решил, что сейчас, на некоторое время, ей не будет разрешено разговаривать со мной. Выну кляп позже, если решу, что это мне удобно.

— Лута! — позвал Реджинальд. — Ты там?

Я перебросил доску и пакет на буксировочной веревке через окно. Веревка натянулась от ошейника, Я поднял беспомощную девушку на руки.

— Лута! Лута! — сердито звал Реджинальд. — Ты там?

— Никакой Луты здесь нет, — весело отозвался я через дверь, — но тут есть та, которая была когда-то известна под таким именем, та, которую я переименовал в Ширли, дав ей, судя по всему, более подходящее имя земной девушки.

Рабыня извивалась в моих руках, отчаянно корчилась, но не могла освободиться.

— Кто ты? Кто говорит? — потребовал ответа Реджинальд.

— Я забираю твою рабыню, — ответил я, — и кое-что еще.

— Да кто ты такой? — в ярости закричал Реджинальд.

— Джейсон, — ответил я. — Джейсон из Виктории!

Затем я забрался на разбитое окно, держа девушку. Она всхлипывала. Потом я прыгнул и уже в воздухе услышал, как люди Реджинальда пытаются выбить дверь каюты.

9

Я ОБЗАВОЖУСЬ ЕЩЕ ОДНОЙ РАБЫНЕЙ

И ВСТРЕЧАЮ СТАРЫХ ДРУЗЕЙ

— Кто там? — спросил человек на «Тине». — Отвечай, или мы откроем огонь!

— Джейсон, — ответил я, находясь в темной, холодной воде. — Я — Джейсон из Виктории. Помоги мне взобраться на борт!

— Это Джейсон, — произнес кто-то.

Я узнал голос Каллимаха.

— Помогите ему подняться на борт!

В воде я тащил за собой за волосы девушку, лежащую на спине. Доска и пакет, привязанные к ее ошейнику двойной веревкой, плавали рядом с ней. Навстречу мне протянулись руки. Два человека, держась за планшир, перегнулись вниз, чтобы помочь мне.

— Что у нас тут? — поинтересовался один из помогавших мне.

— Женщина-рабыня, — сказал я, — и еще кое-что ценное.

Люди подняли за связанные руки девушку и втащили ее через фальшборт вместе с пакетом и доской, которая стукнулась о борт корабля. Я полез следом за ней и в то же мгновение уже стоял, дрожа, на палубе «Тины». Каллимах схватил меня за руки.

— Мы боялись, что потеряли тебя, — сказал он.

— Нужно готовиться к отходу, — ответил я, — нам не выдержать атаку утром.

— Мы ждали тебя, — объяснил Каллимах.

Я нагнулся к девушке и отвязал доску и пакет от ее ошейника.

— Отнеси это в каюту капитана, — попросил я одного из присутствующих.

— Да, Джейсон, — ответил он.

— Что это? — поинтересовался Каллимах.

— Я объясню позже.

— На палубе «Тамиры» свет и суматоха, — проговорил кто-то.

Действительно, мы могли видеть корабельные фонари, двигающиеся по «Тамире», в каких-то двух-трех сотнях ярдов от нас. Я улыбнулся. Я не думал, что Реджинальд поспешит докладывать о своей потере командующему флотом.

— Что у нас тут? — спросил один из присутствующих, поднимая фонарь и указывая на девушку у наших ног.

Я сдернул повязку с ее головы, и ткань повисла у нее на шее.

— Хорошенькая, — сказал человек с фонарем.

— Да, — согласился другой.

Испуганная девушка с ужасом оглядывалась. Она была трофеем врагов своего прежнего хозяина.

— Ты находишься в присутствии мужчин, женщина, — сказал я. — Опусти голову.

Девушка немедленно нагнула голову вниз.

— «Тамира» подходит, — проговорил кто-то, — я думаю, она готовится напасть.

— Должно быть, они торопятся вернуть то, что ты взял у них, — заметил Каллимах.

Девушка, вздрогнув, подняла голову.

— Не тебя, хорошенькая рабыня, — успокоил я ее, — а то, что действительно имеет ценность.

Она сердито посмотрела на меня со слезами на глазах.

— Свяжите ей ноги и бросьте в нижний трюм, — приказал я.

— Да, Джейсон.

— Гребцы, займите скамейки, — велел Каллимах, — взять весла в руки.

— Должно быть, «Тамира» совсем спятила, чтобы угрожать трем кораблям, — сказал офицер.

— Она в отчаянии, — пояснил другой офицер.

— Реджинальд готов потерять корабль, — проговорил я, — чтобы скрыть свою потерю, списав все на войну.

— Конечно, он не получал приказа покинуть линию, — согласился Каллимах.

— Да, — кивнул я, ухмыляясь.

Мне на плечи набросили плащ, чтобы я согрелся после холодной воды. Кто-то из команды нес к люку, ведущему в трюм, девушку со связанными лодыжками, перекинув ее через плечо. Она смотрела с ужасом, во рту был кляп. Девушка будет брошена в трюм, и люк закроют. Я понял, что ее изобьют, ведь до этого она подняла голову без разрешения. Такие ошибки со стороны рабыни редко остаются без наказания на Горе.

— Ясно, — сказал офицер. — «Тамира» решила атаковать.

Он казался сбитым с толку.

— Все так, как я предполагал, — обратился я к Каллимаху. — Так она откроет проход в их линии.

На самом деле я не ожидал, что Реджинальд заметит пропажу так быстро. Я надеялся, что у меня будет больше времени, чтобы обсудить с Каллимахом мои планы.

— Я прикажу рожкам сыграть сигнал, — обратился офицер к Каллимаху.

— Нет, — вмешался я. — Нет, Каллимах!

— Не надо рожков, — сказал Каллимах офицеру. — Еще не время приводить флот в готовность.

— Это точно, — согласился я.

Приказы, учитывая нашу близость с «Оливией» и «Таис», могли бы в данную минуту передаваться голосом.

— Ты намереваешься использовать эту щель во вражеской линии? — спросил Каллимах. — Она долго не сохранится. Движение «Тамиры» скоро заметят.

— Но не сразу, — ответил я. — Как говорится, это будет честная игра. К тому же враг будет ожидать, что мы туда кинемся.

— Следовательно, они начнут менять позицию, чтобы закрыть брешь, — проговорил Каллимах.

— Производя бесчисленные перегруппировки кораблей и, возможно, внося неразбериху, — продолжил я.

— Сама стена может быть разрушена, — сказал Каллимах, — открыта в дюжине мест.

— Будет непонятно, почему «Тамира» покинула свою позицию, — добавил я. — На многих кораблях подумают, что дан приказ атаковать.

— «Тамира» подходит к нам угрожающе близко, — вмешался офицер. — Мы вступаем с ней в бой?

— Нет, — закричал Каллимах. — Кормчие, на правый борт! Капитан гребцов, командуй полный гребок!

— Полный гребок! — приказал начальник гребцов.

— Весла с левого борта убрать! — закричал Каллимах.

— Весла с левого борта убрать! — эхом отозвался старший гребец.

«Тамира» с режущей лопастью, сделанной из стали, выступающей с левого борта, как четверть лун, проскользнула мимо нашего корпуса, между нами и «Оливией».

— На других кораблях появились огни! — закричал офицер.

Тут и там над поверхностью воды мы могли видеть движущийся свет. Раздались звуки боевых рожков.

— Прикажи «Оливии» отойти, Каллимах, — взмолился я. — Приказы должны быстро отдаваться и беспрекословно выполняться.

— Ты нашел путь к спасению? — спросил Каллимах.

— Я собираюсь не только спастись, — ответил я, — но и победить.

* * *

По воде до нас доносились крики. Похоже, пираты праздновали победу. Скользя ногами по песку, я налег плечом на основной корпус «Туки». Попав три дня назад под удар тарана, этот прославленный корабль Воскджара так и лежал поверженный на песчаной отмели, около цепи, наполовину в воде, наполовину на песке. Мы плечами, используя весла как рычаги, поднимали главный корпус судна, киль которого увяз в песке. По обеим сторонам отмели «Тина» и «Таис» при помощи веревок в четыре дюйма толщиной тоже прилагали усилия, чтобы освободить «Туку».

Крики разносились по воде. На востоке полыхало красноватое зарево пожара.

— Они скоро поймут, что их обхитрили, — сказал человек рядом со мной.

— Работай, работай лучше, — ответил я.

В неразберихе и темноте, среди движения судов, мы подожгли «Оливию», подняв паруса и закрепив рули. Она поплыла на восток, в направлении городов Порт-Кос, Тафа и Виктории. Как грандиозный факел, она вошла в середину вражеского флота. Используя этот отвлекающий маневр, «Тина» и «Таис» с Амилианом и командой с «Оливии», с флажками отбитых ранее у Воскджара кораблей, позволили другим судам как акулам проплыть мимо них, следуя за огнем «Оливии». Они принимали огонь за основное поле битвы. Скоро, конечно, если это не произошло уже, будет обнаружено, что на «Оливии» нет людей.

— Работай лучше! — сказал я.

Мы закряхтели и навалились всем весом на корпус сидящей на мели «Туки». Толстые веревки натянулись. Я услышал рядом с собой треск сломанного весла, не выдержавшего силы четырех человек, использующих его в качестве рычага. Другие люди при помощи заостренных пик рыли песок под килем корабля.

— Боюсь, что времени мало, — крикнул Каллимах с ограждения «Тины».

— Это безнадежно, — сказал кто-то рядом со мной.

«Тука», такой тяжелый, такой темный, такой большой, такой упрямый, так явно сопротивляющийся и застрявший на месте корабль, неожиданно напрягшись, с тяжелым скрипом, подчиняясь нашим усилиям и подталкиваемый водой, скользнул назад на шесть дюймов. Его киль, похожий на полоз огромных саней, оставил след на песке.

— Работать! — прошептали. — Толкать! Работать!

«Тука» продвинулась на фут. Потом еще на фут. Раздался вопль радости.

— Тихо! — крикнул я.

Я покинул свою позицию и торопливо, по щиколотку в песке и воде, пригнув голову, чтобы пройти под веревками между «Тиной» и «Тукой», устремился вдоль корпуса к реке. Там я вошел в воду и поплыл вокруг кормы. Я присоединился к людям на отмели с другой стороны корабля, с той, где три дня назад таран «Таис» проделал большую дыру в боку «Туки». Разверстая, зияющая дыра была, несомненно, с ярд высотой и шириной.

Брешь получилась не только в результате тарана, но и из-за разрыва наружной обшивки, сопровождающего обратный ход тарана. Пояс наружной обшивки находился гораздо выше ватерлинии, когда корабль шел с ровным килем. Более того, в качку и во время битвы он был достаточен, чтобы производить нужный крен. Корабль, негодный для битвы, покинули капитан и команда. Они, без сомнения, надеялись позже, когда представится время, починить и вновь использовать его. Я всматривался в повреждение обшивки. Веревки снова натянулись, и «Тука» скользнула назад еще на ярд. Она скоро сойдет с мели. Со своей позиции снаружи корпуса я обдумывал, сколько времени и материалов понадобится, чтобы восстановить плавучесть «Туки». Такой ремонт должен делаться на реке и во время движения. Я не хотел оставлять ее так, как есть. Она являлась важной частью моего плана. «Тука» была, как уже говорилось, известным кораблем Воскджара.

— К нам приближается корабль, — услышал я чей-то крик.

— Нет! — воскликнул я зло. — Нет!

— Судно, брошенное командой, — сказал другой человек. — Оно темное. У руля никого нет.

Это, похоже, была галера, оставленная командой и уносимая течением с места военных действий. Даже если это ловушка, это всего лишь один корабль. С людьми из Ара у нас было, несмотря на наличие всего двух сражающихся кораблей и «Туки», достаточно команд, чтобы разместить их по крайней мере на пяти кораблях.

«Тука» скользнула еще на ярд назад, по направлению к воде. Подтянувшись на руках, я проник через пролом в корпус судна и вынул меч. Мне было известно, что люди с «Таис» после повреждения «Туки» быстро захватили ее. К этому времени она уже была оставлена командой. Я не сомневался, что и сейчас она также была пуста. Но все-таки я не знал наверняка. «Тука» — большой корабль, и я выпрямился в полный рост прямо внутри ее первого-трюма. Я почувствовал под ногами движение. Это люди толкали «Туку» к воде. В трюме было темно. Когда судно заскользило по песку, сталкиваемое назад в реку, вода из трюма хлынула к моим ногам, на миг затопив их на шесть дюймов. Затем она вылилась в пробоину. Босыми ногами я чувствовал сырое дерево. Под первым трюмом находится нижний трюм. Это сырое пространство, где с трудом можно проползти, наполненное водой и песком, который на горианских судах обычно служит балластом. Я отступил от пробоины и вдруг ощутил беспокойство.

Я прислушался. В трюме было темно и очень тихо. Без сомнения, причин для беспокойства не было, но я не двигался. Я ощущал тревогу.

Внезапно кто-то бросился на меня из темноты. Когда мимо просвистел клинок, я отскочил в сторону и услышал, как он вонзился в дерево слева от меня. Как раз в этот миг я повернулся и в темноте рубанул по нападавшему. Затем нагнулся к нему и левой рукой ощупал тело. Шея была наполовину перерублена.

В следующий миг я почувствовал мягкие губы, которые прижались к моим ногам.

— Пожалуйста, не убивай меня, господин, — умоляла меня женщина.

Я опустил клинок так, чтобы острие коснулось сзади ее шеи.

— Пожалуйста, не убивай меня, — молила она, лежа у моих ног на животе.

— Скрести руки, — велел я, — ладонями друг к другу. И дотронься пальцами до моей лодыжки.

Она проделала это, лежа на животе. Когда руки девушки находятся в таком положении, она почти не может двигаться. Также можно определить, что в руках у нее ничего нет. Это простой горианский прием, самый обычный для определения, что девушка не вооружена.

Я нагнулся и, взяв левой рукой маленькие запястья, поднял ее вверх, поставив на колени, держа ее руки в своих у нее над головой. Клинком я осторожно провел у нее между ногами. Почувствовав сталь, она содрогнулась. Это понравилось мне, поскольку указывало, что девушка темпераментна. Затем я провел клинком по наружной стороне ее бедер и животу.

— Да, господин, — сказала она, — я обнажена.

Я уже обнаружил, что на ней не было ни веревок, ни поясов, откуда бы могло свисать оружие. Затем я слегка прикоснулся лезвием к ее шее. Я почувствовал, как оно скользнуло по стальному ошейнику.

— Да, господин, — снова произнесла она, — я рабыня.

— Кто был этот, который напал на меня? — спросил я.

— Алфред, — ответила она, — человек Алкиброна, капитана «Туки».

— Что он здесь делал?

— Его оставили здесь, чтобы он убивал тех, не из пиратов, которые будут искать спасения на борту «Туки», — объяснила она и добавила: — Он убил пятерых.

— А что ты делала тут?

— Меня отправили сюда радовать его, — ответила она, — чтобы его служба стала более приятной.

— Ты красива?

— Некоторые мужчины находят, что я не оскорбляю их эстетических чувств.

— Кто твой хозяин?

— Алкиброн, хозяин «Туки», — мой господин, — сказала она, — но теперь ты мой господин, и ты полностью владеешь мной.

— Твой голос мне знаком, — заметил я. — Я знаю тебя?

— Я из Порт-Коса, — ответила она, — рожденная свободной, но в глубине сердца мечтающая быть рабыней. Я скрылась из Порт-Коса, чтобы избежать нежеланного союза. Тот, кто жаждал меня, слишком уважал меня, и хотя я сильно любила его, я знала, что он не сможет удовлетворить мои потребности. Он хотел, чтобы я была его компаньонкой. А я хотела быть его рабыней. Он жаждал служить мне. Я же хотела носить ошейник и целовать его кнут. Я призналась ему в своих желаниях, и он был шокирован. Это оскорбило меня. Мы расстались, негодуя друг на друга. Тогда я решила, что буду ненавидеть мужчин и заставлю их страдать, наказывая за то, что они отвергли мое женское начало. Наши родители, ничего не зная о том, что произошло между нами, уговаривали нас соединить руки и выпить вино за наш союз. Он, взбешенный, но смирившийся, убедил себя, что его долг перед семьей состоит именно в этом. Если бы я когда-нибудь вступила с ним в союз, я осталась бы нетронутой. Так он наказал бы меня за то, что я посрамила его. Он стал бы держать меня как свою официальную «компаньонку» и никогда не дотронулся до меня. Я была бы вынуждена терпеть почести и свободу, уважение и достоинство стали бы моими цепями. Я лежала бы одна, крутясь в темноте, а он бы где-то пировал, получая удовольствие в сладострастных объятиях послушных рабынь, каких можно купить на любом рынке, торгующем рабынями. Как бы я завидовала ошейникам таких девушек, ударам его кнута! Я сбежала из Порт-Коса, чтобы найти свое счастье. Но, как я понимаю теперь, сделала это, чтобы попасть в рабство. Так и вышло. Вначале я пыталась бунтовать, но тщетность этого скоро дошла до меня. Я поняла, что я — рабыня. Горианские мужчины дают противоположному полу мало свободы в этом отношении. Женщина быстро понимает, что она рабыня, иначе ее убьют. И все-таки я не возражала быть рабыней. На самом деле именно такой я и была. Я понимала это с тех пор, как сформировалось мое тело и в сердце зародилось желание стать рабыней. Меня радовало, что мне не оставили выбора, что мое рабство, как клеймо и ошейник, было дано мне силой. Мне не оставили выбора: я стала тем, чем была по своей сути. Это радовало меня. Я познала удары многих кнутов. У меня было много хозяев, хороших и плохих. Дольше всего я пробыла рабыней в Вонде, в рабовладельческом доме, в Доме Андроникаса.

— Я знаю, кто ты! — воскликнул я.

— Господин? — переспросила она и вскрикнула: — О! У господина крепкая хватка, я чувствую ее!

Я держал ее руки над головой, сжав их вместе, в то время как она стояла на коленях передо мной в темноте. Меня радовало, что я могу дать ей снова почувствовать себя беззащитной.

— Каким именем тебя обычно называли, рабыня? — поинтересовался я.

— О, пожалуйста, не убивай меня, господин! — взмолилась она.

Я приставил клинок к ее животу и почувствовал ее дрожь. Она знала, что даже легкое нажатие на клинок горианской стали, в этом месте и под этим углом пронзит ее до самого нутра.

— Каким именем тебя обычно называли, рабыня? — повторил я свой вопрос. Иногда полезно дать почувствовать рабыне, что она легко может распрощаться с жизнью.

— Лола, господин! — проговорила она испуганно. — Лола!

Я отпустил ее руки и вложил меч в ножны.

— Можешь лизнуть и поцеловать мои ноги, Лола, — сказал я.

Она с готовностью исполнила приказ.

— Ты знаешь, кто я? — задал я вопрос.

— Мой господин, — ответила она. — Мой господин.

— Встань, девушка, — велел я.

Она подчинилась.

— Я — Джейсон. Джейсон из Виктории.

— Господин! — воскликнула она со слезами в голосе. — Господин!

Она заключила меня в объятия, рыдая, прижимаясь ко мне. Я обнял ее, позволив себе эту нежность по отношению к ней, хотя она и была всего лишь заклейменной рабыней.

— Она продала меня! — рыдала девушка. — Она отвела меня на верфи, пока ты был на работе. Она продала меня!

— Она не имела на это права, — сказал я.

Лола плакала, прижавшись ко мне. Я чувствовал слезы у себя на груди.

— Меня продали купцу из Тетраполиса, — продолжала она. — В Тетраполисе я снова была продана агенту, который оказался на службе у Алкиброна, одного из высших капитанов Рагнара Воскджара.

— Он взял тебя с собой для развлечения на «Туку».

— Да, господин, — подтвердила она.

Я отодвинул ее от себя.

— У меня сейчас нет для тебя времени, — сказал я.

— Да, господин, — проговорила она. — О господин! — вскрикнула она, когда я прижал ее и положил на спину на мокрые доски трюма.

Я быстро справился с ней, потому что действительно не имел лишнего времени. Она повисла на мне, разгоряченная и подрагивающая. «Тука» тем временем сошла с мели. Я слышал шаги по палубе у нас над головами. Люди занимали места за веслами на скамейках. Веревки, которыми «Тина» и «Таис» стащили «Туку» с мели, снимались. Амилиан отдавал приказы. Я поднялся на ноги и щелкнул пальцами.

— Поднимайся, — приказал я девушке. — Мы должны вернуться на борт «Тины».

— Да, господин. — Она застонала, поднимаясь на ноги.

Я подошел к пробоине в борту «Туки». Сквозь дыру виднелась «Таис» и речная цепь позади нее.

Я столкнул тело напавшего на меня в воду. Девушка была рядом со мной.

— Ты умеешь плавать? — спросил я.

— Нет.

Я взял ее за руку и, потянув за собой, прыгнул в воду.

— Перевернись, — сказал я ей, — ляг на спину, полностью расслабься.

— Да, господин. — Она была напугана.

Взяв ее за волосы, я медленно поплыл вокруг носовой оконечности «Туки» в сторону «Тины». Спустя какое-то время с помощью членов команды мы поднялись на борт нашего корабля.

— Добро пожаловать, Джейсон, — приветствовал меня ухмыляющийся Каллимах. — Пока мы изо всех сил трудились, двигая «Туку», ты, похоже, наслаждался.

— Я выполнил свою часть работы, — рассмеялся я. — Девушка случайно попалась мне на пути.

Мы повернулись, чтобы посмотреть на мокрую, дрожащую рабыню. Как большинство девушек, что с Земли, что с Гора, она была маленького роста, с пышными формами, соблазнительная и очаровательная.

— Она милая, — заметил Каллимах.

— Прелестная игрушка, — заверил я.

Девушка опустила голову, улыбаясь.

— Принесите плащ, — попросил я.

Я накинул на нее плащ. Она плотно завернулась в него, придерживая маленькими руками.

— Спасибо, мой господин, — прошептала она.

— Заприте ее в трюме, — приказал я матросу.

— Да, Джейсон, — ответил он и повел прелестную рабыню в отведенное ей место.

— Мы должны уходить, — сказал Каллимах.

— Я найду место на одной из скамеек, — кивнул я.

— Сэр, — обратился к Каллимаху офицер, — на корабле справа по борту заметно какое-то движение.

— Значит, он не покинут, — сказал Каллимах. — Я так и думал.

Я вспомнил про корабль, о котором слышал, прежде чем влезть в трюм «Туки». Он казался покинутым и безвольно дрейфующим по течению. Потерянный в суматохе ночи, освещенный нашим отвлекающим внимание пожаром на «Оливии», он находился примерно в пасанге к востоку от нас. Возможно, стал жертвой одного из пиратских судов. А может быть, еще раньше сел где-то на мель в ходе сражения, а теперь смог сняться с нее, Каллимах и я в сопровождении офицера пошли к ограждению на правом борту «Тины».

Мы увидели, как двигались весла. Корабль не был мертв.

— Надеюсь, он не собирается атаковать три корабля, — произнес офицер.

— Почему же раньше не атаковал? — спросил кто-то.

— Без сомнения, выжидал, — заметил я, — надеясь, что другие корабли присоединятся к нему.

— Почему же теперь он готовится напасть? — спросил еще кто-то. — Другие корабли его не поддерживают.

— Он знает, что «Тука» освобождена, — ответил Каллимах. — Если он собирается атаковать, то должен сделать это сейчас.

— Но у нас три корабля.

— Два, если мы не будем считать «Туку».

— Ставки, даже в этом случае, решительно в нашу пользу, — сказал кто-то.

Один корабль в весельной битве не может хорошо защищаться против двух кораблей. Один фланг по крайней мере должен быть открыт.

— Капитан — отчаянный смельчак, — произнес я.

— Ты узнаешь этот корабль? — спросил Каллимах.

— Это первый корабль, который покинул линию, первый корабль, который ударил нас, — сказал я. — Во время этой неразберихи, несмотря на наш ложный маневр и на флаги Воскджара, под которыми мы шли, он не потерял нас, он остался с нами, он упрямо преследовал нас. Это «Тамира».

— Она движется! — воскликнул офицер.

— «Таис» тоже, — закричал кто-то.

Я резко обернулся. «Таис», темная, низко сидящая в воде, красивая, узкая, агрессивная, считалась одним из наиболее опасных боевых кораблей во флоте Порт-Коса. Командовал ею капитан Каллиодорос. Сейчас «Таис» промчалась между кормой «Туки» и носом «Тины». Она тоже опознала «Тамиру».

— Она не должна быть потоплена! — закричал я. — Посигналь Каллиодоросу!

— Нет, — угрюмо отозвался Каллимах. — Рожки выдадут наше расположение.

Я наблюдал за продвижением «Таис».

— Ее капитан, должно быть, сошел с ума, — заметил кто-то.

— Он приговорил свой собственный корабль, — послышался еще чей-то голос.

Я даже не понял, заметил ли Реджинальд на «Тамире» приближение «Таис».

— Она не должна быть потоплена! — снова закричал я. — По крайней мере, ее нужно взять на абордаж.

Раздался звук раскалываемого дерева, скрипение и треск разрываемого шпангоута. Я услышал крики людей.

— Слишком поздно, — произнес Каллимах.

— Кровь за Порт-Кос, — сказал кто-то.

— К «Тамире», — молил я Каллимаха. — Пожалуйста, Каллимах!

— У нас нет времени, Джейсон, — отозвался он.

— Другие корабли станут искать нас, — добавил офицер.

— Мы должны отплыть, — сказал Каллимах.

Я отстегнул свой пояс и меч и нырнул с борта «Тины». Я слышал, как Каллимах закричал мне вслед:

— Вернись, Джейсон!

В считанные мгновения я был рядом с «Тамирой». Ее темный корпус надвинулся на меня и заставил нырнуть. Я почувствовал в своих руках ее киль, оттолкнулся и снова всплыл на поверхность. Моя рука стукнулась о весло, пустое, свисающее с борта вниз. Я ощущал присутствие других людей в воде рядом со мной. В нескольких ярдах я видел темную тень, это была «Таис». Я оттолкнул от себя какого-то человека. Рукой я задел обломок.

— Она снова подходит! — раздался отчаянный крик.

Я повернулся. Темная тень «Таис» оказалась почти на мне. Я быстро отпрянул в сторону и нырнул. Я почувствовал, как меня подняло и отбросило назад и в сторону носовой волной от «Таис», и одновременно услышал второй удар. На какое-то время я перестал соображать, ощущая только звук, движение и боль. Затем моя голова снова оказалась на поверхности, и я смог вздохнуть. Я был рядом с «Таис». Вокруг кричали люди. Высунув руку из воды, я мог почувствовать режущую лопасть «Таис». Затем лопасть отошла назад, и «Таис», молотя веслами по темной реке, вытащила свой таран из корпуса пробитой «Тамиры». Отталкивая обломки и людей, я поплыл к борту пиратского корабля. У него были потеряны дюжина футов продольной обшивки и около трех вертикальных планок.

Я просунул руку в пролом. Дыра в корпусе была около двух футов в высоту. Когда корпус переместился, вода хлынула мимо меня в трюм. Я забрался внутрь. В темноте какой-то плавающий ящик стукнулся о мои ноги. Вода доходила мне до колен. Я почувствовал, как «Тамира» содрогнулась. Пол трюма накренился. Снаружи я увидел темный силуэт «Таис», качнувшейся к правому борту. Затем, не спеша, она отошла. Она выполнила свою работу.

Корабль внезапно накренился на корму. Я соскользнул в трюм и поплыл к корме, барахтаясь в воде. Пролом в корпусе, через который я мог видеть звезды, оказался в нескольких футах от меня, вверху накренившегося пола трюма. Через пролом в трюм попало еще больше воды. Держась вдоль стены, я пробился к пролому. Взявшись руками за кромки бреши, я подтянулся и вылез наружу, а затем быстро нырнул в воду.

Я оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как «Тамира» ушла кормой под воду. Я боролся с низовым течением какое-то время. Затем вода снова стала спокойной.

— Помогите! — услышал я. — Помогите!

Мое сердце сильно забилось. Я поплыл на крик и увидел двух мужчин, барахтающихся в воде.

— Не могу удержать его! — закричал один из них.

— Я помогу вам! — ответил я.

Я уцепился за железный ошейник, надетый на шею мужчины.

— Не барахтайся! — велел я ему.

Его руки в наручниках, прикрепленных одинарной цепью к петле на ошейнике, молотили по воде. С наручников спускалась еще одна цепь, уходящая под воду.

— Не барахтайтесь, господин! — взмолился второй человек.

— Вы можете держаться на поверхности? Вы умеете плавать? — спросил я их.

— Наши ноги закованы!

— Держи своего приятеля, — приказал я, — я поддержу тебя.

Подтащив их по воде к плавающему обломку корабля, я забросил первого из них на этот обломок. Второй с усилием вскарабкался сам, поскольку цепи мешали ему.

— Вот уж не думал встретиться с вами таким образом, — сказал я им. — Поистине странной может быть военная фортуна.

— Мы одни на реке, — проговорил мужчина, которого второй называл господином. — Ночь. Мы среди врагов.

— Не все враги, — ободрил я его.

— На что можно здесь надеяться?

— Надеяться никогда не помешает.

К нам приблизилось судно с фонарем на носу.

— Мы пропали, — сказал первый мужчина.

— Джейсон, это ты? — спросил голос с носа корабля.

— Да, — произнес я в ответ.

— Забирайся на борт, — сказал Каллимах. — Времени мало. Мы должны уходить.

Я помог двум закованным в цепи мужчинам встать на обломке, чтобы их могли поднять на борт «Тины».

— Кто твои спутники? — поинтересовался Каллимах.

— Крондар, гладиатор, — ответил я, — и Майлз из Вонда.

10

ЧТО ВИСЕЛО НА НОСУ НАШИХ КОРАБЛЕЙ

КАК МЫ ПРИВЕТСТВОВАЛИ КЛИОМЕНЕСА

Я скрестил запястья Лолы и темной лентой крепко связал их спереди. Затем я обвязал их линем, который свисал с кольца на носу. Я дал знак матросу, и он поднял девушку в воздух и перекинул через перила. В ту же секунду, подхваченная и держащаяся на лине, она повисла на носу корабля как выставленный на обозрение трофей. На речной галере, а именно такова была конструкция «Тины», ее ноги находились по обе стороны тяжелого деревянного изогнутого носа корабля, опущенные к воде и тарану. Ширли, взятая мной у Реджинальда, капитана «Тамиры», как утверждали, была родом из Тафы. Она висела на носу нашего главного корабля, «Туки». Это судно считалось самым знаменитым кораблем Воскджара. Наша «Тина» шла второй в линии. «Таис», которую могли опознать, закрывала наш тыл. Обе девушки были обнажены. Обе служили очаровательным украшением наших кораблей. Предпочтительнее, конечно, была свободная женщина, подвешенная на нос корабля, тогда степень победы становится более острой и зримой, но нам ничего не оставалось, как довольствоваться простыми рабынями. Свободных женщин не так легко найти. После того как свободная женщина вывешивалась на нос корабля, ее превращали в рабыню.

Три наших судна не спеша двигались по каналу, ведущему во владения Поликрата.

— Я бы отступил в тень, — произнес Каллимах.

Я последовал его совету.

Ни к чему было быть узнанным. За пазухой у меня лежала маска из алой ткани. Я изготовил ее еще в Виктории, когда собирался отправиться на запад, чтобы присоединиться к «Тине» у цепи. Маска была копией той, что была надета на человеке, который в Виктории пытался получить у меня топаз. Я не сомневался, что он — настоящий курьер Рагнара Воскджара. Тогда я думал, что при определенных обстоятельствах это может пригодиться. Однако я не надевал ее. Я не знал, предполагалось или нет, чтобы курьер путешествовал с флотом Воскджара.

На «Туке» гребцы громко пели. На них были надеты необычные наряды. Знаки различия были сняты с их одежды. Со шлемов были убраны кресты. С выпуклой поверхности щитов были сорваны опознавательные знаки. Они пели не гимн Ара, а песню отчаянных речных пиратов и драчунов, «Десять девушек из Хаммерфеста», в которой подробно излагалась судьба, постигшая этих очаровательных девиц. Я был слегка шокирован, что крепкие парни из Ара, солдаты и джентльмены, насколько могут быть джентльменами горианцы, знали такие стихи, не говоря уж о том, чтобы петь их с таким бесстыдным удовольствием. Я понял, что эти жители Ара, так же как и те, кто проживал в Порт-Косе, хорошо знали, что делать с женщинами.

На «Туке» подняли флаги. Они передавали те сигналы, которые были описаны в документах, взятых мною у Реджинальда.

Я заметил ответные флаги, поднятые на стенах владений Поликрата.

— Отойди назад, — предупредил Каллимах.

Я отступил еще немного, но остался на позиции, откуда мог бы следить за происходящим.

«Тука» под командованием Амилиана теперь дрейфовала перед большими морскими воротами из железной решетки. Ее гребцы молчали.

На носу «Туки» стоял Майлз из Вонда. Он был родом не из прибрежного города и почти наверняка был незнаком обитателям здешних владений. Когда на «Тине» его освободили от цепей, он сначала выразил желание сойти на берег, когда будет возможно, чтобы отправиться в Турмус. Но потом, узнав, что некая рабыня по имени Флоренс находится за высокими стенами в плену у Поликрата, попросил вместо этого дать ему место на скамье и меч. Все это было ему предоставлено. Он отрастил щетину и надел повязку на один глаз. Я не думаю, что даже Сирнак, капитан Поликрата, тот, кто с Реджинальдом подстерег «Цветок Сибы», был бы в состоянии узнать в головорезе на носу «Туки» бывшего беженца-землевладельца из Вонда. Иначе обстояло дело с Крондаром. Однажды увидев изуродованное шрамами лицо Крондара, ветерана многих схваток в Аре, уже невозможно было забыть его. Гладиатор с мечом в руке вместе с другими людьми из Ара оказался в трюме «Туки», пригнувшись под палубой.

Мое сердце забилось. Я увидел фигуру, появившуюся на стенах. Это был Клиоменес.

В ночь нашего выхода из окружения на реке мы подожгли «Оливию», наше самое медленное и неуклюжее судно, и направили ее в восточном направлении через колеблющиеся вражеские линии, открытые и дезорганизованные уходом «Тамиры» с ее позиции. Как мы надеялись, этот ложный маневр заставит пиратов в суматохе и темноте решить, что мы двигаемся на восток и что «Оливия» подожжена их собственными силами. Затем мы вывесили флаги Воскджара на наши мачты на случай, если попадем в свет проходящих фонарей, и двинулись на запад цепи, где сняли с мели «Туку». В этот момент «Тамира», которая настойчиво преследовала нас, отчаявшись дождаться поддержки, безрассудно атаковала наши корабли. Она пала жертвой быстрой «Таис» и скоро затонула.

Тогда-то мне и удалось спасти Майлза из Вонда и Крондара, его раба, вытащив их из темной, усыпанной обломками воды. Следуя за «Тукой» и «Таис», по предварительному плану, мы на «Тине» поплыли затем в южном направлении вдоль цепи. Пока не дошли до того места, где двигавшиеся в северном направлении части флота Воскджара, те, что мы раньше приняли за идущие нам на помощь суда Каллистена, прорвали цепь. Мы не думали, что пираты протащили свои корабли по берегу возле южных свай, держащих цепь, к югу. Там не было никаких следов борьбы или повреждений. Таким образом, было ясно, что они не встретили здесь сопротивления Каллистена. Соответственно, они просто прорвали цепь, а не занимались трудной работой по вытаскиванию на берег и передвижению по суше около пятидесяти кораблей на расстояние около двух — трех сотен ярдов.

Наши предположения оказались верны, и мы использовали этот прорыв в цепи, чтобы двинуться в западном направлении. Прежде чем покинуть место схватки «Таис» с «Тамирой», я нарочито громко крикнул, будто обращаясь к Каллистену:

— Мы сумели спастись! Давай поспешим теперь к Тетраполису, где мы будем в безопасности!

В ответ на мои слова раздался радостный крик команды, которой был подан сигнал, и люди отвели душу в этом крике. Эта уловка была придумана для спасшихся моряков с «Тамиры», которые плавали в воде, держась за обломки. Когда их поднимут на пиратские суда, повернувшие на запад после обнаружения маневра с «Оливией», они расскажут, что слышали.

Говоря честно, я не думал, что эта маленькая вторая уловка на самом деле была необходима. Команды пиратского флота решат, что мы, если нам удастся продвинуться западнее цепи, попытаемся найти спасение в одном из городов. Тетраполис — один из основных городов на западе. Пиратам, даже Реджинальду, капитану «Тамиры», если только он выжил в столкновении с «Таис», никогда бы не пришло в голову, какова может быть наша истинная цель. По крайней мере, мы бы хотели накопить большую силу, достаточную, чтобы использовать все возможные преимущества, которые мы приобрели, обладая документами, украденными с «Тамиры». Ко времени, когда такая сила будет собрана в прибрежных городах, флот Воскджара уже достигнет владений Поликрата, укрепит их и начнет участвовать в разработке новых мер безопасности. К тому же я не думал, что Реджинальд станет докладывать, что документы были украдены с его собственного корабля, до того как оно было выведено из строя. Теперь, если ему удастся выжить после столкновения с «Таис», он будет утверждать, что документы пропали вместе с кораблем после его кровавой и неудачной попытки не дать нам уйти. Я не сомневался, что он предпочтет, чтобы его хвалили за геройство, а не разрезали на куски за небрежность.

Майлз из Вонда, на носу «Туки», и Клиоменес, на стене владений, обменялись сигналами.

Мы, конечно, не направились ни к Тетраполису, ни к какому другому городу на реке. Вместо того чтобы двигаться на северо-запад, мы под парусами и веслами отправились прямо на север вдоль цепи. К сумеркам мы дошли до северного прорыва цепи, который был произведен второй частью флота Воскджара. Используя этот прорыв, мы повернули на юго-восток. Мы не сомневались, что сначала погоня направится в направлении северо-запада, в сторону Тетраполиса. Пока корабли следовали нашему предполагаемому курсу, а остаток пиратского флота, перегруппировываясь и устраняя поломки, ожидал их возвращения, мы спешили, работая сменами, днем и ночью, к владениям Поликрата. Я был уверен, что мой первоначальный план, если нас не предадут, даст нам доступ во владения.

Я не мог слышать разговор, который произошел между Клиоменесом и Майлзом из Вонда, но я хорошо знал его содержание.

— Что становится целым, когда камни соединяются?

— Корабль, плывущий по топазовому морю.

— Где можно найти топазовое море?

— В четырех стенах скалы.

— Где эти стены скалы?

— Около топазового моря.

— Кто владеет рекой Воск?

— Те, кто владеет кораблем, который плавает по топазовому морю.

Среди пиратов на стене послышался гул одобрения. Клиоменес заговорил с кем-то, стоящим рядом с ним. Этот человек подал сигнал другому человеку, около башни западных ворот. Он, в свою очередь, обратился к кому-то, очевидно находящемуся в башне. Клиоменес отступил от стены. У меня зашевелились волосы на затылке. Послышался скрип огромных ворот. Я увидел, как натянулись цепи, и затем, со скрежетом, с водой, стекающей каплями, темная, влажная и блестящая, заскользила вверх огромная решетка.

Каллимах, стоявший рядом со мной, немного приподнял и затем опустил в ножны меч. Это был жест воина. Возможно, он сам не отдавал себе отчета в том, что делает. Это было так же естественно, как и поднятая губа у морского слина, собирающегося показать зубы и готовность напасть.

— Не делай этого, — прошептал мне Каллимах.

— Чего? — удивился я.

— Не доставай меч, — сказал он, — это предполагает, что ты собираешься использовать его.

— Я так сделал? — еще сильнее удивился я.

— Да.

— Извини, — ответил я и улыбнулся про себя.

Я подумал о том, сколько же парней, в основном из Ара, напряглись, сжимая весла на «Туке», желая достать из-под скамеек свое спрятанное там оружие.

Морские ворота открылись. Я хорошо ощутил всю силу, необходимую, чтобы поднять такой вес.

Внутри владений слышались звуки флейт, барабанов и калик. Однако мелодия была медленной и благопристойной.

Майлз из Вонда представлял нас, конечно, как передовые корабли флота Воскджара.

Когда мы, опустив паруса, медленно проплывали под огромными воротами, я взглянул наверх. Невозможно было сдержать восхищения, проходя под ними. Я помнил, как последний раз они резко опустились вниз, расколов надвое корабль, на котором я плыл.

Затем, следуя за «Тукой», мы оказались во внутренний гавани пиратской крепости. За нами проследовала; «Таис». Клиоменес уже спустился со стены. Он ожидал Майлза из Вонда на широкой набережной, рядом с железной дверью в его владения. С борта «Туки» были сброшены тросы, пойманные стоящими на набережной.

Более пятидесяти рабынь, с высоко зачесанными волосами, в традиционных одеждах из белого шелка без рукавов, выстроились в ряд неподалеку от стены. Под мелодию, которую наигрывали находящиеся рядом с железной дверью музыканты, они исполняли танец, медленно и грациозно поднимая руки и поворачиваясь то в одну, то в другую сторону. У них были корзины, наполненные цветочными лепестками. Танец был одним из тех, который исполняется свободными девушками, чтобы оказать честь и приветствовать приехавших высокопоставленных гостей или посла иностранного города и его свиту. Если бы их платья не были без рукавов, а девушки — босыми и в ошейниках, их можно было бы принять за свободных женщин. Я мог почувствовать запах готовящихся кушаний, их восхитительный аромат витал над владениями. Шла подготовка к празднику.

Я не увидел среди танцующих девушек ни рабыни Беверли, ни рабыни Флоренс. Без сомнения, они, как многие другие, находились внутри владения, готовя под кнутами надсмотрщиков праздник для своих хозяев. Я рассматривал рабынь. Даже в таких нарядах и участвуя в таком благопристойном представлении, они выглядели невероятно возбуждающими. Как мучительно прекрасны и желанны женщины! Как трудно даже просто смотреть на них и не кричать от желания! Едва ли можно было представить, какими будут эти женщины позже, на празднике, когда, раздетые или прикрытые кусочком материи или, возможно, отмеченные лишь шелковой тряпицей, привязанной к левой лодыжке, они должны, демонстрируя свое абсолютное рабство, показаться перед мужчинами. Я не думал, что их танцы тогда будут столь же благопристойны, наоборот, они раскроют глубинные сексуальные потребности женщин под властью мужчин. Я мог представить себе их, ползущих на коленях, если им прикажут прислуживать. Я мог представить себе их, как я частенько видел на горианских праздниках, с испачканными едой и вином телами, пойманных за волосы, брошенных на низкие столы и изнасилованных их хозяевами, и не один раз. Они были ничто, просто рабыни. Не было ни одной услуги, удовольствия или близости, такой восхитительной, такой полной, такой обыденной или такой неожиданной, какую бы они не должны были с готовностью оказать своему хозяину, следуя одному только его капризу.

Я отвернулся от девушек. Дверь, ведущая во владения, и стены должны быть взяты, и взяты быстро.

«Тука» теперь перемещалась вдоль набережной. Якорные тросы были закреплены. Майлз из Вонда готовился сойти на берег. Клиоменес ждал его, чтобы поприветствовать. Девушки закончили танец. Они держали корзины с лепестками цветов, готовые разбрасывать их по набережной, по пути следования Майлза из Вонда и людей, сходящих на берег с «Туки». Символичность этого обряда достаточно ясна. Женственные, нежные и красивые, лепестки ложатся под ноги мужчин. Разве не ясен смысл этого? Мужчины — хозяева, завоеватели и победители. Под их ногами, принадлежа им, покоренные, лежат лепестки цветов. В этом мы видим очаровательный жест, одновременно и приветственный, и выражающий покорность, тот, в котором красиво и чувственно признается закон природы. Но, конечно, существует много способов признания этих законов. Например, такой способ, когда женщина, обнаженная и одетая в ошейник, заклейменная, под кнутом мужчины, извивается у его ног под звук барабанов.

— Добро пожаловать, господа, — пели девушки.

Майлз из Вонда ступил на ограждение «Туки», затем он и другие люди спрыгнули на набережную.

— Добро пожаловать, господа, добро пожаловать, господа, всем добро пожаловать! — пели девушки, разбрасывая лепестки по набережной перед мужчинами, сходящими с «Туки».

Я увидел, как Клиоменес схватил руку Майлза из Вонда. Амилиан и его люди намеревались двинуться к двери. Залы должны быть взяты.

— Все — ваше, — пели девушки, — и мы тоже ваши. Добро пожаловать, господа!

«Тука» двигалась вдоль набережных. Мы бросили наши якорные тросы. Едва они были привязаны, как Каллимах, со мной и другими, перепрыгнул через ограждение. Каллимах и его люди должны захватить стены.

— Добро пожаловать, господа, добро пожаловать! — пели девушки.

Амилиан, сопровождаемый своими людьми, быстро прошел мимо ошеломленных пиратов к железной двери.

— Задержите, задержите их там! — внезапно закричал Клиоменес. Он наконец увидел Каллимаха и меня.

— Среди вас лазутчики! — воскликнул он.

Но тут же меч Майлза из Вонда оказался у его горла.

— Прикажи своим людям сдаваться! — сказал Майлз.

Мой меч в это время тоже угрожающе коснулся живота пирата. Двое мужчин схватили Клиоменеса сзади за руки. Девушки-рабыни завизжали. Корзины с лепестками упали на набережную. Рабыни прижались к стене, мимо них двигались вооруженные люди.

— Сдавайтесь, — приказал Майлз из Вонда пиратам на аллее, — или вы умрете.

— Сдавайтесь! — хрипло крикнул Клиоменес.

Мы увидели, как Амилиан с группой людей прорвался сквозь железную дверь. Раздались крики, звон мечей и топот бегущих ног. Каллимах, сопровождаемый своей группой, устремился к проходу на стены. Я увидел двух пиратов, отброшенных со ступеней и падающих, переворачиваясь и ударяясь о камни, на дно внутренней гавани. Позади меня спрыгнул пират и побежал по набережной. Я кинулся вдогонку. Но тут перед ним оказался другой корабль.

— Это «Таис»! — закричал пират прямо перед ним. С бортов судна прямо перед ним прыгали люди. Он бросил меч. Я метнулся мимо него, между людьми с «Таис», в направлении стены. Ни один пират не должен скрыться. Я помчался на стену. Там, наверху, шел жестокий бой. Я сбросил одного человека, другого, который карабкался через отверстие в парапете, пронзил мечом. Я прорубал себе дорогу сквозь людей.

Во внутренней гавани я заметил пиратов, плывущих к воротам. Я силой проложил себе путь к западной башне ворот, выбил из рук пирата, находящегося внутри башни, меч и придушил его, схватив за шею. Затем втолкнул его на внутренний балкон, смотревший в камеру, где находился брашпиль.

— Прикажи опустить ворота, полностью опустить ворота! — приказал я.

— Опустить ворота! — закричал он. — Опустите цепи ворот! Опустите цепи ворот!

Внизу, в воде, раздались крики негодования. С грохотом огромные ворота глубоко ушли в воду, и решетки закрепились в гнездах под поверхностью.

— Мы сдаемся! — кричали пираты на стене.

Мечи были отброшены. Я отвел своего пленника к остальным. С высоты я мог видеть набережную, заполненную нашими людьми, вылезающими из трюмов «Туки» и «Тины». Флот Поликрата, насколько мне было известно, состоял из сорока кораблей и находился вне крепости. Ему полагалось сдерживать флот восточных городов, стремящийся на помощь защитникам западной цепи. Таким образом, внутри твердыни была оставлена только маленькая часть сил под командованием Клиоменеса. Где-то около двухсот или двухсот пятидесяти человек. Это считалось достаточным, чтобы удерживать крепость в случае серьезной атаки, но когда враг, как это оказалось сейчас, прорвался внутрь, защита твердыни стала тщетной.

Глядя со стены вниз, я и Каллимах увидели выходящего на набережную Амилиана, Он посмотрел вверх и поднял в воздух окровавленный меч.

— Мы победили, — сказал Каллимах.

— В этой битве, — заметил я.

— Да.

Мы не подняли над владениями Поликрата флагов Порт-Коса, или Виктории, или Ара.

11

МАЙЛЗ ИЗ ВОНДА И Я

РАССМАТРИВАЕМ РАБЫНЬ

— Не хочешь ли ты присоединиться ко мне, мой друг, Майлз из Вонда? — спросил я.

— Да, — кивнул он.

Это была ночь нашей победы. Мы захватили владения. Я вставил тяжелый ключ в замок на двери и открыл ее. Она вела на узкий балкон, закрытый замысловатой решеткой, которая находилась на высоте около двадцати футов над полом и окружала площадь центрального помещения для рабынь. Комната внизу освещалась лампами.

Мы наблюдали за рабынями сквозь решетку. Она сконструирована так, что девушки не знают, когда находятся под наблюдением, а когда нет. Все, что они делают или говорят, — и они знают об этом — видно и слышно мужчинам. Это допустимо. Они — рабыни.

— Да, — тихо сказал я, — она красива.

Майлз из Вонда, как я заметил, не мог отвести глаз от одной из девушек. Она сидела у дальней стены, положив руки на колени. Рыжеволосая и соблазнительная. На ней был ошейник и кусочек желтой ткани. Когда-то она была леди Флоренс из Вонда. Теперь — простая рабыня, Флоренс.

Я увидел, как Майлз из Вонда сжал кулаки.

— Если нам все удастся, — сказал я, — без сомнения, она и другие будут распределены между нами.

Эти девушки, конечно, так же как серебро, золото и богатые одежды, были трофеем и добычей.

— До сих пор ты играл важную и значительную роль в нашем деле, Майлз из Вонда, — сказал я. — Если ты желаешь эту рабыню, очень возможно, что она будет выделена тебе как часть добычи.

— Если я захочу ее, — небрежно сказал Майлз из Вонда. — Тут, несомненно, много других пленниц, которые так же красивы.

— Несомненно, — уверил его я, — но все же она совершенно очаровательна.

— Да, — сказал он, глядя на нее, — она очаровательна.

Я улыбнулся про себя. Стремился ли Майлз из Вонда скрыть от меня свою привязанность к простой рабыне? Было очевидно, что он лелеет мысль о ней. Я не сомневался в том, что он готов умереть за нее.

— Кажется, что и ты, — глядя на меня, проговорил Майлз из Вонда, — находишь одну из этих рабынь заслуживающей интереса.

— Некоторые не вызывают у меня отвращения, — уклончиво ответил я.

— Как насчет той изящной маленькой брюнетки? — спросил он.

— Которой?

— Да вон той, — ответил он, указывая на девушку в ошейнике, чуть прикрытую лохмотьями красного цвета, сидящую на полу напротив нас, у противоположной стены.

— Этой? — уточнил я.

— Да.

Я пожал плечами. Вполне возможно, что мои глаза уже не раз выдали меня. Я увидел, как она раздраженно, нетерпеливо оттолкнула другую девушку, которая, очевидно, по ее мнению, слишком близко подошла к ней.

— В этой брюнетке, несомненно, есть некоторая нервозность, — заметил Майлз из Вонда.

— Она с Земли, — объяснил я. — Кнут может выбить это из нее.

— Ты бы мог бить ее кнутом? — поинтересовался Майлз из Вонда.

— Конечно, — уверил я его. Какая женщина смогла бы уважать мужчину, который недостаточно силен, чтобы применить к ней кнут?

Мы продолжали рассматривать центральную залу. Многие такие помещения довольно милы, они сверкают разноцветной плиткой, богатыми драпировками и оборудованы купальнями. Но эта выглядела по-другому. Она была больше похожа на угрюмую, непривлекательную, плохо освещенную, надежно защищенную тюремную камеру. Стены были высокими и мрачными, изразцы — большими и темными. В центре комнаты находился резервуар для воды. У одной стены стояло корыто для отходов. Объедки пищи кидались девушкам через окно решетки, слева от нас. Обычно пираты не балуют своих рабынь. Мы посадили всех девушек, находящихся в крепости, в одно помещение. Вместе с ними мы поместили Ширли и Лолу, которые были вывешены на носы «Туки» и «Тины», когда мы входили во внутреннюю гавань. Перед тем как соединить их с другими девушками, мы выдали им короткие туники рабынь, чтобы они пользовались авторитетом в глазах своих новых подруг. Когда один из наших людей рано утром втолкнул Лолу в камеру, я, спрятавшись на балконе, не желая быть обнаруженным, наблюдал, что за этим последовало. Увидев маленькую, изящную брюнетку в красных лохмотьях, Лола взвизгнула от удовольствия.

— Ты продала меня!

— Ты продала меня! — орала она. — А теперь ты тоже носишь ошейник!

Напуганная брюнетка прижалась спиной к стене. Тот, кто привел Лолу, схватил ее за волосы и встряхнул:

— Она не должна быть покалечена или ослеплена, — предупредил он Лолу.

Я заранее велел передать это Лоле, ожидая от нее враждебности, которую вполне можно было понять, по отношению к брюнетке.

— Да, господин! Да, господин! — заплакала Лола.

После этого ее заперли вместе с Ширли и остальными. Еще раньше я четко и ясно приказал Лоле молчать о моем присутствии в крепости. Такое же указание было дано очаровательной Ширли. Девушки будут хранить секрет. Они рабыни, они не хотят стать пищей для слинов. Таким образом, хотя брюнетка и будет, на свою беду, теперь в собственном ошейнике, содержаться взаперти с девушкой, для которой когда-то была почти госпожой, она не узнает, что некто по имени Джейсон из Виктории, свободный человек, проживает в тех же владениях, что и она.

— Как красивы рабыни, — произнес Майлз из Вонда.

— Да, — согласился я.

Я наблюдал, как Лола двигается в сторону брюнетки, и догадался, что она видела, как брюнетка оттолкнула другую девушку. Она села нарочито лениво рядом с брюнеткой и томно потянулась. Хотя Лола казалась безучастной и равнодушной к тому, что она делает, ни меня, ни брюнетку это не могло ввести в заблуждение. Затем Лола, как будто бы скучая и не обращая ни на что внимания, еще ближе придвинулась к брюнетке. Оттолкнет ли ее брюнетка? Если да, то не Лола будет зачинщицей скандала. Первый удар будет нанесен брюнеткой. Лоле тогда ничего не останется, как защищаться. Я улыбнулся про себя. Я был уверен, что, защищаясь, Лола разорвет маленькую брюнетку на куски. Я увидел, как плечи маленькой брюнетки затряслись, затем она зарыдала и, вскочив на ноги, убежала. Она пересекла комнату. Тогда Лола улеглась на ее место и, свернувшись по-кошачьи, заснула. А брюнетка стала искать другое пристанище.

— Убирайся! — сказала одна из девушек, отталкивая ее.

Плача, брюнетка пошла на другое место.

— Убирайся! — заявила другая девушка.

Тогда брюнетка подошла и встала на колени еще перед одной девушкой, опустив голову так, что волосы коснулись пола.

— Да, — сказала рабыня, — ты можешь отдохнуть здесь, тут хватит места для двоих.

Это была именно та девушка, которую брюнетка раньше оттолкнула.

— Спасибо, — проговорила брюнетка и легла.

Это место на изразцах станет теперь ее ночлегом. Именно здесь она будет спать. Я увидел, как она быстро поднялась, опираясь на руки, и украдкой взглянула на Лолу. Потом сразу же легла вновь. Она дрожала. Она боялась Лолу. Это порадовало меня. Я улыбнулся про себя. Есть еще кое-кто, кого она скоро научится бояться, тот, кто будет ее господином.

— Я смог насчитать восемьдесят девять, — сказал Майлз из Вонда, — включая тех двух, твоих, которых мы привезли на носах «Туки» и «Тины».

— Правильно.

— Роскошный набор, — заметил Майлз из Вонда.

— У пиратов хороший вкус на рабынь.

— Все ли зарешеченные ниши, и клетки, и бараки освобождены? — поинтересовался он.

— Да.

— Они все здесь? — спросил он.

— Все.

— А что насчет арестантских клеток? — продолжал он. — Тех, что глубоко внизу, под крепостью?

— Они тоже были освобождены, — пояснил я. — Видишь тех, в углу, обнаженных и в тесных цепях?

— Да.

— Они оттуда, из клеток, о которых ты говорил.

— Они были в тесных цепях в клетках? — спросил он.

Он не поинтересовался насчет одежды. Обычно девушек содержат в арестантских клетках обнаженными. Так делается не только в качестве наказания, но и по гигиеническим соображениям.

— Нет, — объяснил я, — мы заковали их, приведя сюда. Раз они были в нижних камерах, значит, были наказаны за что-то, или, возможно, плохо обучены, или непривычны к ошейнику.

— Тогда тесные цепи, — предположил он, — служат компенсацией за то, что их подняли на более высокий уровень.

— Да, — заметил я, — они должны скоро понять, что их новые хозяева строже прежних.

— Великолепно, — заключил он.

Тесные цепи даже после всего одного или двух часов приносят значительную физическую боль. Девушки, закованные в них, в скором времени умоляют об освобождении, чтобы затем лучше угождать своим хозяевам.

— Какое значительное разнообразие в одежде у этих рабынь, — отметил Майлз из Вонда.

— Мы доставили их так, как они были одеты, — сказал я.

Одежда на девушках варьировалась от длинных классических нарядов, которые были на встречавших нас на аллее и тех, что пели песни, приветствуя нас, танцуя и разбрасывая лепестки, до жестокой, тяжелой аскетичности тесных цепей и клейм с ошейниками на рабынях, которых мы привели из нижних камер. На большинстве девушек, однако, были те или иные отличия рабынь, такие как туники, камиски и шокирующие та-тееры. На некоторых не было ничего, кроме переплетений разорванных тряпок, как на рыжеволосой красавице, которой заинтересовался Майлз из Вонда, или на маленькой, изящной брюнетке, которую удостоил вниманием я. Похоже, пиратам нравилось таким образом подчеркивать их красоту. Я полностью одобрял их решение.

Между прочим, одевание рабынь — это интересное и интригующее развлечение. Рабыня почти никогда не бывает полностью обнаженной. Ее тело почти всегда отмечено каким-то знаком рабства. Обычно это ошейник, но это также может быть ножной браслет, иногда с колокольчиками, или просто браслет. Ее клеймо, конечно, которым глубоко и соблазнительно помечена ее плоть, тоже всегда на ней. Его ни с чем не спутаешь. Об этом позаботилось железо. Кроме этих вещей, многое зависит от конкретной девушки и ее хозяина. Здесь преобладает личный вкус. Безусловно, существуют общие подходы и особенности, которые в целом соблюдаются.

Например, можно увидеть на улице обнаженную девушку, на которой ничего нет, кроме ошейника, клейма или небольшой цепи, но это не принято. Такие вещи делаются обычно только в качестве наказания. Свободные женщины склонны протестовать, поскольку глаза их компаньонов почти невольно останавливаются на выставленном напоказ теле таких девушек. Возможно, свободные женщины злятся, что им самим не позволено выставлять себя так бесстыдно и распутно перед мужчинами. Нет нужды говорить, что мужчинам бывает трудно сосредоточиться на делах, когда среди них находятся такие девушки. Может быть, поэтому магистраты не одобряют подобного. В конце концов, горианцы только простые смертные.

В семейных домах, конечно, девушки почти всегда скромно одеты. Дети во многих домах могли бы быть поражены, если бы увидели перемену, которая происходит с их хорошенькой Диди или Лейлой. Они знают их как своих нянечек, гувернанток и товарищей по играм, а она в их отсутствие или после того, как они заснули, является по приказу в комнату молодых господ, чтобы сладострастно танцевать перед ними и потом отдаваться им, как положено рабыне.

Многое зависит от ситуации. Если молодой человек устраивает пристойный и изысканный обед, его девушка, скромно наряженная, будет, как правило, прислуживать робко и почтительно, спокойно держась в тени, как подобает рабыне. Она даже может получить одобрение от его матери, обрадованной, что он купил такую скромную, полезную рабыню. Конечно, на обеде для своих шумных приятелей, на котором могут подаваться даже несмешанные вина, она, послушная, чувственная и извивающаяся, будет совсем другой девушкой. Возможно, он даже оплатил для нее какие-нибудь уроки у местных работорговцев. Его гости, не контролируя свои желания, сходя с ума от страсти, могут сильно позавидовать ему, имеющему такую девушку. Может быть, он, следуя горианскому гостеприимству, разделит ее с ними, но в конце, когда все уйдут, именно у ножки его кровати она, целующая, и лижущая, и молящая, будет закована в цепь.

Самый распространенный горианский наряд для рабыни — это короткая туника. Эта туника всегда без рукавов и обычно имеет глубокий вырез у шеи. Она может быть из самых разных материалов, от богатых атласов и шелков до тонкого, обтягивающего, полупрозрачного репса. В некоторых городах в моде камиски. Обычный камиск — это простой прямоугольник ткани, в середине которого проделано отверстие. Этот наряд натягивается девушкой через голову и опускается на плечи. Он похож на пончо. Обычно его подвязывают бечевкой или кусочком легкой цепи, при помощи которой девушка может быть привязана, если хозяин пожелает.

Камиски, как правило, предпочитают в городе Тарна. Турианский камиск — это кусок ткани, напоминающий перевернутую букву «Т», концы которой имеют скошенные края. Он оборачивается вокруг шеи, затем опускается вниз и протягивается плотно, очень плотно, между ногами. Скошенные края ткани затем оборачиваются по бокам девушки и туго завязываются у нее на животе. В обычном камиске бока и клеймо девушки обнажены. В турианском камиске, благодаря тому, что он такой обтягивающий и завязанный, очень легко получить, и это понятно, полное впечатление о красоте девушки.

Нет нужды говорить, что камиск, обычно принятый в большой Турии, на юге Ара, известен у горианцев, как правило, под названием «турианский камиск». Интересно, что в самой Турии он называется просто «камиск», а то, что я называю обычным камиском, в Турии именуют «северным камиском».

Одним из самых возбуждающих нарядов, если рабыне дозволена одежда, является та-теера, или, как ее иногда называют, лоскут рабыни. Этот наряд похож на тунику, но он не более чем лоскут и намеренно сделан таким. Ни у кого не возникает сомнения, рабыня или нет девушка в этом наряде. В некоторых городах девушки в та-теере не должны находиться в общественных местах. Некоторые хозяева одевают рабынь в такой наряд, когда едут за город, на пикник, или на природу. Другие, конечно, предписывают девушкам носить та-тееру в своих апартаментах.

Конечно, существует много типов одежды для рабыни, не только такие очевидные фасоны, как туника, камиски та-теера. Можно упомянуть шелка для удовольствия, во всех вариантах, и кружащиеся, прозрачные шелка для танцев. На ум приходят кожаные одежды, которые принуждают носить девушек, обученных ухаживать за босками и угождать своим хозяевам у перевозчиков.

Иногда, правда, вызывает споры, что считать нарядом, а что — повязкой. Например, ремни для рабыни, что это — одежда или повязка? Объективно, я полагаю, это и то и другое. Таковыми же являются, как я бы предположил, цепи в виде туники из Тайроса. Девушка, конечно, может прекрасно смотреться, даже если она неодета. Она может быть наряжена, например, в сеть, так называемая «Добыча охотника». Она может быть украшена драгоценными камнями и кожей со сверкающими цепями, как танцующая под кнутом рабыня в таверне Порт-Коса. В ее цепи могут быть вплетены цветы, когда она служит наградой победителю народных игр в Аре.

Интересно, то, что считается нарядами рабыни, а что — нет, очевидно, сложилось под влиянием культуры. Горианцы, не колеблясь, считают бюстгальтеры, трусики и колготки предметами одежды рабыни. Может быть, это связано с тем, что такие наряды ассоциировались с женщинами с Земли, доставляемыми на горианские рабовладельческие рынки. Эти наряды иногда дозволяются девушкам на ранних стадиях продаж или, возможно, независимо от этого, потому что они мягкие, чувственные и подходящие для рабынь.

Основное назначение нарядов для рабынь не в том, безусловно, чтобы одеть девушку, поскольку она вовсе не нуждается в одежде, так как она — животное, но в том, как я уже предположил, чтобы выделить, показать ее. В этом смысле наряды рабынь могут быть так же ослепительны и сложны, как одеяния попавшей в рабство убары, которую раздевает на помосте для публичного унижения генерал, захвативший ее. Они также могут быть просты: например веревки, связывающие руки девушки, и кусочек веревки у нее на горле.

Наряды для рабынь призваны не только выставить ее напоказ, откровенно продемонстрировав, насколько она желанна, но и ясно напомнить, что она рабыня, которая полезна, когда послушна. А еще наряды нужны, чтобы пробудить, усилить и углубить ее сексуальность. Женщина не может одеваться и вести себя как рабыня, быть в законном рабстве и не понять рано или поздно, что она и на самом деле является рабыней. Хозяин тем временем, без сомнения, держит ее в строгости, часто и небрежно пользуется ею и заставляет ее пройти все оскорбления, соответствующие ее униженному положению. Рано или поздно, в какой-то момент нежности, она отдает себя ему полностью как его рабыня. Это мгновение обычно сопровождается слезами радости и любви. Это переживается женщиной как момент чудесного освобождения.

Тогда уходят тысячи недовольств и конфликтов; освобождается, в потоке слез и радости, ее подлинная женственность. Приходит конец лицемерию, стыду. Она тает в его руках, целуя его и рыдая. Но хватит о чудесах, неожиданностях и удовольствиях нарядов для рабынь. Их природа, разнообразие и типы, их значения ограничиваются, как можно ожидать, только воображением очаровательных рабынь и их сильных хозяев.

Майлз из Вонда и я продолжали смотреть вниз, в центральную комнату жилища для рабынь, разглядывая пленниц.

— Сегодняшний праздник, — сказал Майлз из Вонда, — мог бы быть гораздо приятнее, если бы нам прислуживали они.

— Мы должны на какое-то время отказать себе в этом удовольствии, — сказал я. — Нам еще предстоит мужская работа.

— Как ты думаешь, когда флот Воскджара прибудет во владения?

— Завтра, — ответил я.

Мы в последний раз бросили взгляд на прелестных рабынь, надежно запертых внизу. Я думаю, он смотрел на рыжеволосую красавицу в кусочке желтого лоскута. Я же рассматривал маленькую брюнетку, такую испуганную и изящную, в кусочке красной ткани, жалобно свернувшуюся, как рабыня, внизу на изразцах. Я улыбнулся про себя. «Неплохо было бы обладать ею». Я бы хорошо научил ее понимать свое положение. Затем мы покинули балкон, заперев за собой тяжелую дверь.

12

МЫ ПРИВЕТСТВУЕМ ФЛОТ ВОСКДЖАРА

КУРЬЕР РАГНАРА ВОСКДЖАРА

ФЛОТ ПОЛИКРАТА

— В канале, должно быть, пятьдесят кораблей, — произнес Каллимах, захлопывая подзорную трубу.

— Приведите Клиоменеса на стену, — приказал я человеку. — И позаботьтесь, чтобы он был хорошо одет. Ему предстоит приветствовать своих друзей с запада. Некоторые из команды Реджинальда или сам Реджинальд, без сомнения, могут его узнать.

— Да, Джейсон, — ответил человек и поспешил вниз со стены.

Клиоменес провел большую часть вчерашнего дня и ночь вместе с другими пиратами, закованный, в лохмотьях, у лебедки для открывания ворот. Его появление на стене, как полагали я и Каллимах, могло бы смягчить подозрения у приближающегося флота.

— Сколько кораблей вместит морской двор? — поинтересовался кто-то.

— Наверняка пятьдесят или больше, — отозвался Каллимах, — но я сомневаюсь, что так много их войдет во владения.

«Тука», «Тина» и «Таис» были заранее убраны с морского двора.

— Готов ли порошок Тасса и бокалы для приветствия? — спросил Каллимах кого-то из стоявших рядом людей.

— Да, капитан, — угрюмо ответил тот, — но его слишком мало для такого количества человек.

— Ямы в крепости подготовлены? — поинтересовался Каллимах у одного из офицеров.

— Да, капитан, — ответил офицер.

Более ста захваченных пиратов были привлечены к этой работе, после чего, закованные в цепи, они были заперты вместе с другими в клетках в подвалах крепости.

— Флот приближается, — сказал кто-то. — Их опознавательные знаки появились на тросах.

— Поднять флаги приветствия, — приказал Каллимах.

— Да, капитан, — повиновался человек, передавая приказ другим.

— Готовы ли огневые сосуды? — спросил Каллимах.

— И те, что на стене, и те, что вдоль канала, мой капитан, — ответил человек.

Я увидел приветственные флажки на тросах кораблей — узкие, треугольные, желтые. С катапульты одного из передних судов была запущена дымовая бомба, оставляющая черный хвост. Она дугой поднялась вверх, полетела вперед и затем упала в обрамляющие канал болота.

— Дайте ответный сигнал, — приказал Каллимах.

В тот же миг дымовая бомба из катапульты на стене, описав изящную параболу, замерла на мгновение на высоте, затем проследовала вниз и шлепнулась в болота.

Мы наблюдали за веслами приближающихся кораблей. В их гармоничном движении не было ни колебаний, ни разнобоя.

— Они подходят с уверенностью, — заметил кто-то.

— Хорошо, — сказал Каллимах.

Рядом с нами раздался звон цепей, и Клиоменес, с закованными ногами, был поставлен на парапет. Он был наряжен в алую мантию. На голове у него был желтый берет с кисточкой.

— Улыбнись, Клиоменес, — подбодрил его я.

Он вздрогнул. Я приставил острие кинжала к его спине.

Не прошло и минуты, как первая галера подошла к морским воротам. Клиоменес по нашему настоянию вскарабкался на площадку перед стеной, где он был лучше виден. В спину ему были нацелены стрелы наших лучников. Он улыбнулся, затем поднял руку и помахал. Я не думал, что его нужно убивать, во всяком случае немедленно. Внизу, с носовых башен и палуб галер, цепи на его ногах видны не были.

Осторожно, из-за парапета, я изучал галеру, идущую первой. На носу стояли трое. Я был уверен, что знаю только одного из них. И он, что интересно, был в маске. Я узнал его, несмотря на маску. Я встречался с ним на пристанях Виктории поздно ночью. Он хотел получить топаз. Он пытался убить меня. Именно он являлся настоящим курьером Воскджара. Двое других были одеты в наряды капитанов. Но ни один из них не был, как мне казалось, похож на Рагнара Воскджара. Я подозревал, что Воскджар не был со своим флотом. Я еще раньше, размышляя над стратегией пиратов, догадался, что флотом командует не он сам, а менее значимая персона. Я полагал, что Воскджар во время битвы предпочитает заниматься своими владениями. Я пришел к заключению, что он не собирался утруждать себя командованием быстрой, неинтересной и не важной битвой, исход которой, по его мнению, был предрешен. Такое задание могло быть возложено на подчиненных. Он сам мог присоединиться к флоту позже.

— Кто на главной палубе? — спросил я Клиоменеса.

— Реджинальд, — ответил он, — тот, кто был капитаном «Тамиры».

— Кто еще? — настаивал я.

Я никогда раньше не видел Реджинальда, хотя и был на его корабле. Он казался высоким, внушительным мужчиной.

— Курьер Рагнара Воскджара, — ответил Клиоменес, — он в маске.

— Кто другой человек? — спросил я.

— Я не знаю, — произнес в ответ Клиоменес.

— Это Рагнар Воскджар? — уточнил я.

— Я так не думаю, — сказал Клиоменес.

Реджинальд приветствовал Клиоменеса. Мы не смогли обменяться сигналами, как положено. Считалась, что опечатанные документы, касающиеся пароля и отзыва, были утеряны вместе с «Тамирой» и покоилась на глинистом дне реки Воск. «Тамира», как нам сообщили, затонула, отважно защищаясь от дюжины кораблей атакующих. Естественно, Клиоменес, неуютно чувствуя себя под прицелом наших стрел, предпочел за лучшее принять эти объяснения. Кроме этого, честно говоря, в таких сигналах не было необходимости в теперешних обстоятельствах. Реджинальда здесь знали. Он раньше вел дела во владениях с Поликратом и Клиоменесом.

Мы отдали приказ, и большие ворота заскользили вверх. В этот раз у лебедок трудились пираты, которые поднимали этот мощный вес. Я пожалел только, что с ними не проливает пот Клиоменес, в лохмотьях, под кнутом, прикованный на цепь к лебедкам.

Третьим человеком на носу ведущей галеры, как мы узнали, обменявшись представлениями, был Алкиброн, бывший капитан «Туки». Все-таки хорошо, что мы заранее убрали «Туку», а также «Тину» и «Таис» с морского двора. Алкиброн и, без сомнения, многие другие немедленно бы узнали ее. Встревоженные, они попытались бы уйти, и наша ловушка, возможно, оказалась бы бесполезной затеей. Кое-что еще, ранее принадлежавшее Алкиброну, находилось недалеко отсюда — девушка, которую я увел от него и сделал своей рабыней. Она, Лола, с другой моей рабыней, Ширли, содержались для моего удобства в главной комнате помещения для рабынь с другими красавицами, захваченными пиратами. Эти девушки, о которых я упомянул, так же как рыжеволосая красавица, в ком был заинтересован Майлз из Вонда, и маленькая брюнетка, которой интересовался я, находились в неведении относительно своей дальнейшей судьбы. Так было принято. Они были рабынями.

Я увидел, как ведущая галера причаливает к аллее рядом с крепостной стеной. Якорные тросы были закреплены. Пираты сошли на берег.

— Вы никогда не добьетесь успеха, — проворчал Клиоменес.

— Отступи за вал, — сказал я, — чтобы оковы на твоих ногах не были видны.

Он сделал шаг назад.

— Улыбайся и маши рукой, — велел я ему, — если не хочешь умереть.

Он улыбнулся и замахал рукой. Я увидел, как Реджинальд и Алкиброн машут ему с аллеи на другой стороне морского двора. Курьер Рагнара Воскджара с подозрением оглянулся, затем вместе с другими вошел во владения. Внутри, в заранее приготовленной комнате, на большом столе стояли две сотни бокалов с вином. В каждом был порошок Тасса. Когда пираты, ничего не подозревая, будут внутри и приступят к вину, дверь закроется. Другие суда тоже сейчас бросали якоря у аллеи, а следующие за ними привязывались рядом с первыми. За короткое время, если все пойдет хорошо, морской двор будет заполнен кораблями. При таком близком расположении причаленных судов будет возможно пересечь морской двор, передвигаясь с палубы на палубу. Больше чем две сотни пиратов уже были встречены и проведены в глубь владений. Позже команды, теперь меньшими группами, по одной будут проведены еще дальше во владения. Здесь, пользуясь численным преимуществом, мы разоружим более маленькие группы. Затем они будут избиты и кинуты в ожидающие их ямы с гладкими стенами, заранее приготовленные захваченными пиратами Клиоменеса. Узкие коридоры и тупики, внезапно перекрывающиеся опускаемыми решетками, через которые наши лучники смогут стрелять, тоже предназначались для этих целей. Захваченные внутри, беспомощные, как попавшие в загон вулосы, уязвимые для наших лучников, пираты сдадутся, сами разденутся и один за другим попадут в цепи.

— На дворе, должно быть, двадцать кораблей, — сказал я.

— Все идет хорошо, — отозвался Каллимах.

Внезапно я увидел курьера Воскджара — шатающегося, с окровавленным мечом, в порванной одежде. Он появился из внутренних помещений крепости.

— Назад! Назад! — кричал он. — Это ловушка!

Пираты смотрели на него, замерев.

— Назад! Назад! — продолжал кричать он.

Тут среди гребцов началась сумятица. Одна галера попыталась развернуться. Другая, вплывавшая, со скрипом притерлась к ней. Люди начали бегать взад-вперед по палубам кораблей. Везде царила паника. Человек в маске, крича и размахивая мечом, обезумев, начал прыгать с палубы на палубу, пытаясь пробраться к воротам. Крики тревоги поднялись над морским двором, хотя, я думаю, многие больше были сбиты с толку, чем встревожены. Следующий корабль входил в ворота.

— Я не хочу потерять этого человека, — решительно сказал Каллимах.

Он поднял и опустил руку. Этот сигнал был быстро передан на западную башню ворот. Когда человек внизу прыгнул в воду, чтобы доплыть до ворот, они с громовым лязгом цепей, сотрясаясь и скользя, всем весом грохнулись вниз, раздавив и перерезав галеру пополам почти посередине, и затем застыли в своих пазах на месте. Курьер Воскджара не сможет убежать.

— Поджигайте бомбы! — крикнул Каллимах. — Подайте сигнал нашим людям в болотах! Поднимите флаги атаки!

На стенах раздались крики одобрения. Люди поднялись на стены, зажигая пропитанные смолой тряпки, опущенные в наполненные маслом глиняные сосуды. Высоко над болотами взвилась запущенная со стенной катапульты дымовая бомба, оставляя след красного дыма. Алые флаги атаки, рвущиеся по ветру, заколыхались на наших тросах. Глиняные сосуды, разбрызгивая широкие дорожки горящего масла, полетели на палубы судов, стоящих в морском дворе. Солдаты Ара, поднявшись из болот, расположенных слева и справа, крича, кидали в корабли, стоящие вдоль канала, горящие снаряды.

Наши люди выбежали из железных ворот крепости, чтобы взять под контроль аллею, обрамляющую морской двор. Затем они начали карабкаться на палубы кораблей, стоящих на якоре. Завязался рукопашный бой даже на горящих палубах. Наши люди, находившиеся на стене, побежали вниз по ступеням, чтобы помочь своим товарищам.

— Смотри за ним, — приказал я человеку, указывая на Клиоменеса.

— На живот, урт, — приказал мой товарищ, — и скрести руки за спиной.

Клиоменес быстро повиновался. Я поспешил вниз. Разоруженные пираты уже становились на колени перед нашими воинами. Я пошел по аллее недалеко от больших ворот.

— Ты, там, — приказал я, указывая мечом, — спускайся на аллею и становись на колени.

Курьер Воскджара, испачканный, без оружия, все еще в маске, встал на колени передо мной.

Каллимах, спустившись со стены, подошел ко мне.

— На болотах все идет успешно, — сказал он. — Корабли подожжены. Пираты пытаются убежать.

Он посмотрел на человека, стоящего на коленях под острием моего меча.

— Итак, ты — курьер Рагнара Воскджара, — сурово произнес он. — Теперь ты там, где тебе положено быть, на коленях перед честными людьми.

В голосе Каллимаха звучал гнев. Я боялся, что он собирается пронзить этого человека насквозь.

— Это ему или его агенту, — продолжал Каллимах, — нас выдала Пегги, вероломная шлюха с Земли, рабыня, подающая пагу у Тасдрона.

Я молчал.

— Как ты думаешь, каково должно быть ее наказание? — спросил Каллимах у меня.

— Если она виновата, — сказал я, — то любое, как ты захочешь, потому что она — рабыня.

Это было в полном соответствии с горианским законом. На самом деле с рабыней можно сделать все, что угодно, по любой причине или вовсе без причины.

— Если она виновата? — повторил Каллимах.

— Земная красавица, — сказал я, — прислуживая нам, редко была достаточно близко от нас, чтобы подслушать наши обсуждения.

Обычно мы держали ее у дальней стены комнаты, где она не могла слышать нас, но могла немедленно подойти, если бы мы этого захотели.

— Хотя то, что мы задумывали, конечно, не было для нее загадкой. Но подозреваю, что она мало знала о деталях наших планов.

— Тогда кто же это мог быть? — спросил Каллимах.

— К тому же, — продолжал я, — не думаю, что она могла предать тебя, поскольку в глубине своего сердца она — твоя рабыня.

— Невозможно, — отрезал Каллимах.

— Купи ее у Тасдрона, — посоветовал я, — надень на нее свой ошейник и увидишь.

— Кто же тогда это мог быть? — повторил Каллимах.

— Другой, — ответил я.

— Но кто?

— Он, — сказал я, сдергивая маску с головы курьера Рагнара Воскджара.

Человек злобно глядел на нас, его лицо было перед нами.

— Каллистен! — в изумлении вскричал Каллимах.

— Точно! — подтвердил я.

— Как давно ты знал это?

— Я подозревал его какое-то время. Он напал на меня на причале. Защищаясь, я ранил его. В ту ночь, на нашей встрече, он появился с перевязанным плечом, утверждая, что упал. Несмотря на то, что он был похож на курьера Рагнара Воскджара, я отбросил мысли о возможности его вины. Он был хорошо известен тебе, и ты поручился за него. К тому же он был одним из нас и офицером высокого ранга из Порт-Коса. Затем, когда мы были преданы, мне снова казалось, что это должен быть он: во-первых, что мало кто знал о наших планах, во-вторых, он напоминал курьера Рагнара Воскджара, в-третьих, из-за его раны. Но потом я снова отбросил это предположение, ведь он занимал такой высокий пост, и ты был так уверен в нем. Я решил, что предательницей, должно быть, была Пегги, девушка-рабыня с Земли. Только она и могла это сделать. Но позже, когда южный флот из Порт-Коса не поддержал нас во время битвы, постоянно отказывая нам в поддержке, несмотря на нашу отчаянную нужду в ней, я окончательно убедился в правильности своих подозрений. И тогда все стало на свои места.

— Почему ты не поговорил со мной? — спросил Каллимах.

— На тебе лежало тяжелое бремя командования, — объяснил я. — Мало что могло измениться, если бы я возложил на тебя груз жестоких и недоказанных предположений.

— Ты оказался мудр, — грустно заметил Каллимах. — Мне и в голову все это не приходило.

— И мне бы, без сомнения, не пришло, будь я на твоем месте, — уверил я. — Но теперь неопровержимое доказательство стоит перед тобой на коленях.

— Что произошло с кораблями из Порт-Коса, с твоим флотом? — задал вопрос Каллистену Каллимах.

— Они целы, — ответил тот. — Я перегнал их в Порт-Кос, объяснив это необходимостью отразить возможную атаку на город. Далее под предлогом разведки я присоединился к флоту Воскджара.

— Где сам Воскджар? — продолжал допрос Каллимах.

— Он плавает в восточной части реки на своем черном корабле «Игольчатый тарларион», чтобы встретиться с Поликратом и затем принять командование объединенными силами по контролю на реке.

— Капитан, — сказал офицер, пришедший с докладом к Каллимаху, — битва в болотах закончена. Пятнадцать пиратских кораблей разрушены. Пираты убиты или захвачены в плен. Около двенадцати или пятнадцати кораблей ушли. К тому же много пиратов скрылось в болотах.

— Это твоя победа, — обратился я к Каллимаху.

— Если бы у нас было больше сил, — сказал Каллимах, — наша победа стала бы более полной.

— Не поднимайся на ноги, — предупредил я Каллистена.

Он смотрел на Каллимаха, улыбаясь.

— Не забывай, что мы друзья, Каллимах, — проговорил он. — Привязанность, которую я испытываю к тебе, остается неизменной. Детьми мы играли вместе в Порт-Косе. Мы были братьями-офицерами.

— Ты плачешь, — обратился я к Каллимаху.

— Это ветер, — ответил он, затем обратился к стоящему рядом офицеру, указывая на Каллистена: — Надень на него цепи.

Мы наблюдали, как Каллистена уводят двое солдат, за ними шел офицер.

— Ты все еще считаешь, что предателем была рабыня Пегги? — спросил я.

— Нет, — ответил он.

Я подумал, что все это любопытно, но у меня не было времени поразмышлять.

— Флот Поликрата! — услышали мы крик со стены. — Флот Поликрата в устье канала!

— Уведите наши силы и пленников внутрь крепости, — приказал Каллимах.

— Поликрат не может отбить владения, — сказал я. — Мы будем удерживать их против десяти тысяч человек!

Вслед за Каллимахом я поднялся на стену. Конечно, у нас не было возможности обмануть Поликрата, как мы проделали это с Алкиброном, Реджинальдом и другими. Сбежавшие пираты очень быстро поведают ему, что произошло. К тому же дым горящих кораблей с морского двора и канала поднимался высоко в небо.

Каллимах и я, стоя на стене, обозревали флот Поликрата в устье канала. Он вернулся со своей работы в восточной части реки. Он возвратился, чтобы встретиться с Воскджаром.

— Нам нечего бояться Поликрата, — сказал я.

— Ты не знаешь его, — ответил Каллимах.

13

КАЛЛИМАХ И Я — ПАССАЖИРЫ НА БОРТУ

ФЛАГМАНСКОГО КОРАБЛЯ ПОЛИКРАТА

ПОЛИКРАТ ПОЙДЕТ НА ВИКТОРИЮ

Мои руки были заведены за спину. Запястья туго перехвачены веревкой.

— Охраняйте его получше, — приказал Поликрат.

Я сморщился, так как моя спина выгнулась над режущей лопастью левого борта флагманского корабля Поликрата. Непроизвольно я закричал от боли. Веревки были затянуты еще туже. Затем мои ноги были заведены назад, и лодыжки туго перевязаны. Веревки отрегулировали. Я лежал, привязанный к лопасти. Глядя направо, я видел ограждение левого борта флагмана Поликрата. Я оглянулся. Как я понял, на другой стороне корабля, привязанный таким же образом к режущей лопасти правого борта, находился Каллимах.

Ультиматум Поликрата был ясен. Каллимаху и мне следовало сдаться ему, Каллистен, Реджинальд и Клиоменес должны быть освобождены, иначе Виктория будет предана огню и мечу. Беззащитная Виктория не должна погибнуть, в этом мы поклялись еще раньше. Мы, несмотря на протесты Майлза из Вонда, оставленного нами командовать крепостью, сдались.

— Сделать поворот! — услышал я команду, отданную Поликратом рулевым.

Когда корабль начал разворачиваться в канале, я почувствовал, как мое тело двигается одновременно с лопастью.

— Хотя ты не можешь смотреть вперед, без сомнения, ты можешь слышать, — сказал чей-то голос из-за ограды левого борта.

Я посмотрел вверх. Там, у ограды, стоял Поликрат.

— Я надеюсь, — сказал он, — что мы вступим в схватку.

— Куда вы направляетесь, капитан? — спросил я.

— В Викторию, — ответил он.

Придя в ярость, я попытался бороться. Потом увидел свою кровь на лопасти. Застонав от отчаяния, я прекратил дергаться. Я слышал, как Поликрат засмеялся и отошел от ограждения. Я был привязан к лопасти и не мог пошевелиться. Меня охватили гнев и отчаяние. Спиной я ощущал лезвие, тяжелое и узкое. Веревки были тугими. Я чувствовал движение корабля и видел голубое небо и облака. Я был абсолютно беспомощен.

14

РАГНАР ВОСКДЖАР ВСТРЕЧАЕТ ПОЛИКРАТА

РАГНАР ВОСКДЖАР УЗНАЕТ,

ЧТО ОН НЕ ПЕРВЫЙ НА РЕКЕ

Привязанный к режущей лопасти, я мало что видел, кроме неба. Но я слышал, как рядом появился другой корабль.

— Это «Игольчатый тарларион»! — услышал я крик.

Мы, похоже, были сейчас поблизости от Виктории. «Игольчатый тарларион», как я знал, был личным кораблем Рагнара Воскджара. Он прибыл для встречи со своим флотом и кораблями Поликрата. Как мы узнали от Каллистена, встреча предположительно должна была произойти во владениях Поликрата. Корабли-разведчики, однако, были оставлены в устье канала, чтобы сейчас он мог направиться к Виктории.

— Ты Поликрат? — услышал я голос.

— Да.

— Это он, — произнес другой голос, справа от меня, — он — Поликрат.

Это был голос Реджинальда. Я еще раньше запомнил его.

— Где мои корабли? — настойчиво спросил первый голос, слева от меня.

В нем слышался гнев. Я понял, что только недавно, всего каких-то несколько часов назад, Воскджар узнал, какая судьба постигла многие из его кораблей. У него были жестоко подрезаны крылья: из его первоначальных трех флотов численностью где-то около ста пятидесяти или шестидесяти кораблей теперь сохранилось, должно быть, менее двадцати. Чтобы восстановить такую силу на реке, понадобится время.

— Спроси у реки Воск и своих капитанов об их печальной судьбе, — ответил Поликрат.

— Ты проверяешь меня, капитан? — поинтересовался голос слева от меня.

— Думай как хочешь, — ответил Поликрат.

— Как случилось, что их не поддержали? — потребовал ответа голос.

— Я делал свою часть работы, — отозвался Поликрат. — Я защищал восточный отрезок реки, выполняя условия нашей сделки.

— Ни на одном твоем корабле нет и царапины! — закричал голос.

— Люди знали, что война против меня бессмысленна, — заявил Поликрат. — Одно мое присутствие гарантировало сохранность твоего фланга.

— Именно в твоих владениях мои люди попали в засаду.

— Меня там не было, — проговорил Поликрат. — Была применена хитрость. Моих людей обманули.

— Твои люди — глупцы!

— В таком случае, и твои тоже не лучше, те, кто вошел во владения, как вевр, рысью бегущий в загон, — ответил Поликрат.

— Как получилось, что стали известны и пароль, и отзыв? — голос звучал требовательно.

— Я не знаю, — отозвался Реджинальд. — Они узнали их точно не от меня. «Тамира» затонула. Она затонула у цепи. Мне повезло, что я успел спасти свою жизнь.

— Двое из тех, кто затеял это мерзкое дело, — сказал Поликрат, — теперь венчают режущие лопасти моего судна, раздетые, беспомощные пленники.

— Хорошо, — произнес голос. — Я прослежу за тем, чтобы они были хорошо вознаграждены за свои достижения. Они получат по заслугам, и это доставит мне долгое наслаждение.

Теперь голос звучал мягче. Я почувствовал взгляды мужчин, устремленные на меня.

— Они — мои пленники, — возразил Поликрат. — Они мои, и я поступлю с ними, как захочу.

— Твое дело, — отреагировал голос.

Я видел, что Поликрат хочет оставить меня и Каллимаха себе. Он не находит нужным отдавать нас кому-то другому. Я старался не думать о том, что за месть он может приготовить для нас.

— Теперь передай мне командные флаги, — потребовал голос.

— Я — первый на реке, — ответил Поликрат.

— Я — Рагнар Воскджар! — возмутился голос.

— Ты сохранил самое большее около двадцати судов, — напомнил Поликрат. — У меня под командой — сорок.

— Но есть наше соглашение! — вскричал Рагнар Воскджар. — Клятва топаза!

— Я пересмотрел условия нашего соглашения, мой дорогой капитан.

— По какому праву? — мрачно поинтересовался Воскджар.

— По праву сорока кораблей.

— Я уйду в свои владения, — пригрозил Рагнар Воскджар.

— Делай, как тебе нравится.

— Я не для того шел на восток реки, чтобы вернуться с пустыми сундуками!

— В Виктории добычи хватит для нас двоих, — заметил Поликрат.

— Я присоединяюсь к тебе.

— Я — первый на реке, — заявил Поликрат. — Если ты признаешь это, мы пойдем вместе, корабль к кораблю.

— Ничего не имею против.

— Значит, я — первый на реке, — постановил Поликрат.

— Да, — с ожесточением повторил Рагнар Воскджар, — ты — первый на реке.

15

ВИКТОРИЯ

— Все тихо, — сказал Клиоменес.

Он стоял на причале Виктории, слева от режущей лопасти, к которой я был прикован. Якорные тросы все еще привязывались.

— Все так, как я и ожидал, — произнес Поликрат рядом с ним.

Пираты, сходящие с флагмана, пробегали мимо них. Я слышал шутки о женщинах Виктории, о том, как они будут угождать пиратам этой ночью.

— Не звонит даже колокол тревоги, — добавил Реджинальд, бывший капитан «Тамиры».

Другие корабли подходили к многочисленным пристаням, изрезавшим водную границу Виктории. Их привязывали к якорным столбам и друг к другу.

— Несомненно, им следует выйти к нам с дарами и их дочерями — украшенными гирляндами и с песнями приветствия, чтобы задобрить нас, — сказал Каллистен.

— Скоро их дочери будут носить только гирлянды из наших цепей, — заметил Клиоменес.

Реджинальд засмеялся.

— Они нас боятся, — произнес Поликрат.

Я завертелся на лопасти и вновь почувствовал бегущую по спине кровь. Потом я ощутил острие меча, прижатого к моему боку.

— Не двигайся, — сказал Поликрат.

Я сжал кулаки. Веревки на моих руках и ногах были тугими и горячими. Я мог чувствовать, как вспотела и горела кожа под жесткими волокнами веревок. Я мог видеть голубое небо и белые облака. Над моей головой на ветру парила речная чайка. Я поморщился, чувствуя, как острие чуть глубже вошло в мой бок. Это был горианский клинок. Не требовалось сильного давления, чтобы проколоть тело человека насквозь. Связанный, я лег назад на лопасть и перестал дергаться.

— Так лучше, — удовлетворенно сказал Поликрат.

Я ощутил, как острие убралось от моего тела, и услышал, как меч вернули в ножны.

— К несчастью, мы не встретили сопротивления, — проговорил Поликрат. — Если бы это случилось, как было бы приятно видеть тебя на режущей лопасти. Сегодня вечером, заковав тебя в цепи, возможно, мы позволим тебе подавать вино нашим новым рабыням, женщинам Виктории. А завтра мы, может быть, разрешим тебе вернуться на твой пост на режущей лопасти. Ты сможешь принять участие в маневрах, посвященных нашей победе.

Я содрогнулся. Поликрат добавил:

— Это было бы интересно.

Затем я услышал, как он и с ним все остальные пошли дальше вдоль причала, прочь от корабля. Но некоторые на какое-то время отстали.

— Все спокойно, — сказал Клиоменес.

— Я надеялся, что будет сопротивление, — заметил Каллистен.

— Виктория никогда не оказывала сопротивления, — возразил Клиоменес.

— И теперь нет, — согласился Каллистен. — Люди затаились у себя в домах.

— Но никогда еще не бывало так спокойно, — с тревогой сказал Клиоменес.

— И никогда раньше, — проговорил Каллистен, — у трусов из Виктории не было таких оснований для страха. Поликрат недоволен ими. Когда город разграбят, забрав все, что может представлять интерес, он прикажет сжечь его дотла.

— Это будет полезный урок для всех городов вдоль реки, — заключил Клиоменес.

— Да, — согласился с ним Каллистен.

— Пойдем к Поликрату, — предложил Клиоменес.

Затем я услышал, как они отошли от борта судна, догоняя по причалу остальных. Я почувствовал, что остался один. В гневе и ярости, без надзора, я бился в веревках. Слезы негодования стояли у меня в глазах. Кровь текла по спине. Мне удалось на несколько дюймов сдвинуться по лопасти, но я не смог вырваться. Снова и снова, морщась, я пытался освободиться. Я, конечно, не мог так бороться под присмотром моих захватчиков. Я надеялся, что мне удастся ослабить веревки. Они были толстыми и грубыми. Это не были путы, предназначенные для надежного удерживания заключенных и рабов, это не были цепи. К тому же они не были завязаны умелыми воинами или гвардейцами. Добавим, что и я был силен. Да еще и металлическая нижняя часть лопасти, хотя и не острая, была узкой и треугольной. Я не был привязан к большому круглому металлическому кольцу. Было бы только достаточно времени — и я смогу освободиться.

Потом, злой, раздосадованный, я снова беспомощно повис на лопасти, едва продвинувшись по ней на несколько дюймов. Я не мог освободиться. Это было безнадежно. Я был покрыт потом. Лезвие, прижатое к моей спине, поранило мое тело. Я боялся, что могу истечь кровью и умереть.

Я плакал от разочарования, привязанный к большой закругленной лопасти. Я недооценил искусство моих захватчиков. Хотя веревки были толстыми и грубыми, они были плотно прижаты и хорошо завязаны. Пираты не хотели, чтобы я сбежал. Соответственно, они крепко привязали меня. Такие люди, со злостью понял я, имели опыт в связывании мужчин, так же как и женщин. И все-таки они не были ни воинами, ни гвардейцами; они не использовали специальные связывающие веревки; и я был силен.

Я снова стал вырываться. И снова прекратил попытки, измученный, едва дыша.

Я продвинулся на несколько дюймов вниз по лопасти. Подняв голову, я мог видеть впереди себя площадь. Там, на ее краю, в нескольких сотнях ярдов от конторы смотрителя причалов, собрались пираты, готовые к атаке на город. Я мог видеть широкую панораму площади за ними. Пространство было пусто. Доки казались брошенными. Виктория, пришло мне тогда в голову, была покинута, оставлена на разграбление безжалостных разбойников с реки.

16

БАРКАС

— Есть ли у вас, ребята, вкус, — воскликнул Поликрат, — к драгоценным винам и деликатесам?

— Он у нас есть, капитан, — ответил кто-то.

— Есть ли у вас вкус к хорошо выделанной коже и роскошным тканям?

— Да, капитан! — откликнулись люди.

— Есть ли у вас вкус к грудам золота, серебра и драгоценных камней и знаете ли вы, что с ними делать? — продолжал Поликрат.

— Да, капитан!

— Есть ли у вас вкус к соблазнительным рабыням? — настаивал Поликрат.

— Да, да, капитан! — кричали в ответ сотни человек.

Я услышал, как звенит оружие, вынимаемое из ножен.

— Да, капитан! Да, капитан! — скандировали сотни человек.

— Тогда, ребята, берите Викторию! — закричал Поликрат. — Она — ваша!

И тут, в это же мгновение, с верха многоэтажного здания, в котором размещалась контора смотрителя причала, начал бить набат. Я видел одинокого человека на крыше, ударявшего по колоколу огромным молотом. Снова и снова раздавался звон. Пираты, ошеломленные, озадаченные, обернулись, чтобы посмотреть на источник звука. И тут же из казавшихся покинутыми зданий Виктории высыпали сотни разъяренных жителей города, кричащих, готовых к атаке, размахивающих цепями, кольями и оружием, имеющимся у них в изрядном количестве. На крыши домов выпрыгнули лучники. Ливень стрел, как порыв темного ветра, пронесся над, головами атакующих горожан, поражая ошеломленную, качающуюся, нестройную толпу пиратов на подступах к площади. Но уже через секунду атакующие горожане, подобно громадному рогатому кайлуаку или безудержному, взбесившемуся, бегущему в панике боску, с наведенными копьями и пиками, молотя цепями, размахивая мечами, подняв корабельные крюки, топоры и лопаты, бросились на ошарашенные, смятенные толпы онемевших от неожиданности морских разбойников.

Из моего горла вырвался спонтанный крик радости.

— Драться! — услышал я крик Поликрата. — Драться!

Я увидел, как пирата ударили цепью. Молотящая цепь, сложенная вдвое, снесла ему полголовы. Захватчиков били лопатами, кололи пиками, разили копьями. Я увидел, как один пират упал, споткнувшись о тело своего товарища, пораженного стрелой. Яростный горожанин размахнулся и воткнул поднятый корабельный крюк в лицо врага. Минутой позже он поймал другого пирата за шею горизонтально направленным крюком и потащил его по земле. Другой горожанин воткнул меч в живот разбойника. Лучники уже спустились с крыш, спеша перейти к рукопашной схватке, чтобы разить мишени с близкого расстояния. Я увидел, как с края площади в воду были сброшены несколько пиратов. Топор разрубил шлем еще одного. Из домов, находящихся вдали от причалов, бежали все новые и новые горожане с копьями и мечами.

— Вперед! — кричал я. — Вперед, за Викторию!

— Драться! Стоять! Драться! — выкрикивал Поликрат. Я увидел дюжину пиратов, прекративших сопротивляться и устремившихся к своим кораблям.

Я двигался на лопасти, неистово пытаясь освободиться. Но я не смог сделать этого. Я был беспомощен. Мимо меня пробежал человек, торопящийся на свой корабль.

— Стойте, деритесь!

Я слышал, как кричит Поликрат. Я увидел, как он мечом ударил по затылку пытающегося сбежать пирата, почти снеся ему голову.

— Стоять! Драться! — все кричал он.

Еще дюжина пиратов тут и там, нестройными рядами, повернулась и побежала к своим кораблям. Потом еще, и еще.

— Отступать! — прокричал Поликрат. — Назад, к кораблям!

— Назад, к кораблям! — призвал Рагнар Воскджар.

— Назад, к кораблям! — подхватил Клиоменес.

— К кораблям! — присоединился Каллистен.

Теперь люди спешили мимо меня. Некоторые были в крови. Мечи рубили якорные тросы. Я почувствовал, как флагман Поликрата зашевелился в воде. На пристани дрались. Сзади меня люди карабкались на борт. Я не знал, смогут ли они взять всех. Мимо меня пробежал Поликрат вместе с Клиоменесом и Каллистеном. Я слышал, как они прыгнули на фальшборт корабля и поднялись на борт.

— Шесты! — закричал Поликрат. — Весла спустить!

Я видел, как пиратская галера слева от меня, обрубив якорные тросы, начала отходить от причала. Затем корабль, на котором был привязан я, отталкиваясь шестами от пристани, скользнул направо и назад. Пират, бегущий к кораблю, промахнулся мимо носового ограждения и упал в воду. Он начал молотить по воде руками и кричать, атакованный угрями. Я посмотрел вниз, на воду, которая кишела этими тварями. Я понял, что их привлекала кровь, капающая с лопасти.

Теперь причалы были заполнены людьми. Пираты падали в воду. Другие, в задних рядах, те, кто мог повернуть, мчались к кораблям. Некоторые бежали мимо меня и, стараясь запрыгнуть на весла, пытались вскарабкаться по ним на борт. Я услышал, как какой-то человек вскрикнул, получив удар веслом.

— Не мешайте веслам! — закричал Поликрат.

Чье-то тело скользнуло в воду мимо меня. Выступающее наружу весло стукнулось о причал. Я услышал, как еще одно тело упало в реку. Наконец корабль отошел от пристани. Я видел, как пираты бросали оружие и становились на колени да причале. Люди Виктории ликовали.

— Хорошо сработано, парни! — закричал я. — Хорошо сработано!

— Мы вернемся! — проорал Поликрат в сторону причалов. — Вы еще не встречались с нами по-настоящему! Мы вернемся, вы, слины! Мы вернемся!

Корабль, пытаясь выскочить из скопления судов, кормой стукнулся о другую пиратскую галеру.

— Уберите этих идиотов с дороги! — заорал Поликрат.

Стрелы, обернутые в промасленные и подожженные куски ткани, попадали в корабль. Носовая часть странно накренилась. В воде под собой я видел извивающихся угрей.

— Весла назад! — громко закричал Поликрат.

— Весла назад! — повторил Клиоменес.

— Погасите огонь, — приказал Каллистен.

Раздался тяжелый скребущий шум — корму нашего корабля снова задело другое пиратское судно. Кровь полилась вниз по лопасти, к которой я был привязан, но я почти не осознавал этого, настолько был возбужден. На причалах я мог наблюдать, как раздевают и связывают за шеи стоящих на коленях пиратов. Похоже, от жителей Виктории не следовало ждать снисхождения. С пленными будут обращаться едва ли лучше, чем с девушками-рабынями.

— Хорошо сработано, парни! — закричал я горожанам Виктории.

С фальшборта в меня полетело заостренное копье, но соскользнуло с металлической поверхности, выбив сноп искр рядом с моей щекой. Я почувствовал запах дыма. Флагман Поликрата оказался зажатым между других кораблей, каждый из которых пытался спастись.

— Хорошо сработано, парни! — продолжал кричать я. — Хорошо сработано!

— Уберите же этих глупцов с дороги! — прокричал Поликрат.

Флагман Поликрата прошел назад дюжину футов или около того и, вновь столкнувшись с другим судном, остановился.

— Хорошо сработано! — воскликнул я.

Острие копья снова метнулось вниз, но опять не достигло цели. Я слышал, как человек сверху выругался. Затем он отошел от ограждения.

— Хорошо сработано! — кричал я. — Хорошо сработано!

Я был возбужден и почти не чувствовал боли и ран от веревок. Я будто сквозь туман ощущал влагу на спине. Затем что-то мокрое, грузное, скользкое выскочило вверх из воды и плюхнулось назад. Я почувствовал жжение в ноге. Это «нечто» не успело сжать на мне челюсти.

Я глянул вниз. Конусообразные головы, страшные, крепкие, высовывались из воды, глядя на меня. Затем, стремительно проплыв под водой, на поверхности внезапно показалось другое тело. Около четырех футов длиной и восьми или десяти фунтов весом. Оно выскочило вверх. Я почувствовал, как челюсти лязгнули и царапнули по режущей лопасти. Затем оно упало, извиваясь, в воду. Это кровь возбудила их. Я попытался спастись, подтянувшись на веревках и пробуя перетереть их о заднюю часть лопасти.

Внезапно я почувствовал тревогу. Мои попытки освободиться не привели ни к чему, лишь опустили меня на несколько дюймов вниз. Теперь я боялся, что угри смогут допрыгнуть до меня. Я попытался чуть-чуть подняться. Прижимая к лопасти ноги и руки, я смог продвинуться вверх до первоначального положения, но не дальше. Мне мешали веревки на лодыжках, зафиксированные на задней стороне лопасти. Держаться так высоко на лопасти было необыкновенно трудно и больно.

Я вспотел и был в ужасе. Затем флагман Поликрата в ответ на еще одно соприкосновение накренился на правый борт, и я, перепуганный, соскользнул вниз по лопасти. Мои ноги оказались в футе от воды. Обезумевший, в страхе, я вновь попытался освободиться. Но, к моему ужасу, почувствовал, как крепко привязан. Я даже не смог предпринять попытку к освобождению. Я был абсолютно беспомощен. Меня привязали горианские мужчины.

Я ощутил новый жгучий укус на ноге: еще один тяжелый выпрыгнувший угорь цапнул меня. Превозмогая боль, я снова чуть сдвинулся при помощи бедер и предплечий выше по лопасти. Если мы сможем выбраться на чистую воду, я надеялся, что угри не станут преследовать нас вдалеке от причалов и берега.

И тут я внезапно осознал, что у меня есть всего несколько мгновений, прежде чем корабль сумеет освободиться и войдет назад на реку. Я позволил себе соскользнуть вниз по лопасти.

— Вы голодны, мои маленькие друзья? — поинтересовался я. — Вы можете чуять запах пота и страха? Кровь сводит вас с ума? Подпрыгивайте, маленькие братцы. Окажите мне услугу.

Я взглянул вниз на несколько тяжелых конусообразных голов, высунувшихся из воды, в глаза, похожие на запотевшие камни.

— Попробуйте кровь, — подбодрил я их.

Я сдвинулся ниже по лопасти и попытался потереться лодыжками о сталь.

Я знал, что эти челюсти, если хорошенько постараются, могут выдирать куски человеческой плоти. Но я также знал, что угорь редко находит пищу вне воды, что для высоких подскоков, по всей вероятности, они не годятся. Соответственно, только заманивая и пробуя, можно добиться от них нужного поведения. Уже несколько скользких тварей ударили в лопасть, а не в мое тело. Но, помимо всего, они могут не понимать, что источник крови — моя спина. Они по крайней мере должны чувствовать, где находится источник, из которого кровь попадает в воду.

Вода подо мной сильно вспенилась от движения. Корабль двинулся на ярд назад.

— Быстрее помогите мне, маленькие друзья, — взмолился я. — Времени почти не осталось!

Внезапно над поверхностью поднялся большой угорь и попытался вцепиться в мою ногу. Я почувствовал, как зубы царапнули голень и скользнули вниз по ноге. Его голова откинулась назад, затем снова оказалась под водой.

— Хорошо, хорошо, — обратился я к нему. — Близко, близко. Попробуй еще раз, большой приятель!

Я наблюдал за водой, давая ему время закружиться, свиться в кольцо и затем, еще раз распрямившись, прыгнуть в мою сторону. Моя левая лодыжка, которую я специально порезал о край лопасти, сочилась кровью. Кровь впитывалась в веревки, связывающие мои ноги. Используя ту небольшую свободу движения, позволенную мне веревками, я должен был ухитриться проделать все как можно лучше. И тут, не успев полностью осознать происходящее, я увидел, как тень возвращается и угорь поднимается из воды. Я протянул ему свою ногу, как только мог далеко. И закричал от боли. Вес угря, ударившегося в меня и укусившего, должно быть, составлял около пятнадцати или двадцати фунтов, а в длину он был не меньше семи футов. Громко заорав, я откинул голову. Моя левая лодыжка была зажата в стиснутых челюстях с острыми, как гвозди, зубами. Я боялся, что останусь без ступни, но тяжелые веревки, сложенные вдвойне, перекрученные и завязанные узлами, как волокнистый щит, надежно защищали меня, не давая зубам сильнее впиться в мою плоть.

Внезапно животное, возможно, озадаченное мешающими ему веревками, поменяло место хватки. Теперь угорь начал терзать веревки. Должно быть, его пасть наполнилась пропитанными кровью нитями. Вкус крови, без сомнения, подтолкнул его к продолжению работы. Его хвост был в воде. Он извивался, глотал, раскачиваясь и ударяясь. Затем с набитым оторванными кусками веревок ртом он упал в воду. Я снова зашевелился. И почувствовал, что веревки все еще крепко держат меня. Но я продолжал двигаться и на этот раз услышал звук рвущегося волокна. Я завертелся на лопасти, освободив лодыжку, и, используя веревки, связывающие мои руки, начал подтягивать себя вверх и вдоль лопасти, перекидывая правую ногу через верхнюю часть крепления лопасти.

— Эй! — услышал я злобный голос справа и сверху от меня.

Я увидел острие копья в замахе, готовое к удару. Я прильнул к лопасти, припадая к ее плоскому основанию. Мои запястья были связаны, но кисти свободны, ведь я был привязан к лопасти. Когда копье понеслось на меня, я схватил его за заклепанное древко и резко дернул на себя. Человек, не сумевший тут же отпустить оружие, перевалился через ограждение. Он ударился о лопасть и, крича, наполовину перерубленный, скользнул в воду. Древко копья закрутилось в моей руке. Вода под лопастью вспенилась. На поверхности показались пузыри. Вода стала алой.

— Ешьте, маленькие друзья, — сказал я. — Ешьте вдоволь и будьте благодарны.

Флагман Поликрата беспрепятственно шел вперед кормой к свободной воде. Я перетер веревки, связывающие мои руки, об острый край лопасти и вдруг услышал боевые рожки. И ничего не понял. На причалах и вдоль кромки воды я мог видеть тысячи жителей Виктории. Они размахивали и потрясали оружием. Пираты, обнаженные и связанные веревками за шеи, лежали ничком у их ног.

Корабль слева от меня, «Игольчатый тарларион», флагман Рагнара Воскджара, горел. Я услышал, как трещит протараненный корабль и с громким грохотом раскалывается дерево. Я ничего не мог понять. Пиратские корабли, плывущие в такой тесноте, не могли, даже случайно, нарастить скорость для тарана.

До моих ноздрей дошел запах дыма. Я прильнул к лопасти. Флагман Поликрата стал разворачиваться. Я услышал усиливающиеся звуки боевых рожков и сверху по реке, и снизу. И еще я услышал другой разрушительный удар тарана по корпусу еще одного корабля. На пиратских галерах поднялся крик.

Я прыгнул с плоского основания лопасти на ограждения левого борта и с усилием подтянулся наверх. В следующий момент я оказался на палубе корабля.

Какой-то человек с мечом напал на меня. Я поднырнул под клинок и, схватив нападавшего за лодыжки, используя его инерцию, перебросил его через плечо. Он с криком исчез за ограждением. Другой человек кинулся на меня. Скользнув в сторону, я схватил его и отбросил. Он зарычал. Тыльной стороной правой руки ударив его под подбородок, я разбил его голову о деревянную обшивку. Он рухнул на палубу. Его меч оказался у меня.

Со стороны правого борта я услышал треск раскалываемого корпуса другого корабля. Поликрат выкрикивал команды. Я воткнул меч в дерево выше, где я мог схватить его, и, поставив руки и ноги на витиеватую резьбу, взобрался на полтора ярда над палубой. Мое сердце сильно билось.

Река казалась живой от кишащих на ней кораблей. Я увидел «Таис» под командованием неукротимого Каллиодороса и другие корабли Порт-Коса. Это, конечно же, флот, которым руководил Каллистен и который он отвел в Порт-Кос, не позволив ему участвовать в битве за цепь. Я также заметил корабли со знаменами Тафы, Вена, Тетраполиса и даже отдаленного Турмуса. Они пришли с запада, из низовий реки.

По правому борту река была запружена вооруженными торговыми кораблями с верховий. Я увидел там флаги более дюжины городов: Виктории, Файны и Хаммерфеста, Салпорта, Сэйса, Сибы и Жасмин, Джортова Перевоза и Альфредова Мыса, Искандера, Танкредовой Пристани и Лесного порта. Кроме этого я увидел знамена такого удаленного восточного региона, как Беловодье и Лара, у самого слияния реки Воск и Олни. Терпение честных людей наконец было исчерпано.

Я выдернул меч из дерева и прыгнул на палубу. Флагман Поликрата закачался, ударенный другим пиратским кораблем, и накренился на левый борт. Я потерял равновесие, но затем выпрямился и, подбежав к ограждению правого борта, прыгнул на режущую лопасть.

— Джейсон! — закричал привязанный к ней Каллимах.

В считанные мгновения я перерубил веревки, связывающие его лодыжки, а затем разрезал те, что опутывали его руки. Он встал, дрожа, на плоское основание лопасти.

— Как ты освободился? Что происходит?

— Города восстали, — ответил я. — Они идут с запада и востока, с верховий реки и низовий, с людьми и кораблями. В их сердцах — война. С Поликратом и Воскджаром покончено!

— Добудь мне меч! — попросил Каллимах.

— У тебя хватит сил? — спросил я.

— Меч! — воскликнул Каллимах. — Мне нужен меч!

Я усмехнулся.

— Несомненно, меч найдется на палубе.

Едва мы взобрались на палубу, как пиратский корабль справа, перемещаясь, со скрежетом прошелся боком по флагману. Режущие лопасти сплелись, и мы почувствовали, как дерево отрывается от бортов кораблей.

— Весла назад! — орал Поликрат на носовой башне. — Весла назад!

Мы слышали, как справа по борту один из пиратских кораблей берут на абордаж. Каллимах шагнул к гребцам. Они сидели лицом к корме, для выигрыша в силе. Каллимах выдернул у одного меч из ножен. Тот обернулся и, побледнев, бросился через ограждение. Каллимах взглянул вверх на ступени, поднимающиеся к носовой башне. И тут Поликрат наконец увидел его. За спиной пирату стоял Каллистен. Два человека бросились вниз по ступеням навстречу Каллимаху. Поликрат и Каллистен обнажили свои мечи. Я увидел, как двое пиратов упали по обе стороны от Каллимаха. Я почти не заметил движений его меча. Он был искусен в обращении с оружием. Поликрат и Каллистен, побледнев, наблюдали за ним.

— Я с тобой, — сказал я ему.

— Нет, — ответил Каллимах, — эти двое — мои.

Я взглянул на него. Он улыбался.

— Пригласи сюда Рагнара Воскджара, — сказал он.

Я усмехнулся и пошел прочь от него. Позади послышался звон мечей.

Я посмотрел через ограждение левого борта. На расстоянии около сорока ярдов от нас и в сотне ярдов от причалов я увидел корабль Рагнара Воскджара, охваченный огнем. Куски дерева и обломки покрывали воду между кораблями. По ним, похоже, можно было добраться до его корабля. Вновь раздались звуки боевых рожков. Неподалеку послышался лязг оружия, означающий еще одну яростную атаку идущих на абордаж. Должно быть, множество судов в стороне от причалов было охвачено огнем.

Я схватился зубами за кожаную обмотку на рукоятке меча и, оторвав полоску, с ее помощью изготовил что-то наподобие ремня для рук. Если мне придется сражаться в воде, я не потеряю оружие. Затем, сжимая меч, с ремнем на запястье, я вскочил на ограждение и прыгнул ногами вперед в воду. Я поплыл к куску обшивки. Обычно в водах Виктории редко можно встретить угрей, разве что в тени и на мелководье около пристаней.

Едва я взобрался на кусок обшивки корабля, как увидел угрожающе близко от меня быстро приближающуюся среднюю галеру, пробивающую себе путь между флагманом Поликрата и «Игольчатым тарларионом», флагманом Рагнара Воскджара. На ней развевались флаги Тафы. Я нырнул в сторону левого борта судна. В ту же секунду я был подхвачен носовой волной и, поднятый ею, отброшен к «Игольчатому тарлариону». Подняв голову и выплевывая воду, я увидел другой приближающийся корабль. Я направился к судну Воскджара.

Атакующий корабль, похоже, менял курс в моем направлении. И тут я понял, к своему ужасу, что он намеревается срезать весла с правого борта «Игольчатого тарлариона». Теперь я оказался между двумя судами. Раздавался резкий скрежещущий звук и хлопанье весел. Я протянул руку и дотронулся до обшивки содрогающегося «Игольчатого тарлариона». Режущая лопасть скользнула на меня. Рубцовый брус и хлопающие весла, поскрипывая, быстро приближались ко мне. Я нырнул под корабль. Самой большой опасностью для пловца, между прочим, является не сама лопасть, поскольку ее нижняя дуга находится по крайней мере в футе над водой и ее нетрудно избежать. На самом деле можно даже проплыть между лопастью и кораблем, на котором она установлена, если захотеть. Самой большой опасностью для пловца обычно является соприкосновение корпусов за лопастями. Мало есть капитанов, достаточно искусных, чтобы осуществить чистое параллельное срезание. Оба корабля двигаются, и углы меняются каждый миг.

Глядя вверх, сквозь воду, я увидел, как длинный узкий корпус атакующего судна прошел надо мной. Потом раздался скрежет отрывающейся обшивки правого борта «Игольчатого тарлариона». Он вошел в столкновение под слишком острым углом. Затем корпуса, со скрипом трущиеся друг о друга, закачались вместе. Увидев просвет открытой воды между ними, я вынырнул на поверхность. Вокруг был хаос из обломков и щепок. Атакующее судно ощетинилось веслами, пытаясь оттолкнуть от себя корпус противника. Я схватил свисающее из уключины сломанное весло с «Игольчатого тарлариона» с обломанной лопастью и взобрался на него с мечом. Я положил руку на дерево около отверстия для уключины. Скамья была пуста. Я догадался, что многие члены команды «Игольчатого тарлариона» покинули судно.

Используя весло и гнездо для уключины, я подтянулся вверх. Спустя мгновение я перебрался через ограждение и оказался на палубе. Пиратам было не до меня, Я увидел, как атакующее судно отошло назад, пытаясь маневрировать. Оно будет стараться привести в действие свой таран и, без сомнения, взять корабль на абордаж. На носу никого не было. Кто-то стоял на корме, спиной ко мне. Я видел, как он срывал знаки капитанских различий со своей одежды. Двое пиратов спрыгнули в воду с левого борта. Я торопливо поднялся по ступеням на верхнюю палубу. Человек резко обернулся, сжимая в правой руке золоченые шнуры капитана.

— Приветствую тебя, Рагнар Воскджар, — обратился я к нему. — Я пришел за тобой.

Он потянулся к мечу, но острие моего оружия уперлось ему в живот. Он убрал руку с эфеса своего меча.

— Так-то лучше, — сказал я. — А теперь — на палубу, на живот, чтобы раздеть тебя и связать.

Он с ненавистью посмотрел на меня. Я ухмыльнулся и, отвязав ремень на своем запястье, вонзил меч в палубу. Он взглянул на меч, воткнутый около меня прямо в доски.

— Быстрее, — приказал я ему.

Его глаза сверкнули. Он попытался вытащить свой клинок. Тотчас я ударил его кулаком в живот. Он согнулся от боли. Тогда я прицелился и не спеша, используя свое преимущество, со всей силой, вложенной в руки и плечи, повалил его с ног. Я подошел к упавшему и потащил его за ноги к центру маленькой высокой палубы на кормовой башне, где и положил пленника на живот.

— Ты доставляешь мне беспокойство, — обратился я к нему, прижав коленями его тело.

— Когда-то я был гладиатором, — продолжал я, связывая его руки за спиной при помощи полос, оторванных от его же наряда. — Возможно, ты даже раз или два ставил пари на таких парней, как я.

Он застонал.

— Разве не удивительно, — спросил я, — что великий Рагнар Воскджар теперь не более чем пленник бывшего гладиатора?

— Освободи меня, — взмолился он.

Я покрепче затянул узлы.

— Я хорошо заплачу тебе, — сказал он.

— Какие деньги сравнятся с удовольствием взять в плен Воскджара?

— Пощади.

— Нет.

— Не стоило так крепко связывать меня, — заметил он.

— Это меня развлекает, — ответил я и улыбнулся про себя. Это был горианский ответ.

Внезапно корабль затрясся от сильного удара.

— Нас таранили! — закричал Воскджар.

— Это корабль, который срезал ваши весла с правого борта, — объяснил я ему. — На нем, как я теперь вижу, флаги Турмуса.

— Мы потонем! — воскликнул Воскджар.

— Не сразу, — успокоил я его.

Я встал. Связанный Воскджар лежал между моими ногами.

— Они готовятся идти на абордаж, как я вижу, — добавил я.

— Отдай меня людям из Турмуса, — взмолился он.

При помощи меча я разрезал на нем одежду. Теперь он лежал у моих ног обнаженный.

— Ты мой пленник, — сказал я.

Из его пояса для меча я смастерил для него короткий поводок.

— Не дай мне попасть в руки жителям Виктории! — взмолился он.

— Ты бы разграбил их город. Ты видел, как они сражались, — ответил я.

— Не отдавай меня людям Виктории, — продолжал умолять он.

— Как много людей из Турмуса высаживается на твой корабль, — проговорил я, наблюдая.

— Отдай меня им.

— Поднимайся на ноги, слин, — приказал я ему.

Я потащил его за поводок.

— Отдай меня людям из Турмуса! — продолжал молить он.

— И потерять такого пленника? — спросил я.

— Кто ты?

— Джейсон, — ответил я ему. — Джейсон из Виктории.

— Нет! — в страхе воскликнул он.

Тогда я столкнул его, связанного, с высокой кормовой башни «Игольчатого тарлариона» в воду. Потом я продел руку в ремень для запястья и выдернул меч из дерева палубы. Я помахал рукой парням из Турмуса, толпившимся на уже накренившейся палубе корабля. Вперед ногами я прыгнул в воду, вынырнув рядом с барахтающимся Рагнаром Воскджаром. Моментально моя рука нашла короткий поводок, который я привязал ему на шею, и я на буксире потащил своего пленника, беспомощного, лежащего на спине, по направлению к флагману Поликрата.

* * *

Я понял, что битва была почти закончена. Я перебросил хрипящего, наполовину захлебнувшегося Воскджара через ограждение флагманского корабля Поликрата. Я швырнул его на живот на накренившуюся, покрытую водой палубу, к своим ногам. Флагман Поликрата казался брошенным. Он был протаранен, и я не думал, что судно долго продержится на плаву.

Воды в стороне от причалов Виктории казались переполненными, многие корабли были в огне.

В городе звучал набат, теперь знаменуя победу. На площади толпились люди. Виднелись украшенные гирляндами, наряженные в белое девушки. На площади, ближе к причалам, лежали ничком, рядами, раздетые и связанные пираты. Девушки бросали на них цветы, а некоторые, сняв гирлянды со своих голов, украшали ими победителей.

Рагнар Воскджар попытался подняться, но моя нога, поставленная между его лопаток, грубо прижала его к палубе.

— Освободи меня, — молил он.

— Молчи, — сказал я и сильнее придавил его ногой, заставляя оставаться на месте.

Еще раньше мне показалось, что я слышал какой-то шум. Я поволок его, полузадушенного, по наклонной палубе к ограждению правого борта. Там я привязал его к одной из вертикальных стоек, поддерживающих ограждение. Он повернулся на бок и посмотрел на меня.

— Если корабль потонет, — прохрипел он, — я беспомощен.

— Да, — согласился я и отвернулся.

Внизу на палубе корабля я увидел крадущегося с обнаженным клинком Клиоменеса.

— Похоже, ты прятался в нижнем трюме, — обратился я к нему. — А когда в пробоину хлынула вода, ты вылез, как мерзкий урт.

Он продолжал приближаться. Я осмотрел острие клинка. Глаза человека могут солгать, но острие клинка не лжет.

— Где Поликрат и Каллистен? — спросил я.

— Не знаю, — ответил он.

— Освободи меня. Освободи меня! — закричал Рагнар Воскджар.

— Каждый за себя, — произнес Клиоменес.

Он яростно кинулся на меня. Мы обменялись четырьмя ударами, затем он отступил.

— Не вздумай устать, — обратился я к нему. — Может быть, ты дал бы мне свою тунику. Я не хочу замерзнуть. Воздух на реке сегодня прохладнее обычного.

Крича от злобы и ненависти, он снова и снова кидался на меня, а я просто защищался. Кое-где вода на палубе доходила нам до лодыжек, а кое-где, около ограждения левого борта, мы сражались по колено в воде. Он дважды поскальзывался, но я не наносил удара. Наконец он остановился по колено в воде, промокший и обессиленный.

— Снимай тунику, — велел я.

Сжав клинок двумя руками, он качнулся ко мне, вымотанный, нанося удар сверху вниз. Я отскочил в сторону, и острие моего меча вошло в его правый бок. Он вздрогнул.

— Бросай меч, — приказал я.

Он выпустил из рук оружие. Я отошел назад, приготовив клинок.

— Иди к ограждению правого борта, — сказал я ему.

Он, качаясь, направился туда, и я последовал за ним. Один удар мог бы разрубить его спину.

— Встань на колени, — приказал я, — лицом ко мне.

Он повиновался.

— Сними тунику, — велел я.

Он выполнил приказ.

— Ты мой пленник, — сказал я.

— Не бей меня, — внезапно попросил он.

— Может, да, а может — нет, — ответил я. — Повернись.

Он, испуганный, выполнил приказ.

— Как полагаешь, я ударю тебя? — спросил я его.

— Не знаю.

— На живот, — велел я, — и скрести руки за спиной.

Он снова повиновался.

— А теперь — ударю? — повторил я вопрос.

— Я не знаю. Я не знаю! — произнес он.

Я воткнул меч в палубу.

— Смотри, мой клинок торчит из доски, — обратился я к Клиоменесу. — Если ты попытаешься бежать, это будет прекрасным поводом ударить тебя.

Клиоменес напрягся.

— Имей в виду, что ты успеешь только подняться на ноги. И я, скажем, сломаю тебе шею или спину или отрублю тебе голову. Я оставляю выбор за тобой.

Клиоменес застонал и затих, лежа. Я поднял тунику с палубы и не спеша оторвал от нее несколько полос. Я оглянулся на ограждения левого борта. Теперь из-за крена корабля они были гораздо ниже, чем ограждения правого борта.

— Я вижу, что люди из Турмуса покинули «Игольчатый тарларион», — сообщил я.

Я бросил полоски, оторванные от туники, на Клиоменеса.

— Вот чем я собираюсь связать тебя, — сказал я ему. — Этого будет вполне достаточно, чтобы обезопасить тебя. Будучи связанным, у тебя мало шансов спастись. А теперь я собираюсь надеть твою тунику.

Я натянул тунику через голову. Клиоменес лежал тихо, дрожа. Он не двигался. Я засмеялся и встал коленями на его тело.

— Слушай внимательно, Клиоменес, — обратился я к нему. — Ты сможешь расслышать удары молота о железо или наковальню с причалов Виктории. Слышишь?

— Да, — ответил он.

— Они делают железные ошейники с прикованными к ним цепями для шей твоих друзей-пиратов.

Он молчал.

— Такие ошейники тяжелые и неудобные, — продолжал я. — Я знаю. Я носил подобные. Однако о них можно еще кое-что сказать. Они надежно держат человека.

Затем при помощи полос, оторванных от его туники, я туго связал руки Клиоменеса у него за спиной. Он поморщился.

— Ты хорошо связан? — спросил я.

— Да.

— Как ты думаешь, эти веревки удержат тебя?

— Да! — ответил он.

— Да — что?

— Да, — прошептал он, — …мой победитель.

Я засмеялся и встал.

— «Игольчатый тарларион» пошел ко дну, — сообщил я.

В это время флагман Поликрата сильно накренился в воде. Я почти потерял равновесие. Клиоменес скользнул вниз, к ограждению левого борта. Я схватил его за волосы и вернул на прежнее место.

— Мы тонем! — закричал Рагнар Воскджар.

Он попытался освободиться, но сумел лишь изогнуться на палубе, задыхаясь. Раздетый, жалкий пленник. Я привязал Клиоменеса к другому концу его поводка. Теперь они оба были привязаны к стойке за шею, рядом друг с другом.

— Мы тонем! — воскликнул Воскджар.

— Полагаю, что ты прав, — ответил я.

— И мы беспомощны!

— Я знаю. Я позаботился об этом.

— Пощады! Пощады! — прокричал Воскджар.

— Пощады! — подхватил Клиоменес, внезапно с ужасом подтягивая ноги, так как вода прибывала.

Я стоял у ограждения.

— Вы оба просите пощады? — спросил я.

— Да, мой победитель! — воскликнул Рагнар Воскджар.

— Да, мой победитель, — повторил за ним Клиоменес.

— Приветствую! — крикнул я вниз, весело обращаясь к Каллимаху и Тасдрону, подплывшим вместе с другими людьми к кораблю на баркасе.

Какое-то время я наблюдал за приближением баркаса, так как стоял у ограждения. Но конечно, ни Рагнар Воскджар, ни Клиоменес не видели его.

— Я слышал, как кто-то умолял о пощаде? — спросил Каллимах, усмехаясь и глядя наверх.

— Возможно, ты прав, — признал я.

— Кто у тебя там? — снова задал вопрос Каллимах.

— Парочка привязанных за шею уртов, — сказал я ему. — Как ты думаешь, смог бы ты найти ошейники для них?

— На берегу, — ответил Каллимах. — Мы доставим их к остальному улову.

Мечом я разрубил полосу, которая держала двух человек у стойки. Затем я поставил их на ноги и, связав узлом два освободившихся конца полосы, снова надежно соединил пиратов общим поводком. Потом я столкнул их за борт, головами вперед, в руки гребцов, которые подхватили их и не очень бережно кинули на дно баркаса. Я посмотрел вниз, на баркас.

— Я вижу, ты где-то раздобыл тунику, — сказал я.

— Поликрат был так добр, что дал ее мне, — ответил Каллимах, указывая на дно баркаса.

Я усмехнулся. Там лежали рядом друг с другом раздетые, окровавленные и скрученные Поликрат и Каллистен.

— Они выживут? — спросил я Каллимаха.

— Я не наносил им смертельных ран, — объяснил Каллимах. — Так что они прекрасно сохранятся для каменоломен или галер.

Я не завидовал ни Поликрату с Каллистеном, ни Рагнару Воскджару, ни Клиоменесу. В каменоломнях и на галерах цепи тяжелые, а кнуты не знают жалости.

— Спускайся к нам, — сказал Каллимах.

Он протянул мне руку. Я скользнул через ограждение флагманского корабля Поликрата и спустился в баркас.

— Это наш день, — произнес я.

— Да, наш, — согласился Каллимах.

Мы обнялись. Я занял место на скамье в середине баркаса, ближе к корме, перед кормчим.

— К берегу, — скомандовал Каллимах кормчему.

— Да, капитан, — ответил он.

Весла вошли в воду. Нос повернул в сторону Виктории. Там бил набат, отмечая победу. Я также мог слышать крики толпы и пение девушек. Глядя за корму, я увидел, как флагманский корабль Поликрата скрылся под водой. Медленное погружение большого судна на мгновение отбросило баркас в противоположном направлении, а затем, после кипящей ряби в том месте, куда ушел корабль, воды снова стали спокойными. Я взглянул на дно баркаса. Там, под нашими ногами, обнаженные и связанные, лежали наши враги. Мне были слышны удары молота с причалов Виктории, ковавшего цепи и гибкие ошейники из железа, предназначенные для шей побежденных пиратов. Я поднял голову и посмотрел вперед. Виктория лежала передо мной. Я был доволен.

17

МОНЕТНАЯ ДЕВУШКА. Я ОТПУСКАЮ ЕЕ

Эта улица зовется улицей Извивающейся Рабыни. Она темная, узкая и находится недалеко от причалов. Ее называют так потому, что большинство арендаторов или торговцев монетными девушками держат здесь лачуги для них. Девушки, назначаемые на день касанием скрученного кнута к левому плечу, носят на шее цепи, к которым прикреплен колокольчик и коробка для монет. Их отправляют на улицы во второй половине дня и ждут назад до наступления девятнадцати часов. И горе той девушке, которая не вернется с полной звенящей коробкой. Некоторые назначенные девушки иногда даже скребутся у крепких дверей своих хозяев, плача и стоя на коленях, надеясь, что их пошлют на улицы пораньше. Это повышает их шансы принести больший доход хозяину и таким образом избежать избиений и пыток. Однако такое снисхождение редко проявляется к девушкам, так как это противоречит соглашению, заключенному всеми дельцами, участвующими в этом бизнесе. Иногда девушки отсылаются на улицы с закованными за спиной руками, иногда со свободными, чтобы они могли использовать их, доставляя удовольствие клиентам своего хозяина. Бывает, новая девушка отправляется на улицы на поводке, в обществе девушки постарше, чтобы она могла научиться искусству монетной девушки. Я вспомнил, как однажды, давно, когда я купил и освободил мисс Хендерсон, мы встретили монетную девушку, возвращаясь в мою гостиницу.

— Убирайся прочь, гадкая тварь, — сказала мисс Хендерсон. — Отвратительно! Отвратительно! Ужасно! Отвратительно! — повторяла она.

Я улыбнулся. Девушка была наполовину обнажена, на ней был только, кусок коричневой тряпки. Я подумал тогда, что она великолепна. Безусловно, монетные девушки считаются самой низшей формой горианских уличных рабынь.

Я шел по улице Извивающейся Рабыни. Сейчас, поскольку было поздно, наверняка такие девушки, по крайней мере большая их часть, были уже в своих лачугах, посаженные на цепь, и лежали на соломенных подстилках, пытаясь уснуть, закутывая в тонкие одеяла обнаженные тела.

Улица Извивающейся Рабыни причудливо уходила вверх, от причалов, пролегая через торговый район в направлении к раскинувшемуся на холмах жилому району. Между прочим, свободные женщины стараются не бывать на улице Извивающейся Рабыни. Кажется, их пугает прогулка по ней. Пожалуй, я не стал бы осуждать их за это. Какая свободная женщина осмелилась бы прогуляться по такой улице, особенно ночью? Она может внезапно ощутить на горле петлю работорговца и к утру, заклейменная, с капюшоном на голове, в цепях, может оказаться в пятидесяти пасангах вниз по реке на пути на рынок в Вен или Турмус.

Выставив руки, я мог касаться стен домов, стоящих друг против друга. Мне послышался звон колокольчика. Я улыбнулся. Для чувственного путешествия монетной девушки, конечно, было поздно. Разве не все они сейчас заперты в своих лачугах, освобожденные от бессмысленных мыслей о побеге?

Я продолжал путь. Улица изгибалась. Я не мог видеть, что происходит впереди. Я снова услышал колокольчик и улыбнулся.

Я остановился около крохотной, наполненной жиром тарлариона лампы. Она, висящая в ярде над моей головой, располагалась в маленькой нише. Улица освещалась именно такими лампами. Семьи по очереди занимаются заготовкой топлива и присмотром за этими лампами. Как и во многих подобных делах, например уборке и ремонте улиц, у горианцев обязанности возлагаются на граждан, а не на государство. В этом смысле в таких делах налоги расходуются прямо, самостоятельно и целенаправленно. Третья сторона, таким образом, не вовлекается в эти дела, и гражданин хорошо знает, по крайней мере касательно этих проблем, сколько денег поступает и на что они тратятся.

Я снова услышал колокольчик и вновь улыбнулся. Я продолжал подниматься вверх по улице. Через подошвы сандалий я ясно чувствовал твердые, грубые булыжники. Мне нравилось это.

Я повернул за угол и именно тут, в пятидесяти ярдах, увидел их. Они приближались, спускаясь к свету одной из маленьких ламп, заправленных жиром тарлариона. Около лампы девушка на поводке резко остановилась. Я слышал звук приплюснутого колокольчика у нее на цепи, свисающей с шеи. У него был особенный звук. Девушка должна стоять в свете лампы, ожидая моего приближения. На обеих девушках были короткие туники рабынь. Обе были босы. Я шел не спеша, небрежно ступая. Казалось даже, что я не видел их. Я мог быть кем угодно, человеком, возвращающимся, скажем, из таверны или от приятеля. Встреча, безусловно, была просто случайной.

— О, — сказал я, внезапно останавливаясь в нескольких ярдах от них.

Казалось, что я, находясь в задумчивости, только что заметил их. Было похоже, что я внимательно разглядываю девушку на поводке, будто пытаясь узнать ее на расстоянии, в тусклом свете лампы. Потом я сделал вид, что узнал ее. Я притворился, что напуган тем, что, кажется, узнал ее, поняв в страхе и ужасе, кто она. Девушка быстро опустила голову, закрыв лицо руками. Колокольчик зазвенел от движения рук. Ее старшая компаньонка что-то кратко скомандовала, и она быстро опустила руки. Прозвучала еще одна команда, и девушку дернули за поводок. Она подняла голову. Я приблизился к ней. В ее глазах блестели слезы, а нижняя губа дрожала.

Я рассматривал ее, стоящую в желтоватом, мерцающем свете крошечной лампы, заправленной жиром тарлариона, поздно ночью, на грубых камнях этой темной, узкой улице Виктории. Она была передо мной — маленькая, тонкая, изящная, красивая. Ее подпоясанная жгутом для связывания, обернутая вокруг тела туника была коричневого цвета и сшита из обтягивающего тонкого репса. Туника без рукавов и с глубоким вырезом на груди. Короткая, как и положено рабыне. На шее висела цепь, на которой болтались два предмета. Первым был узкий бронзовый колокольчик, приплюснутый и конусообразный, с плоским верхом и ободком. Когда девушка двигалась, он звенел, привлекая к ней внимание. Вторым предметом была металлическая коробка для денег, в которой имелась щель для опускания монет. Коробка была заперта. Я не слышал звона монет. А еще на ее горле, под подбородком, был высокий плотный кожаный ошейник. Ее поводок, который держала в руке другая девушка, был прикреплен сзади к кольцу на ошейнике. Поводок был длинный и тоже из кожи. Другая девушка пять или шесть раз обернула его вокруг своей руки. Большинство горианских поводков длинные. У них два преимущества. Поводок может использоваться, если кто-то хочет связать рабыню, а его длинный конец, если нужно, может служить кнутом.

— Беверли, — прошептал я, — это ты?

Она не ответила. Ее глаза наполнились слезами. Ее губы дрожали. Тогда девушка, которая держала поводок, два раза дернула за него.

— Можно доставить тебе удовольствие, господин? — спросила девушка на поводке.

— Я думал, ты — монетная девушка, — сказал я.

— Она и есть монетная девушка, — произнесла другая, та, что держала ее поводок. Затем она один раз дернула за поводок, прикрепленный к кольцу на ошейнике.

— Я — монетная девушка, — повторила девушка на поводке, стоящая передо мной.

— Заинтересуй его, — приказала вторая.

— Я — твоя за один тарск, господин, — произнесла девушка на поводке.

— Открой свою тунику, — велела другая.

Тогда девушка развязала пояс, дав ему разойтись на две стороны, по бокам. Затем, разведя тунику руками, открыв ее, она показала мне себя. Она была самая красивая и привлекательная женщина, какую я когда-либо встречал.

— Надеюсь, я понравилась господину, — сказала она.

— Беверли, — проговорил я.

— У нее нет имени, — заметила та, что держала ее на поводке. — Ее хозяин еще не дал ей имени. Но когда-то, это правда, она была известна под именем Беверли. Если ты заинтересовался, то можешь дать ей, для своего пользования, другое имя.

Я смотрел на красивую девушку. Она дрожала. Она не закрыла тунику.

— Она девица с Земли, — пояснила та, что держала ее на поводке. — Некоторым мужчинам они нравятся.

— Я мог бы звать ее Линда, — сказал я.

— Это земное имя, — произнесла девушка с поводком. — Великолепно!

Затем вдруг, злобно отпустив намотанный на руку поводок, она ударила девушку по спине его длинным концом.

— Ты что, не понимаешь, что стоишь в присутствии свободного человека, Линда?

И тут та, что когда-то была мисс Беверли Хендерсон из города Нью-Йорк, с Земли, а теперь звалась Линдой, опустилась на колени передо мной на грубые камни узкой улицы Извивающейся Рабыни.

— Прости меня, господин, — прошептала она.

— Земные девушки такие тупые, — устало заметила другая девушка.

— Не все, — возразил я. — Просто они несведущи.

— Может быть, их можно обучить, — задумчиво проговорила она.

— Любую женщину можно обучить, — сказал я ей.

— Это правда, — улыбнулась она, а затем дернула за поводок стоявшую на коленях девушку.

— Возьми меня за один тарск, господин, — воскликнула коленопреклоненная девушка с раскрытой туникой, глядя на меня снизу вверх.

Та, что была когда-то мисс Беверли Хендерсон, теперь стояла передо мной на коленях и просила меня взять ее всего за один тарск. Она жалобно смотрела на меня.

— Ты — женщина, а он — мужчина, — обратилась к ней та, что держала поводок. — Заинтересуй его.

— Пожалуйста, господин, — взмолилась девушка.

— Укуси его тунику и полижи его ноги и ступни, — скомандовала девушка с поводком.

Колокольчик монетной девушки тихо зазвенел, когда та, что была когда-то мисс Беверли Хендерсон, повернула голову и начала своими маленькими белыми зубами кусать и щипать край моей туники. Я чувствовал эти робкие рывки, жалкие и нежные. Затем она прижала мокрый край туники своими губами к моему бедру и сквозь влажную ткань поцеловала меня. Потом она, низко опустив голову, начала лизать и целовать мои ноги и ступни. Она проделывала этот ритуал подчинения в течение нескольких минут, жалобно, отчаянно, униженно вымаливая милость. Наконец, не поднимая головы от моих ног, она умоляюще прошептала:

— Пожалуйста, возьми меня за один тарск, господин. Пожалуйста, возьми меня всего за один только тарск, господин.

— Нет, — ответил я ей. — И не подумаю.

Она, пораженная, в ужасе подняла глаза.

— Ты думаешь, я так мало уважаю тебя? — спросил я.

— Тебе не удалось заинтересовать его, — проговорила девушка, держащая поводок.

Она укоротила поводок так, что ее кулак был у самого ошейника девушки, и сильно дернула за него, потянув ее голову вверх. Женщины очень красивы, когда стоят на коленях в такой позе.

— Но я рабыня, — запротестовала стоящая на коленях девушка, глядя на меня.

— Я вижу, — согласился я.

— Разве ты не хотел меня раньше и столько раз? — спросила она. — Неужели я так ошибалась, чувствуя это?

— Нет, — ответил я.

— Тогда возьми меня, — проговорила она. — Я полуобнаженная перед тобой. Я твоя за один тарск. Возьми меня!

— Не думаешь же ты, что я захочу воспользоваться твоим невыгодным положением, чтобы получить тебя, — обратился я к ней.

— Невыгодное положение! — повторила она. — Я — рабыня! Ты свободен, а я — рабыня. Я — девушка-рабыня!

— Да, — согласился с ней я.

— Посмотри на меня, — попросила она. — Ты считаешь, меня нужно освободить?

— Нет, — ответил я.

— Горианские мужчины всегда будут держать меня в ошейнике, — сказала она.

— Да, — произнес я и подумал, сознает ли она, насколько близка к истине.

— Возьми меня, — взмолилась она. — Возьми меня!

— Я похож на невежу и грубияна? — проговорил я.

Внезапно она расплакалась в разочаровании.

— Поднимайся на ноги, рабыня, — вмешалась девушка с поводком, отпуская его на ярд, чтобы она смогла встать. — Ты не сумела заинтересовать его.

— Пожалуйста, позвольте мне попытаться еще, госпожа, — стала умолять ее Линда. — Пожалуйста!

— Поднимайся, — повторила приказ девушка с поводком, дергая за него.

Рыдая, красивая, привязанная на поводок рабыня поднялась на ноги. Что-то невнятно бормоча, она запахнула тунику и плотно подвязала ее поясом из веревок. Казалось, она с трудом держится на ногах. Она дрожала и всхлипывала.

— Что случилось? — спросил я.

— Она никуда не годная рабыня, — ответила девушка с поводком. — Смотри!

Она потрясла коробкой для монет, висящей на шее девушки.

— Пусто! — с презрением произнесла она.

Она дважды хлестнула рабыню по ногам поводком.

— Мы ходим уже целый час, и мы прошли мимо многих господ, никто из них не соблаговолил поиметь ее.

— Почему она плачет? — спросил я.

— Она боится, и справедливо, неудовольствия хозяина.

Я кивнул. Рабыне, которая находится в полной власти хозяина и является его собственностью, вполне естественно интересоваться, доволен ею хозяин или нет.

— Возможно, он снисходителен? — предположил я.

— Он — безжалостный человек, у которого больше девушек, чем ему нужно, — ответила та, что держала поводок.

— Что с ней сделают?

— По меньшей мере, она получит хорошую порку, — ответила девушка с поводком. — А если он будет в скверном настроении, ее могут замучить и убить.

Привязанная на поводке девушка, рыдая, упала на колени к ее ногам.

— Пожалуйста, госпожа, — молила она, — не уводите меня, подождите еще немного!

— Уже поздно, — ответила ей другая. — То, что ты все еще не дома, противоречит соглашению арендаторов монетных девушек.

— Пожалуйста, госпожа! — умоляла несчастная.

— Поднимайся на ноги, — приказала девушка с поводком. — Тебя надо отвести к твоему хозяину как рабыню-неудачницу.

— Подожди! — сказал я.

Стоящая на коленях девушка, обернувшись, с ужасом посмотрела на меня.

— Да, господин! — обратилась ко мне девушка с поводком.

— У меня есть один тарск, — сказал я, открывая кошелек. — Ей не надо возвращаться с пустой коробкой. — Я улыбнулся девушке на поводке. — Это самое малое, что я могу сделать.

Я проговорил эти слова с добротой, обращаясь к ней. Она испуганно смотрела на меня. Я направился к ней, чтобы положить монету в коробку, висящую на груди у девушки, стоящей на коленях. Но рука второй девушки остановила меня.

— Не может быть оплаты за неоказанные услуги, — объяснила она. — Честь моего господина не должна пострадать.

Я отпрянул, сжимая монету. Стоящая на коленях девушка, та, которая была когда-то мисс Беверли Хендерсон, аспиранткой на отделении английской литературы в ведущем университете Нью-Йорка, смотрела на монету со страхом. Она боялась, что я положу ее обратно в кошелек.

— Я буду стараться заслужить этот тарск, господин, — прошептала она.

— Монетная девушка, — проговорила надсмотрщица, — будет стараться угодить мужчине так же хорошо за один тарск, как рабыня, подающая пагу, за тысячу золотых, которые заплатит ее клиент хозяину.

— Понимаю, — ответил я.

— Конечно, умений у монетной девушки, — призналась девушка с поводком, — обычно гораздо меньше.

Это действительно было правдой. И все-таки стоит заметить, что иногда монетные девушки необыкновенно искусны. К тому же хозяину иногда приходит в голову послать на улицу даже великолепно обученную, красивую рабыню, подающую пагу, обычно в качестве шутки или наказания. Такая девушка знает, что она должна все выполнять превосходно. Некоторые мужчины, к которым она попадает в руки, могут быть наняты заранее ее хозяином, чтобы потом отчитаться о качестве ее услуг.

Девушка с поводком убрала руку, прикрывавшую прорезь в коробке для монет.

— Ты понял условия? — спросила она.

— Да.

— Пожалуйста, пожалуйста, господин, — со слезами на глазах произнесла стоящая на коленях девушка, — положи монету в мою коробку! Ты не пожалеешь об этом.

Я поколебался и взглянул на нее.

— Умоляю разрешить доставить удовольствие господину, — ясно произнесла она.

— Ты, — спросил я, как будто не веря, ты умоляешь разрешить тебе доставить удовольствие мужчине?

— Да, господин.

— Кому?

— Тебе, мой господин, — проговорила она. — Я умоляю разрешить доставить удовольствие тебе, мой господин.

— В качестве рабыни? — снова спросил я.

— Да, господин, — ответила она. — Я умоляю разрешить доставить удовольствие тебе — как рабыня.

Я бросил монету в узкий металлический ящик для денег. Я думал, девушка свалится в обморок от облегчения и радости. Однако я видел в ее глазах другое чувство, которое было трудно понять.

Девушка с поводком нагнулась к ближайшему кольцу для рабов. Такие кольца часто встречаются на улицах Гора. Они обычно вделаны в стену на высоте фута или ярда от тротуара или аллеи. Это кольцо было прямо передо мной, за спиной стоящей на коленях девушки.

— Здесь, — сказала девушка, привязывая конец поводка к кольцу.

Обычно рабыни находятся у таких колец на коротком поводке или цепи и привязываются к ним стоящими на коленях. Если рабыня в наручниках приковывается к кольцу наручниками и кольцо расположено на высоте в ярд от улицы, ее руки в наручниках находятся перед лицом, а ее живот обращен к стене. Иногда ее руки оказываются за затылком, и тогда ее спина и бок обращены к стене. Когда кольцо расположено низко, ее руки в наручниках располагаются внизу живота, если сама она находится лицом или боком к стене, и приблизительно у поясницы, если она стоит спиной к стене. Но девушка, которая руководила стоящей на коленях рабыней, оставила довольно длинный запас поводка. Рабыня могла полностью лечь на камни, и я мог передвигать ее, если захочу.

— Я уйду, — сказала девушка, у которой раньше был поводок. — Но четко уразумей, — со значением произнесла она, — что, когда я вернусь, ее тело будет тщательно осмотрено.

— Я понял.

После этого девушка удалилась. Я посмотрел на рабыню, стоящую на коленях на камнях передо мной. И присел рядом с ней.

— Ты знаешь, что должен полностью использовать меня, — сказала она. — Мое тело будет тщательно осмотрено, чтобы удостовериться в этом.

— Я знаю.

Она застенчиво развязала пояс туники и отбросила его.

— Ты должен обладать мною по-настоящему, — заявила она. — У тебя нет выбора.

— Я знаю.

Она уронила тунику рядом с собой, на камни.

— Я надеюсь, — произнесла она, — что смогу доставить удовольствие моему господину.

Я усмехнулся.

— Кто ты? — обратился я к ней.

— Твоя Линда.

— Если я решу воспользоваться тобой под этим именем, — заметил я.

— Да, — ответила она. — Ты можешь владеть мной под любым именем, какое захочешь дать мне или без имени, если тебе так нравится.

— Знаю.

— За все это время ты ни разу не обладал мною, — проговорила она.

— Это так, — согласился я.

— Но ты ведь хотел, правда?

— Да.

— А теперь я привязанная перед тобой на поводок девица, — продолжала она, — та, за которую ты заплатил один тарск.

— Да.

Она нагнулась вперед и нежно поцеловала меня.

— Я буду стараться оказаться достойной твоего тарска, мой господин, — прошептала она.

— Не бойся, — ответил я. — Я дам тебе такую возможность.

— Господин? — она отшатнулась.

Тогда я взял ее за руки. Она сморщилась от боли и посмотрела на меня недоверчиво.

— Это не похоже на хватку мужчины с Земли, — заметила она, — того, кто относится к женщине с уважением.

Она поежилась.

— Ты — рабыня, — сказал я.

— Это хватка горианского мужчины, — продолжала она, — хозяина женщины.

— Так ли?

— Да! — подтвердила она. — Отпусти меня! Я имею в виду, пожалуйста, отпусти меня, мой господин!

— Нет, — заявил я.

— Нет? — переспросила она. — Но ты мужчина с Земли! Ты должен исполнять все, что просит женщина!

— Почему?

— Я не знаю, — крикнула она. — Я не знаю!

— Ты хочешь, чтобы я отпустил тебя?

— Да, — ответила она. — Да!

— Лживая рабыня, — презрительно проговорил я.

— Пожалуйста, не наказывай меня, господин, — заплакала она.

— Жестокие мужчины Гора обходятся с тобой, как им нравится, — сказал я, — и ты служишь им на славу. Ты думаешь, мужчинам с Земли следует довольствоваться меньшим?

— Нет, господин, — плакала она.

— Если земные мужчины отказываются от данного им от рождения права на господство, меняют его на грязь политического извращения, если они хотели бы отказаться от своих генов, если они хотели бы ниспровергать и нарушать законы природы, если они предпочли бы самокастрацию вместо мужественности, это, я полагаю, их дело.

— Я не знаю, господин, — проговорила она.

— В том случае, конечно, если они жаждут получить в качестве наказания тревогу, вину, разочарование, болезнь и недолгую жизнь.

— Я не знаю, господин.

— Попранная природа не может не отплатить, — сказал я.

— Да, — согласилась она.

— Есть у мужчины право быть мужчиной? — спросил я.

— Я полагаю, да, — ответила она. — Я не знаю.

— И существует ли иерархия среди прав, при которой некоторые главнее остальных?

— Будь добр ко мне, господин, — взмолилась она.

— И не право ли мужчины быть мужчиной является наивысшим законом из тех, которыми он обладает?

— Да, — согласилась она.

— Какое право превосходит это?

— Никакое, господин.

— Есть у мужчины право осуществлять свое собственное низвержение, разрушая самого себя? — снова спросил я.

— Он способен на это, господин, — прошептала она, — но я не думаю, что у него есть такое право.

— У него нет такого права, — обратился я к ней, — поскольку оно противоречит более высокому праву.

— Да, господин.

— Отрицание мужского начала мужчиной в таком случае не только иррационально, но и пагубно с точки зрения морали. Мужчины не только имеют право сохранять свое мужское начало, но и обязаны так делать.

— Может быть, не существует такой вещи, как мужское начало, — прошептала она, — или женское начало.

— Скажи это сильным мужчинам, покоряющимся женщинам и истории.

— Может быть, не существует таких вещей, как долг и право, — проговорила она, — может быть, это только слова, применяемые как инструменты словесной манипуляции. Это просто способы воспитания, которые дешевле и мягче, чем ружья и кнуты.

— Это интересное и оригинальное предположение, — ответил я, — но тогда все еще остались бы потребности и права, силы и желания, и другие реальности жизни, в которой определенные действия ведут к определенным результатам. И в таком мире кто будет спорить с ларлом, должен или нет он питаться, или с мужчиной, стоит или нет ему быть мужчиной? В таком мире ларл охотится, а мужчина остается мужчиной.

— Боюсь, что Гор, — сказала она, — именно такой мир.

— Он такой, — ответил я ей, — девушка-рабыня.

— Я боюсь, — произнесла она.

— И не напрасно, бесправная рабыня, — подтвердил я.

— Бесправная рабыня? — повторила она.

— Конечно, — объяснил я ей, — ты — бесправная горианская девушка-рабыня, привязанная на поводок и готовая к совокуплению.

— И это все, что я есть?

— Да.

— Для тебя? — снова спросила она.

— Да, — подтвердил я.

Она вздрогнула.

— Что не так? — поинтересовался я.

— Я не смею говорить, — прошептала она.

— Говори.

— Я возбуждена.

Я продолжал сжимать ее руку своей левой рукой, а правую положил на ее тело. Она поежилась.

— Это правда, — сообщил я ей.

Она попыталась отклониться.

— Ты не обращаешься со мной как земной мужчина, — прошептала она.

— Я не мужчина с Земли, — ответил я. — Я — горианец.

Я прижал ее к камням.

— Что ты делаешь? — закричала она.

— Я был терпелив, — обратился я к ней. — Я долго ждал тебя.

Она стала извиваться, но ее сила не могла сравниться с моей. Я откинул плоский колокольчик и коробку для монет через ее левое плечо в сторону. Я услышал звон колокольчика и одинокий звяканье монеты, моей монеты, в маленькой, узкой металлической коробке на цепи, свисающей с ее шеи.

— Что ты собираешься делать? — спросила она.

— Я уже устал от ожидания, — ответил ей я.

— Теперь ты в самом деле возьмешь меня?

— Конечно.

— Но с достоинством и уважением! — умоляюще воскликнула она.

— Для этого я слишком долго ждал.

Она безрезультатно пыталась вырваться.

— Будь нежным, внимательным и ласковым! — умоляла она.

— Нет, — ответил я.

— Нет? — повторила она.

— Нет.

— О! — закричала она.

— Когда я закончу с тобой, — проговорил я, — у тебя не будет никаких сомнений, какие могли бы возникнуть с мужчиной с Земли, что тобой по-настоящему, насладились.

— О! — снова вскрикнула она.

— Ты узнаешь, — уверил я ее.

— Не может быть, что это ты, — заплакала она. — Ты не можешь быть таким!

— И тем не менее я таков, — проговорил я.

— Что ты делаешь?

— Обхожусь с тобой так, как должно обходиться с рабыней.

— Но я женщина с Земли! — крикнула она.

— Нет, — возразил я, — ты всего лишь девица на поводке, бесправная горианская девушка-рабыня, которая скоро узнает кое-что о значении ее ошейника.

— Да, господин! — внезапно беспомощно воскликнула она.

— Ты признаешь, что ты рабыня? — спросил я.

— Не проси меня, женщину с Земли, признать перед мужчиной с Земли, что я рабыня! — взмолилась она. — Это было бы унизительно!

— Но ты бы довольно быстро признала это перед грубыми мужчинами Гора, не так ли?

— Да, господин, — заплакала она. — Да, господин!

— Признай это передо мной, — приказал я, — потому что ты больше не женщина с Земли, и я больше не мужчина с Земли.

— Я — рабыня, господин, — сдалась она. — Я признаю это.

И тут я вспомнил то время, когда мы обедали в маленьком ресторане на Земле, очень давно. Ее волосы были затянуты сзади в строгий пучок. На ней было тонкое платье из обтягивающего атласа с открытыми плечами. У нее была маленькая, отделанная серебряным бисером сумочка. Теперь девушка извивалась в моих руках, покрытая потом, обнаженная и взятая на поводок.

— Я — рабыня, господин, — проговорила она. — Я всегда знала это.

— Теперь ты говоришь правду, — заметил я.

— Да, господин.

— Тебе стыдно за это признание? — спросил я.

Она посмотрела на меня, ошеломленная.

— Нет, — призналась она.

— А что ты чувствуешь? — продолжал спрашивать я.

— Это странно, — проговорила она, — я чувствую себя страстной, блистательной. Это странно. Как будто я вернулась к своей природе, к самой себе.

— Единственное настоящее освобождение, — сказал я, стать тем, кто ты есть на самом деле.

— О! — вскрикнула она.

— Рабыня возражает, чтобы с ней обходились как с рабыней? — спросил я.

— Нет, господин, — ответила она. — Я только жалею, что никогда не признавала на Земле свое рабство.

— Это бы не имело смысла, — утешил ее я. — На Земле слишком мало господ.

— На Горе не ощущается их недостатка, — заметила она.

— Да, — улыбнулся я.

Она задрожала в моих руках.

— Я признаюсь тебе, что подхожу ошейнику, — прошептала она.

— Это правда, — согласился я.

— Я жажду, чтобы меня научили тому, что он значит, — сказала она.

— Тебя научат, — ободрил я ее.

— Научи меня понимать мой ошейник, — молила она. — Сделай меня рабыней, какой я жажду быть.

— Научу.

— Линда теперь готова служить своему господину, — проговорила она. — Господин, что случилось? — Она вдруг забеспокоилась.

Я посмотрел на нее, горячую рабыню на поводке в моих руках.

— Я возьму тебя под именем Беверли, — сказал я.

— Это было мое имя на Земле, очень давно, когда я была свободна, — сказала она.

— Теперь я даю тебе это имя, чтобы пользоваться тобой как рабыней.

— Да, господин.

— Ты когда-то была родом с Земли, не так ли?

— Да, господин.

— Ты и сейчас родом с Земли?

— Нет, господин.

Откуда ты теперь родом?

— С Гора, господин.

— Когда-то ты была свободной женщиной, не так ли? — я продолжал задавать вопросы.

— Да, господин.

— Ты теперь свободна?

— Нет, господин, — произнесла она и добавила: — Пожалуйста, господин!

— Что ты теперь? — спросил я.

— Теперь я ничто, просто горианская девушка-рабыня! — заплакала она и еще раз добавила: — Пожалуйста, господин!

— Как твое имя?

— Беверли, — ответила она. — Мое имя Беверли. Это имя, которым мой господин пожелал назвать меня.

— Это милое имя, — заметил я.

— Да, господин. Спасибо тебе, господин. Пожалуйста, господин! — взмолилась она.

— Ты, кажется, сексуально возбуждена, Беверли, — заметил я.

— Да, мой господин, — призналась она. — Пожалуйста, пожалуйста!

— Говори, рабыня, — приказал я.

— Беверли умоляет разрешить ей послужить своему господину, — произнесла она.

Тогда я взял ее, и в эти минуты, в беспомощных судорогах, рыдая, она радостно выкрикивала, подтверждая свою подчиненность мне:

— Теперь я ничто, только горианская девушка-рабыня! Я — ничто, простая горианская девушка-рабыня! И я твоя, мой господин! Я — твоя! Я — твоя!

* * *

Девушка, управлявшая поводком рабыни, которой я только что наслаждался, вернувшись, убрала руку с покорного, лежащего на булыжниках тела. Она лизнула и понюхала свои пальцы.

— Я вижу, ты заработала свой тарск, — заметила она.

— Да, госпожа, — счастливо ответила девушка.

Та, что управляла поводком монетной девушки, нагнулась, чтобы отвязать его от кольца для рабов.

— Пожалуйста, госпожа, — умоляюще проговорила рабыня, которой я только что наслаждался, с трудом вставая на колени и опуская голову к ногам девушки, — не отвязывай пока мой поводок!

— Уже поздно, — проговорила та, что была, очевидно, надсмотрщицей и воспитательницей новой девушки-рабыни.

— Но удовольствия господина не должны ничем прерываться, — заявила стоящая на коленях рабыня. — Так мне сказали в доме!

Стоя на коленях, она повернулась и с мольбой посмотрела на меня. Я вытащил еще один тарск. Тогда девушка подошла ко мне ближе и встала на колени, чтобы я мог из своего лежачего положения дотянуться до коробки для монет, висящей на цепи у нее на шее. Я положил в коробку еще один тарск. Стоящая на коленях девушка повернулась и умоляюще посмотрела на ту, под чьим руководством она была.

— Очень хорошо, — сказала девушка, посмотрев на коленопреклоненную рабыню. — Я подожду на улице.

Потом она взглянула на меня и сказала:

— Когда ты закончишь с ней, пришли ее ко мне.

— Хорошо, — ответил я.

Беверли стояла на коленях рядом со мной, счастливая, и я откинулся назад и лег на спину, на тунику, на камни улицы. Я почувствовал, как ее маленькие руки с любовью, робко касаются моих плеч и груди.

— Я не знала, что ты можешь быть таким, — сказала она. — Я никогда не видела тебя таким раньше.

— Женщина по-другому смотрит на мужчину, когда она рабыня, — высказался я.

— Да, господин. — Она улыбнулась. — Что ты должен думать обо мне? — печально спросила она.

— Я не понимаю, — проговорил я.

— Как я вела себя, как поступала, — объяснила она.

— Я не-понимаю.

— Как ты можешь уважать меня? — спросила она.

— Я не уважаю тебя.

— Ты не уважаешь меня? — не поверила она.

— Нет, — повторил я, — конечно нет, ведь ты рабыня.

— Да, господин. — Она улыбнулась и нежно поцеловала меня в правое плечо.

Затем она опустилась на колени рядом со мной. Ее колени были разведены в позе угождающей рабыни.

— Ты мало думаешь о рабынях, не так ли? — спросила она.

— Да, — согласился я.

— И значит, ты мало думаешь обо мне?

— Это так.

— Я хорошая?

— Да.

— А, если бы я не была хорошей?

— Тогда я не бросил бы еще одну монетку в твою коробку, — ответил я.

— А если бы я не оказалась хорошей в первый раз, после того как ты положил первую монетку в коробку?

— Я бы побил тебя.

— Ты мог бы побить меня? — не поверила она.

— Да.

— Я рада, что ты нашел меня приятной.

Я улыбнулся.

— К тому же, — продолжала Беверли, — ты бы имел право на возмещение убытков, хотя я сама не могла бы возместить их тебе, поскольку коробка заперта. Ты бы мог получить свои деньги позже, у моего хозяина.

— Я знаю, — согласился я.

— Но тогда я снова была бы побита, — проговорила она, — и без сомнения, кнутом.

— Да, — подтвердил я.

Удовлетворение от монетной девушки в своем роде гарантировано, или можно получить свои деньги назад. Ничего удивительного, что девушки в таких условиях стремятся изо всех сил доставить удовольствие.

— Я положил вторую монетку, не так ли, в твою коробку? — спросил я.

— Да, господин.

— Принимайся за дело.

— Да, господин, — ответила она и, нагнувшись вперед, легла на меня.

Я почувствовал ее сладкие губы, и маленькие зубы, и язык на моем теле. Несколько мгновений спустя я приказал ей лечь на спину.

* * *

Она лежала рядом со мной. Затем я подтянул ее за цепь поближе к себе и бросил еще одну монетку в маленький металлический ящик. Она поцеловала меня.

— Еще раз, господин? — спросила она.

Я взял ее за руки и бросил под себя.

— Знаешь ли ты название этой улицы? — спросил я.

— Улица Извивающейся Рабыни, — ответила она.

— Извивайся, рабыня!

— Да, господин.

* * *

Прошел еще один час. Она лежала рядом со мной, мягко прижимаясь всем телом, целуя мою руку, плечо и грудь покорно, нежно.

— Очень хорошо, — сказал я.

— О да, господин, — выдохнула она. — Да, да, господин!

Затем она снова была подо мной, и я посмотрел в ее глаза.

— Да, господин, — проговорила она. — Да, да, да, господин!

Я приготовился снова овладеть ею, когда внезапно увидел страх в ее глазах.

— О нет, господин! — закричала она. — Нет! Нет!

— В чем дело? — спросил я.

— Монета! — воскликнула она в отчаянии. — Монета. Ты не заплатил!

Я улыбнулся.

— Я монетная девушка, — отчаянно закричала она. — Мной нельзя владеть без монеты!

— О! — протянул я.

— Пожалуйста, — взмолилась она. — Пожалуйста, заплати монету!

— Ты умоляешь об этом?

— Да, господин, — проговорила она. — Да, господин!

— Очень хорошо, — сказал я и положил следующую монетку в коробку для денег.

— Спасибо тебе, господин, — выдохнула она, протягивая мне губы. — Теперь возьми меня, возьми меня, возьми меня!

— Очень хорошо.

* * *

— Скоро рассвет, — заметил я.

— Да, господин, — прошептала она тихо, испуганно.

— Мы должны подумать о твоем возвращении к хозяину, — проговорил я.

— О, пожалуйста, господин, не сейчас, — взмолилась она. — Позволь мне побыть с тобою еще хотя бы совсем немного.

— Хорошо, — согласился я, — может быть, секундочку.

— Я никогда не захочу покинуть тебя, — призналась она и схватилась за меня.

— Кому ты принадлежишь? — спросил я.

— Не знаю, — проговорила она, — без сомнения, какому-то содержателю монетных девушек. Меня отдали ему при дележке добычи, захваченной во владениях Поликрата.

— Как он выглядит, твой хозяин?

— Я не знаю, — сказала она. — Я ни разу в жизни не видела его.

— Какой он человек? — спросил я.

— Он грубый и жестокий, неуступчивый и безжалостный, — призналась она. — Он держит меня как рабыню.

— Ты боишься его?

— Я ужасно боюсь его, — сказала она. — Я принадлежу ему.

— Возможно, он не такой уж плохой человек, — заметил я.

— Он содержит меня закованную в подвале, в темноте, — проговорила она. — Он кидает мне куски пищи, которые я, будучи на цепи, должна или найти, или испытывать муки голода.

— Возможно, он просто хочет приучить тебя к тому, что ты рабыня, — предположил я.

— Он уже очень хорошо научил меня этому, — согласилась она.

— По словам, он не производит такого уж плохого впечатления, — сказал я. — Если бы ты принадлежала мне, может быть, я обращался бы с тобой так же, по крайней мере первое время.

— Пока бы я не поняла как следует, кому я принадлежу? — спросила она.

— Да.

— А что, если девушка не способна выучить урок?

— Ее всегда можно скормить слинам, — объяснил я.

— Она выучит урок, и хорошо выучит, — проговорила девушка.

— Конечно.

— Но он ни разу не позвал меня к своей кушетке, чтобы обидеть, или приласкать, или приказать мне доставить ему удовольствие.

— Понимаю, — ответил я.

— Если бы ты владел мною, — поинтересовалась она, — ты бы использовал меня к этому времени, не так ли?

— Да, — подтвердил я, — если бы я владел тобой, несомненно, к этому времени я бы заставил тебя доставлять мне удовольствия.

— Возможно, он не находит меня привлекательной, — предположила она. — Возможно, у него много женщин. Возможно, он не видит во мне ничего любопытного, что можно было бы использовать.

— Возможно, — согласился я.

Она лежала, прижавшись ко мне, головой на моем бедре и дрожала.

— Я боюсь быть рабыней, — прошептала она.

— У тебя есть для этого основания, — ответил я.

— Меня могут купить, или продать, или просто отдать, — продолжала она. — Меня даже могут убить по малейшей прихоти хозяина.

— Да.

— Господин, — обратилась она ко мне.

— Да?

— Господа не уважают своих рабынь, не так ли? — спросила она.

— Конечно нет, — ответил я.

— Но не могут ли они иногда испытывать другие чувства по отношению к ним? — Ее голос был тихим и испуганным.

Я понял, что она боится, что ее могут ударить.

— Да, могут, — ответил я.

— Какие чувства? — В вопросе слышалась робость, мольба.

— Раздражение, — начал я, — желание, вожделение.

— Но нет ли еще каких-то чувств, которые хозяин мог бы иногда испытывать по отношению к своей рабыне? — снова спросила она.

— Какие чувства ты имеешь в виду? — уточнил я.

— Пожалуйста, господин, — всхлипнула она, — не заставляй меня говорить!

— Хорошо, — согласился я.

Я почувствовал ее слезы и ее волосы у себя на бедре. Несомненно, трудно, подумал я, быть девушкой-рабыней. Они такие беспомощные.

— Уже светло, — заметил я.

— Я слышу колокольчик, — прошептала она.

— Это не колокольчик монетной девушки, — объяснил я. — Это колокольчик торговца молоком боска. Он обходит округу, поднимаясь по улице.

— Не отсылай меня от себя, — попросила она.

— Но ведь тебя, рабыня, могут увидеть, раздетую, привязанную за поводок, лежащую на улице? — спросил я.

— У рабынь нет гордости, — ответила она.

— На колени, — скомандовал я.

— Да, господин, — ответила она, вставая на колени.

Я поднялся и посмотрел на нее, стоящую на коленях на камнях в сером свете горианского рассвета.

— Используй меня еще хоть разок, — умоляла она, — прежде чем отошлешь прочь.

Я смотрел на нее.

— Укороти мой поводок, — попросила она. — Свяжи мне руки спереди. Привяжи меня плотно к кольцу.

— Торговец молоком боска приближается, — заметил я.

— Мне все равно, — сказала она. — Возьми меня у него на глазах.

Довольно грубо я подтянул ее за кожаный ошейник к кольцу. Там я развязал и снова завязал поводок, значительно укоротив его. Она стояла на коленях у стены. Тугая привязь была натянута между тяжелым металлическим кольцом и крепким кольцом на ее ошейнике сзади. Поводок держал ее голову поднятой вверх и был длиной около восемнадцати дюймов. Девушка вытянула руки в мою сторону, скрестив запястья. Свободным концом поводка я крепко связал их вместе у нее спереди. Потом я снова посмотрел на нее.

— Ты теперь связана почти так же, — проговорил я, — как та девушка на дороге, недалеко от лавки Филебаса в Аре.

— Да, — счастливо выговорила она.

— Я принес ей глоток воды, — вспомнил я. — Я установил плату за эту услугу — она должна была отдаться мне.

Это произошло очень давно, когда я был шелковым рабом во владении леди Флоренс из Вонда. Позже я сам захватил в плен свою госпожу и продал ее в рабство. Она теперь принадлежала Майлзу из Вонда, который помог нам в нашей борьбе против пиратов. Она была частью добычи, как и многие другие рабыни, взятой во владениях Поликрата. Моя бывшая госпожа была теперь не чем иным, как послушной и радостной рабыней для любви у гордого уроженца Вонда.

— Ты был зверем, мой господин, — сказала она.

— Да, — согласился я.

Я посмотрел сверху вниз на ту, что была когда-то мисс Беверли Хендерсон из Нью-Йорка. Она была хороша, обнаженная и связанная, на привязи у кольца для рабов.

— Ты обвинила меня в том, что я изнасиловал ее, — сказал я. — Ты была в ярости.

Тогда мимо проносили паланкин Онеандра, торговца солью и кожей из Ара. В двойной шеренге красавиц, привязанных к концу паланкина и выставленных напоказ в коротких туниках, с закованными в наручники за спиной руками, находилась девушка, стоящая сейчас передо мной на коленях. В тот раз паланкин остановился, поскольку Онеандр решил провести часть дня с другим человеком, тоже в паланкине, с выставленными напоказ рабынями. Когда я оторвался от девушки у кольца, я увидел среди этих рабынь ее, ту, что когда-то была мисс Хендерсон. Это было впервые, когда я увидел ее в качестве рабыни. Я никогда не забывал первое впечатление от этого. Это был один из самых волнующих моментов в моей жизни.

— Да, — подтвердила она. — Я была в ярости.

— Я только заставлял ее заплатить за глоток воды, — объяснил я.

— Но заставил ее платить как рабыню, — заметила она.

— Конечно, — согласился я. — Она и была рабыня. Как и ты, — добавил я.

— Ты знаешь, почему я была в ярости? — поинтересовалась она.

— Ты почувствовала жалость и негодование, видя, как обижают одну из твоих сестер по рабству? — предположил я.

— Нет, — опровергла меня она. — Я была в ярости, что это она, а не я была принуждена тобой с такой легкомысленной дерзостью обслуживать тебя у кольца.

Я улыбнулся.

— Я хотела быть у кольца вместо нее, — заявила она.

— Понимаю, — произнес я.

— И вот сейчас я у такого же кольца перед тобой.

— И хорошо привязана к нему, — добавил я.

— Да, господин.

— Та девушка, — начал я, — на самом деле не была изнасилована у кольца. Она просто расплачивалась за глоток воды. — Я посмотрел на нее: — Скорее это ты будешь изнасилована у кольца.

— Да, мой господин! — сказала она.

Я присел рядом с ней. Я слышал невдалеке звон колокольчика.

— Торговец молоком боска приближается, — сообщил я ей.

— Возьми меня, возьми меня! — взмолилась она.

— Ты бесстыжая? — спросил я.

— Да, — ответила она. — Я — рабыня. Возьми меня!

Я посмотрел на нее. Она ответила диким взглядом. Тогда я положил крошечную монету в один тарск в коробку, свисающую с ее шеи. Она, напрягаясь из-за поводка и ошейника, попыталась прижаться ко мне. Я взял ее за лодыжки, правую лодыжку — левой рукой, а левую — правой, и посадил ее. Потом я подтянул девушку к себе и завел ее связанные руки вверх и за голову. Затем раздвинул ее лодыжки.

— Да, господин! — крикнула она.

Совсем близко я слышал колокольчик и скрип узких деревянных колес тележки торговца молоком боска. Вскоре он остановился где-то за нами, справа от меня.

— Да, господин! Да, господин! — всхлипывала девушка.

Когда я закончил с ней, я встал. Она лежала у моих ног, на камнях, на боку, глубоко дыша. Она повернулась, чтобы посмотреть на торговца молоком боска, а затем снова легла на бок, правой щекой на камни, глядя сквозь полуопущенные ресницы на просыпающуюся улицу.

— Она темпераментная, — заметил торговец.

— Да, — согласился я.

И он, звеня в колокольчик, нагнулся к постромкам, привязанным к двум деревянным ручкам, взял их и покатил за собой свою двухколесную тележку вверх по улице.

— Как ты овладел мной! — произнесла девушка. — Несомненно, в тебе ничего не осталось от слабака с Земли.

Я освободил ее руки и отвязал поводок от кольца.

— Не оскорбляй мужчин Земли, — сказал я. — Когда-нибудь некоторые из них, устав от угнетения, могут предъявить права на свое мужское начало.

— Это противоречит закону, — заметила она.

Я пожал плечами.

— Антибиологический закон может быть отменен, — сказал я. — Политические формы могут быть заменены.

— Мужчины на Земле потеряли свое мужское начало, — проговорила она.

— Возможно, — ответил я.

— Потребовалась бы революция, — добавила она.

— Возможно, — повторил я. — Не знаю.

Затем я резко приказал:

— На колени!

Она быстро выполнила приказ.

— В позицию угождающей рабыни! — приказал я.

Она приняла позу угождающей рабыни, откинувшись на пятки, колени широко расставлены, с прямой спиной, руки на бедрах, с поднятой головой. Женщина очень красива в такой позе, гордая, возбуждающая, покорно выставленная на показ.

— Таких революций не потребуется на Горе, господин, — проговорила она.

— Да, — согласился с ней я.

Затем я медленно, осторожно повернул на ней ошейник, поскольку он был высокий, толстый и плотно прилегавший. Массивное кольцо на ошейнике оказалась спереди, на ее горле. С него свисал длинный поводок. Я сложил поводок петлями. Она настороженно смотрела на петли. Такие петли хорошо служат в качестве кнута.

— Целовала ли ты когда-нибудь кнут? — спросил я ее.

— Не считая тренировок и рук аукциониста, когда меня продавали?

— Да.

Она не поднимала глаз.

— Отвечай!

— Меня однажды отдали на ночь во владениях Поликрата тому, кто, как мы думали в то время, был курьером Рагнара Воскджара, — прошептала она. — Он заставил меня целовать его кнут.

— Посмотри сюда, рабыня, — приказал я ей.

— Да, господин.

— Тот человек во владениях Поликрата, — начал я.

— Да, господин.

— Ты отдалась ему?

— Не заставляй меня отвечать тебе на такой вопрос, пожалуйста, — попросила она.

— Посмотри мне в глаза, — велел я ей.

— Да, господин, — с отчаянием произнесла она.

— Говори.

— Да, господин, — ответила она. — Я отдалась ему.

— Полностью, — спросил я, — как униженная рабыня, которой ты являешься?

— Да, — призналась она. — Я отдалась ему полностью и как униженная рабыня, каковой и являюсь.

— Ты отдалась ему более полно и более по-рабски, чем мне?

— Нет, господин. — В ее глазах стояли слезы. — Вы двое — самые могущественные из господ, которые пользовались мной.

— Понимаю, — сказал я.

— Да, господин, — проговорила она.

— Как он выглядел? — спросил я.

— Я не знаю, господин, — ответила она. — В зале для празднования у Поликрата на нем была маска. Позже, в комнатах, когда он пользовался мной, мне завязали глаза.

— Понятно.

— Именно он первый полностью научил меня, что значит быть женщиной-рабыней.

— Ты благодарна ему?

— Да, господин, — подтвердила она.

— Целуй кнут, — приказал я.

Она взяла сложенный кольцами поводок маленькими руками и, опустив голову, покрыла его поцелуями. Потом она подняла на меня глаза, в которых были с тезы.

— Теперь, мой господин, — сказала она, — я поцеловала и твой кнут тоже.

— Может быть, когда-нибудь ты снова станешь собственностью того господина с празднеств Поликрата, — проговорил я.

— Нет, господин, — возразила она, — несомненно, у него есть высокородные и красивые горианские девушки, чтобы служить ему. Я только жалкая земная девушка-рабыня. Думаю, он уже забыл меня. Я была для него всего лишь новинкой и удовольствием на одну ночь.

— Понимаю, — откликнулся я.

— Он превратил меня в чувственную и покорную рабыню, а потом оставил меня.

— Ты ведь еще не видела своего хозяина, как ты мне говорила, — сказал я. — Может быть, этот самый человек он и есть.

— Нет, господин, — грустно улыбнулась она. — Я знаю такой тип мужчин. К сегодняшнему дню он бы уже много раз и полностью пользовался мной. Не один раз я уже ползла бы к нему, чтобы выполнять его прихоти.

— Ты любишь его?

— Да, господин, — всхлипнула она, — но я самая несчастная из рабынь!

— Почему же?

— Потому что я люблю двоих! — плакала она.

— И кто же второй?

Она с внезапным испугом посмотрела на меня. В ее глазах были слезы.

— Пожалуйста, не заставляй меня говорить, — попросила она.

— Отлично. — Я пожал плечами.

Из ближайшей двери вышел владелец дома. Он не обратил на нас внимания. Женщина была всего лишь заклейменная, раздетая рабыня, да к тому же простая монетная девушка. Безусловно, он видел немало подобных девушек и много других, которые, по его мнению, несомненно, заслуживали большего внимания. Он нес с собой маленькую лестницу. По ней он забрался к крошечной лампе на жире тарлариона и погасил ее. Тут же он вернулся в дом, прихватив с собой лестницу. Без сомнения, для него бывшая мисс Хендерсон была только еще одной маленькой, не имеющей значения, изящной девицей, попавшей в рабство.

Я отпустил поводок. Он упал между ее грудей, а потом на камни улицы.

— Поднимайся, — скомандовал я, — и надевай тунику.

Она посмотрела на меня с отчаянием.

— Команда должна повторяться? — поинтересовался я.

— Нет, господин, — проговорила она и поднялась на ноги, а длинный поводок упал перед ней.

Она подобрала свою тунику и набросила ее, но не завязала. Затем взглянула на меня.

— Ты отсылаешь меня прочь?

— Тебе пора возвращаться к твоему хозяину, — ответил я.

— Все так просто?

— Конечно.

Она упала передо мной на колени и опустила голову. Девушка сжала руками мою правую ногу и начала, рыдая, целовать мое колено. Я взял ее за волосы и поднял ее голову так, что ей пришлось посмотреть на меня.

— Господин, — всхлипнула она.

Я небрежно бросил еще одну монетку в ее коробку. Она с ужасом глядела на меня.

— Ты послушная? — спросил я, присев перед ней и перебросив поводок ей через плечо.

— Да, господин, — прошептала она.

Тогда я небрежно распахнул в стороны полы ее туники.

— Господин, — проговорила она.

— Ложись, — приказал я.

— Да, господин, — ответила она.

Затем она легла на камни передо мной, послушная, страдающая. Я откинул колокольчик и коробку для монет, и они стукнулись о камни с левой стороны ее шеи.

— Господин, — произнесла она.

Я овладел ею и крепко сжал в объятиях.

— Господин. — Она заплакала.

— Что случилось? — поинтересовался я.

— Ничего.

— Тебя надо будет бить кнутом?

— Нет, господин. — Она продолжала всхлипывать. И тут она выкрикнула: — Неужели я для тебя всего лишь монетная девушка?

— А кем же еще ты можешь быть? — удивился я.

— Никем, — все плакала она. — И ничем.

Тут она сильно ухватилась за меня, рыдая от отчаяния.

— Купи меня, — просила она, — купи меня! Оставь меня себе! Оставь меня! Я не хочу покидать тебя! Купи меня, господин, я умоляю тебя! Я буду хорошей рабыней для тебя! Я буду приносить тебе столько удовольствия, сколько могли бы тысячи девушек! Я хочу быть твоей рабыней! Я умоляю тебя, господин! Я умоляю тебя купить меня!

Закончив с ней, я поднялся на ноги. Она лежала потрясенная, рыдающая у моих ног. Я посмотрел на нее. Было приятно видеть ее такой.

Я одернул свою тунику. Потом пнул рыдающую рабыню.

— На колени, — приказал я.

— Да, господин, — ответила она и встала на колени.

— Поправь колокольчик и коробку для монет, — скомандовал я.

— Да, господин, — повиновалась она.

— А теперь завяжи свою тунику, — сказал я. — Скоро могут показаться свободные женщины. Мы не должны шокировать их.

— Да, господин…

Стоя на коленях, содрогаясь, с опущенной головой, она запахнула тунику и плотно подвязала ее.

Я услышал, как длинная горизонтальная ставня поднялась вверх, над прилавком. На улице открылся магазин. Это была лавка кожевенника.

Девушка в мучении смотрела на меня. Тогда я, дернув поводок, поднял ее на ноги. Ошейник уперся ей в подбородок. Я скрутил поводок и положил ей в руку.

— Крепко держи поводок, — велел я.

— Да, господин, — прошептала она.

Таким образом она сама поведет себя на поводке, отведя руку на шесть дюймов от кольца.

— Найди девушку, которая управляла твоим поводком минувшей ночью, — сказал я, — она ждет вверх по улице. Найди ее и попроси быстро вернуть тебя твоему хозяину.

— Да, господин, — шепнула она.

Я внимательно посмотрел на нее.

— Пожалуйста, господин, — взмолилась она, — пожалуйста!

Я указал на улицу.

— Да, господин, — произнесла она и, повернувшись, спотыкаясь и плача, звеня колокольчиком монетной девушки, позвякивая монетками в коробке на шее, пустилась вверх по улице.

18

КЛЯП И КАПЮШОН

Маленькая, изящная, темноволосая обнаженная рабыня стояла на коленях перед большим зеркалом, дрожа, пытаясь нанести крохотной кисточкой голубоватые тени на веки.

Я наблюдал за ней из-за темного занавеса, на котором по обе стороны были вышиты золотом затейливые, соединенные вместе наклонные буквы «Кеф», одна побольше и две поменьше.

— Я боюсь, — сказала девушка с маленькой кисточкой.

— Это правильно, — ответила ей девушка с длинным гибким хлыстом, стоящая за ее спиной, — потому что скоро тебя представят твоему господину.

— Он обращался со мной с такой жестокостью, — проговорила первая.

— С тобой обращались так, как ты этого заслуживала.

— Да, госпожа, — согласилась с ней та, что стояла на коленях.

Она была вполне красива при свете трех свисающих ламп на жире тарлариона, прикрепленных к высокой металлической стойке рядом с зеркалом. Она положила крошечную кисточку и маленькую круглую голубую коробочку, в которой были тени для век, на поднос с косметикой, стоящий на изразцах.

— Добавь еще теней, — предложила девушка с хлыстом.

— Госпожа! — запротестовала стоящая на коленях рабыня.

— Помни, что ты — рабыня, — напомнила ей девушка.

— Да, госпожа, — ответила та и снова взяла кисточку и крошечную коробочку.

Она нанесла тени более густо, вызывающе чувственно, в соответствующей ее положению манере. Девушка попыталась отказаться от помады, духов и прочих женских штучек, но кто будет считаться с желаниями рабыни. Спустя несколько мгновений она положила косметику на поднос и откинулась на пятки. Она изучала себя. Ее длинные темные волосы были уже причесаны старинным желтым мореным гребнем из рога кайлуака.

Она внимательно рассматривала себя в зеркале.

— Я — рабыня, — проговорила она.

— Да, — подтвердила девушка с хлыстом.

Она ударила им стоящую на коленях девушку.

— Не плачь, — предупредила она ее.

— Не буду, госпожа, — ответила стоящая на коленях.

— Ты разочарована?

— Нет, госпожа. Просто я не привыкла видеть себя такой.

Ее заставили сделать себя, накрасившись, откровенно сексуальной.

— Несомненно, ты предпочла бы, чтобы твой господин обращался с тобой на языке желания, а не на языке наказания, — проговорила госпожа.

— Конечно, но… — торопливо отозвалась девушка у зеркала.

— Не возражай, — предупредила девушка с хлыстом.

— Не смею, госпожа…

— Разве тебе не нравится видеть, как ты выглядишь?

— Я не знала, что могу так выглядеть, — объяснила рабыня.

— А как ты думаешь, ты выглядишь? — задала вопрос девушка с хлыстом.

— Чувственной и возбуждающей, — ответила стоящая на коленях.

— Да, — согласилась ее собеседница.

— Как смог бы мужчина воспринимать меня иначе чем рабыню в таком виде?

— Но ты и есть рабыня, — пояснила наставница. — Ты сомневаешься в этом?

— Нет, госпожа.

— И хорошенькая рабыня.

— Да, госпожа, — согласилась девушка.

— Посмотри в зеркало повнимательнее, — приказала та, что с хлыстом.

— Да, госпожа.

— Что ты видишь?

— Рабыню.

— Скажи: «Я — рабыня», — приказала девушка с хлыстом.

— Я — рабыня, — повторила стоящая на коленях девушка, внимательно разглядывая себя в зеркале.

— Не забывай этого!

— Не забуду, госпожа.

— Посмотри еще раз в зеркало, маленькая рабыня, — произнесла госпожа.

— Да, слушаюсь.

— Мужчины заставят эту девушку хорошенько служить им, не так ли?

— Да, госпожа.

— И это соответствует положению рабыни?

— Да, госпожа.

— И эта рабыня очень красива.

— Спасибо, госпожа, — сказала девушка.

— И тебе нравится быть ею? — поинтересовалась та, что с хлыстом.

— Да, госпожа. Мне нравится быть ею.

— Тогда в чем дело? — еще раз поинтересовалась наставница.

— Я боюсь, — ответила девушка перед зеркалом, дрожа. — Я боюсь быть представленной моему господину.

— Объяснимый для рабыни страх, — успокоила опытная подруга.

— Как он выглядит? Какой он человек? — спросила хорошенькая брюнетка.

— Скоро узнаешь, рабыня, — пообещала девушка с хлыстом.

— Но что, если он не найдет меня приятной? — со страхом спросила ее собеседница перед зеркалом.

— Ты — девушка-рабыня, — заметила госпожа. — Это твое дело заботиться, чтобы он нашел тебя приятной.

— Что мне делать? — взмолилась брюнетка, жалобно глядя на госпожу.

— Будь красивой и покорной, — посоветовала та ей.

Когда свет был зажжен, я смог хорошо разглядеть девушек сквозь занавес. Они же, из-за особенности освещения, не могли видеть меня, зато сами были как на ладони. Кстати, в горианских домах нередко встречается подобный занавес, особенно в комнатах, где содержатся рабыни. Это удобно для хозяина. Он всегда может незаметно наблюдать за девушками, узнавая о них новое и пользуясь полученной информацией для воспитания рабынь. Косметическая комната отделена от остального дома только занавесом. Желая застать рабыню врасплох, надсмотрщик или хозяин могут без лишних церемоний отбросить занавес в сторону.

Конечно, рабыни, как простые предметы собственности, не имеют права на уединение. К ним можно войти в любое время, когда пожелает хозяин. Горианскому хозяину не требуется на это разрешения рабыни, так же как человеку на Земле не требуется разрешения его собаки, чтобы войти в дом. Отсутствие права на уединение характерно для низкого положения рабыни. Оно проявляется в деталях настолько очевидных, что они принимаются как нечто само собой разумеющееся. Например, помещения для рабынь или альковы для рабынь почти всегда имеют решетку вместо непрозрачной двери, скажем, с отверстиями для осмотра, закрывающимися скользящими металлическими панелями. Открытие такой решетки предупреждает рабыню о присутствии тех, в чьей власти она находится.

Она знает, что выставлена на обозрение хозяев или доступна их взглядам, когда бы они ни захотели посмотреть на нее, в любое время, днем ли, ночью ли. На нее можно посмотреть, она знает, а иногда уверена, что это так и есть, даже во время сна. Это похоже на ситуацию с человеком на Земле и его собакой. Хозяин может смотреть на свою собаку, когда бы и как бы ему ни захотелось, даже тогда, когда животное, свернувшись калачиком, спит. Это его привилегия.

Между прочим, аналогия между собакой человека с Земли и рабыней горианского мужчины вполне близкая. Конечно, эта аналогия не идеальна. Например, гораздо более приятно иметь в собственности рабыню, чем собаку. Если быть полностью откровенным, девушка-рабыня — это восхитительный, ранимый, высоко чувствительный организм. Разумный хозяин обычно, если только она не приносит беспокойства, относится к рабыне нежно, с привязанностью. Если она хоть в малейшей степени не удовлетворяет его, она не должна ждать пощады, но, с другой стороны, если она послушна и нежна, ее жизнь, вероятно, становится радостью, почти несравнимой с жизнью невротичной, мужеподобной, эгоистичной женщины с Земли.

Девушка-рабыня, подвергнутая мужскому господству, преданная служению и любви, заклейменная и в ошейнике, прислуживающая на коленях, при исходно оздоровленной цивилизации, устанавливающей ее положение с неоспоримой ясностью, является, по сути, первобытной женщиной, биологической женщиной, избранной женщиной, женщиной на своем месте в природе, состоявшейся женщиной. Рабыни осознают свое уникальное положение. Этому способствует культурная среда, дающая им право быть по природе самими собой. На Горе никто не подвергнет их злобной критике за то, что они слушаются своего женского естества. Если у рабыни хороший хозяин, она счастлива и спокойна. Ошейник, в сущности, вернул женщинам самих себя. Они стали подлинными женщинами. И безусловно, горианские мужчины не дадут им становиться кем-то другим.

— Я должна предстать перед господином одетая? — спросила девушка, стоящая на коленях.

— По крайней мере вначале, — ответила девушка с хлыстом.

— Понимаю, — сказала собеседница.

— Встань, — приказала ей госпожа.

Девушка поднялась быстро и грациозно. Надсмотрщица подошла к большому сундуку у стены, повесила свой хлыст на крючок и открыла сундук.

— Когда твой господин захочет, чтобы ты вошла к нему, — сказала она, — тебя оповестят звуком гонга.

— Да, госпожа, — сказала маленькая изящная рабыня.

Ей не было дано разрешение повернуться.

Девушка, выступающая в роли надсмотрщицы, вынула из сундука и встряхнула тонкий, крошечный, прозрачный кусочек приятного желтого шелка. Это был такой вид наряда, который обычно надевают только самые сладострастные рабыни-танцовщицы, извивающиеся перед сильными, грубыми мужчинами в самых низкопробных тавернах на Горе. Известно, что свободные женщины падают в обморок при одном виде такой ткани или едва дотронувшись до нее. Во многих городах считается преступлением допускать прикосновение такой ткани к телу свободной женщины. Она слишком возбуждающая и чувственная.

Девушка перед зеркалом вздрогнула — наряд был поднесен и надет на нее. Девушка рассматривала себя в зеркале. Она криво улыбнулась.

— Это и есть «одежда», — спросила она, — в которой я впервые предстану перед своим господином?

— Да, — подтвердила другая.

— В нем кажешься более обнаженной, чем когда на тебе действительно ничего нет, — заметила девушка у зеркала.

— В присутствии твоего господина, — сказала надсмотрщица, — ты будешь благодарна даже за эти несколько клочков.

— Да, госпожа, — проговорила рабыня.

— Потрогай их, — сурово приказала старшая девушка.

Брюнетка сжала ткань, облегающую ее тело, между пальцев. Я увидел, как она задрожала.

— Это рефлекс рабыни, — насмешливо заметила надсмотрщица.

— Она такая возбуждающая, — призналась девушка перед зеркалом.

— Пришло время, когда тебя должны вызвать ударом в гонг.

— Когда этот наряд снимут с меня, — спросила маленькая рабыня, — меня будут бить кнутом?

— Это будет решать господин, не так ли? — ответила вопросом вторая девушка.

— Да, госпожа, — сказала изящная, маленькая, восхитительная брюнетка.

Девушка, которая действовала как надсмотрщица очаровательной рабыни, снова направилась к сундуку и достала оттуда колокольчики, чувственно и нестройно зазвеневшие. Колокольчики были перед зеркалом надеты на рабыню: на лодыжки, запястья — и наконец, ошейник с колокольчиками был застегнут вокруг шеи.

— Вот теперь я готова предстать перед своим господином, — проговорила изящная брюнетка.

— Да, — согласилась надсмотрщица.

— Когда меня призовут к нему? — спросила рабыня.

— Когда прозвучит гонг.

— Но когда прозвучит гонг? — в отчаянии воскликнула брюнетка.

— Когда господин захочет, — объяснила госпожа, — а до тех пор ты будешь ждать, как и подобает рабыне.

— Да, госпожа, — горестно прошептала маленькая красотка.

Когда она двигалась, раздавался чувственный нестройный звон колокольчиков. Я подавил стремление, почти переполнившее меня, отбросить занавес и, представ перед ней, схватить и бросить ее прямо на изразцы туалетной комнаты и там упоительно овладеть ею как рабыней. Но я сдержался. Я подавил свои порывы, но не так, как на Земле, с нездоровым чувством неясного, скрытого разочарования, но скорее так, как принято на Горе, чтобы позже более полно и сладостно они были удовлетворены. «Будь голодным перед пиршеством», — так говорят горианцы.

— Теперь ты встанешь на колени, опустив голову и широко разведя колени, чтобы ожидать, когда твой господин потребует тебя к себе, — сказала надсмотрщица, взяв хлыст.

— Да, госпожа, — послушно ответила изящная брюнетка.

Молча я покинул свое место за занавесом. Я уйду из дома и в таверне, где подают пагу, куплю себе ужин. Я вернусь позже, после ужина, ранним вечером, никуда не торопясь.

* * *

Я сидел на большом стуле, на широком, покрытом ковром возвышении, к которому вели три ступени, в доме, предоставленном мне другом, гражданином Виктории, несколько дней назад. На мне была маска, похожая на ту, что я носил, когда впервые получил доступ во владения Поликрата, выдавая себя за агента Рагнара Воскджара, хранителя топаза. Я хорошо помнил пиршество, на которое меня пригласили. Рабыни во владении, как я припоминал, из них многие когда-то свободные женщины, были вполне красивы. Я хорошо запомнил одну из них, в стальном ошейнике, маленькую, изящную брюнетку, которая встала тогда передо мной на колени, подняв в руках чашу с фруктами для моего удовольствия, одновременно, конечно, по желанию пиратов, показывая себя, чтобы я рассмотрел и оценил ее. Позже ее прислали в мою комнату.

Я отлично поразвлекся с маленькой красавицей. В ту ночь, как я догадался, она в действительности до конца познала значение своего ошейника. Когда она входила в комнату, она была женщиной, обращенной в рабство. Когда я покидал комнату, она осознавала себя рабыней. Она жалобно просила меня купить ее и взять с собой, чтобы принадлежать мне. Позже во владении, будучи пленником, я узнал, что она в душе осталась предана тому суровому, не назвавшему себя господину, который так жестоко обошелся с ней, что ее любовь, беспомощная любовь измученной, отдающейся рабыни, принадлежала ему. Должно быть, она сравнивала смелость и величие неизвестного горианского господина с робостью и слабостью мужчин Земли, одним из которых, в ее тогдашнем представлении, был я.

И вот наконец прошлой ночью, на грубых камнях улицы Извивающейся Рабыни, я, держа ее в руках, в ошейнике монетной девушки с цепью, колокольчиком и коробкой для монет, научил, и хорошо научил, рабыню должному уважению к тому, кто всего лишь заявил свои права на господство и кто когда-то был мужчиной с Земли. К рассвету она выучила этот урок хорошо. Мы соотносились друг с другом не в извращенных категориях бесполых существ, идентичных один другому, а соответственно с законом природы. Она была женщиной и рабыней, а я — мужчиной и господином. Когда Я, закончив развлекаться с ней, отослал ее, ее терзали противоречия. Она любила, как ей казалось, двоих. Одного, того, которому она служила во владениях Поликрата, того, кто высокомерно обошелся с ней, как обычно обходятся горианские мужчины с рабынями земного происхождения. И другого, того, которому она служила на камнях улицы Извивающейся Рабыни, того, кто обращался с ней как с несомненной и низкой рабыней, которая когда-то, возможно, была девушкой с Земли.

Я нагнулся и с крючка на раме гонга взял тонкую палочку. Эта палочка заканчивалась округлой головкой, обернутой мехом. Я один раз сильно ударил в гонг, положил палочку на место и откинулся на стуле.

Прежде чем смолк звук гонга, я услышал из глубины дома приближающиеся переливы колокольчиков рабыни.

В конце длинной комнаты был отброшен занавес, и я увидел на пороге ее, с колокольчиками на лодыжках, почти утопающую босыми ногами в густом ковре, ведущем к возвышению.

Она казалась ошеломленной, оглушенной. Как она была хороша в этом кусочке желтого легкого шелка!

Другая девушка, которая служила при ней в качестве надсмотрщицы, уже достала свой хлыст и толкнула ее вперед.

Робко, как будто не решаясь поверить в происходящее, девушка в желтом легком шелке приблизилась к возвышению.

Казалось, она не может отвести глаз от маски, которая была на мне.

Наконец она остановилась у основания возвышения, дрожа, позванивая колокольчиками, глядя на меня.

— Рабыня, господин, — объявила девушка с хлыстом, стоящая позади нее.

Девушка в желтом тонком шелке немедленно упала на колени и опустила голову на ковер у основания возвышения.

Я жестом отпустил девушку с хлыстом. Она улыбнулась и исчезла. Я тоже улыбнулся. Лола хорошо справилась с ролью воспитательницы рабыни. Именно Лола, конечно, была надсмотрщицей монетной девушки, когда я, как Джейсон из Виктории, как бы случайно встретил ее на улице Извивающейся Рабыни, Я был доволен Лолой. Она хорошо послужила мне. Я мог бы вознаградить ее, отдав подходящему хозяину.

Я щелкнул пальцами, и девушка, стоящая на коленях перед возвышением, подняла голову. Она украдкой огляделась и поняла, что осталась со мной наедине. Она взглянула на меня.

— Это ты, мой господин? — прошептала она. — Это правда ты, мой господин?

Я не ответил ей.

— Если мне не позволено говорить, — произнесла она, — каким-нибудь малейшим жестом или движением предупреди меня, чтобы я молчала. Я не хочу показаться неприятной даже в самой малой степени.

Я движением пальцев указал ей, чтобы она сняла тонкий шелк. Она выполнила приказ, бросив желтую тряпицу за спину.

— Ты завоевал мое сердце во владениях Поликрата, — сказала она. — С тех пор я — твоя. Никогда я не мечтала, что моя судьба сложится так удачно и ты хотя бы вспомнишь обо мне, не говоря уж о том, чтобы удостоиться чести быть приведенной в твой дом. Спасибо тебе, мой господин! Я так тебе благодарна!

Я посмотрел на нее сверху вниз.

— Я только надеюсь, что ты найдешь меня способной доставить удовольствие, — продолжала она. — Я буду стараться быть хорошей рабыней для тебя.

Я улыбнулся.

— Конечно, я должна быть такой, я знаю, — говорила она, — ведь я твоя рабыня. Я не дурочка, господин. Но дело не только в этом. Не только в том, что я боюсь что меня отдадут на съедение твоим животным или забьют кнутом и замучают, если я не доставлю удовольствия. Нет, все гораздо серьезнее.

Когда она посмотрела на меня, в ее глазах появились слезы.

— Ты видишь, мой господин, — сказала она, — твоя земная девушка-рабыня любит тебя.

Она опустила голову.

— Она любит тебя с той ночи во владениях Поликрата. Таким образом, она, мой господин, твоя рабыня куда в большем смысле, чем ты мог бы представить.

Малышка подняла голову.

— Заставил ли ты меня полюбить тебя той ночью, или ты просто такой, что я не могла удержаться от любви к тебе? Это не имеет значения, потому что я любила тебя тогда, люблю тебя сейчас со всей беззащитностью любви рабыни к своему господину. Ты — мой господин, и я — твоя рабыня, и я люблю тебя.

Она смахнула Слезы с глаз, размазывая тушь, которой были накрашены ее ресницы, оставив темное пятно на щеке.

— Я люблю тебя, мой господин, — заключила она.

Я посмотрел на нее. Мне было приятно слышать, как бывшая мисс Хендерсон признается в любви мне, переодетому в наряд ее горианского господина.

— Я не прошу, чтобы ты любил меня хоть немножко, мой господин, — продолжала она, — потому что я — ничто, рабыня. Я хорошо знаю, и меня не надо учить тому, что я собственность. Я знаю, что я просто предмет твоей собственности, — она опустила голову, — так же как кусок ткани, которым ты владеешь, или шнурки на твоих сандалиях, так же и я — твоя собственность. И для тебя я, без сомнения, представляю меньшую ценность, чем детеныш слина. Поэтому я не прошу, и я не настолько дерзкая и смелая, чтобы просить или умолять, чтобы ты хоть немного думал обо мне. Нет, мой господин, Я только твоя рабыня.

Она снова подняла голову. В ее глазах были слезы.

— Но знай, мой господин, — произнесла она, — что моя любовь, какой бы она ни была нежеланной, бесполезной, каковой и является, без сомнения, любовь рабыни, она — твоя.

Я коснулся своей щеки под маской и посмотрел на девушку. В ответ она дотронулась пальцами до лица и коснулась щеки под левым глазом. Она увидела на пальцах пятно от размазанной косметики. Она испуганно взглянула на меня, потом потерла щеку, затем, опустив голову, вытерла пальцы о правое бедро.

Из-за кресла я достал горианский кнут для рабынь из пяти прядей. Я бросил его на ковер перед ней. Она взглянула на кнут, а потом, испуганно, на меня.

— Меня следует наказать кнутом, мой господин? — спросила она.

Я жестом показал, что она должна вернуть мне кнут, и положил руки на подлокотники кресла. Кнут следует вернуть в установленной форме нагой рабыни.

— Да, мой господин, — шепнула она.

Она упала вперед на руки и колени, зазвонив колокольчиками, и нагнула голову вниз. Она взяла рукоятку кнута, в диаметре дюйм с четвертью или дюйм с половиной, осторожно сжав зубами, и посмотрела на меня.

Рукоятка кнута заставила ее широко открыть рот. Я щелкнул пальцами. Опустив голову, на четвереньках, под тихое позвякивание колокольчиков на запястьях, лодыжках и ошейнике, она медленно поднялась на три широкие ступени покрытого ковром возвышения. И вот она уже была передо мной, на четвереньках, очаровательная, послушная рабыня, бывшая мисс Хендерсон, она стояла перед креслом, на котором полулежал я. Девушка подняла голову и, вытянув свою хрупкую шею в плотном ошейнике, осторожно положила кнут в мою руку, Я взял кнут, и она испуганно посмотрела на меня. Будут ли теперь ее бить кнутом? Решение, конечно, принимал я. Я скрутил петли кнута вокруг рукояти и протянул ей. Внезапно, с благодарностью, со слезами на глазах, рыдая и почти задыхаясь, едва дыша, от облегчения, стоя на коленях передо мной, она покрыла поцелуями кнут, символ мужественности и власти над ней. Моей власти.

— Я целую твой кнут, мой господин, — благодарно произнесла она, продолжая целовать петли и рукоятку. — Я покоряюсь тебе тысячу раз! Спасибо, что ты не стал бить меня кнутом! Я твоя рабыня, и я люблю тебя!

Она радостно посмотрела на меня.

— Я люблю тебя, мой господин! Я люблю тебя!

Затем, стоя на коленях передо мной, она с нежностью положила свою левую щеку на мое правое бедро.

— Я люблю тебя. Я люблю тебя, мой господин! Командуй мной, я горю желанием служить тебе. Я буду делать все, что ты пожелаешь.

Я улыбнулся про себя. Конечно, она станет делать все. Она — собственность. Такие должны делать все, и превосходно, не колеблясь, по малейшему желанию своего господина. Они — рабыни. И все-таки мне было приятно слышать, как бывшая мисс Хендерсон по собственной воле умоляет меня дать ей возможность доставить мне удовольствие. Это было вознаграждение, которое редкие мужчины на Земле, как я полагал, получали от своих женщин. Но редкие мужчины с Земли получали такую блестящую возможность увидеть своих любимых женщин с освобожденной горианскими мужчинами сексуальностью, возвращающимися к своему первобытному состоянию биологической женщины, ползущей на коленях, в ошейнике к ногам своего господина. Женщина на своем месте в природе великолепна и чувственна. Будучи не на своем месте, она превращается в человека с отклонениями, в урода.

— Господин не отдал мне приказ, — проговорила девушка, прижимаясь щекой к моему правому бедру.

Я повесил кнут на ручку кресла.

— Я очень надеюсь, что не вызываю его недовольства, — прошептала она. — Может быть, он отдаст мне команду позже. Я надеюсь, что он бережет меня для собственного удовольствия, а не для удовлетворения кого-то другого. — Она испуганно посмотрела на меня и продолжала: — Я хорошо помню мощь твоего желания и силу твоих рук еще со владений Поликрата. Даже в те дни, что ты обладал мной, ты не один раз использовал меня. Я верю, что не потеряла своего обаяния для тебя. Я надеюсь, что ты оставляешь меня именно для себя, а не для кого-то другого. Я знаю, мое желание ничего не значит, но именно тебе я хотела бы принадлежать, а не кому-то другому. Оставь меня себе, я молю тебя. Я буду бороться, чтобы быть достойной твоего решения.

Я перегнулся через кресло и взял с бронзового подноса на ковре маленький кожаный мешочек. В нем находились крошечные кусочки мяса, остатки того, что я сэкономил за ужином. Один за другим я скормил эти кусочки рабыне.

— Господин кормит свою рабыню, — сказала девушка. — Это дает мне надежду, что он не полностью разочаровался во мне.

Когда я закончил кормить ее, я осторожно отер ей рот ее волосами, стараясь не испортить помаду, которая покрывала очаровательные полные губы. Помада была темно-красной. Она возбуждала чувственность при поцелуях, специально задуманная, чтобы усилить возбуждение и вожделение у хозяев. Некоторые девушки боятся употреблять такую помаду. Они знают, как она увеличивает их очарование и выдает в них рабынь. Они хорошо понимают ее предназначение и редко пребывают в сомнениях относительно ее эффекта. Если у них первоначально и возникают сомнения в ее действенности, то они быстро рассеиваются. В тот самый момент, когда они извиваются, надушенные, обнаженные и в ошейнике, в руках сильных мужчин и помада безжалостно исчезает с их губ во время поцелуев. Но все-таки это не просто губная помада, а имидж и антураж рабыни. Возможно, само положение рабыни усиливает ее сексуальность, приводя мужчин в исступление.

Я протянул ей пальцы, и она аккуратно слизала с них жир. Затем я вытер руки о ее волосы, и она снова опустилась передо мной на колени на широкое, покрытое ковром возвышение в позу угождающей рабыни.

— Спасибо тебе, мой господин, за то, что покормил меня, — сказала она.

Я кивнул. Многие девушки-рабыни не могут даже рассчитывать на какую-то еду. И, строго говоря, каждая рабыня полностью зависит от решения хозяина, кормить ее или нет.

— Я счастлива, что именно ты владеешь мной, — проговорила она. — Не могу выразить, как окрыляет меня сознание, что я принадлежу такому, как ты. В самой глубине своего сердца я жажду повиноваться, служить и любить. Я также знаю, и очень хорошо, что ты и тебе подобные потребуют и, более того, безжалостно заставят меня выполнять эти любовные обязанности. Тогда мое женское начало будет удовлетворено. Как я жалею неудовлетворенных, разочарованных женщин Земли, чья половая принадлежность и склонности, потерявшие смысл и неиспользованные в унылых лабиринтах придуманной жизни, должны быть изуродованы, подавлены и отвергнуты в интересах экономических и политических крайностей. Как далеко отстоят зарешеченные угрюмые коридоры такого мира от наших родных стран. Как давно мой народ потерял себя. Как далеко мы отошли от своих истоков. Как далеко мы ушли от своего дома! Как может какое-нибудь путешествие развлечь нас, когда мы забыли самих себя? Но я говорю глупости, мой господин, — продолжала она. — Как может подобная чепуха что-то значить для такого, как ты, искусного в господстве, горианца по крови и мощи? Как мало подготовил тебя твой мир, чтобы постичь такие жалобы. Какими бессмысленными они должны казаться тебе. Попробуй понять мои чувства, я была доставлена на Гор с Земли. Здесь на меня надели ошейник и превратили в рабыню. Но я обрела свободу, о которой и не мечтала. Я избавилась здесь от тысячи помех моего земного плена. Даже как рабыня я более свободна здесь, чем когда была там. Попав сюда, я обнаружила себя впервые в таком мире, для которого женщина была рождена тысячи лет назад. Здесь я — женщина. Здесь я счастлива.

Я смотрел на нее и молчал.

— Я стою перед тобой на коленях, твоя рабыня, с которой ты можешь делать все, что захочешь. Командуй мной, и я буду подчиняться. Я — твоя. — Она, улыбаясь, смотрела на меня. — Побей меня кнутом или напугай. Я должна принять это. Я должна терпеть. Я — рабыня. Но я желаю доставить тебе удовольствие. Это то, чего я на самом деле желаю. Ты можешь не догадываться, как сильно я хочу угодить тебе.

Я разглядывал ее и ничего не говорил.

— Я перед тобой, и ты не отослал меня. Я догадываюсь, что я могу оставаться такой, какая я есть, по крайней мере сейчас, стоя перед тобой на коленях.

Она улыбнулась и продолжала:

— Я догадываюсь, что это нравится тебе, раз я стою на коленях перед тобой, обнаженная, в качестве твоей рабыни. Мне кажется, будь я мужчиной, мне бы тоже нравилось, чтобы женщина так стояла передо мной. И я должна открыть тебе секрет, мой господин, поскольку мы, рабыни, не можем иметь секретов от своих господ. Нам, женщинам, это тоже нравится, особенно если мы рабыни, — стоять на коленях, именно так, перед мужчинами, чтобы они могли рассматривать нас и изучать. И мы надеемся, что наши хозяева сочтут нас привлекательными. Ведь это им мы принадлежим, и мы желаем, чтобы они находили нас покорными, чувственными и желанными. Вот какие мы, рабыни, бесстыдные! — засмеялась она.

— Мой господин, — добавила она, — если моя девичья болтовня хоть немного не нравится тебе, пожалуйста, дай мне знать об этом жестом или выражением лица. Тогда я буду молчать, пока не почувствую, что мне вновь дозволено говорить. Я хорошо знаю, кто здесь хозяин.

Но я не подал ей никакого неодобрительного знака.

— Тебе нравятся мои колокольчики? — счастливо спросила она. — Их надели на меня для твоего удовольствия. Меня возбуждает, что они на мне.

Она подняла левую руку и повернула ее. Раздался приглушенный звук блестящих крошечных колокольчиков, в ряд свисающих с ее запястья.

— Правда, они прелестные? — спросила она. — Они отслеживают все мои движения, они знак моего рабства.

Она улыбнулась и опустила руку, снова откидываясь на пятки, стоя на коленях, в позе угождающей рабыни.

— Как я счастлива, что я — твоя, — проговорила она. — Спасибо, что ты взял меня в свой дом, мой господин.

Я смотрел на нее, такую изящную и желанную, стоящую на коленях передо мной, обнаженную, с колокольчиками. Ее колени и колокольчики на лодыжках почти терялись в мягком густом ворсе ковра перед моим креслом.

— Мой господин облизывает губы, — сказала она. Возможно, он видит перед собой лакомый кусочек, который он хотел бы проглотить?

Я ничего не говорил. «Отправляйся голодным на пиршество, — думал я, — как говорят горианцы». И какое пиршество плоти стояло на коленях передо мной!

— Я полагаю, что могу продолжать говорить, — сказала она. — Кажется, моему господину нравится слушать мою болтовню.

Между прочим, так бывает у горианских хозяев. Высокий интеллект ценится в женщинах-рабынях. Одним из больших удовольствий в обладании девушкой является выслушивание ее разговоров. Считается особо приятным слушать ее мысли и высказывания, от самых пустых и банальных до самых утонченных и глубоких. Но, конечно, она всегда должна строго знать свое место.

Здесь очевидная разница между мужчиной с Земли и горианцем. Земной мужчина утверждает, что ценит ум женщины, но, рассматривая его поведение, становится совершенно ясно, что в целом он так не делает. Все его внимание почти безраздельно занято размерами и конфигурацией женских выпуклостей и впадин. Действительно, некоторые земные мужчины кажутся более заинтересованными какими-то частями женщин, а не женщинами в целом. Следует отметить, что горианцы нашли бы это почти необъяснимым. Они бы даже не стали считать это извращением. Они бы просто не поняли этого.

Между прочим, горианец явно не считает себя ценителем женского ума, как не считает себя ценителем женских ножек. Ему не пришло бы в голову обсуждать подобные идеи. Такие мысли являются свидетельством культурологической шизофрении и отчуждения от природы. Тем не менее он по-настоящему ценит женщин, всех женщин, и его интерес отражен в его поговорках, песнях, искусстве и поведении. Несомненно, он ценит их настолько высоко, что ему нравится владеть ими. Однако не стоит обвинять мужчину с Земли. Он трудится обычно в пустыне сексуального голода. Он разочаровывается, жестоко и систематически, в своих самых основных сексуальных потребностях. В таком мире, где он частенько довольствуется одним внешним видом женщин, совершенно естественно, что он становится, как это ни грустно, слишком поглощен визуальными проявлениями. Часто он ничего не знает о женщинах, кроме этих внешних признаков, которыми ему и надлежит довольствоваться. С другой стороны, горианец, который может купить женщину или иметь очаровательную рабыню в таверне по цене бокала паги, не имеет серьезных проблем в удовлетворении своих основных сексуальных потребностей. Удовлетворив эти инстинкты, он может затем быть внимательным к скрытым богатствам тех трофеев, которыми он владеет.

Давайте предположим, что горианский юноша покупает свою первую девушку. Перед этим он уже, возможно, попробовал домашних рабынь или девушек в тавернах для паги. Несомненно, в компаниях праздношатающихся юнцов он, наверное, ловил и насиловал девушек-рабынь, посланных с поручениями, на улицах своего родного города. Некоторые молодые люди относятся к этому как к интересному спорту. Если какое-то должностное лицо случайно наткнется на такую компанию где-то на улице, то обычно говорит: «Бедро», обращаясь к ним, и они поворачивают девушку так, чтобы он мог видеть, есть у нее на бедре клеймо или нет. Если клеймо есть, он обычно продолжает обход улиц. Недозволенное изнасилование девушек-рабынь, без разрешения их хозяев, официально не одобряется в большинстве городов, но, как правило, на это часто закрывают глаза.

Считается, что у традиции разрешать, а иногда даже поощрять такую практику есть два преимущества. Во-первых, это путь удовлетворения сексуальных потребностей молодых людей, у которых пока что нет во владении собственных девушек. Во-вторых, считается, что это создает надежную защиту для свободных женщин. Между прочим, свободные женщины почти никогда не подвергаются изнасилованию на Горе, если только это не является подготовительным уроком перед их полным порабощением.

Представляется, что существуют две причины, почему свободные женщины редко подвергаются здесь насилию. Первая заключена в том, что свободным женщинам должно оказываться высшее уважение. Вторая — в том, что женщины-рабыни гораздо более желанны. Кстати, не так сложно отличить свободную женщину от рабыни. Одеяние рабыни обычно короткое, характерное и сексуально возбуждающее, оно задумано так, чтобы показать ее мужчинам. Одеяния свободной женщины, напротив, обычно многослойные, укрывающие, громоздкие, они сделаны, чтобы защитить ее скромность, спрятав от глаз мужчин.

Во многих городах считается серьезным проступком для рабыни надевать такие одеяния. Они не предназначены для нее. Она только рабыня. Точно так же свободные женщины никогда не трогают одежду рабыни. Им будет стыдно сделать это. Такие одеяния в самом деле слишком сексуальны. С другой стороны, бывали случаи, когда свободная женщина без страха надевала такое одеяние и осмеливалась прогуливаться по улицам и мостам под видом простой рабыни, отправленной по поручению своего господина. Ее не узнают, потому что обычно она прячет лицо под вуалью.

Но, конечно, на улицах она будет принята за рабыню. Она наслаждается этой вновь обретенной свободой. Она радуется смелым похвалам, которые, как она обнаруживает, обращены к ней, тем, которыми свободные мужчины награждают рабыню. Она смиренно наклоняет голову, проходя мимо свободных мужчин. Если им случится остановить ее, возможно, чтобы о чем-то спросить или узнать дорогу, она опускается на колени перед ними. Потом, позже, сексуально и морально возбужденная, дрожащая, она возвращается домой и входит в свою комнату, где, возможно, бросается на кровать, кусает и рвет покрывало, рыдая от неудовлетворенной страсти. Как правило, экскурсии таких женщин становятся все более рискованными. Возможно, они предпринимают прогулки по высоким мостам под горианскими лунами. Может быть, они попадают в аркан проходящему мимо тарнсмену. Может быть, они привлекают внимание заезжего работорговца. Его люди получают приказ, и она доставляется к нему и оценивается приблизительно и грубо. Если ее находят достаточно миловидной, на нее надевают капюшон, в рот ей вставляется кляп, а на шее застегивают ошейник рабыни. С караваном рабынь она покидает город, еще одна девушка, еще один предмет купли-продажи, в цепях, предназначенная для далекого рынка и хозяина.

Один из наиболее интересных примеров такого рода произошел в Вене несколько лет назад, недалеко от Стадиона тарларионов, где проводятся их бега. Несколько молодых людей поймали для занятий секс-спортом девушку, которую приняли за рабыню, и затащили ее, с кляпом во рту и связанными сзади руками, в угол одной из конюшен гигантского тарлариона. Только после длительного изнасилования, будучи задержаны, они обнаружили, что одарили своим преступным вниманием не рабыню, а молодую и красивую свободную женщину, которая переоделась в рабыню. Ясно, что случай был сложный. Решение судьи всеми было признано справедливым. Молодые люди были изгнаны из города. За его воротами, в пыли у дороги, ведущей из Вена, со связанными руками и ногами, лежала та самая девушка. Она была одета в лоскут рабыни. Молодых людей видели покидающими окрестности города. За собой они вели девушку на веревке, намотанной вокруг шеи, со связанными сзади руками.

Достаточно сказать, что в том или в этом виде горианский мужчина находит свое сексуальное удовлетворение. Теперь давайте снова предположим, что он купил свою первую девушку. Эта девушка будет в общем значить для него гораздо больше, конечно, чем та, что может быть куплена для него, скажем, его родителями. Каждый молодой человек желает купить девушку, которая будет нравиться лично ему. Матери могут быть помехой в этом. Молодой человек захочет купить страстную девицу с блестящими глазами, и ее, лежащую на животе и целующую его ноги, он мог бы учить кнутом по своему желанию и удовольствию. Мать желала бы купить ему «разумную» девушку. Иногда для горианской матери, так же как и земной матери, трудно бывает понять, что ее маленькие мальчики наконец превратились в мужчин.

Мы предположим, что этот молодой горианский юноша приводит свою девушку домой. Теперь, конечно, это его постоянное местожительство. Там он наедине с ней. Он надевает на нее ошейник. Она будет носить его. Ошейник отмечает ее как его собственность. Она смотрит на него снизу вверх. Она у его ног. Предположим, что сначала он несколько раз овладевает ею, только чтобы познать ее тело. Затем он командует ею, чтобы она готовила для него и служила ему. И теперь, после того как он познал ее и заставил служить ему, полностью владея ею, он может начать изучать ее. Та самая девушка в ошейнике, которую он купил как кусок рабского мяса на торгах для своего удовольствия, приведенная домой, оказывается высоко разумным, утонченно-ранимым и нежным организмом.

Короче, мы предположим, что он обнаруживает, будто приобрел, как это часто бывает, не просто рабыню, а сокровище. И она принадлежит ему! Какая удача и радость иметь в собственности такую женщину! Он захочет наблюдать за ней, следить за малейшими ее движениями, знать все ее мысли. Он захочет разговаривать с ней, и слушать ее, и знать ее со всей глубиной и полнотой, гораздо большей, чем то, что приходится на долю простой партнерши по контракту. Она не просто некто, кто живет с ним. Она принадлежит ему буквально, и он ценит ее. Но он позаботится о том, чтобы быть строгим с ней. Он будет держать ее в ошейнике, на ночь он может приковывать ее к ножке своей кровати. Она знает, что малейшая ее дерзость может караться адекватным и быстрым наказанием, например кнутом или тесными цепями, выставлением нагой на улицу, или сдачей в, наем, или лишением пищи. Она понимает ясно и безошибочно, кто господин, а кто рабыня. Она счастлива.

Как отличаются отношения земных мужчин с женщинами. На Горе я вижу в основном удовлетворенность и любовь; на Земле, как правило, недовольство и страдание. Кто скажет, что лучше? Может быть, неудовлетворенность и страдание выше, чем удовлетворенность и любовь. Кто знает? Какой бы ни была истина в этом споре, горианцы, однако, как мы могли заметить, выбрали удовлетворенность и любовь. Пусть каждый выбирает то, что лучше для него.

— Поэтому, пока мне не прикажут молчать, я буду говорить, — сказала бывшая мисс Хендерсон и улыбнулась, подняв с бедер запястья в колокольчиках, — но я не думала, что меня пригласят предстать перед тобой, только чтобы ты послушал мой разговор.

Она положила руки ладонями вниз на бедра и опустила голову.

— Я думала, что у тебя могут быть другие интересы на мой счет. — Она подняла голову. — Я готова к любви с жалкой покорностью рабыни. Ты дотронешься до меня, приласкаешь меня?

Я ничего не сказал. Но меня чрезвычайно радовало сознание, что рабыня, бывшая мисс Хендерсон, стояла, возбужденная страстью, передо мной. Я снова вспомнил ее в ресторане, столько времени назад, в свете свечи, в обтягивающем белом атласном платье с открытыми плечами, такую элегантную и очаровательную, с крошечной, расшитой серебряным бисером сумочкой. Теперь девушка стояла на коленях передо мной, рабыня на планете Гор.

— Увы! — проговорила девушка. — Что я за несчастная рабыня! Меня накрасили, надушили и надели на меня колокольчики, а мой господин не соблаговолит даже дотронуться до меня. Я верю, что я не совершенно противна ему.

Я разглядывал девушку. В ресторане на ее запястьях и лодыжках ничего не было. Здесь на них были надеты тяжелые обручи с чувственными колокольчиками: В ресторане на ней были золоченые туфельки с золоченой бахромой. Здесь она была босая, как и подобает женщине-рабыне.

— Что это значит, мой господин, — внезапно воскликнула она, — почему ты не воспользовался мной? Значит ли это, что я неприятна тебе? Значит ли это, что ты просто играешь со мной, а сам бережешь меня для другого человека? Пожалуйста, не делай этого, мой господин! — Она в страхе опустила голову. — Прости мне мой срыв, мой господин, — попросила она. — Я только девушка и рабыня. — Она снова посмотрела на меня. — Ты не сердишься на меня, — проговорила она. — Спасибо тебе, мой господин! — Она вскинула голову почти как свободная женщина. — Несомненно, у тебя было много других женщин, которые умоляли позволить им унижаться перед тобой. Несомненно, я не первая. Я думаю, вы, господа, презираете нас за наши потребности. Презирайте нас, если вы должны так делать. Мы не можем сдержать себя. Мы — рабыни!

Я хранил молчание.

— Я ни разу не видела твое лицо, мой господин, — продолжала она. — Либо ты в маске, как на празднестве у Поликрата, либо я должна служить тебе с завязанными глазами, как в твоих покоях во владении Поликрата, когда ты заставил меня служить тебе так полно и глубоко. Ты хорошо знаешь меня, поскольку ты не только обнажил мое тело, но и открыл все сокровенные мысли. А я о тебе ничего не знаю. Я не знаю твоего имени. Я не знаю твоего лица. Я даже никогда не слышала твоего голоса. Ты даже никогда не заговорил со своей рабыней! Но я знаю, что любопытство не поощряется в кейджере. Прости меня, мой господин.

Я молчал.

— Если желаешь, — сказала она, — подвергни меня твоему кнуту. Тогда ты увидишь, хорошо ли я извиваюсь.

Я ничего не сказал.

— Я надеюсь, — проговорила она, — что ты не закуешь меня снова в подвале этой ночью. То, что ты разрешил мне показаться перед тобой, дает надежду, что, возможно, мне могут разрешить жить на верхнем этаже. В подвале холодно, и еще там темно. И на полу трудно найти кусочки пищи. К тому же там урты. И я визжу в темноте, напуганная, когда слышу их движения. Они часто хватают пищу раньше, чем я могу найти ее. Я боюсь спать там, замерзшая и закованная в цепи. К тому же иногда урты бегают по моим ногам или кусаются. Тогда я визжу, и мне страшно. Пожалуйста, мой господин, если тебе будет угодно, позволь мне одеяло и каморку. Поскольку я самая жалкая и низкая из твоих рабынь, пусть это будет самая маленькая и плохая каморка из всех. Мне все равно. Прости меня, господин, если я дерзкая. Я хочу всего лишь быть приятной тебе.

Я не дал ей никакого ответа, ни голосом, ни жестом, ни выражением лица. Таким образом, она не могла знать, где я выберу для нее ночлег этой ночью.

— Конечно, я подожду, чтобы увидеть, что доставляет удовольствие моему господину, — сказала она.

Я задумчиво дотронулся пальцами до кнута, подвешенного за петлю на рукоятке на подлокотник моего кресла.

— Прости мне, если я не угодила тебе, господин, — нервно сказала она.

Она не сводила глаз с кнута. Она знала, что по моей малейшей прихоти он может быть пущен в ход. Ни одна женщина, которая попробовала кнута, даже всего одного удара, не относится к нему с пренебрежением. Это один из самых полезных способов воспитания женщин.

Она быстро опустила голову к густому ворсу ковра, положив руки вдоль тела.

— Вчера, — начала она, — посланная из дома в качестве монетной девушки, я заработала шесть тарсков для тебя, мой господин. Я надеюсь, что ты доволен. — Она подняла голову и продолжала: — Возможно, поэтому ты разрешил мне предстать перед тобой сегодня вечером.

Я щелкнул пальцами и указал, что ей следует принять позу угождающей рабыни. Она проделала это быстро и красиво.

— Может быть, тебе понравится мой рассказ об этом, — проговорила она.

Я улыбнулся.

— Я принимаю это как знак согласия, значит, я могу говорить об этом, — продолжила она. — Я расскажу об этом, прекрасно понимая, что очаровательная рабыня, служащая моей надсмотрщицей, без сомнения, уже представила тебе подробный отчет.

Я кивнул. Это действительно было так. Я показал жестом, что она может продолжать.

— Вчера днем, — начала рассказывать она, — одетая в ошейник с цепью монетной девушки, с колокольчиком и коробкой для монет, на поводке своей надсмотрщицы, я была выведена из дома на улицу. Я думала, что я необычайно красива и должна быть много раз изнасилована. И быстро поняла, раз мужчины проходили мимо меня, что я, должно быть, обыкновенная девушка. Это понимание привело меня в смятение. Оказалось, что я, полная самомнения о своей красоте, теперь должна прилагать усилия, чтобы понравиться мужчинам.

Я улыбнулся про себя. Для меня, без сомнения, стоящая передо мной рабыня была самой красивой женщиной на всем Горе. Конечно, я был достаточно объективен, чтобы признать, что по общим оценкам, применяемым к внешности рабыни, и по их классификации, учитывая цены, обычно предлагаемые на рынках за такой товар, она была бы оценена чуть выше среднего. Ей, конечно, это было трудно признать, но это было правдой. С другой стороны, то, что она, все-таки изящная и привлекательная, столкнулась с равнодушием на улицах, было делом моих рук. Я отправил впереди нее людей, которые просили, чтобы ее отвергали и не обращали внимания, в качестве услуги для Джейсона из Виктории. Множество мужчин, моих друзей и сограждан из Виктории, с удовольствием приняли участие в подобной хитрости. На улицах это стало веселой шуткой дня.

— Никто не хотел меня, — продолжила она свой рассказ. — Я приходила все в большее отчаяние. Я становилась на колени перед мужчинами. Я лизала их ноги. Я кусала их туники. Я пресмыкалась перед ними на животе, умоляя их дотронуться до меня. Но, несмотря на мои старания, меня не замечали, а иногда отгоняли пинком и отбрасывали в сторону. Затем я почувствовала, как поводок ожег мне ноги, и моя надсмотрщица приказала мне двигаться вперед и стараться лучше, предупредив меня о неудовольствии моего хозяина, если я вернусь с пустой коробкой. Я стала еще безумнее. Прошел час. Наступили сумерки. Ни один мужчина не тронул меня. Потом стало темно. И все-таки ни один человек так и не прикоснулся ко мне. Они даже не раздевали меня под уличным фонарем, чтобы посмотреть, не представляю ли я для них интерес. Наконец настало время возвращаться домой. Я начала опасаться за свою жизнь.

Я продолжал смотреть на нее. Рабыне было позволено говорить.

— Тогда, — рассказывала она, — поздно ночью, на улице Извивающейся Рабыни, я встретила того, кого знала когда-то на Земле под именем Джейсона Маршала. Вот ирония судьбы! Я насмехалась над ним. Я относилась к нему с пренебрежением. Я презирала его как слабака с Земли, так не похожего на хозяев женщин, на таких мужчин, как ты, мой господин. А теперь мне пришлось пытаться угодить ему в качестве рабыни и монетной девушки! Я распахнула перед ним свою тунику. Я встала на колени перед ним. Я кусала его тунику. Я лизала и целовала его ноги, жалко и покорно. Я умоляла его заинтересоваться мной. Я молила. Я унижалась. Я делала все, что могла, перед ним как жалкая и сладострастная рабыня, умоляющая хотя бы о прикосновении, такая беспомощная в его власти, только бы он заплатил монету. Я была девушкой у его ног, умоляющей о том, чтобы он владел ею, упрашивающей, чтобы он овладел ею прямо на камнях на улице. Однако он, конечно, как истинный мужчина с Земли, оказывая мне уважение и проявляя вежливость и внимательность, отказался спасти меня из моего ужасного положения. Меня надлежало вернуть к строгому горианскому хозяину как не справившуюся рабыню. Но даже он, как скоро оказалось, понял все последствия этого для девушки. Тогда он был готов положить, в сущности, как подарок монету в мою коробку. Моя надсмотрщица, конечно, не позволила сделать это. Не должно быть платы без оказания услуг. Далее и мне и ему объяснили, что мое тело будет физически осмотрено, чтобы найти явные знаки его победы. Он должен был по-настоящему овладеть мной. Он неохотно согласился на это.

Она опустила голову. Я не торопил ее. Я слушал звук потрескивающих факелов в зале. Затем, с тихим звоном колокольчиков на плотно прилегающем ошейнике, она подняла голову.

— Я ожидала, что со мной будет управляться слабак с Земли, — призналась она. — Но все было не так. Вместо этого я обнаружила себя в руках мужчины с Гора, потому что именно таким он стал. К тому же, хотя он и знал, что я когда-то была землянкой, он не обошелся со мной как с земной женщиной, с уважением и достоинством. Он отнесся ко мне как к горианской девице, обращенной в рабство, бесправной рабыне, какой я и являюсь теперь. Я не могла в это поверить.

Она опустила голову и вздрогнула.

— Я была использована с полной властью горианского господина.

Я снова не стал торопить ее. Прошло две или три минуты, я думаю, прежде чем она снова подняла голову. Она дрожала. В ее глазах стояли слезы.

— Видишь ли, мой господин, — произнесла она, — я любила его еще на Земле, но я все-таки презирала его, потому что он был слишком слаб, чтобы удовлетворить мои потребности. На Горе он никогда не овладевал мной, хотя мы даже делили жилье. Я никогда не разрешала этого. — Она выпрямила спину, улыбнувшись, и продолжила: — Как удивительно, должно быть, это звучит для тебя: «Я никогда не разрешала этого». Я, обычная рабыня, признанная таковой любым работорговцем, не разрешала овладеть мной. Но вспомни, господин, что я тогда не была законно обращена в рабство. Какой сбитой с толку, необычной и печальной чувствует себя прирожденная рабыня, на которой еще нет ошейника!

Она помолчала и затем, после паузы, начала говорить:

— Позже, ища рабства, к которому я стремилась в глубине своего сердца, я отправилась в таверну Хиброна в Виктории, называемую «Пиратская цепь». Я встретилась там случайно с одним человеком по имени Клиоменес. Он был лейтенантом у пирата Поликрата. Он напоил меня. Затем, с помутненным рассудком, я очнулась и обнаружила, что нахожусь среди смеющихся мужчин и рабынь и тщетно пытаюсь сопротивляться, раздетая и связанная. Меня увезли на его галеру. Я была брошена на палубу, недалеко от ступеней, ведущих на носовую башню. Мои ноги были привязаны к одному кольцу, а шея — к другому. Я лежала там, замерзшая и беспомощная, больная, выставленная на их грубое обозрение. Я даже не могла сдвинуться с того места, к которому они нашли нужным меня привязать. Весла спустили на воду. Меня отвезли во владения Поликрата. Там меня сделали рабыней. Там наконец на меня надели подходящий ошейник. Когда владение Поликрата пало, его добро было поделено между победителями. Во время распределения трофеев я попала в твой дом. Кажется, что по крайней мере часть твоих доходов приносят заработки монетных девушек. Так или иначе, вчера я оказалась на улицах, под присмотром госпожи, чтобы заработать монеты для тебя, мой господин. Именно там я встретила его, того, которого любила и презирала, Джейсона из Виктории. Пойми мои чувства, господин. Он никогда раньше не обладал мной, а теперь должен был взять меня. К тому же я была целиком в его власти как выставленная напоказ рабыня. Я любила его. Я была готова отдаться ему как женщина с Земли. Я была уверена в его нежности, его доброте, его внимательности. Но что я обнаружила! Что сделали со мной! Представь мои чувства! Он обращался со мной и вел себя со мной как с девушкой-рабыней, с любой девушкой-рабыней.

Она опустила голову, закрыла лицо руками и заплакала.

— Он шесть раз овладел мной, — рыдала она, — шесть раз, и он был безжалостен со мной, небрежен и безжалостен! Затем, когда он закончил, он отослал меня от себя, прогнав с глаз, ведь сделка закончена — деньги лежали в коробке на моей шее.

Она вытерла глаза, положила руки вниз ладонями на бедра, но не подняла головы. Я прислушивался к треску факелов.

— Я не могла поверить в то, что произошло, — проговорила она. — Я когда-то думала, что была для него всем, что он будет благодарен даже за мимолетную улыбку, но я обнаружила, что я для него — ничто. Он просто принял как должное самые интимные, какие я только могла себе представить, услуги, оказанные мной ему. Они были для него обычными услугами наемной девушки. А потом, как будто я была для него незнакомкой, он отправил меня от себя.

Она откинула голову назад и всхлипнула. Потом снова опустила голову.

— Прости мне мои чувства и эмоции, мой господин, — прошептала она, — но во всем этом скрыто больше смысла, чем ты можешь понять. Во всем этом для меня больше значения, чем я тебе рассказала. Но как я, рабыня, раздетая и беспомощная перед тобой, могу скрывать эту правду? Несомненно, само мое тело выражает ее.

В том, что она сказала, было заключено многое. Необыкновенно трудно для женщины, обнаженной и стоящей на коленях перед мужчиной, солгать. Язык тела своими подсказками делает это почти невозможным.

— Позволь мне сказать тебе эту правду, — попросила она, — и надеюсь, что таким образом моя жизнь будет сохранена.

Я взял кнут с подлокотника кресла и положил его, со свернутыми петлями, себе на колени. Она подняла голову, глядя на кнут. Она дрожала.

— Я должна говорить? — спросила она и увидела, как я сжал кнут.

— Конечно, я должна говорить! — поняла она. — Прости меня, господин.

Она смотрела вниз.

— Я подчинилась ему, — прошептала она внезапно. — Я подчинилась Джейсону из Виктории. Я отдалась ему. Я не могла сдержать себя!

Я улыбнулся, и она, взглянув на меня, увидела, как я улыбаюсь. Она испугалась, что я неправильно ее понял.

— Нет, мой господин, — сказала она. — Я не имею в виду просто подчинение, которое должна проявлять любая рабыня по отношению к любому мужчине, которому ее хозяин дает или сдает ее в наем.

Она увидела, что я продолжаю улыбаться.

— Нет, мой господин, — прошептала она. — Я также не имею в виду, что он просто вызвал во мне конвульсивное подчинение порабощенной девушки. Или что он заставил меня испытать полноту постыдных, исступленных оргазмов рабыни, превышающих то, что может себе позволить свободная женщина, но которые любой свободный мужчина может заставить испытать рабыню в его руках. Нет, я скорее имею в виду другое. Я подразумеваю, что я отдалась ему, как я прежде не отдавалась никому другому, кроме тебя, мой господин. Как я отдавалась тебе, так и он заставил меня отдаться ему.

Я встал, делая вид, что рассердился. Я показал ей кнутом лечь на живот на мягкий ковер с густым ворсом. Она дрожала, лежа поперек покрытия около края возвышения перед моим креслом, положив руки вдоль головы, вцепившись пальцами в ворс ковра.

— Он завоевал меня полностью и как рабыню, — проговорила она. — Я признаю это!

Я бесстрастно изучил ее формы и не нашел их неприятными. Затем я молча, трогая ее кнутом, показал, что ей следует повернуться на спину и лечь в определенной позе. Она выполнила это, сопровождаемая звоном колокольчиков рабыни. Теперь она лежала передо мной на спине. Ее тело и левая нога находились на возвышении. Ее правая нога и правая рука лежали на широкой ступени, ведущей на возвышение. Кисти ее рук были ниже бедер, и левая, и правая, та, что лежала на ступени. Ладони обеих рук были повернуты наружу, на мое обозрение.

— Да, он завоевал меня! — плакала она. — Прости меня, господин! Я только женщина и слабая рабыня!

Я изучал ее красоту. Это была истинная красота рабыни. Она была восхитительна. «Как повезло этому парню, Джейсону из Виктории, — подумал я про себя, внутренне улыбаясь, — завоевавшему такой трофей». Некоторые мужчины побеждают себя. А некоторые побеждают женщин.

— Я люблю тебя, господин, — сказала она. — Я люблю тебя. Я люблю тебя!

Она подняла свои украшенные колокольчиками запястья, свои маленькие руки, умоляюще, жалобно протянув их ко мне.

— Прости меня, мой господин, — произнесла она. Не убивай меня. Я не хочу умирать. Позволь мне успокоить тебя! Позволь мне успокоить тебя!

Все происходило именно так, как я и планировал. Получив достаточно времени и вынужденная говорить, благодаря естественным ассоциациям и последовательности изложения событий, она призналась мне в любви к Джейсону из Виктории. Теперь пусть испугается гнева своего горианского господина.

Я отшвырнул кнут и, двумя руками схватив ее за талию, поднял с возвышения, она перегнулась в моих руках, ее голова и ноги висели.

— Прости меня, мой господин! — умоляла она.

Я бросил ее на возвышение. Она вытянула ноги и легла на бок.

— Не убивай меня, господин, — молила она.

Я же двумя руками схватил ее за лодыжки и широко раскинул их в стороны. Зазвенели колокольчики. Тут я безжалостно овладел ею. Немного погодя я снова сделал это, более спокойно, на широкой ступени, ведущей к возвышению. Ее голова свешивалась вниз. Тогда я втащил ее, лежащую навзничь, на само возвышение и здесь не спеша, глядя все время ей в глаза, изучая их выражение, еще раз овладел ею перед креслом.

Наконец с криком яростного удовольствия я оставил ее и поднялся. Я посмотрел на нее сверху вниз. Было тихо, раздавалось только наше дыхание да позвякивание колокольчиков.

Надеюсь, что доставила удовольствие своему господину, — испуганно проговорила она.

Как будто бы сердясь, я приблизился к рамке, на которой висел гонг. При помощи обернутой в мех палочки, снятой с крючка, я ударил в гонг один раз — сильно, решительно.

Тут же в комнату вбежала Лола. Рабыня, которой я так сильно насладился, стояла на коленях на возвышении, испуганная, сбитая с толку.

— Быстро, рабыня, — скомандовала Лола, — иди и встань передо мной, у основания возвышения, опустив голову.

Девушка, дрожа, повиновалась. Лола принесла с собой предметы, которые я назвал ей в своих инструкциях, данных еще до того, как рабыне приказали явиться в туалетную комнату.

Первым предметом был ключ от колокольчиков и ошейника. Лола сняла колокольчики с ее левой ноги, положив их на ковер.

— Что случилось, господин? — спросила темноволосая рабыня.

Лола сняла колокольчики с ее правой ноги, положив их также на ковер.

— Мне жаль, если я не угодила тебе, господин, — проговорила темноволосая девушка испуганно.

А Лола между тем сняла колокольчики с левой руки девушки.

— Прости меня, господин, — заплакала девушка. — Я буду стараться стать лучшей рабыней!

Колокольчики были сняты с ее правой руки.

— Пожалуйста, господин, — плакала девушка. — Пожалуйста!

Затем в маленький тяжелый замок сзади ошейника рабыни был вставлен ключ.

— Пожалуйста, мой господин, — взмолилась девушка, — пощади меня!

Тем временем с нее сняли ошейник и положили его на ковер рядом с ручными и ножными браслетами с колокольчиками. Красивая рабыня, не смея поднять головы, заметно дрожала. Для девушки момент между снятием одного и одеванием другого ошейника может быть чрезвычайно пугающим. Что с ней сделают?

Затем я достал второй предмет, который Лола принесла в комнату, — горианские связывающие путы длиной в восемнадцать дюймов. Такие путы не скользят. Они предназначены для связывания рабынь и пленников. Девушка поморщилась, когда я туго связал ее руки у нее за спиной. Потом я взял у Лолы третий предмет, который она принесла в комнату. Рабыня с ужасом посмотрела на него. Это был капюшон рабыни с приспособлением для кляпа, характерным для таких капюшонов.

— Не убивай меня, господин, — молила рабыня. — Пожалуйста, не убивай меня!

Я засунул плотный свернутый материал кляпа глубоко ей в рот. Он развернулся у нее во рту. Затем, используя веревку и петельку, я плотно соединил два конца широкой плоской полосы, к середине которой был прикреплен кляп, у нее на шее со спины. Она застонала. Но кляп был вбит плотно. Она в ужасе смотрела на меня. Я подумал, что кляп оказался подходящим для нее. Затем я поднял капюшон, надвинул его сверху ей на голову и потянул вниз, так что ее голова оказалась полностью закрытой. Потом при помощи веревок и петель я привязал капюшон внизу, плотно и надежно, у нее под подбородком.

Я посмотрел на нее. Рабыня была надежно связана и покрыта капюшоном. Теперь я снял маску и засунул в сумку. Потом я перекинул девушку через плечо, при этом ее голова свесилась мне на спину. Она стонала. Я тем временем покинул дом своего друга. Я был благодарен ему за помощь. Девушка у меня на плече не будет ничего знать о том, куда мы направляемся. Ей казалось, что ее несут в лавку мясника, чтобы там разрубить на кусочки на корм слинам. Такое иногда может произойти с девушкой, если такова будет воля ее хозяина.

Бывшая мисс Хендерсон, которая была когда-то такой мучительно своенравной и такой соблазнительно прекрасной, лежала у меня на плече, в капюшоне, связанная. Моя рабыня. Лола последует за нами через час. Я был очень доволен.

19

Я СОБИРАЮСЬ ПОЗВАТЬ ДРУЗЕЙ НА ВЕЧЕРИНКУ

РАБЫНЯ ДОЛЖНА СТАТЬ ЧАСТЬЮ РАЗВЛЕЧЕНИЯ

Я не привлекал большого внимания на горианских улицах. Нет ничего необычного в том, что мужчина несет переброшенную через плечо обнаженную рабыню, связанную и в капюшоне, по улицам. Безусловно, такие девушки часто завязаны в мешок для рабов. Дети, мимо которых мы проходили, играющие на улицах в кидание мрамора или камешков, едва ли обращали на нас внимание. Двое детей, однако, мальчик и девочка, подбежали и ударили рабыню. Она вздрогнула и задвигалась на моем плече.

Я не сделал замечания детям. Во-первых, для меня ничего не значило, что они ударили ее, поскольку она была рабыня. Во-вторых, они были свободными людьми, а свободные люди на Горе могут делать многое из того, что хотят. Это рабам надо быть осторожными в своем поведении, чтобы не вызвать недовольства свободных людей. Мальчик, который ударил ее, думается мне, был в плохом настроении. Я думаю, он только что проиграл в игре с киданием камешков.

С другой стороны, у девочки, полагаю, были совсем другие мотивы. Она не участвовала в игре, а только наблюдала за ней. И все-таки она нанесла рабыне гораздо более жестокий удар. Она уже знала, как свободная женщина, что женщин-рабынь следует презирать и бить. Ненависть свободной женщины на Горе к женщине-рабыне — интересное явление. Для ненависти существует много причин. Как бы то ни было, среди них, кажется, существует ревность к тому, что рабыня желанна и красива, а также неприятие интереса свободных мужчин к порабощенным женщинам и зависть к психологически и биологически наполненной жизни женщины-рабыни, к ее эмоциональной свободе и радости. Что-то похожее на такую же ненависть и презрение испытывают мужеподобные женщины на Земле к женственным женщинам. Возможно, они ненавидят в них то, что сами не имеют и не могут. Горианская девушка-рабыня, между прочим, впадет в ужас от одной мысли, что она может быть продана свободной женщине. Я взглянул на девочку, ударившую рабыню. Она была милой. Я подумал, не может ли и она однажды превратиться в рабыню. Если так, то она, в свою очередь, будет учиться бояться свободных женщин.

Я выбрал окольный путь к своему дому, со многими переулками и перекрестками. Рабыня, ничего не видя в своем капюшоне, связанная и беспомощная, не поймет, куда ее несут. Это был тот же дом, который мы раньше занимали вместе, когда я ошибочно разрешил рабыне занять высокое положение и принять статус свободной женщины. Мне нравился мой дом, поскольку он отвечал моим потребностям, и, само собой разумеется, я сделал его еще более подходящим при помощи некоторых добавлений, для моего удовольствия и для содержания рабыни. К тому же теперь я владел этим домом, купив его за несколько золотых монет, малую часть моей доли трофеев, взятых во владениях Поликрата. Сокровища Поликрата, конечно, тоже были поделены нами, не только женщины.

По горианским понятиям теперь я был богатым человеком. Я мог бы позволить себе сотни таких девушек, какую я сейчас нес на плече. Но я хотел только эту. Только этой одной, как я когда-то решил, будет мне достаточно. Эта рабыня, которую я помнил со времен Земли, очень давно, была моим выбором.

Дом с садом, обнесенным сбоку стеной, находится в глубине и на небольшом холме, частично встроенный в этот холм. Я приблизился к дому с холма, поднявшись по склону, а не прямо к воротам. Я не воспользовался, конечно, ступенями, ведь их можно было бы сосчитать. Я остановился на каменной площадке перед массивным входом в дом. Я почувствовал, как она скорчилась от ужаса у меня на плече. Она поняла, что мы прибыли куда-то. Но куда? Она знала только, что мы поднялись наверх.

Я переложил ее с плеча на руки и, повернув, поднял за шею и левое бедро высоко над головой. Я подержал ее так какое-то время. Она жалобно, беспомощно стонала и дрожала. Ее собираются бросить с высоты в ров к слинам или, возможно, в холодные воды Воска? Затем я снова опустил ее на плечо, на этот раз головой вперед. Я мог ощутить, как она вздохнула с облегчением. Я медленно начал опускать ее головой вперед. Чувствуя направление, она пыталась отчаянно прижаться закрытым кляпом ртом, под кожаным капюшоном, к моему телу, стараясь принести мне удовольствие.

Я поставил ее на колени на каменную площадку по одну сторону двери. Она стояла, широко разведя колени, и старалась еще шире расставить их. Она была в ужасе, в отчаянии пытаясь умиротворить и успокоить хозяина. Я вставил ключ в дверь и отпер ее, а затем положил его назад в сумку и посмотрел на свою рабыню. Я был доволен. Я ногой открыл дверь, а потом нагнулся и поднял девушку. Я взял ее на руки и пересек порог, держа ее на руках. Она была внесена в жилище своего хозяина как пленница, трофей и рабыня.

Внутри дома я поставил ее на колени под большой перекладиной с кольцом. Цепь и наручники были уже спущены. Я мигом освободил ее связанные за спиной руки и надел на ее маленькие запястья плотно пригнанные наручники. Затем я подтянул цепь выше через кольцо, подняв ее на ноги. Теперь она стояла с поднятыми над головой руками. Ее пятки на четверть дюйма не доставали до изразцов.

В своем доме я счел правильным соблюдать традиции Виктории. Больше девушка не казалась испуганной. Хотя она и понимала теперь, оказавшись в такой позе, что происходит, как и положено любой рабыне, она все-таки с облегчением вздохнула. Она знала, что ее перенесли через порог как рабыню и теперь поставили в обычную позу для наказания кнутом. Это подсказывало ей, что ее жизнь будет сохранена по крайней мере на какое-то время, если она будет достаточно услужливой.

Я развязал и ослабил капюшон рабыни, подняв его так, чтобы дотянуться до кляпа, Я отвязал сзади на шее тугие завязки, которые плотно держали кляп на месте. Затем я осторожно, понемногу вытащил свернутый кожаный кляп у нее изо рта. Теперь она могла говорить. Между тем я, не скручивая, засунул веревки и кляп под капюшон и поправил его на ней. Я плотнее надел его. Она вздрогнула. Но в этот раз я оставил ее рот незакрытым. Я решил, что мне будет приятно видеть дрожание и движение ее губ, когда она говорит, и я смогу поцеловать эти губы или она поцелует меня, если я решу дозволить ей это.

— Я буду хорошей рабыней, господин, — проговорила она. — Не будет необходимости бить меня кнутом.

Я большими шагами обошел вокруг нее и встал перед ней. Она, конечно, не могла видеть меня из-за плотного капюшона, закрывающего большую часть ее лица. Конечно, я так и задумывал.

— Ты можешь делать со мной что захочешь, мой господин, — быстро сказала она. — Я полностью подчиняюсь твоей воле.

Я увидел, что ее колени согнулись. Цепь звякнула над ее головой, внезапно натянувшись, дав ей на секунду возможность встать в полный рост. Она желала встать передо мной на колени, но, конечно, не смогла сделать этого. Цепь отлично держала ее на месте. Затем она встала как раньше, ее пятки поднялись на четверть дюйма над изразцами. Это привязывание для наказания, но оно не такое жестокое, когда рабыня привязывается, стоя на кончиках пальцев.

— Я не хотела тебя обидеть, мой господин, — сказала она. — Я не хотела тебя обидеть!

Я стоял близко к ней. Она, безусловно, могла чувствовать мое дыхание на своем теле. У рабыни нет личного пространства.

— Я не хотела тебя обидеть, мой господин, — прошептала она.

Она подняла подбородок и вытянула ко мне голову и губы. Я осторожно дотронулся до них губами. Затем мы нежно поцеловались. Правой рукой я держал ее так, чтобы она не могла более страстно прижать свои губы к моим.

— Я люблю тебя, мой господин, — прошептала она. — Я люблю тебя, мой горианский господин.

Я отошел от нее к стене комнаты, где находилось колесо, регулирующее длину цепи. Там же, на крюке, висел горианский кнут для наказания рабов.

— Конечно, мой господин, — внезапно радостно воскликнула она. — Меня перенесли через порог. Теперь я в позе для наказания кнутом. Меня вводят в дом, где мне предстоит быть рабыней. Мой таинственный господин, должно быть, из Виктории или какого-то другого города, где соблюдаются традиции внесения добычи в дом и обрядовое битье кнутом.

Суть этих обычаев проста. Девушка знает, что ее вносят в дом как беспомощную рабыню, а затем, в процессе обрядового битья кнутом, учится понимать, что в этом доме она должна подчиняться дисциплине. Эти обряды считаются полезными уроками для новой девушки, когда она впервые попадает в дом. Безусловно, в Виктории ли, или в любом другом городе с похожими традициями новым девушкам так или иначе четко и ясно дают понять, что их рабство неоспоримо и действительно и они полностью находятся во власти своих хозяев.

Бывшая мисс Хендерсон, конечно, уже бывала в этом доме раньше. Однако теперь впервые она попала в него в качестве рабыни. Девушка-рабыня, несомненно, видит дом совсем по-другому, чем свободная женщина. Проще всего сказать, что она видит и чувствует его как дом, в котором она — рабыня, а свободная женщина видит и чувствует его как дом, в котором она свободна. Соответственно, дома воспринимаются совершенно по-разному. Свободная женщина заглядывает в жилище рабыни, но она, вероятно, никогда не жила в нем в качестве беззащитной пленницы за его решетками. Свободная женщина может видеть цепи, но она, вероятно, никогда не носила их. Она может увидеть кнут, но она, вероятно, никогда не чувствовала его ударов. Она открывает дверь и входит в свой дом, но может ли это значить для нее то же, что для той, которую беспомощной внесли в эту дверь как рабыню. К тому же свободная женщина проходит в дверь, когда она хочет. Она об этом даже не задумывается. Это просто дверь. Для рабыни, напротив, это вход в дом ее господина. Таким образом, это важная граница ее мира. Обычно, если у нее нет заданий, скажем, ее не отправили с поручением или по обычным делам вроде покупок или работы в саду, она должна на коленях просить разрешения у хозяина покинуть дом, уточнив свой маршрут и время возвращения.

Точно так же свободная женщина может смотреть на стену и видеть просто часть комнаты. А девушка-рабыня видит в ней неодолимый барьер, за который она не может убежать, к которому она может быть брошена и раздета; барьер, у которого, сжавшись в ужасе, она будет ожидать, когда хозяин насладится ею. Свободная женщина может смотреть на гладкие изразцы пола, но, вероятно, она никогда не ощущала их своим нагим телом, когда целовала ноги хозяина. Возможно также, она никогда не будет избита на них и никто не заставит ее в качестве наказания чистить их, лежа ничком, со связанными сзади руками, маленькой щеточкой, зажатой в зубах. Свободная женщина смотрит на лестничный пролет и видит лестничный пролет. Девушка-рабыня там же видит место, где она, если хозяин пожелает, может быть привязана к перилам и изнасилована. Часто секс между хозяином и рабыней происходит спонтанно и случайно, когда бы ни захотел хозяин, и нередко, когда рабыня сама умоляет об этом. Сладость этих иногда внезапных и кратковременных утех, конечно, не заменяет длительные праздники любви, которыми так увлекается горианец. Чаще они просто дополняют их. Они в своем роде просто еще одно подтверждение состояния девушки, доказывающее, что она действительно рабыня и должна быть готова в любое время и в любом месте служить удовольствию своего хозяина. Одна и та же девушка, которую кормили с руки и которой продолжительно наслаждались в течение часа, а иногда и в течение дня или двух, может в любое время получить приказ вытянуться на столе. И она сделает это немедленно, без вопросов. Она — рабыня.

И как удивительно по-разному выглядит спальня мужчины глазами свободной женщины и глазами рабыни! Первая смотрит на кровать мужчины и видит кольцо для рабыни у подножия. Она видит меха любви, свернутые у стены. Она видит лампу. Она видит у кольца цепь с ошейником или наручниками. Она видит кнут. Но эти вещи, поскольку она свободна, мало значат для нее. Представьте, однако, если можете, чувства женщины, когда она входит в комнату в качестве рабыни, раздетая и бесправная, несущая на верхней части бедра отметку своего рабства. Ее горло заковано в легкий, сверкающий, плотно пригнанный, запертый ошейник рабыни. Совсем другой будет казаться ей эта комната! Ей приказывают развернуть меха любви. Она делает это под кольцом для рабыни. Она должна зажечь лампу, и она делает это. Затем она возвращается к мехам любви и становится коленями на них. Тогда она приковывается своим хозяином к кольцу. Возможно, это делается просто при помощи одного кольца на лодыжке, обычно на левой, иногда обе ее лодыжки приковываются, а цепь пропускается через кольцо. Когда делается так, то длина цепи такова, что ее ноги могут быть широко разведены, даже болезненно широко. Или иногда на ней застегивают ошейник с присоединенной к нему цепью. Тогда она чувствует натяжение цепи у ошейника, а цепь своими тяжелыми звеньями ложится у нее между обнаженных грудей. Она ощущает, что прикована.

Хотя свет лампы мягкий и чувственный, его волне достаточно, чтобы освещать ее. Она не тешит себя надеждой на этот счет. Она знает, что каждое малейшее ее движение и едва различимое выражение лица полностью видны ее хозяину. Так и должно быть; она — его рабыня. Некоторые свободные женщины, между прочим, настаивают на занятиях любовью в темноте из-за своей застенчивости. Если такая женщина попадет в рабство, она должна научиться заниматься этим при полном освещении, будь то свет обычной лампы в комнате для наслаждений или белый день в доке.

Теперь мы представим себе, что девушка стоит на коленях перед хозяином, на густом меху, в позе угождающей рабыни, в мягком свете лампы, прикованная к кольцу рабыни. Не кажется ли вам, что она увидит эту комнату совсем не так, как свободная женщина? Хозяин ходит вокруг нее с кнутом в руке. Она старается держаться как можно красивее, чтобы понравиться ему. Возможно, она нагибает голову, испуганно, покорно. Она чувствует рукоятку его кнута у себя под подбородком, поднимающую ее голову. Она должна правильно держать голову. Она видит, как хозяин встряхивает кистями кнута. Ее будут бить или насиловать или и то и другое? Но он снова сворачивает кисти и протягивает ей кнут. Она целует его с жаром в знак своего рабства и покорности. Затем хозяин бросает кнут в сторону, но так, чтобы легко достать его, если ему захочется. Потом он поднимает цепь и перекидывает через левое плечо рабыни. Теперь он начинает ласкать девушку, и это, во всей полноте, ласки собственника, иногда он удерживает ее на месте, заведя ее левую руку за поясницу. Она начинает стонать. Тогда она, если он пожелает, будет брошена на спину на мех.

— Пожалуйста, будь нежен, мой господин, — просит она.

Он может выполнить ее просьбу, а может и нет, как ему захочется. Я думаю, что женщина-рабыня воспринимает спальню мужчины совсем в другой манере, чем свободная женщина.

Я наблюдал за бывшей мисс Хендерсон, прикованной в моем доме в позе для наказания кнутом. Ее руки в плотных наручниках были высоко подняты над головой, на конце цепи, пятки на четверть не доставали до пола, большая часть лица была закрыта плотным капюшоном. Я почувствовал прилив нежности, однако снял со стены горианскую плеть. Ведь теперь гордая мисс была рабыней.

Я встал сзади нее слева. Я медленно провел кнутом со свернутыми кистями по ней, двигаясь от ее левого бедра к талии и оттуда вверх по левому боку.

— Да, господин, — произнесла она.

Я обошел вокруг нее. Рабыня была красива и изящно сложена. Я снова встал за ней и встряхнул кистями кнута, тихо освобождая их, так чтобы она поняла, что они свободны.

— Да, господин, — повторила она. — Я — твоя новая девушка, приведённая в твой дом.

Я нанес ей десять ударов. Мне показалось, что этого достаточно для такого случая. Она закачалась в наручниках, хватая воздух. Я рассчитывал удары, нанося их мягко и равномерно. Я не использовал беспорядочное хлестание, я также не стал применять подогнанные удары, указанием для которых служит определенное физиологическое и эмоциональное состояние конкретной рабыни. Существует много способов битья девушки. Некоторых из них ни одна женщина не может выдержать. Я не бил ее в полную силу.

— Господин сначала поцеловал меня, — счастливо выдохнула она. — И господин не ударил меня так сильно, как мог бы!

Она глубоко вздохнула и откинула голову назад.

— Я думаю, что господин не совсем равнодушен к своей рабыне! — засмеялась она.

Сердито я направился к колесу в углу комнаты, тому, к которому была прикреплена цепь. Я повесил кнут на крюк и, открутив колесо, сильно повернул его.

— Ой! — закричала она, внезапно больно вздернутая цепью на самые кончики пальцев.

Я закрепил колесо и снова схватил кнут с крючка.

— Пожалуйста, прости меня, господин! — закричала она. — Я — ничто! Я — только рабыня!

Я с яростью ударил ее десять раз с несдерживаемой силой мужчины.

— Прости меня, господин! — кричала она. — Ой! — она завизжала.

Потом, рыдая, пытаясь вздохнуть, она могла только терпеть. После десятого удара она беспомощно повисла всем своим весом на цепи. Я разглядывал избитую рабыню. Я не думал, что она рискнет вновь быть самонадеянной. Такая самонадеянность, как она уже поняла, может повлечь за собой наказание. К тому же после этих побоев ее положение в доме станет для нее яснее.

Я похлопал ее кнутом сзади по левому плечу. Следовало произвести еще один удар.

— Да, господин, — проговорила она, — еще один удар, который напомнит мне, что я — рабыня.

Я снова встал за ее спиной слева. Я взялся за кнут двумя руками и снова с несдерживаемой силой нанес ей самый сильный из ударов. Она закричала от боли. И снова, рыдая, она повисла в наручниках. Избитая рабыня. Этот последний удар часто, хотя и не всегда, добавляется к порке рабыни. Его иногда называют бесплатным ударом или мнемоническим ударом. Очень часто его функция сводится всего лишь к удару для хорошего завершения. Конечно, какова бы ни была его цель, рабыня со всей полнотой понимает, что она наказана и что ее хозяин может, если захочет, бить ее сколько угодно, когда угодно и так долго, как ему заблагорассудится.

Я пошел в угол комнаты и повесил кнут на крючок. Я ослабил колесо. Звякнула цепь, и девушка упала на колени. Я снял с нее наручники и, используя колесо, вернул наручники и цепь в первоначальное положение. Находясь на своем месте над головой, в углу комнаты, они были видны, но не мешали. Девушка может ходить по комнате взад и вперед много раз за день и не думать о них или не замечать их. Но если ей надо их найти, она их увидит.

Я посмотрел на обнаженную девушку, с лицом, почти закрытым капюшоном. Она стояла на коленях под кольцом на изразцах. Я подошел и встал перед ней. Чувствуя мою близость, она робко вытянула маленькие руки, трогая мои икры и лодыжки. Затем она легла на живот передо мной, дотрагиваясь губами до моих ног.

— Прости меня, что не угодила тебе, мой господин, — сказала она.

Я почувствовал, как она целует мои ноги. Приятно иметь красивую рабыню у своих ног в таком виде.

— Я твоя рабыня, мой господин, — проговорила она, — и я люблю тебя. Я люблю тебя.

Она медленно поднялась на колени, все еще не поднимая головы и целуя мои ноги и лодыжки.

— Я люблю тебя, мой господин, — повторила она. — Я люблю тебя.

Затем, целуя мои ступни и ноги и держась за них, она медленно выпрямилась передо мной. Она подняла голову в капюшоне. Я увидел, что у нее дрожат губы.

— Я полностью твоя, мой горианский господин, — проговорила она. — Я подчиняюсь тебе всецело, во всем, как твоя абсолютная и жалкая рабыня. Делай со мной что пожелаешь. Я — твоя.

Тогда я отступил назад. Она жалобно протянула ко мне руки.

— Господин, — спросила она, — я не угодила тебе?

Она казалась маленькой, несчастной и потерянной.

— Я буду стараться преодолеть все, что могло остаться во мне от моей земной холодности, — пообещала она. — Я буду стараться стать настоящей горианской рабыней для тебя.

Я улыбнулся про себя. Земная женщина, привезенная на Гор и порабощенная, часто оказывается одной из самых темпераментных рабынь.

— Прояви милосердие ко мне, господин, — просила она. — Пожалуйста, не убивай меня!

Я снял с крючка на стене расстегнутый ошейник. Это был обычный ошейник, который носят многие девушки на Горе. Он был и привлекательный, и рациональный. Он будет хорошо смотреться на горле девушки и прекрасно держаться.

— Пожалуйста, не убивай меня, господин, — жалобно взмолилась девушка. — Ошейник! — воскликнула она, трогая металл. — Ошейник!

Она дотянулась до моего запястья и, схватив его, поцеловала мою руку и ошейник, который в ней был. Она подняла голову, почти скрытую под плотным капюшоном рабыни, ко мне.

— Ты соблаговолишь надеть на меня твой ошейник, мой господин? О, спасибо тебе, мой господин! Спасибо тебе! Я хочу твоего ошейника! Я прошу твоего ошейника! О, пожалуйста, господин, надень твой ошейник на меня! Закуй меня в ошейник! Я — твоя!

Мне очень нравилось, что бывшая мисс Хендерсон, которая была такой высокомерной девицей на Земле, стоит обнаженная передо мной, в качестве горианской рабыни и просит ошейник.

— Надень на меня ошейник, господин, — молила она. — Я — твоя!

Я откинул ее голову назад и грубо надел на нее ошейник.

— Спасибо тебе, господин! — выдохнула она. — Спасибо!

Я потянул ее за руки, приподняв с колен. Ее голова была отброшена. Я надел наконец на нее ошейник! Она носит мой ошейник! Я тряс ее в диком возбуждении. Она носит мой ошейник!

— Господин? — она задохнулась от страха.

Тогда я, сдерживая крик радости, скрутил ее и бросил на живот на изразцы у своих ног. Она лежала, испуганная, тяжело дыша, с руками у головы.

— Господин? — она спросила испуганно.

Я посмотрел на нее, распростертую у моих ног. Она, которая была когда-то высокомерной мисс Хендерсон на Земле, теперь лежала передо мной на животе, на изразцовом полу моего дома, обычная раздетая горианская рабыня. Я видел ошейник на ее горле. Он принадлежал мне и был застегнут. Я заковал ее в ошейник! Я владел ею!

— Господин? — снова спросила она.

Какое наслаждение давал мне ее вид в качестве моей закованной в ошейник рабыни!

Я подошел к ней и ногой перекатил с живота на спину. Она вздрогнула и раздвинула лодыжки, Я улыбнулся. Что за милая рабыня она была!

Я отступил назад, пройдя в середину комнаты. Затем я щелкнул пальцами, и она поползла ко мне и потом, нащупав мои ноги, встала на колени передо мной.

— Если я прогневала или оскорбила моего господина, — произнесла она, — пожалуйста, позволь мне ублажить и умиротворить его в интимной манере женщины-рабыни.

Я ничего не сказал.

— Я благодарю моего господина за его ошейник, — прошептала она. — Я безмерно счастлива носить его. Я буду бороться за то, чтобы быть достойной ошейника такого человека.

Ошейники, между прочим, могут восприниматься девушками совершенно по-разному. В частности, новые девушки, закованные в ошейник, сначала ощущая беспомощность, могут чувствовать себя в них несчастными. Например, они не могут снять его. Ошейники сделаны так, чтобы оставаться на горле. Девушка, глядя на себя в зеркале, видит, что ее горло сковывает то, что она в это время может воспринимать как позорный и унизительный, даже пугающий знак ее порабощения. Это может расстраивать и пугать ее. Некоторые девушки даже боятся покидать дом в ошейнике, опасаясь, что на улицах, без вуали, почти не одетые, в ошейнике, они могут умереть от стыда. Их иногда мягко заставляют выйти за ворота кнутом.

На улицах они встречают других девушек в ошейниках. Конечно, они носят ошейники, они — рабыни. Поэтому, вернувшись к своему хозяину, она больше не стыдится и спустя некоторое время почти не будет думать об ошейнике. Безусловно, она носит его. Он ей годится. Она — рабыня. Конечно, ошейник является символом рабства. Это никто не станет оспаривать. С другой стороны, то, как ошейник воспринимается, совсем другое дело.

Большинство девушек фактически рано или поздно начинают носить свои ошейники с удовольствием и гордостью. Во-первых, ошейник необычайно привлекателен, он подчеркивает и усиливает, по сути, красоту рабыни. Во-вторых, он почти ошеломляюще соблазнителен. Он может возбуждать мужчин и доводить их до исступления. Мало женщин возразят против этого, хотя, конечно, иногда рабыни боятся силы своих ошейников, зная, какой эффект их вид может произвести на мужчин. К тому же они знают, что не могут снять ошейник, и он отмечает их как беззащитный и подходящий объект, на который может быть направлена хищническая сила власти хозяев. Одновременно ошейник часто оказывает освобождающий эффект на сексуальность, женщины.

Девушка в палатке работорговца, например, раздетая и только что закованная в ошейник, будет злиться, и плакать, и кричать, и пытаться сорвать ошейник с горла. Но когда она обнаружит, что не может снять его, она приползет на животе по коврам к ногам работорговца, умоляя его овладеть ею, поскольку теперь она рабыня. Если она привлекательная, возможно, работорговец воспользуется ею. Если она выглядит недостаточно хорошенькой или слишком неуклюжей, он, вероятно, отошлет ее из своей палатки, чтобы она обратилась к его людям, чтобы найти того, кто захочет попользоваться ею. Когда она чему-нибудь научится, он может затем разрешить ей служить ему.

Если у него всего несколько девушек, он может «попробовать» ее перед тем, как выставить на торги. Это способно изменить цену за нее. «Освобождающий эффект», который ошейник оказывает на женскую сексуальность, интересен и сложен. Возможно, было бы уместно сказать несколько слово по этой проблеме.

Нося ошейник, девушка знает, что она — рабыня и, соответственно, вся полнота ее сексуальности, во всей беззащитности, утонченности и глубине, теперь подчиняется властным приказаниям и распоряжениям мужчин. Она также знает, что теперь от нее могут потребовать исполнения сексуальных обязанностей просто по щелчку пальцев ее хозяина. Более того, она знает, что ей не разрешат ни малейшего сдерживания или подавления, какого бы то ни было, своей сексуальности. Такие вещи просто не дозволены ей. Она — рабыня. Это состояние, с его уязвимостью и беспомощностью, необычайно возбуждающе для женщины. Она знает, что должна быть готова служить даже по малейшему сигналу. Это держит ее, как говорят горианцы, возможно, довольно вульгарно, «готовой в ошейнике».

Никто не сказал бы свободной женщине, к примеру, когда у него есть незанятая минутка: «Раздевайся и ложись на мех». Но, конечно, никто и дважды не подумает, прежде чем сказать такое рабыне. К тому же рабыня знает, что, когда господин приходит к мехам, ей следует ожидать его там, незащищенной и мягкой, страстно желающей, соблазнительной и любящей, принадлежащей ему. Для большинства женщин сама мысль о существовании в качестве женщины-рабыни преисполнена пугающего сексуального смысла. Они очень хорошо знают, какого рода вещи потребуются от них. И конечно, они не ошибаются. Если у них и были какие-то сомнения в этом, они будут быстро рассеяны, как только рабыни обнаружат на себе ошейник. Они не долго остаются в сомнении, что это такое — полностью быть рабой мужчины.

Необходимо понимать, конечно, что сексуальность рабыни вписывается в совершенную форму покорности, любви и служения. В ее сердце и уме эти вещи неразрывно, тонко и красиво переплетены. Ее сексуальность, которой распоряжается хозяин, иногда при помощи кнута, является в определенном смысле не более чем одним из аспектов и выражений ее полной подневольности. Она служит полностью и во всем. Однако в другом смысле все ее существование в своем роде является выражением глубины, сложности и красоты ее сексуальности. Она завязывает веревки сандалий своего хозяина; она взирает на него; она любит; она служит; она — женщина. Можно заметить, что рабыня в связи с этим эффектом ошейника освобождена от многих социальных воздействий, которым привержена свободная женщина. Свободная женщина, например, может опасаться, что мужчины узнают о ее сексуальной энергии. Они и думать не должны, что она, такое возвышенное существо, на кушетке превращается в неконтролируемую, жаждущую, вожделеющую слиниху.

У девушки-рабыни, с другой стороны, нет такой проблемы. Она знает, что принадлежит к категории женщин, в отношении которой не надо оказывать уважение, и оно не будет оказываться. Она, рабыня, предназначена быть послушным, сладострастным животным у края хозяйских мехов, а если позволят, на хозяйской кровати. Несомненно, она будет сурово наказана, если она не такая. Поэтому она свободна, не сдерживаясь, радостно, восхитительно проявлять свою сексуальность. Более того, она знает, что ее самые интимные действия и качества, вероятно, откровенно обсуждаются ее хозяином с другими, бывает, даже в ее присутствии. Соответственно, чем стыдиться своей сексуальной природы, она начинает вполне гордиться ею и часто соревнуется наперебой со своими сестрами по рабству, чтобы стать самой желанной рабыней в доме или в кругу подруг.

Девушка-рабыня, конечно, будет иметь много подруг. Это, безусловно, почти всегда девушки в таких же ошейниках, как и она. Друзья ее господина часто приводят с собой в гости своих собственных девушек, и с ними, после обслуживания мужчин, она может подружиться, болтая на кухне. Мужчины иногда могут обмениваться этими девушками между собой, но обычно они так не делают. Большинство хозяев с удовольствием владеют своими рабынями, особенно если они им нравятся. Она также может встречать девушек на улице, сталкиваясь с ними в ближайшей округе или когда она отправлена с поручениями. Девушка-рабыня почти никогда не имеет недостатка в подругах. Конечно, вероятнее всего, они такие же простые рабыни, как она сама. Женщины желают в глубине души быть красивыми, беспомощными, порабощенными животными, которыми владеют и командуют хозяева. Ошейник дает им ясно понять, что их мечта определена законом; что действительно их грезы, к их радости, стали реальностью. Они знают, что они на своем месте и останутся там. Они счастливы.

Стоит коротко отметить «усиливающий эффект» ошейника. Ошейник часто служит не только для того, чтобы высвободить женскую сексуальность и расковать глубину ее натуры, но он также ведет к их углублению и усилению. Осознавая себя бесправным животным, имеющим хозяина, принуждаемым к подчинению, кем-то, кто должен повиноваться во всем, кто должен целиком отдаваться своему хозяину, не утаивая ничего, рабыня может быть доведена до почти мучительно исступленных вершин оргазма, испытывая чувства и наслаждения, возможно, жестоко навязанные ей, о которых свободная женщина, в своей свободе, не может даже мечтать.

Еще одна причина, почему девушки склонны носить ошейник с удовольствием и гордостью, кроме привлекательности ошейника и его соблазнительности, редко упоминается. Она заключена в том, что ошейник в своем роде служит символом интересных различий среди женщин. Он, подобно закрепленному знаку собственности, свидетельствует о ценности товара, на котором прикреплен. «Достаточно красивая, чтобы быть в ошейнике» — таков горианский комплимент, хотя, возможно, довольно-таки грубый и такой, который, вероятно, никто не захочет сказать открыто в адрес и в лицо свободной женщине. «Ее ноги достаточно красивые, чтобы быть ногами рабыни» — таков другой такой же комплимент. Если свободная женщина услышала бы такой комплимент, она была бы шокирована. Но она может заинтересоваться, на самом ли деле она достаточно красива для ошейника и достаточно ли красивы ее ноги, чтобы быть ногами рабыни. И если потом, спустя какое-то время, она будет закована в ошейник, она получит ответы на свои вопросы. Обычно попадают в рабство самые лучшие, самые женственные и желанные женщины. Это вполне логично.

Для работорговца может существовать много опасностей, связанных с поимкой женщин для рабовладельческих рынков. Он не хочет идти на риск, если тот неоправдан. К тому же он должен заботиться о своей репутации. Когда работорговец ведет караван рабынь на рынок, он хочет, чтобы это была цепочка красавиц. Также, безусловно, очевидно, что он всеми силами стремится сделать на этих женщинах деньги. Таким образом, в его интересах представить на торги товар самого высокого качества, который он мог добыть. Так, ошейник является символом превосходного качества женщин. В сущности, он говорит: «Вот женщина, которую хотели мужчины. Вот женщина, которую мужчины сочли достаточно красивой и достаточно желанной, чтобы обратить в рабство». Девушка-рабыня, в тунике и ошейнике, дрожащая, стоит на коленях перед причудливо одетой, надменной, высокомерной свободной женщиной. Может быть, она ударит или пнет рабыню. Но кто из них на самом деле женщина высшего порядка? Многие горианцы верят, что это девушка, которая стоит на коленях на камнях.

Но «официально», конечно, функции ошейника просты. Он служит, чтобы отметить девушку как рабыню и указать ее хозяина. Конечно, истинная важность здесь состоит не в самом ошейнике, а в том, что он обозначает факт рабства. Это состояние также может быть выражено многими другими путями, например такими приспособлениями, как наручники или браслеты для ног и даже кольцо. Но я думаю, что не существует действительного соперника у ошейника.

Это очень весомое свидетельство рабства, особенно на девушке. Он красив, и шея кажется наилучшим местом для этого символа рабства. На горле он откровенно выставлен напоказ, чтобы все его видели. Можно с первого взгляда увидеть, что девушка — рабыня. К тому же шея красива, нежна и беззащитна. Каким подходящим он кажется здесь, на этом нежном, видном и уязвимом месте, сделанный из стали, кожи или цепи. Где еще на теле он может быть помещен, чтобы его неизбежность была бы более очевидной? Безусловно, тонкая шея диктует такое размещение. Но и психологически, куда его можно было бы поместить с большим преимуществом? Где еще на теле он может быть помещен, чтобы его надежность, эффективность и его значение были бы лучше донесены до сознания очаровательной пленницы?

Ошейник имеет и другие удобства. Например, он может быть полезен, чтобы водить рабыню, так как имеет кольцо, к которому можно прикрепить веревку или поводок с замком, который может быть пристегнут прямо к ошейнику. Он также полезен в сочетании с другими скобяными изделиями для привязывания ее к деревьям или к кольцу для рабов. К ошейнику можно привязать руки рабыни, и она не сможет защитить свою красоту от посягательств хозяина. Наконец, многие животные носят ошейники. У животных шея кажется естественным местом, чтобы поместить такое приспособление для опознавания и управления. Девушка-рабыня тоже, безусловно, животное, имеющее хозяина. Таким образом, кажется правильным, что она также носит это приспособление на этом же месте.

Я смотрел вниз, на рабыню передо мной. Она подняла ко мне голову.

— Спасибо тебе за ошейник, мой господин, — прошептала она. — Я — твоя, и я люблю тебя.

Я взял ее руки в свои и присел, подняв их и дотронувшись ее маленькими пальцами до моего лица.

— Мой господин снял маску! — сказала она удивленно. — Но это не имеет значения, — она невесело засмеялась, — ведь я надежно и хорошо закрыта капюшоном.

Я отпустил ее руки и встал перед ней. Она немедленно приняла позу угождающей рабыни. Я внимательно осматривал ее. Она была вполне красива, бывшая мисс Хендерсон, теперь всего лишь бесправная, безымянная рабыня у моих ног.

Затем я, взяв ее за подбородок, указал ей, чтобы она поднялась с пяток. Она проделала это, и ее тело от этого движения подалось вверх и вперед, что свело ее колени плотно вместе.

— Господин? — забеспокоилась она.

Я начал распутывать веревки капюшона.

— С меня снимут капюшон? — воскликнула она. — Но мой господин без маски!

Я освободил завязки. Я мог бы снять капюшон с нее.

— Мне разрешат увидеть лицо моего господина? — шепотом спросила она.

Она положила свои руки на мои. Ее губы дрожали.

— На самом деле? — снова спросила она. — На самом деле?

Она почувствовала мои руки у капюшона.

— Подожди немного, господин, — попросила она. — Позволь мне поцеловать сначала твои ноги!

Я разрешил это. Она опустила голову, капюшон рабыни свободно болтался на ней. Я почувствовал ее губы, целующие мои ноги.

— Я люблю тебя, мой горианский господин, — проговорила она. — Я люблю тебя, и я — твоя.

Затем она подняла голову со свободным капюшоном.

— Теперь сними с меня капюшон или не снимай, как пожелаешь, мой господин, — прошептала она.

Я взял капюшон двумя руками и закатал его вверх на дюйм вдоль ее лица. Теперь я мог снять его одним движением. Но пока он держался, она не могла видеть. Я посмотрел на нее.

— Я люблю тебя, и я — твоя рабыня, мой горианский господин, — прошептала она.

Я отбросил в сторону капюшон и быстро, держа ее левой рукой сзади за шею, закрыл ей рот, крепко прижав его правой рукой. Я боялся, что она может выкрикнуть мое имя и тогда будет необходимо снова наказать ее кнутом за подобную дерзость. Ее глаза поверх моей руки были безумными и недоверчивыми. Я держал ее рот плотно зажатым какое-то время, чтобы она могла собраться и успокоиться. Затем, когда ее дыхание стало ровнее, хотя все еще оставалось глубоким и быстрым, я освободил ее рот и отступил назад. Я видел в ее глазах испуг, смущение и неуверенность. Она молчала. Она не знала, что делать. Она не знала, как относиться ко мне.

Чтобы разрядить ситуацию, я пошел к стене и снял кнут с крючка.

— Ты? — спросила она. — Ты — мой горианский господин? Это ты проделал все это со мной?

— Да, — ответил я и встряхнул кистями горианского кнута для рабов.

— Сила, она была твоя? — спросила она.

— Да, — подтвердил я.

— И это ты заставил меня отдаваться тебе в качестве рабыни?

— Да.

— Я раздета, — проговорила она.

— Конечно, — подтвердил я.

Я увидел, что она хочет, отвернувшись от меня и закрывшись руками, скрыть свою наготу. Но она так не сделала. Она все еще не поняла, как должна вести себя со мной.

— Меня били кнутом, — проговорила она. — Это сделал ты?

— Да.

— Я была сильно избита, — заметила она.

— Конечно, — подтвердил я.

— Этот ошейник? — снова спросила она, трогая его.

— Он мой, — объяснил я.

— Твой?

— Да.

Я заметил, что она еще не назвала меня «господин», но я также заметил, что она осторожно воздерживалась использовать мое имя. Она была очень умной девушкой.

— Ты, конечно же, не снимешь с меня ошейник, — проговорила она.

— Нет, — подтвердил я.

— Конечно, ты понимаешь значение такого ошейника на Горе, — сказала она.

— Да.

— Я не могу сама снять его.

— Полагаю, нет, — согласился я.

— Тогда как мне освободиться от него? — спросила она.

— Никак.

— Он означает рабство! — воскликнула она.

— Да.

Она подалась назад и посмотрела на меня. Затем она засмеялась с довольно наигранным, принужденным весельем, как я подумал.

— Ну и шутка! — смеялась она. — Какая же я маленькая глупышка! На миг я подумала, что ты серьезно можешь держать меня как рабыню!

Я не потрудился ответить ей.

— Это шутка! — закричала она.

— Ты была раздета, закована в ошейник и наказана кнутом, — проговорил я. — Это кажется тебе шуткой?

— Нет, — внезапно рассердившись, сказала она, — не кажется!

— Похоже, ты возражаешь? — поинтересовался я.

— Нет, нет, — быстро произнесла она. — Конечно нет!

Я улыбнулся про себя. Насколько неуверенна она была в своем положении и состоянии. Рабыням, конечно, не дозволено возражать против того, что с ними делают. Она взглянула на меня.

— Теперь ты заставил меня говорить с тобой, как будто я — рабыня, — упрекнула она.

Я молчал.

— Твоя шутка зашла довольно далеко, — неуверенно сказала она, — теперь, пожалуйста, позволь мне встать, и сними с меня ошейник, и принеси мне мою одежду.

Я не двигался. Она оставалась на коленях.

— Ты же не можешь серьезно держать меня как рабыню, — выговорила она.

Я молчал.

— Ты не держал меня раньше как рабыню, — сказала она.

— Да, — согласился я.

— Вот видишь! — засмеялась она.

— Я не собираюсь повторять эту ошибку, — заявил я.

— Ты не можешь держать меня как рабыню! — закричала она.

— Почему нет? — поинтересовался я.

— Потому что я женщина с Земли, а ты мужчина с Земли! — воскликнула она.

— Мужчины Земли часто держали женщин Земли как рабынь, — ответил я. — Уверен, ты хорошо осведомлена об этом. Исторически рабство было одним из самых распространенных и успешных человеческих институтов. Самые лучшие цивилизации прошлого в сущности были основаны на рабстве. Даже сегодня на Земле рабство открыто практикуется во многих частях света, В других частях света есть мужчины, которые втайне содержат своих женщин как рабынь. Видя женщину на улице, часто трудно понять, содержится ли она в стенах своего дома как рабыня или нет. К тому же кто знает, каков будет будущий путь цивилизации на Земле. И не исключено, что рабство может снова стать широко распространенным и важным компонентом в общественном устройстве даже в технологических обществах, Будущее трудно угадать.

— Значит, тот факт, что я — женщина Земли, а ты — мужчина Земли, не защитит меня, — сказала она.

— Конечно нет, — ответил я, — не более чем он защищал других женщин Земли, которые за последние века оказывались обращенными в рабство.

— Понятно, — сказала она.

— Кстати, — заметил я, — я отметаю не только твою точку зрения как очевидно ложную, но также и предположение.

— Предположение? — не поняла она.

— Насчет того, что я — мужчина Земли, а ты — женщина Земли.

— Но мы, несомненно, с Земли! — воскликнула она.

— Это правда, что планета, на которой мы родились, — Земля, — ответил я. — И это все, о чем ты можешь подумать?

— Нет, — сказала она.

— Что еще?

— Не знаю, — проговорила она. — Трудно говорить с тобой, когда я раздета и стою на коленях!

— Наша подлинная сущность теперь изменилась, — высказался я. — Мы сейчас жители Гора.

— Нет! — воскликнула она.

— Ты потеряла свои права и привилегии женщины Земли, когда в горианском загоне для рабов твое красивое бедро было заклеймено.

— Пожалуйста, не говори так открыто о моем теле, — попросила она.

— Я буду делать, что хочу, — возразил я.

Она опустила голову, не ответив.

— Тогда ты стала всего лишь девушкой Гора и рабыней, — продолжал я.

Она взглянула сердито.

— И мне кажется, я припоминаю, — продолжал я, — как на улице Извивающейся Рабыни ты выкрикивала, признаваясь мне, что та, что в моих руках, ничто, а только горианская девушка-рабыня.

Она хмуро посмотрела на меня и закусила губу.

— И, как я припоминаю, — я продолжал, — она кричала, что она — моя.

Теперь она была в ярости.

— Ты забыла? — спросил я.

— Нет, — ответила она.

Я был доволен, видя, что она слишком умна, чтобы лгать мне.

— Но как бы ты ни желала рассматривать эти проблемы, — сказал я, — для меня мало разницы, считаем мы себя землянами или горианцами.

Я посмотрел на нее, обнаженную передо мной, и потрогал пальцами кнут для рабов.

— Наше нынешнее положение, — заметил я, — в любом случае остается без изменения.

— Как мужчина-землянин мог бы владеть женщиной Земли, так же и ты мог бы владеть мною на Горе? — спросила она.

— Да, — ответил я.

— Можно мне встать?

— Нет!

— Ты не можешь владеть мною! — закричала она.

Я не удостоил ответом такое глупое утверждение. Разве она не знала, что является заклейменной, закованной в ошейник горианской девушкой-рабыней?

— О, я знаю, что ты мог бы владеть мной, — нервно засмеялась она, — но я знаю, что ты не захочешь владеть мной.

— Почему же? — поинтересовался я.

— Ты знаешь меня с Земли, — ответила она.

— Это сделает обладание тобой еще более забавным, — заметил я.

— Забавным? — повторила она.

— Да, забавным, — сказал я, — моя красавица.

— Твоя красавица? — переспросила она.

— Да, — подтвердил я, — моя красавица.

— Ты говоришь обо мне так, как будто я — рабыня, — обиженно проговорила она.

— Ты — рабыня.

— Но ты освободишь меня! — воскликнула она.

— Если бы мои намерения были таковы, — возразил я, — разве не странно, что я только что надел на тебя ошейник?

— Но это, несомненно, была шутка, жестокий розыгрыш, — сказала она.

— Потрогай ошейник, — посоветовал я.

Она подняла к нему руки.

— Он тяжелый или неудобный? — спросил я.

— Нет.

— Это женский ошейник, — пояснил я. — Но он плотно пригнан, сделан из твердой стали и надежно заперт.

— Да, — признала она.

— Ты уже носила такие ошейники раньше, не так ли?

— Да.

— Ты знакома с ними и их назначением? — спросил я.

— Да.

— Я предлагал снять его с тебя? — снова задал я вопрос.

— Нет.

— Ты можешь снять его? — поинтересовался я.

Она взглянула на меня.

— Попробуй, — предложил я.

Она трогательно старалась справиться с ошейником. Потом, через какое-то время, она прекратила свои бесполезные попытки.

— Нет, — сказала она, держа пальцы на запертом, неподдающемся ошейнике. — Я не могу снять его.

— Теперь ты можешь убедиться, — предположил я, — что он надежно застегнут на тебе.

— Я знаю, что он застегнут на мне, — воскликнула она. — Я не могу снять его!

— Что это за ошейник? — спросил я.

— Ошейник рабыни! — закричала она.

— Точно, — подтвердил я.

— Это не шутка? — всхлипнула она.

— Нет.

Она испуганно посмотрела на меня.

— Ты начинаешь раздражать меня, — проговорил я. — Возможно, тебя следует выпороть.

Она отшатнулась.

— Но ты привел меня в наш дом, — сказала она.

— Не в наш дом, — поправил я, — в мой дом.

— Ты станешь держать меня как рабыню в том самом доме, где я когда-то была свободна? — спросила она.

— Да, — ответил я. — Но я внес определенные улучшения, например решетки и разные охранные приспособления. Также я оборудовал новую и более прочную конуру для тебя и новое кольцо для рабынь у подножия своей кровати.

Она с ужасом посмотрела на меня.

— Я очень надеюсь, что тебе они понравятся, — проговорил я.

— Что ты за человек?

— Тот, кто будет полностью владеть тобой, — ответил я.

— Следует ли мне понимать, — начала она, — что ты и в самом деле решил содержать меня как рабыню?

— Выбор уже сделан, — ответил я. — Он был сделан очень давно.

— И что ты выбрал? — спросила она.

— Ты что, дурочка? — ответил я вопросом на ее вопрос.

— Я не глупая, — сказала она.

— Ты разговариваешь как тупица, — заметил я.

Интересно, подумал я, не глупа ли она. Если так, это значительно снизит ее ценность. Я почувствовал, как нарастает усталость от ее словесной перепалки, ее глупостей, ее протестов. Она думает, что она — свободная женщина? Возможно, скоро ей придется напомнить, что она — рабыня. Это просто сделать.

— Это Гор, — произнесла она. — Выбор, конечно, полностью за тобой. — Она сердито посмотрела на меня. — Что ты выбрал для меня?

— Как ты думаешь?

— Свободу, — ответила она, — уважение, честь, достоинство.

— Нет. — Я был краток.

— Рабство? — спросила она.

— Да.

— Полное рабство? — уточнила она.

— Да, — сказал я ей, — полное и окончательное рабство.

— Я думаю, ты, должно быть, знаком с характером и волей, умом и силой женщины Земли, — заявила она и встала на ноги. — Сними с моего горла этот ошейник, приятель. Сейчас же!

Я смотрел на нее.

— Я не боюсь твоих запугиваний, — сказала она и добавила: — Джейсон.

И тут она закричала, получив удар горианским хлыстом по обнаженному телу, отлетев через комнату и ударившись о стену. Она в ужасе смотрела на меня, упав.

— Ползи на середину комнаты и ляг там на живот, — приказал я.

Она быстро сделала это.

— Вот разговор, который ты понимаешь, маленькая рабыня, — сказал я.

Она лежала у моих ног, вздрагивая, ничком, положив руки у головы.

— Я позволю тебе поцеловать меня, — проговорила она. — Я даже разрешу тебе заняться со мной любовью!

Я смотрел на нее. Я был в бешенстве. Она была дерзкой рабыней.

— Позволь мне быть твоей наемной работницей, — сказала она. — Я даже хочу быть твоей наемной любовницей. Тебе не надо платить мне много. Тебе вообще не надо ничего мне платить! Я буду работать на тебя даром! Позволь мне быть твоей служанкой для любви. Иногда я даже буду служить тебе, как рабыня.

— Что я когда-то надеялся увидеть в тебе? — спросил я ее. — Что интересного ожидал я найти в тебе?

Я провел кнутом по ее боку, и она задрожала.

— Конечно, — заметили, — ты довольно-таки хорошенькая в простом и рабском понимании.

Я продолжал вести кнутом по ее телу, и она тихо плакала, беспомощная, на изразцах передо мной.

— Интересно, — говорил я, — сколько я мог бы получить за тебя? Такую хорошенькую, глупую, никчемную, бессмысленную, отвратительную маленькую рабыню?

Она тихо плакала.

— Ой! — проговорила она.

— Хотя ты все-таки имеешь нужные для рабыни рефлексы, — заметил я. — Это, несомненно, могло бы увеличить твою цену.

Она закричала от стыда, прижавшись щекой к изразцам и царапая их ногтями.

— Я думаю, что выставлю тебя на продажу, такую хорошенькую, глупенькую маленькую грубиянку.

— О! — вскрикивала она.

— Ты возбудилась в своем ошейнике, маленькая нахалка? — сердито спросил я.

— О! — кричала она. Затем она принялась рыдать. Ее слезы капали на изразцы.

— Но прежде, чем ты можешь быть выставлена на торги, — сказал я, — ты должна усвоить кое-какие уроки, которые ты, очевидно, раньше не сумела понять. Я преподам тебе урок положения и состояния горианской девушки-рабыни.

Она содрогнулась от страха. Сейчас она увидела на изразцах перед собой мягко качающиеся тени от пяти распущенных плетей горианского хлыста для рабынь.

— Ты не станешь бить меня кнутом, — проговорила она. — Безусловно, не станешь бить меня!

Я, разозленный ею, яростно ударил кнутом по ее красивому телу. Она изогнулась, закричала и завертелась, перевернулась под кнутом, с живота на спину, потом на бок и снова на спину, снова на бок и на спину, стараясь увернуться от ударов. Она рассердила меня. Она осмелилась даже произнести мое имя. Затем она легла передо мной на спину, выпрямив ноги и вытянув руки.

— Пожалуйста, господин, — плакала она, — не бей меня больше!

— Как ты назвала меня? — спросил я.

— Господин, — повторила она. — Господин. Господин!

— Почему? — спросил я.

— Потому что ты — мой господин! — ответила она. — Потому что ты — мой господин!

— Ты уверена в этом?

— Да, господин.

— У тебя есть какие-то сомнения в этом? — поинтересовался я.

— Нет, господин, — ответила она. — Нет, господин!

— Кто ты?

— Рабыня! — закричала она.

— Чья рабыня? — снова спросил я.

— Твоя, — заплакала она, — твоя, господин!

Тогда я позволил ей подняться на колени, и она стояла передо мной, целуя мои ноги.

— Ты не кажешься такой самовлюбленной и заносчивой, какой была до этого, — проговорил я.

— Да, господин.

— Возможно, ты теперь немножко больше узнала о своем рабстве, — заметил я.

— Да, господин.

— О чем ты мечтаешь?

— Как угодить моему господину, — сказала она.

— Ответ правильный.

— Спасибо тебе, господин, — отреагировала она.

— Подними голову, — велел я.

Она послушалась, испуганно глядя на меня.

— Встань на четвереньки и отвернись от меня, — приказал я.

— Да, господин, — послушалась она.

— Ты произнесла мое имя, — проговорил я. — Странно, что ты, горианская девушка-рабыня, могла сделать такую ошибку.

— Да, господин, — призналась она, — но я за это была хорошо наказана кнутом.

Тогда я снова ударил ее хлыстом.

— Ой! — вскрикнула она.

— Возможно, тебя следовало бы убить, — произнес я.

— Прости меня, господин, — попросила она. — Пожалуйста, не бей меня, господин.

— Ой! — снова в отчаянии воскликнула она, в то время как хлыст без промедления ударил ее.

— И ты была небрежна в проявлении почтения, — заметил я.

— Да, господин, — согласилась она, — прости меня, господин.

Я снова ударил ее.

— Ты думала, такие вещи останутся незамеченными? — спросил я у нее.

— Нет, господин, — ответила она. — Прости меня, господин.

— И ты была дерзкой, — добавил я.

— Да, господин, — сказала она. — Прости меня, господин!

Я снова ударил ее.

— Ты ожидала, что твоя дерзость пройдет незамеченной?

— Нет, господин. Пожалуйста, пожалуйста, прости меня, господин! Ой! — закричала она от боли, получив еще один сильный удар хлыстом.

Ее голова была опущена. На изразцах были слезы.

— Что мне делать с тобой? — спросил я.

— Я — твоя рабыня, — ответила она. — Ты можешь делать со мной, что хочешь.

— Мне это известно, — проговорил я.

— Да, господин.

— Почему ты была дерзкой?

— В таком положении трудно говорить, — сказала она.

— Говори, — приказал я.

— Когда я узнала тебя, то подумала, что могу использовать твою слабость и победить тебя. В этом для женщины есть определенное наслаждение, потому что тогда она становится немного мужчиной, хозяином, хотя в глубине души она знает, что это не так. К тому же ей нравится мучить слабых мужчин, мужчин слишком мягких, чтобы надеть на нее цепи, которые она жаждет носить. Разумеется, такие удовольствия мелкие и пустые, и мы в глубине души знаем это. Каждый пол имеет свое место и ни один не будет счастлив, пока не займет его. Место мужчины быть хозяином; место женщины — служить ему. Горианские мужчины, конечно, не считают нужным терпеть наш вздор. Они быстро ставят нас на место. Они делают из нас рабынь. Не будь ты с Земли, я бы не осмелилась вести себя так. Увидев тебя, помня тебя с давних пор, мне не пришло в голову, что я стою на коленях перед тем, кто стал в действительности горианским мужчиной. Жаль, что я не поняла этого раньше. Я бы уберегла себя от большой боли. Женщины ввязываются в битвы, которые стремятся проиграть. Мы хотим, чтобы нас сокрушили и завоевали. Вот почему мы боремся. Если мы не будем протестовать и бороться, какая ценность для мужчины, спрашиваем мы себя, будет в нашем покорении? Но конечно, мне не следовало бороться с тобой. Я только девушка-рабыня, девушка, уже закованная в ошейник и покоренная. Я не свободная женщина. С моей стороны было самоуверенностью позволить себе проявлять тщеславие свободной женщины. Я — рабыня. Мне следовало бы покориться тебе немедленно и полностью. Прости меня, господин. Я надеюсь, что ты позволишь мне жить.

Я рассматривал ее. Она была хорошенькая, в моем ошейнике, стоящая на четвереньках.

— Можно мне дальше объяснить свое поведение, господин? — спросила она. — Это может заставить тебя отнестись ко мне не так сурово.

— Говори, — разрешил я.

— Я хочу быть рабыней, — начала она. — Я боялась, что ты освободишь меня. Вот поэтому-то я противилась тебе. Именно таким образом я пыталась спровоцировать тебя на мое завоевание. Я пыталась разозлить тебя, чтобы ты мог сделать из меня твою рабыню и уверенно содержать меня в этом качестве.

— В этом не было необходимости, — заметил я.

— Теперь я хорошо понимаю это, господин, — ответила она. — Однако тогда я не знала этого.

Я промолчал.

— Мое поведение, каким бы глупым оно ни было, было вызвано желанием остаться в рабстве, — прошептала она, — может быть, теперь ты будешь более снисходителен к своей девушке.

— Итак, ты желаешь быть рабыней?

— Да, господин, — ответила она, — страстно.

— И ты рабыня, — сказал я.

— Да, господин, — подтвердила она, — совершенно.

— Ты думаешь, что ты свободна или что у тебя есть хоть какие-то права?

— Нет, господин. Я знаю, что такие заблуждения не дозволяются горианской девушке-рабыне.

— Ты не боишься своего рабства?

— Боюсь, господин, — ответила она, — и иногда мы ужасно боимся неопределенностей и ужасов рабства, но такие вещи делают более богатым наш опыт, добавляя к нему особый вкус и остроту, делая его более значимым. К тому же без этого мы не были бы в настоящем рабстве, к которому стремимся.

— Итак, ты принимаешь все страдания и ужасы рабства? — уточнил я.

— Охотно и радостно, господин, — ответила она, — а если мы приняли его без восторга и с дрожью, то теперь должны принять его, так как мы — рабыни.

— Тебе нравится быть рабыней? — снова спросил я.

— Да, господин.

— Ты ничего не стоишь, не так ли?

— Да, господин, — ответила она, — но я могла бы иметь определенную цену как рабыня мужчины. Я не знаю свою существующую рыночную цену.

Я тоже не знал ее настоящую рыночную цену. Такие вещи меняются каждый день. Они подвержены значительным колебаниям, являясь следствием многих факторов, таких как сама девушка, ее ум, воспитание и красота, деньги в хозяйстве, условия спроса и предложения. И даже рынок, на котором ее продают, и время года, когда она выставлена на торги. Девушка, которую продают на престижном рынке, утром перед продажей помещенная с другими красивыми обитательницами внутри выставочной клетки с хромированными и узорчатыми решетками, где она двигается и позирует по инструкциям будущих участников торгов, почти непременно получит большую цену, чем та, которую вытащили за волосы из набитой битком деревянной, сколоченной болтами клетки и бросили на платформу для торгов, или, скажем, чем та, которую продают с цементного, выставленного на всеобщее обозрение постамента на простом уличном рынке. Обычно девушки получают большую цену весной. Я мало сомневаюсь, что поиски рабынь на Земле усиливаются в определенное время года, чтобы пойманные девушки могли быть доставлены на весенние рынки. Многие земные девушки-рабыни на Горе, сравнивая документы, обнаруживают, что были проданы весной. Наиболее сообразительные из них понимают, что, вероятно, это не было простым совпадением. Тогда они глубже и лучше оценивают ум, методичность и организованность мужчин, которые сочли подходящим доставить их на Гор.

Внезапно я злобно ударил ее хлыстом. Она, получив удар, вздрогнула.

— Тебе это нравится? — спросил я.

— Нет, господин, — ответила она, — но мне нравится то, что ты можешь делать это со мной и станешь так делать, если я буду плохо угождать тебе.

Я обошел вокруг и встал перед ней.

— Жалкая маленькая проститутка, — сказал я.

— Да, господин, — ответила она.

— Ты побеждена?

— Да, господин, — произнесла она, — я побеждена.

— Полностью?

— Да, господин, полностью.

— Может мужчина уважать такую завоеванную женщину?

— Нет, господин, — проговорила она. — Но, возможно, я могла бы представлять для него интерес как завоеванная рабыня.

Я присел около нее. Она все еще стояла на четвереньках.

— Ты бедная рабыня, — сказал я.

— Да, господин.

— И все-таки, — продолжал я, подняв кнутом ее подбородок, — ты хорошенькая.

— Тривиально и по-рабски, — улыбнулась она.

— Да, — сказал я и добавил: — К тому же у тебя хорошие рабские рефлексы.

— Которые ты не находишь годными к использованию, мой господин, — прошептала она.

— Я думаю, не продать ли мне тебя, — проговорил я.

— Пожалуйста, не продавай меня, господин, — попросила она.

— Я продам, если захочу, — ответил я.

— Конечно, мой господин.

Я опустил кнут и, присев перед ней, продолжал разглядывать ее.

— Господин на самом деле думает продать меня? — поинтересовалась она.

— Да, — ответил я.

Она рассердила меня сегодня вечером. К тому же я думал, что видел ее сегодня вечером более объективно, чем когда-либо раньше. Теперь я смотрел на нее не более чем на милый пустяк.

— За меня дадут такую невысокую цену, — прошептала она, — что, может быть, господин оставит меня себе.

Я поднялся, держа кнут в руке. Я посмотрел на нее, стоящую на четвереньках передо мной. Что-то было в том, что она сказала. Вероятно, она не получит высокую цену. Возможно, она может быть оставлена по крайней мере на время. Пока большого смысла отсылать ее на рынок не виделось. К тому же она была хорошенькая, пусть даже и в тривиальном, рабском смысле. Да еще у нее были хорошие рабские рефлексы. Без сомнения, я мог бы найти ей применение внутри дома.

— Господин? — спросила она.

Я подошел к ней сзади.

— Господин? — повторила она испуганно.

Она знала, что сейчас ее могут ударить хлыстом.

— Я оставлю тебя по крайней мере на время, — сказал я, — посмотреть, как успешно ты будешь работать.

— Я приложу все старания, чтобы успешно справиться, господин, — воскликнула она радостно. — Я буду содержаться в полном рабстве? — спросила она, не смея повернуться.

— Да, — ответил я.

— Какое рабство или обязанности избрал для меня господин? — задала она вопрос.

Я посмотрел на ее позу.

— Может быть, рабство четвероного животного, — ответил я.

— Господин может поступить так, если пожелает, — проговорила она, — если это нравится ему или забавляет его.

В этой форме рабства, которая обычно используется в дисциплинарных целях или для развлечения хозяина, женщине не разрешается подниматься с четверенек. Одновременно ей не разрешается использовать речь, хотя она может обозначать свои потребности и желания при помощи таких средств, как подобострастие, стон или хныканье. Поскольку не разрешается использование рук (только как средство передвижения), она должна есть и пить из мисок, поставленных на пол, или, иногда, чтобы утолить жажду, она может воспользоваться разрешением лакать воду из луж или слизывать капли с изразцов. К тому же нередко ее приковывают цепью рядом с ногами хозяина, когда он обедает, чтобы он мог, если захочет, кидать ей объедки. Она также будет обучаться трюкам, выполняя которые она может быть представлена для развлечения гостей своего хозяина, например просить, лежать, переворачиваться и таскать его сандалии в зубах. И нет нужды говорить, что, когда хозяин захочет использовать ее сексуально, она примет позу самки животного.

Кстати, эта форма рабства часто налагается на захваченных в плен убар. И нередко убара спустя какое-то время, когда ей, лежащей на животе перед хозяином, дается минута, чтобы высказаться, умоляет вместо рабства четвероногого животного обучить ее непристойным искусствам и сладострастным танцам женщины-рабыни, чтобы она могла быть для своего хозяина не просто развлечением, а удовольствием для рабского угождения. Ее мольбы обычно удовлетворяются. Такие женщины становятся великолепными рабынями. Они, конечно, знают, что они могут в любой момент, когда пожелает хозяин, быть возвращены в рабство четвероногого животного.

Я подошел и встал перед девушкой.

— Можешь опуститься на, колени, — разрешил я.

— Спасибо тебе, господин, — радостно воскликнула она.

По крайней мере, ее не станут обращать в рабство четвероногого животного. Она взглянула на меня.

— Я люблю тебя. Я люблю тебя, мой господин, — проговорила она.

— Целуй кнут, — приказал я ей.

— Да, господин! — Она горячо поцеловала кнут еще и еще раз.

Бывшая мисс Хендерсон с Земли, стоящая обнаженной на коленях передо мной, теперь понимающая свое положение, моя рабыня в ошейнике, целовала мой кнут. Она счастливо посмотрела на меня.

— Ты думаешь, что ты хорошая рабыня? — спросил я.

— Нет, господин, — ответила она.

— Тебе нужно в ванную, — заметил я.

— Да, господин.

— Твое тело пахнет, — добавил я.

— Да, господин.

— Оно воняет, — уточнил я.

— Да, господин, — ответила она. — Прости меня, господин.

Ее прелестное тело и в самом деле воняло. В этом не было ничего удивительного, учитывая все, что с ней произошло, и побои, которым я подверг ее. К тому же оно было покрыто грязью и потом, грязь скаталась в маленькие катышки на ее светлой коже. В ее глазах были слезы. Тут я услышал шаги у двери.

— На живот, — приказал я ей.

Она быстро легла на живот на изразцы передо мной, положив руки у головы.

— Господин! — проговорила она.

— Лежи тихо, рабыня, — приказал я, — или ты будешь выпорота.

— Да, господин, — ответила она.

— Кто там? — спросил я.

— Это я, Лола, — услышал я в ответ. — Я принесла ваши вещи.

Она следовала за мной, отстав немного, в соответствии с моими инструкциями, чтобы дать мне время познакомить новую девушку с моим домом.

Я пошел к двери и, открыв ее, впустил Лолу. Она вошла, неся мое имущество, которое я брал в другой дом. Почтительно она встала на колени передо мной.

— Я на коленях перед моим господином, — сказала она.

— Можешь подняться, — разрешил я.

— Спасибо, господин.

— Положи мои вещи у стены, — приказал я. — И запри дверь.

— Да, господин. — Она выполнила все приказания и затем вышла в центр комнаты. Она посмотрела вниз на распростертую рабыню.

— Ну, что у нас здесь? — спросила она. — Хорошо прирученная, хорошо выпоротая рабыня?

Распростертая рабыня молчала, дрожа.

— Ну? — спросила Лола, внезапно злобно пиная девушку в бок.

— Да, госпожа, — закричала девушка. — Я хорошо прирученная, хорошо выпоротая рабыня!

— Мой господин знает, как обращаться с женщиной, — высказалась Лола.

— Да, госпожа, — ответила девушка.

— Ты помнишь, как ты, когда была свободной, отвела меня в доки и продала? — спросила Лола.

— Да, госпожа, — ответила девушка, — но теперь я тоже рабыня.

— Ты думаешь, из тебя получится хорошая рабыня? — задала вопрос Лола.

— Я буду стараться, отчаянно стараться, госпожа.

— Кто первая девушка? — снова спросила Лола.

— Я не знаю, госпожа, — воскликнула рабыня.

— Лола — первая девушка, — проинформировал я ее.

— Ты первая девушка, госпожа, — воскликнула рабыня, — ты — первая девушка.

— Ты когда-нибудь видела свой ошейник? — опять спросила Лола.

— Нет, госпожа, — ответила девушка. — Когда его надевали на меня, на мне был капюшон.

— Хотелось бы тебе увидеть его? — спросила Лола.

— Да, госпожа.

Лола вынула из сундука у стены зеркало, которое она низко опустила над изразцами, чтобы лежащая рабыня могла впервые увидеть ошейник, в который была закована.

— Он красивый, — выдохнула рабыня, касаясь его, — он красивый.

Я улыбнулся. Это был самый обычный ошейник, такой, который носят многие девушки на Горе. Но все-таки, безусловно, он был привлекательный. Он, как большинство ошейников для женщин, был задуман и для красоты, и для безопасности.

— Ты понимаешь значение ошейника для рабыни, не так ли? — спросила Лола.

— Да, госпожа.

— Ты неплохо в нем выглядишь, правда? — поинтересовалась Лола.

— Да, госпожа.

— Он тебе подходит, не так ли? — продолжала Лола.

— Да, госпожа.

— Здесь на ошейнике есть надпись, — сказала Лола. — Она гласит: «Я — собственность Джейсона из Виктории».

— Да, госпожа.

— Он будет хорошо служить, чтобы опознавать тебя, не правда ли?

— Да, госпожа.

— То, что на нем написано, — правда? — спросила Лола.

— Да, госпожа, — ответила девушка, — это правда.

Я заметил, как она вздрогнула от удовольствия. Спустя какое-то время Лола положила зеркало в сундук и закрыла его. Затем она подошла ко мне. Мы вдвоем рассматривали распростертую ниц рабыню.

— Она хорошенькая маленькая штучка, — проговорила Лола.

— Я надеюсь, она окажется удовлетворительной, — заметил я, — для тех целей, для которых она мне нужна. Для обычной рабыни и низкой рабыни, такой, что выполняет рутинную работу по дому и от которой требуется вся домашняя служба.

Лола взглянула на меня.

— Домашняя служба в горианском смысле, — уточнил я.

Лола засмеялась. Безусловно, чувственные возможности бывшей мисс Хендерсон с Земли следовало использовать. Как абсурдно было бы позволить таким покорным изгибам вянуть без дела.

— Каковы твои распоряжения, господин? — спросила Лола.

— Через два дня вечером, — сообщил я, — у меня будет маленький ужин здесь, ничего особенного, просто нечто для нескольких друзей. В основном обслуживание ужина берет на себя таверна Тасдрона, но будет много покупок и кухонной работы и для вас тоже.

— Понимаю, господин, — ответила Лола.

— Дом, естественно, должен быть идеально прибран, — добавил я.

— Да, господин, — откликнулась Лола.

— И я буду полагаться на тебя в смысле украшения дома, чтобы все выглядело праздничным, лампы, ленты, цветы и все такое.

— Да, господин, — ответила она.

— И еще позаботься, чтобы были какие-нибудь вкусности.

— Да, господин, — сказала она.

— Если не все будет великолепно, — предупредил я, — я буду недоволен.

— Господин будет доволен, — уверила Лола.

— Уже поздно, — заметил я.

— Что насчет нее? — спросила Лола, кивая головой в сторону лежащей ничком рабыни.

Мы подошли к тому месту, где лежала бывшая мисс Хендерсон. Я перевернул ее ногой и взглянул на нее сверху вниз.

— Она даже не знает, как лежать у ног мужчины, — отметила Лола.

Она присела и повернула руки девушки так, чтобы тыльная сторона покоилась на изразцах, а открытые ладони были беззащитно выставлены передо мной. Она также подняла ее левое колено, чтобы оно было согнуто.

— Вот, — произнесла она, — так лучше.

Существует, конечно, много способов для женщины лежать у ног мужчины. Лола, однако, выбрала одну из красивейших. Девушка испуганно взглянула на меня. Я обошел ее кругом и ногой снова повернул ее на живот.

— Что с ней надлежит делать? — спросила Лола.

— Вымой ее вонючее рабское тело, — велел я, — и затем устрой на ночь в конуре.

— Посмотри, — вдруг сказала Лола, — она без сознания.

Она нагнулась над девушкой.

— Она упала в обморок, — засмеялась Лола.

— Ей пришлось тяжело, — объяснил я. — Ей слишком много пришлось усвоить сегодня вечером.

— В ошейнике, — проговорила Лола, — девушка должна быстро учиться.

— Это правда, — согласился я и отвернулся.

Я устал.

— Господин, — обратилась ко мне Лола.

— Да.

— Как с ней обращаться?

— Ты — главная девушка, — разъяснили. — У тебя есть право кнута. Смотри, чтобы она хорошо работала.

— Строгая дисциплина? — уточнила Лола.

— Безусловно, — ответил я.

— Прекрасно, господин, — ответила Лола.

Я повесил кнут на крюк и устало пошел к лестнице.

— Господин, — позвала меня Лола.

Когда я поднялся наверх и остановился на площадке перед дверью в мою спальню, я повернулся, чтобы взглянуть на Лолу.

— Да, — проговорил я.

— Ты уверен, что, когда я вымою ее, ты не захочешь, чтобы я прислала ее в твою комнату?

— Нет, — ответил я. — Я не хочу ее видеть до вечеринки.

— Да, господин, — сказала Лола. — Господин?

— Да.

— Ты упомянул угощение.

— Да, — подтвердил я.

— А эта маленькая хорошенькая рабыня, — спросила Лола, указывая на лежащую без сознания бывшую мисс Хендерсон, — должна быть включена в угощение?

— Конечно, — ответил я.

20

ВЕЧЕРИНКА. ПОСЛЕ ВЕЧЕРИНКИ

— Еще кусочек ларма, господин? — спросила рабыня, стоящая на коленях позади меня.

Я повернулся и с того места, где я сидел, скрестив ноги, за низким столом, взял с серебряного подноса маленький хрустящий кружок жареного ларма с коричнево-медовым соусом. Я рассматривал рабыню. Она почтительно опустила голову. На ней был надет сделанный со вкусом наряд из голубоватого, в три слоя, газа, который пышно сидел на ней. Наряд доходил до бедер. Когда она стояла на коленях, я мог видеть, как великолепна ее грудь в этом наряде. Ее руки и ноги были обнажены. У нее были довольно темные волосы. Мой ошейник красиво выглядел на ее горле. Затем я снова обратил внимание на танцовщиц.

Их было трое — в голубом шелку и золоченых ошейниках. Лоле повезло договориться об их аренде только сегодня утром. Они принадлежали человеку, который направлялся в Порт-Кос, затем в Турмус и оттуда на остров Кос, где он намеревался выставить их на продажу. Лола обнаружила их в охранных клетках на пристани специй. Адрес их хозяина, который проживал в гостинице неподалеку, ей дал их смотритель. Они должна были отправиться на корабле на запад в Порт-Кос завтра днем. Сегодня вечером, однако, он был рад заработать на них какие-то деньги.

— Они красивые, — сказал Глико, купец из Порт-Коса, которому мы были так многим обязаны. Именно он, в сущности, организовал сопротивление прибрежных городов пиратам и догадался призвать отважного Каллимаха из Порт-Коса как боевого военачальника, человека, без чьих военных навыков и репутации на реке наши замыслы могли бы быть обречены на провал.

— Спасибо, — ответил я.

Я оглядел стол. За ним сидели семеро мужчин, включая меня: Глико, важный купец из Порт-Коса; Тасдрон, руководитель Виктории; Амилиан, командующий морскими силами Ара на реке Воск; Каллиодорос, капитан «Таис», и мои друзья, Каллимах и Майлз из Вонда, который взял с собой свою рабыню Флоренс. Раньше, как часть нашего развлечения, она сыграла на лире и спела для нас. Ее наградили теплыми аплодисментами, что, как я думаю, очень порадовало обоих: и застенчивую рабыню, и ее хозяина. Майлз из Вонда учил ее этим искусствам. Как свободная женщина, она, в сущности, была без образования. Теперь она приобрела дополнительные навыки, чтобы порадовать хозяина. Сейчас она стояла на коленях позади своего господина. На ней были желтая туника и ошейник.

Я наблюдал за Ширли, светловолосой роскошной рабыней, которую я забрал у Реджинальда с «Тамиры» во время битвы на реке. Она была одной из трех женщин, которых я получил после нашей победы над пиратами. Нам прислуживали Лола и бывшая мисс Хендерсон. Для этого вечера Лола, которая была главной девушкой, одела Ширли почти так же, как другую рабыню, только наряд Ширли был желтый. Последние несколько дней я держал Ширли в конуре в Виктории. Сегодняшним вечером я забрал ее домой, чтобы она могла помочь в обслуживании, и еще по одной причине. Она, стоя на коленях, наливала вино из узкого серебряного сосуда с высоким горлом в чашу Амилиана из Ара. В конуре, кстати, я осуществил для Ширли наказание кнутом, которое полагалось ей за то, что она без разрешения подняла голову на палубе «Тины». Горианские хозяева редко забывают такие детали, и девушки знают об этом. Это помогает поддерживать их дисциплину. Лола находилась на кухне, надзирая за закусками и обслуживанием. Ей пока не разрешено было показываться, а позднее она появится по моему требованию. Она знала, что каким-то образом будет вовлечена в мое развлечение.

Я снова обратил внимание на танцовщиц. Их движения были грациозны и благопристойны. Никто бы не мог опознать в них рабынь, разве что, конечно, по их ошейникам и по тому, что в танце они откровенно демонстрировали свою красоту мужчинам. Их движения были плавны и изысканны. Здесь могли бы присутствовать свободные женщины. Это соответствовало характеру моей вечеринки. Это не была вечеринка, на которой, скажем, женщины врага принуждались танцевать обнаженными и потом распределялись между победителями как рабыни, по прихоти командира или киданием костей. И это также не была одна из тех вечеринок, на которых определенное количество рабынь должно танцевать внутри круга равного числа свободных мужчин с кнутами. Девушки должны раздеваться под ударами кнутов и затем танцевать, двигаясь по направлению к мужчинам. Мужчина, который не принимает женщину, отгоняет ее назад кнутом. Одновременно женщина, которая не хочет танцевать в направлении мужчины, получает удары кнутом, пока не сделает так, как надо. Обычно в этой форме танца каждую женщину, танцующую для каждого мужчины, заставляют по крайней мере пять раз обойти круг. Таким образом, мужчины имеют шанс рассмотреть женщин и понять, какая из них их интересует. Нет нужды говорить, что проходит немного времени, и женщины отчаянно стараются понравиться мужчинам. Только когда она достаточно понравилась мужчине, ей разрешается выползти из круга танца на подушку своего хозяина на час.

Главная танцовщица напомнила мне чем-то рабыню Мельпомену, которая когда-то была леди Мельпоменой из Вонда. Она была похожа на Мельпомену фигурой; у нее были такие же темные волосы, цвет лица и высокие скулы, как у Мельпомены. Однако это была не Мельпомена. Я улыбнулся про себя. Я сомневался, что Мельпомена, в ком разожгли темперамент рабыни, могла бы танцевать в такой утонченной манере перед мужчинами. Даже если бы она пыталась сделать это, я думаю, какие-то выражения и легкие движения выдавали бы ее, противореча типу танца. Я рассматривал танцовщиц. Я думал, что если спустя какое-то время в будущем их страсть будет разбужена, тогда они тоже будут потеряны для этого типа танца. Таким образом, мне повезло, что у меня была возможность получить их сейчас. К тому же было ясно, что их хозяин будет внимательно следить за ними, пока не получит за них хорошую цену. Иначе что будет с ним, когда они выучатся в руках хорошего хозяина быть абсолютными рабынями.

Интересно, где теперь Мельпомена? Наблюдая тогда за ее танцем, я не сомневался, что она будет использована как танцовщица. Безусловно, требуется много времени, чтобы сделать из женщины хорошую танцовщицу. Она может проводить годы в низкосортных тавернах или танцуя на карнавалах, или даже как уличная танцовщица для соблазнения и использования на поводке, прежде чем ее умения разовьются до такой точки, когда она достаточно хороша, как говорится, чтобы танцевать перед убаром.

— Еще, господин? — поинтересовалась рабыня в голубоватом наряде из газа, в поблескивающем ошейнике, стоящая на коленях позади меня.

— Да, — ответил я.

Сервировочной вилкой она положила кусочки жареного боска и жареного сула на мою тарелку.

— Достаточно, девушка, — сказал я.

— Да, господин, — послушалась она.

На вечеринке присутствовали семеро музыкантов, которые играли для танцовщиц, игрок на чехаре, их руководитель, два игрока на калике, трое флейтистов и один игрок на каске. Тасдрон любезно привел их из своей таверны. Также он взял с собой бывшую земную девушку Пегги, которая была одной из его рабынь. Она была в короткой белой тунике и ошейнике. Она застыла поблизости, ожидая его. Однако я заметил, что она не может отвести взгляд от могущественного Каллимаха. Тасдрон и я согласились с уместностью ее присутствия на празднике.

Наконец музыка смолкла, и танцовщицы закончили выступление. Мы от души поаплодировали им. Они были великолепны. Они стояли перед нами в своих голубых шелках и золоченых ошейниках, опустив головы. Затем, улыбаясь, под еще один аккорд они повернулись и поспешили из комнаты, отправляясь на кухню, где их ожидал хозяин. Они были босоноги. На левой лодыжке каждой из них были золоченые браслеты. На кухне они снимут свои костюмы, чтобы не запачкать их. Затем они встанут на колени и будут покормлены с руки. Когда они закончат, их, нагих, оденут в плащи рабынь и, связав за шеи цепочкой, друг за другом отведут назад в их охранные клетки на пристани специй. Завтра днем на корабле, вместе с хозяином, их отвезут в Порт-Кос, оттуда через Турмус на остров Кос, в какой-нибудь город, возможно Телнус, где они будут выставлены на продажу. Теперь музыканты ненавязчиво создавали музыкальный фон.

— Она хорошенькая, — заметил Глико, указывая на рабыню в голубоватом наряде из газа, босоногую, с открытыми руками, которая почтительно прислуживала нам. Она опустила голову, покраснев.

— Тебя похвалили, — обратился я к ней.

— Спасибо, господин, — сказала она Глико, стоя на коленях с опущенной головой. — Девушка благодарна, если свободный мужчина находит ее приятной.

— Как ее имя? — спросил Глико.

— Я еще не дал ей имени, — пояснил я.

— Понятно, — ответил Глико.

— Ты можешь продолжать прислуживать, — велел я ей.

— Да, господин.

— Я предлагаю тост, — сказал Амилиан, поднимаясь.

— Тост, — отозвались мы.

Ширли поспешила обойти всех, убедившись, что в бокалах есть вино. Каллимах пил воду, но он позволил себе каплю вина, смешанную с водой, чтобы принять участие в церемонии провозглашения тоста. Между прочим, вино часто смешивается с водой в горианских домах. В основном из-за крепости многих горианских напитков. Однако те вина, которые подавались у меня, можно было употреблять и неразбавленными. Крепкие напитки на Горе принято подавать маленькими порциями. Мы встали. Музыканты прекратили играть.

— За Лигу Воска! — провозгласил Амилиан, командующий морскими силами Ара.

— За Лигу Воска! — с жаром подхватили мы.

Двое из мужчин за столом были те, кто поставил подписи под договором о Лиге Воска, торжественно утвержденным под праздничным шатром на причалах Виктории вчера в десять часов. Один из них — Глико, подписавший договор от имени Порт-Коса, другой — Тасдрон, глава Виктории, подписавшийся от имени Виктории. Всего девятнадцать городов стали членами Лиги: Турмус, Вен, Тетраполис, Порт-Кос, Тафа, Виктория, Файна, Рагнарз Хамлет, Хаммерсфест, Салпорт, Сейз, Сиба, Жасмин, Альфредов Мыс, Джортов Перевоз, Лесной порт, Искандер, Танкредова Пристань и Беловодье.

— За военно-морскую базу Ара! — воскликнул Каллимах, поднимая свой бокал и глядя на Амилиана.

— За военно-морскую базу Ара! — сказали мы.

— Я благодарен вам всем за вашу щедрость, — проговорил Амилиан. — Я жалею только, что мне не дозволили подписать договор от лица военно-морской базы Ара.

Нам хорошо была понятна его горечь. Посланники из Ара, хотя и присутствовавшие на подписании договора, произнося поздравления Лиге и одобряя ее намерения, не разрешили базе Ара подписать договор. Хотя это и было большим разочарованием для Амилиана и других людей с базы Ара, которые боролись вместе с нами, в общем, это не стало неожиданностью на реке. Ар уже имел достаточно сложностей с Салерианской конфедерацией на востоке и не приветствовал образование новой Лиги вдоль реки Воск. Безусловно, такая Лига повредит амбициям Ара на реке и в ее бассейне. Порт-Кос, конечно, не имел подобных сложностей в присоединении к Лиге. Это был независимый город со своими суверенными правами. Интересно, что ни посланники из самого Порт-Коса, ни от Салерианской конфедерации не присутствовали при создании Лиги. Казалось, они хотели выждать, чтобы понять, станет ли Лига эффективной действенной политической реальностью на реке Воск. Если она окажется таковой, мы полагали, у них будет еще достаточно времени озаботиться этим.

— За Порт-Кос! — произнес Тасдрон, поднимая свой бокал.

— За Порт-Кос, — воскликнули мы все и выпили вино.

— За Викторию! — провозгласил Глико, благодаря за честь, которую Тасдрон оказал его городу.

— За Викторию! — подхватили все мы и от души выпили за это. Я почувствовал слезы на глазах.

— Что случилось? — спросил, улыбаясь, Каллимах.

— Это дым, — ответил я, — от ламп.

— Нет, — он улыбался, — это потому, что Виктория — твой город.

— Амилиан! — хрипло позвал я, пытаясь скрыть свои чувства.

— Да? — откликнулся он.

— Я долго готовился отдать тебе подарок, который сберег для тебя.

— Неужели? — удивился он.

Ширли, вздрогнув, поставила вино и встала на колени перед Амилианом.

— Я взял ее у Реджинальда, капитана «Тамиры», — пояснил я.

— Мне это известно, — отозвался Амилиан.

— Она нравится тебе? — спросил я.

— Да! — ответил он.

— Она твоя! — воскликнул я.

Рабыня быстро опустила голову и стала целовать ноги Амилиана.

— Мой господин, — говорила она, признавая его своим новым хозяином.

— Мои благодарности! — сказал Амилиан.

— Пустое, — ответил я, — она всего лишь рабыня.

— Она стоит по крайней мере десять серебряных тарсков, — заметил Тасдрон.

Это воодушевило меня, так как Тасдрон был вполне опытен в определении стоимости женщин-рабынь. Как владелец таверны, подающей пагу, он, безусловно, покупал и продавал многих. Это был сорт товара, с которым он был хорошо знаком. Мне показалось вполне возможным после размышлений, что чувственная Ширли, выставленная искусным аукционистом на торги, могла принести хорошую сумму в десять серебряных тарсков.

За столом поаплодировали мне, стуча себя по левому плечу в манере горианцев. Один из лучших подарков, какой можно подарить мужчине, это, безусловно, красивая женщина.

— Но милостиво разреши ей продолжать прислуживать, — попросил я. — Ты можешь забрать ее домой сегодня вечером, когда будешь уходить.

— Очень хорошо, — ухмыльнулся он.

Я бросил ему узкий восемнадцатидюймовый черный ремень.

— Это понадобится, когда ты будешь забирать ее домой сегодня вечером, — пояснил я.

— Спасибо, — поблагодарил он меня.

Когда сегодня вечером он станет покидать мой дом, она, конечно, не будет носить ошейник и, очевидно, окажется обнаженной. Ремень будет полезен, чтобы связать ее руки за спиной. Несомненно, тогда не возникнет опасности, что ее примут за свободную женщину. Она будет продолжать носить клеймо рабыни — маленькое и прекрасное, глубоко выжженное на ее левом бедре.

— Где тебе полагается сейчас быть, девушка? — спросил Амилиан.

— На кухне, господин, — ответила она.

— Ну, тогда, — заметил он, — беги на кухню.

— Да, господин, — проговорила она и, вскочив, убежала.

За ней отправилась прелестная маленькая рабыня в голубоватом газе. Несомненно, они обе скоро должны были принести следующее кушанье — смешанные десерты. А за ними последуют черное вино и ликеры.

— Давайте сядем, — предложил я.

Затем я подал знак музыкантам и они снова начали играть.

Я повернулся к Майлзу из Вонда:

— Каковы твои планы?

— Я отправляюсь в Турмус, — ответил он, — где у меня есть контакты. Там я договорюсь о займе и с этими деньгами вернусь в Вонд, чтобы заново построить сожженные дома на моем ранчо.

Я взглянул на Флоренс. Она стояла на коленях в своей желтой тунике и ошейнике за спиной Майлза из Вонда. Туника и ошейник — все, что было на ней надето. Рабыням положено мало одежды.

— Я буду содержать ее в моих поместьях рядом с Вондом, — сказал он. — В этом не будет проблем. Она надежно заклеймена и закована в ошейник.

— Ты поселишь свою рабыню в Виктории, — поинтересовался я, — пока будешь путешествовать в Турмус?

Флоренс показалась испуганной.

— Нет, — ответил он, — я возьму ее с собой.

Теперь она выглядела успокоенной и счастливой. Я усмехнулся. Тогда Флоренс с упреком посмотрела на меня и улыбнулась. Затем она положила голову на плечо своему хозяину.

— Ты заранее намеревался отдать Ширли Амилиану? — спросил Каллимах.

— Да, — подтвердил я.

— Но ты хотел бы сделать это позже вечером? — уточнил он.

— Да, — признался я.

— Не бойся своей чувствительности, — сказал он.

Он понял, что я, смущенный слезами, которые показались на моих глазах после тоста за Викторию, решил отвлечь внимание, преподнеся подарок своему другу Амилиану.

— Я носил оружие, — заявил я. — Я сражался.

— Иногда слезы идут солдату, — объяснил Каллимах. — Солдат — человек сильных страстей и эмоций. Многие мужчины не могут понять глубину его души. Не пугайся своих чувств. В солдате есть цветы и штормы. И то и другое — часть его, и каждая — настоящая. Прими обе. Не отвергай ни одну.

— Спасибо тебе, Каллимах.

— А, закованные рабыни! — радостно воскликнул Глико.

Две девушки появились из кухни: рабыня в голубоватом газе, которой я еще не дал имя, и другая — в желтом, которую я звал Ширли, теперь принадлежащая Амилиану. Я не знал, какое имя он выберет для нее. Каждая девушка несла поднос с десертами. На каждой были две легкие, изящные и сверкающие цепи, одна из которых, около двадцати дюймов длиной, при помощи ножных браслетов соединяла лодыжки, а другая, около восемнадцати дюймов длиной, ограничивала запястья с аккуратно застегнутыми браслетами. Они приблизились, красивые и порабощенные, неся свои подносы, чтобы обслужить нас, двигаясь грациозно и женственно, соразмеряя движения с длиной их цепей. Раздался неясный гул удовольствия и одобрения за столом. На закованных в цепи красавиц смотрели сильные мужчины.

Девушки, несущие подносы, встали на колени перед столом.

— Десерты, господа, — объявила девушка в голубом наряде.

Затем, поднявшись, они начали прислуживать гостям. На одном подносе была разная выпечка, на другом — множество маленьких, приправленных специями пирожных.

— Выпечку, господин? — спросила девушка в голубом наряде.

Я взглянул на нее. Ее маленькие руки держали поднос. На ее крошечных красивых запястьях были надеты браслеты, надежно застегнутые. Цепь под подносом свободно свисала между браслетами. За ней, стоящей на коленях на изразцах, лежала цепь, соединяющая лодыжки.

— Можешь обслуживать еще кого-то, — сказал я, взяв маленькое пирожное с подноса.

— Да, господин, — проговорила она. — Спасибо, господин.

Она поднялась, чтобы обслужить Майлза из Вонда. По диагонали через стол, справа от меня, новая соблазнительная рабыня Амилиана стояла на коленях перед ним. Он облизывал губы. И я подозреваю, что это не угощения на ее подносе вызвали такую реакцию. Пожалуй, он в первый раз увидел, как красива она в цепях.

— Спасибо тебе за пирожное, господин, — сказала Флоренс Майлзу из Вонда.

Обслуживая, девушки, конечно, игнорировали Пегги и Флоренс. Казалось, что их тут нет. Они были всего лишь рабыни. Но, конечно, Майлз из Вонда и Тасдрон из Виктории, их хозяева, давали им еду со своих тарелок. Флоренс хорошо ела, а Пегги едва ли притронулась вообще хоть к чему-то. Она с трудом могла оторвать взгляд от могущественного Каллимаха. Иногда ее рука тянулась к нему, но она, девушка с Земли и рабыня, не смела дотронуться до него.

Выпечка была вполне хороша. Я был очень доволен тем, как Лола приготовила еду. Все было просто, вкусно и без претензий.

— Великолепно, — похвалил Тасдрон, беря маленькое пирожное.

— Спасибо, — отозвался я.

Я поднял глаза и оглядел комнату. Разноцветные ленты выглядели празднично, лампы были красивы, и яркие цветы, в основном цветущий ларм, веминия и териотроп, были прекрасны и душисты. Лола постаралась на славу.

— Танцовщицы были очаровательны, — заметил Глико, подняв ложечку над маленькой порцией желтого ароматного десерта. — Возможно, я могу нанять их для моего собственного ужина в Порт-Косе раньше, чем их клетки отправятся в Турмус и дальше в Кос.

— Мне приятно, — откликнулся я, — что ты не нашел их негодными.

— Это интересный вариант танца, — заметил он, снова опуская ложечку в крем, — при котором женщины освобождают свою чувственность раньше, чем мужчины научат их носить ошейники.

— Да, — согласился я.

Я снова наблюдал за двумя рабынями, продолжающими в своих цепях обслуживание гостей. Они тоже были частью развлечения, так же, как музыка ансамбля Тасдрона на заднем плане. Горианское представление о развлечении, возможно, проще и интереснее, чем, без сомнения, у многих представителей других культур. Например, горианец может наслаждаться, наблюдая, как рабыня надевает или снимает тунику. Он может получать удовольствие, видя, как женщину заковывают в цепи, а затем снимают их, каждый раз показывая ее беззащитность. Он может радоваться, наблюдая за работающей обнаженной рабыней в кухне, убирающей, стирающей или шьющей. Я думаю, это потому, возможно, что ему нравится быть с ней и он находит ее ценной и красивой. Я предупредил Лолу заранее, что маленькая рабыня в голубоватом наряде должна быть включена в развлечение. И как восхитительно и тонко Лола выполнила мое задание! Она даже заставила маленькую рабыню объявить десерт для гостей. Я рассматривал цепи на маленькой рабыне в голубоватом наряде. Как они были красивы на ней! Я думал, понимает ли она, что, таким образом, она не только прислуживает, но и является приятной частью нашего развлечения. Вероятно, она должна понимать это. Без сомнения, она слышала гул удовольствия и одобрения, который разнесся над столом с ее появлением. На более утонченных горианских банкетах, кстати, обслуживающие рабыни меняют наряды и украшения, а иногда и цепи с каждым новым блюдом, и наряды и украшения соответствуют различным блюдам. Я улыбнулся про себя. Лола надела на двух рабынь цепи для подачи десерта. Это казалось восхитительным и тонким намеком. Девушки-рабыни знают, что для некоторых мужчин и, может быть, для любого мужчины в определенное время, они на самом деле есть и будут только ничего не значащими вкусными десертами. В конце концов, они рабыни.

— Господин? — обратилась ко мне маленькая закованная рабыня в голубоватом наряде.

Я взял другое пирожное и движением руки отпустил ее. Она подошла снова к Майлзу из Вонда.

— Пожалуйста, господин, вон то, — попросила Флоренс.

Он взял указанное пирожное с подноса, дал ей и продолжал разговаривать с Тасдроном.

— Спасибо, господин, — проговорила Флоренс и, опустившись на колени за его спиной, начала есть пирожное.

Надетые на двух рабынь цепи не сильно сковывали их движения, да и не предназначались для этого. Как многие виды заковывания на Горе, их цепи были изначально эстетичны и символичны. В таком мире, как Гор, цепи применяются гораздо реже в целях удерживания, чем могло бы ожидаться. Например, девушки клеймятся и заковываются в ошейники, и их мир — это мир, где институт рабства принят и уважаем; в нем нет, в сущности, места, куда бы им бежать, нет места, куда пойти. С другой стороны, цепи действительно держат, и это их основное символическое значение. Девушка знает, например, что цепь будет держать ее точно там, где хозяин решил оставить ее; она останется там; она прикована там; такова его воля, которая определила это; она — только рабыня.

Так же как женщина может быть закована в цепи разными способами и горианцы могут быть изобретательны в этом, точно так же может быть много причин для надевания цепей. Чтобы предотвратить побег или кражу, — это только одна из причин. Рабыня также может быть закована в цепи в поучительных целях, чтобы напомнить ей, что она — рабыня. Девушка может быть закована в цепи в какой-нибудь определенной позе, чтобы унизить ее. Она может быть закована и в качестве наказания или в дисциплинарных целях. И также она может быть закована просто потому, что так захотел ее хозяин.

Существует множество причин, по которым женщина может быть закована в цепи. Сегодня вечером, например, это было сделано для красоты. Цепи, как хорошо известно, часто невероятно усиливают красоту женщины. Причина этому, без сомнения, отчасти эстетическая, отчасти эмоциональная и рациональная. Контраст между прочными безжалостными металлическими звеньями цепи вместе со сделанными со вкусом кандалами или наручниками и кольцами и заключенной в них беспомощной мягкостью рабыни является эстетически интересным, представляя собой красивое сочетание поверхностей, фактур и материалов. К тому же было бы справедливым заметить, что ячеистое сцепление цепи с его тяжестью и жесткостью, с его металлической простотой и прочностью, с его непоколебимой, несгибаемой, неотвратимой эффективностью, безжалостностью и твердостью контрастирует, привлекает внимание, подчеркивает уязвимость и мягкость красоты и форм заключенной в них рабыни. Но подлинная красота цепи, так же как клейма и ошейника, без сомнения, лежит в области рассудка и эмоций. Цепь напоминает девушке о ее рабстве и заставляет девушку чувствовать себя определенным образом.

Клеймо и ошейник, хотя и могущественные в своей важности, не доставляют много неудобств девушке, если только она не пожелает беспрепятственно пройти одна через городские ворота. Цепи, напротив, позволяют ей ограниченную свободу движений или фиксируют ее на определенном месте. Они буквально накладывают на нее физические оковы. И она знает, что не сможет ни сломать их, ни убежать, в них она абсолютно беспомощна. Эти цепи заставляют ее поверить в свое рабство в полной мере. Они хорошо учат ее тому, что она рабыня и ею владеют. Она принадлежит тому, кто волен делать с ней все, что пожелает.

Трудно описать изысканные и утонченные эмоции, такие сильные, нежные, присущие женщинам, которые может ощущать закованная в цепи рабыня.

Ты закована, и ты — рабыня, говорят ей цепи. Он заковал тебя, и он — твой хозяин. Он может делать с тобой, что пожелает. Теперь ты на своем месте. Выбор сделан. Теперь ты можешь быть только женщиной. Готовься служить своему господину, красивая, закованная в цепи рабыня.

Хорошо известен факт, что простой вид цепей может заставить многих женщин, даже свободных, почувствовать сексуальное напряжение. Представьте, что они надеты на нее! Цепь, как веревка, и ремень, и кнут, даже когда у женщин нет оснований полагать, что они могут быть применены к ним, обращается к каким-то глубинным уровням сознания женщин. Представьте, что женщина, попавшая в рабство, внезапно понимает, что она в сущности приговорена к ним! Почувствуйте ее страхи, ее любопытство, ее подъем! Часто женщина, особенно если она раздета, видя цепь и зная, что она должна быть надета на нее, будет чувствовать бесконтрольное сексуальное желание, ее тело раскрывается, как влажный цветок во всей его чувственности. Это свойственно даже свободной женщине. Представьте теперь, если хотите, что эта женщина несвободна, что она попала в рабство! Она теперь знает, что полностью отдана в абсолютную власть хозяина. Теперь даже и в мыслях она не может сопротивляться. Открытая, в восторге, счастливая, она извивается, издавая стоны и крики на мехах любви, покоренная рабыня, удовлетворенная женщина.

— От городов, подписавших договор, должны быть призваны люди и корабли, — говорил Глико Каллимаху, — для смены людей и, возможно, кораблей. Должно быть организовано патрулирование. Связь и войска связи имеют огромное значение.

— Ты теперь первый капитан Порт-Коса, не так ли? — спросил я Каллиодороса.

Он был капитаном отважной «Таис». Я полагал, с падением Каллистена мантия и шлем первого капитана могли бы, безусловно, перейти к нему.

— Я действую как первый капитан, — сказал Каллиодорос. — Но я бы хотел надеяться, что можно будет уговорить Каллимаха, который был когда-то первым капитаном, снова занять этот пост.

Две рабыни теперь оставили выпечку и пирожные на столе и вернулись на кухню. Там они, вероятно, будут освобождены от цепей и вернутся с черным вином.

— Я слышал, цитадели Поликрата и Рагнара Воскджара были сожжены, — проговорил я.

— Да, — подтвердил Тасдрон. — Крепость Рагнара Воскджара была оставлена защитниками, после того как новости о битве при Виктории дошли до них и они поняли, что их слишком мало, чтобы выстоять против согласованной осады.

— Они могли быть полезными в качестве бастионов для Лиги Воска, — заметил я.

— Лига Воска, — улыбнулся Тасдрон, — это просто объединение, чья цель — контроль за пиратством на реке.

— Таково было и первоначальное намерение, насколько я понимаю, Лиги на Олни, которая превратилась в Салерианскую конфедерацию, — сказал я.

— Мы не хотели проблем с Косом и Аром, — пояснил Тасдрон.

— Не сейчас, пока мы слабы, — добавил Глико.

— Понимаю, — отозвался я.

— Цитадели не только были сожжены, — сказал Тасдрон, — но и будут разобраны. Мы получили предложения на эту работу от торговцев камнем.

— И соль будет посыпана на золу, — проговорил Глико.

— Соль, — заметил я, — может быть знаком жизни и удачи.

— Верно, — улыбнулся Тасдрон.

— Штаб Лиги Воска, как я понимаю, — продолжал я, — должен быть размещен в Виктории.

— Да, — снова улыбнулся Тасдрон, — выбор кажется справедливым.

— Виктория была ядром, вовлеченным в сопротивление пиратам, — отметил Амилиан.

— И именно здесь была одержана решающая победа, — добавил Каллиодорос.

— И именно поэтому, — усмехнулся Амилиан, — штаб Лиги не в Порт-Косе.

— И также, — улыбнулся Каллиодорос, — он не на базе Ара.

За столом засмеялись. Две рабыни, уже без цепей, теперь вернулись и начали подавать черное вино. Чувственная рабыня Амилиана, которую он еще никак не назвал, поставила перед нами крошечные серебряные чаши на маленьких подставках. Очаровательная маленькая рабыня в голубоватом наряде, которой я пока не дал имя, держа серебряный сосуд с узким высоким горлом в толстой ткани, чтобы сохранить его нагретым и защитить руки, мелкими каплями налила обжигающую густую черную жидкость в небольшие чаши. Она налила в чаши такое количество, какое могло бы сочетаться с разнообразными видами сахаров и сливок, которые гости могли бы захотеть и которые, если потребуется, рабыня Амилиана, руководящая церемонией, добавила бы и размешала.

— С пиратами все решено соответствующим образом? — спросил я Тасдрона.

— Да, — ответил он. — Мы распределили их различным оптовикам, оговорив, что не больше одного может быть продано на каждом конкретном рынке, в каждом городе или деревне, или на ярмарке. Таким образом, они будут хорошо разбросаны и распределены по всем известным местам Гора.

— Понятно, — ответил я.

Поликрат, Клиоменес, Каллистен и подобные им люди, заклейменные и закованные в ошейники, скоро превратятся в рабов, работающих на хозяев. Существует много вариантов использования таких рабов. Их можно купить, чтобы они делали цепи, и отдавать в аренду хозяевам, путешествующим между городами, в зависимости от сезона и доступной работы. Они также могут работать на рудниках, в каменоломнях и на больших фермах.

— Господин? — спросила рабыня в желтом наряде из газа, бывшая Ширли, а теперь принадлежащая, пока без имени, моему другу Амилиану с базы Ара.

— Вторая рабыня, — сказал я ей.

В городках вдоль реки и некоторых других городах, особенно на севере, это означает, что я взял бы черного вина без сливок и сахара, таким, каким оно подается в сосуде и разливается второй рабыней. Первая рабыня — это девушка, которая расставляет чаши, принимает заказы и следит, чтобы напиток готовился в соответствии с предпочтениями гостя.

— Вторая рабыня, — повторила рабыня Амилиана.

— Да, госпожа, — ответила девушка в голубоватом наряде из газа.

Она была особенно осторожна, чтобы не пролить ни капли. Черное вино, кроме района Тентис, где выращивается на склонах гряды Тентис особый сорт винограда, довольно дорогое. Неуклюжие девушки-рабыни часто наказываются кнутом. Выражение «вторая рабыня», кстати, служит для указания, что человек не хочет сливок или сахара с черным вином, даже если прислуживает одна рабыня.

— Где Крондар? — поинтересовался я у Майлза из Вонда.

— На пути в Ар, — ответил тот.

— В Ар? — удивился я.

— Он хорошо сражался вместе с нами, — пояснил Майлз. — Я освободил его.

— Превосходно, — сказал я, — он отличный парень.

— И я дал ему часть моих трофеев из владений Поликрата.

— Превосходно, — повторил я.

— Ты помнишь ту соблазнительную маленькую брюнетку, Бикки, из владений?

— Конечно, — сказал я. — Она досталась тебе с Флоренс при дележе трофеев.

— Я отдал ее Крондару, — признался Майлз.

— Замечательно, — воскликнул я. — Он заставит ее хорошенько извиваться.

— Это точно! — засмеялся Майлз.

— Как вы, мужчины, говорите о нас! — возмутилась Флоренс.

— Молчи, рабыня, — одернул ее Майлз.

— Да, господин, — она застенчиво опустила голову, отвечая ему.

Очевидно, Флоренс тоже была не прочь, чтобы хозяин заставил ее извиваться.

Я увидел двух рабынь, возвращающихся из кухни.

— Почему Крондар отправляется в Ар? — спросил я.

— Он собирается купить гладиаторов, — объяснил Майлз, — а потом освободить их и организовать матчи между свободными людьми. Ты когда-нибудь о таком слышал?

— Возможно, где-то есть места, в которых делаются такие вещи, — заметил я.

— Свободные люди сражаются с оружием, — возразил Майлз. — Они не животные.

— Воины тренируются в схватках без оружия, — сказал я.

— Но только на случай последнего спасения, только в крайнем случае, — проговорил Майлз.

Я пожал плечами. Здесь за столом были, конечно, те, кто больше меня знал о таких вещах.

— Трудно убить человека голыми руками, — сказал Майлз.

— Существует несколько способов сделать это легко, — произнес Каллимах.

— Да, — согласился я.

— Да, — присоединился к нам Каллиодорос.

— Да, — подтвердил Амилиан.

— О! — только и сказал Майлз из Вонда.

— Тебе нравится ужин? — поинтересовался я у Каллиодороса, который был каким-то подавленным весь вечер.

— Да, — ответил он, — все очень мило.

— Я вижу, ты не привел с собой рабыню, — заметил я.

— Да, — кивнул он.

Как мы знали, Каллиодорос когда-то ухаживал за девушкой из Порт-Коса. Но свадьба так и не состоялась. Кажется, девушка перед церемонией сбежала из города.

— Тебе следовало бы завести рабыню, — сказал я. — Они удивительно удовлетворяют мужчину.

— Есть только одна женщина, — ответил он, — на чью очаровательную шею я когда-либо хотел надеть ошейник.

Я поднес крошечную серебряную чашу к губам и отпил каплю черного вина. Его крепость и горечь таковы, что оно обычно пьется именно так, по капле, или несколько капель за раз. Обычно его смягчают сливками и сахаром. Я пил его без сливок и сахара, может быть, так, как привык на Земле пить кофе, а черное вино Гора сродни кофе. Учитывая его горечь, если бы я не пил его медленно такими крошечными порциями, едва смачивая губы, я тоже, безусловно, прибег бы к вкусным смягчающим добавкам, с которыми он почти всегда подается.

— Господин, можно мне это пирожное? — спросила Флоренс, указывая на то, которое она хотела.

— Нет, — ответил он.

Она снова опустилась на колени. Но я заметил, что через мгновение он дал его ей, и она села на пятки, плотно сдвинув колени, и, взяв пирожное двумя руками, съела его.

Я наблюдал, как рабыня Амилиана показалась из кухни. Я слушал ненавязчивую музыку, исполняемую музыкантами, которые сидели на ковре в нескольких футах от стола. Я сделал еще один глоток черного вина.

Соблазнительная рабыня-блондинка начала уменьшать свет определенных ламп.

— Что ты делаешь? — спросил я.

— Простите, господин, — ответила она и поспешила назад в кухню.

Когда она проделала свою работу, свет в комнате оказался романтически приглушен, но над столом, хотя и приглушенный, он остался достаточно ярким. Когда блондинка покинула комнату, музыканты прекратили играть. Это показалось интересным.

— Что происходит? — спросил Майлз из Вонда.

— Я не знаю, — ответил я.

— Это развлечение? — задал вопрос Глико.

— Возможно, — отозвался я.

Светловолосая рабыня Амилиана снова вернулась в комнату. Она положила большую, вчетверо сложенную, сверкающе-белую скатерть на дальнюю часть стола. Затем она зажгла широкую низкую свечу и поставила ее на тарелке на мягкий квадрат сложенной скатерти. Потом отошла в сторону.

Я смотрел на белую скатерть и на свечу в полумраке. Я был поражен. Какие воспоминания это разбудило во мне! Музыканты снова начали тихо играть. Из кухни показалась девушка.

Раздались возгласы удивления.

— Она красива, — сказал Тасдрон.

— Что это за наряд на ней? — спросил Глико.

Темноволосая девушка, изящная и очаровательная, стояла на свету, на изразцах, отойдя от стола так, чтобы мы могли хорошо видеть ее. Ее волосы были стянуты в хвост. На ней было надето что-то похожее на платье, прямое, атласное, с открытыми плечами, белое и облегающее. На ногах виднелись переплетенные золотые ремешки.

— Я не понимаю этого, — признался Майлз из Вонда. — Это что-то значит?

Меня переполняли чувства.

— Это очень много значит для меня, — сказал я. — Позвольте мне, мои друзья, объяснить. Сперва хочу ответить на твой вопрос, Глико. Этот наряд должен напоминать одежду, которую может носить свободная женщина на Земле.

— Но это одежда рабыни, проговорил Глико. — Посмотри! Руки и плечи открыты!

— Тем не менее, — сказал я, — на Земле свободные женщины могут носить такие наряды.

Тогда девушка грациозно повернулась перед нами, демонстрируя наряд. Я убедился, что ее волосы, зачесанные назад, были собраны в пучок на затылке. Я так и знал. Я ничего не забыл.

— Это одежды рабыни, — настаивал Глико.

— Правда, — сказал я, — но чтобы понять, что она делает, вы должны знать, что такие одежды на Земле воспринимаются как утонченные и очаровательные наряды свободной женщины.

— Хорошо, — согласился Глико.

— К тому же, — продолжал я, — в данном случае они предназначены, чтобы кое-что напомнить мне, и похожи на одежды, в которых она когда-то была как свободная женщина на свидании со мной. Это важно.

— Я понимаю, — сказал Глико.

— Думаю, они должны стать одеждами, в которых она впервые открыто хочет выразить свою женственность.

— Женщины на Земле не смеют выражать свою женственность? — спросил Глико.

— Большинство боятся делать это, — ответил я.

— А как насчет мужчин Земли? — поинтересовался Глико.

— Многие из них поощряют женщин подражать мужчинам, — объяснил я.

— Что же это за мужчины? — снова спросил Глико.

— Я не знаю, — ответил я.

— Посмотрите на волосы, — призвал я.

— Они кажутся жесткими и неподатливыми, — сказал Глико.

— Это часть костюма, так сказать, — проговорил я, — многих женщин, подражающих мужчинам. Предполагается, что прямые линии и жесткость наводят на мысль, как я понимаю, о деловитости и мужественности.

— Интересно, — сказал Глико. — Это несовместимо, конечно, с нарядом, который кажется довольно женственным.

— Такие несоответствия, — разъяснил я, — характерны для многих земных женщин. Они могут указывать на неопределенность представлений о самой себе и замешательство, в частности, касающееся их сексуальности. Возможно, есть много других причин для этого. Например, в некоторых случаях они могут указывать на эволюцию в отношении женственности.

— Материя на столе и свеча, — сказал Майлз из Вонда, — полагаю, напоминают тебе о месте вашей встречи.

— Да, — согласился я. — Это было место, где подается пища и где можно вести приятный разговор.

— Таверна? — предположил Тасдрон.

— Не совсем, — сказал я. В горианском языке не существует выражения, передающего слово «ресторан». — Там нет рабынь, подающих пагу, и нет танцовщиц.

— Зачем же тогда туда ходить? — поинтересовался Майлз из Вонда.

— Она пошла туда, чтобы вести учтивую приватную беседу со мной, — ответил я.

— Чтобы предложить себя в качестве твоей рабыни? — уточнил Глико.

— Если так, — сказал я, — то это не было четко понятно.

— Теперь она появляется перед нами, — проговорил Глико, — почти так же, как она появилась тогда перед тобой?

— Да, — подтвердил я, — хотя, конечно, отличия есть. Например, в то время на ее горле ничего не было.

Сейчас на шее девушки был намотан белый шарф, а его концы переброшены через левое плечо.

— И еще, — добавил я, — в то время у нее была маленькая, вышитая серебряным бисером сумочка.

— Понятно, — сказал Глико.

Сейчас у девушки, конечно, не было сумочки. Девушке-рабыне не разрешается носить такие вещи. Отправляясь за покупками, она держит монеты во рту или в руке. Иногда она завязывает их в шарф на запястье или лодыжке. Бывает, что хозяин кладет монеты в коробку, которая затем привязывается ей на шею. Горианская одежда, между прочим, в основном не имеет карманов, кроме одежды ремесленников. Монеты, личные вещи и другое свободные люди обычно носят в мешочках, которые, как правило, прячутся свободной женщиной в одежде или подвешиваются на талии или через плечо свободным мужчиной.

Между тем девушка грациозно двигалась под музыку вокруг стола, поворачиваясь, вытянув руки, показывая нам себя и свою одежду. Затем она вернулась на изразцы у ножек стола.

Я рассматривал ее. Какой красивой она была! Она взглянула на меня. Потом, грациозно и решительно, под музыку развязала свои волосы.

В ответ за столом раздались аплодисменты, легкое постукивание по левому плечу, потому что она хорошо выполнила это, а важность распускания волос женщиной перед мужчиной хорошо понятна на Горе.

— Вы видите теперь, — сказал я, — какой красивой может быть женщина с Земли.

— Мы знаем это по нашим рынкам рабов, — засмеялся Глико.

Тогда она расстегнула верхнюю застежку импровизированного платья, а потом другие, сбоку на талии, на бедре и на колене. Затем она грациозно, под ненавязчивую, но мелодичную горианскую музыку, создающую фон, сняла одежду. Тогда я увидел, что был использован квадрат белой ткани, умело сложенный и сшитый, чтобы имитировать белое атласное платье с открытыми плечами, как на Земле. Настоящее такое платье, конечно, было недоступно для нее на Горе.

Раздались негромкие одобрительные аплодисменты. Она стояла перед нами в чем-то напоминающем короткую шелковую комбинацию с открытыми плечами.

— Теперь это точно одежда рабыни, — сказал Глико.

— Правда, — признал я.

Но я улыбнулся про себя, потому что я знал, что такую одежду на Земле носят свободные женщины. Безусловно, на Земле она обычно использовалась в качестве нижнего белья, тогда как на Горе такую одежду, шелковистую и гладкую, под которой ничего нет, сочли бы вполне подходящей в качестве уличной одежды рабыни, особенно в теплую погоду. Конечно, цвет одежды на Горе вряд ли был бы белым, скорее красным или желтым. Белый цвет на Горе обыкновенно ассоциируется с непорочностью. И, соответственно, редко надевается рабынями.

Затем девушка села на изразцы перед нами, но чуть отодвинувшись, чтобы мы, сидящие, поджав ноги по-турецки, могли хорошо видеть ее. Она грациозно вытянула правую ногу. Она согнула ее, и, поскольку ступня полностью покоилась на полу, пальцы были вытянуты. Соответственно, это прелестно изогнуло ее икру и подчеркнуло красоту линий. Ее левая нога была сзади, лодыжка под правым бедром. Она посмотрела на меня и, нагнувшись вперед, убрала золоченые ремешки, намотанные вокруг правой ступни. Тогда, в ресторане, на ней были туфли-лодочки с позолоченными ремешками. Она смотрела на меня. Как хорошо она и все другие понимали важность снятия обуви перед свободным человеком! Девушка отбросила в сторону ремешки, снятые с правой ноги. Затем, быстро и ловко, красиво, под музыку, не вставая, она поменяла позу на изразцах. Теперь передо мной было ее левое бедро. И левая нога грациозно вытянулась, открыв взорам прелестные пальчики. Ее левое бедро, и икра, и лодыжка, и ступня были изумительны. Правая нога теперь находилась сзади, правая лодыжка под левым бедром. Она сняла золоченые ремни с левой ступни и отбросила их в сторону. Затем взглянула на меня. Девушка оголила ноги перед свободным мужчиной. Золоченые ремешки она использовала, чтобы имитировать обувь, которая была на ней тогда на Земле. Я догадался, что она очень старалась подобрать что-то похожее на земной наряд. Это были предметы, которые она могла найти с ее ограниченными возможностями. Я не возражал. Они как-то напоминали ту обувь. Кстати, такие ремешки обычно применяются для связывания рук и ног женщин. Когда-нибудь, если это развлечет меня я смогу завязать их на ней.

Раздались негромкие аплодисменты в адрес девушки и неясные голоса одобрения. Обувь была снята правильно.

Теперь она поднялась на ноги и стояла перед нами, но на этот раз босая.

Девушка снова подняла руку к левому боку и расстегнула застежку там, под левой рукой, затем другую, ниже, и еще одну на бедре. Затем она сняла короткую, похожую на комбинацию одежду и бросила ее в сторону.

— Ах! — воскликнули сразу несколько человек.

— Интересно, — заметил Глико.

— Предполагается, что одежда, которую вы теперь видите на ней, — пояснил я, — представляет типичное нижнее белье земной женщины.

— Понимаю, — отозвался Глико.

Бюстгальтер был находчиво заменен мягким белым шелком. Ее красота, нежная и как бы протестующая, против этого ограничения, напряглась под щелком. К тому же шелк был перекручен и завязан у нее между грудей, что подчеркивало нежные контуры. Трусики также имитировались при помощи белого шелка, который узким прямоугольником дважды был обернут вокруг бедер и подвернут на талии. Конечно, нижняя часть не была закрыта шелком. Горианской девушке-рабыне не разрешается прикрывать свои интимные места без разрешения хозяина.

Кроме этих двух нарядов, предназначенных, соответственно, напоминать бюстгальтер и трусики, на ней все еще был легкий узкий белый шарф, скрученный и два раза обернутый вокруг шеи, с переброшенными через левое плечо концами.

Затем девушка под музыку откинула голову назад и завела руки за шею, подняв их высоко, при этом ее грудь тоже поднялась красиво, напрягшись на мгновение, затем она, слегка покачиваясь, расстегнула крючки на облегающем плотном шелке.

Наши глаза встретились.

Шелк был отброшен в сторону.

— Великолепно, — сказал Глико.

Затем она коснулась белого шарфа на своем горле и под музыку размотала его на один оборот. Она красиво потянула его с горла и грациозно отбросила в сторону. Теперь на ней, конечно, обнаружился плотно пригнанный, сверкающий ошейник рабыни.

Она подняла голову и пальцами нежно указала на ошейник.

Она стояла перед нами — босая, полуобнаженная, одетая в ошейник рабыни.

Раздались горианские аплодисменты и шум одобрения. Ее представление понравилось.

Наши глаза снова встретились.

Потом она правой рукой коснулась талии и освободила подвернутый кусок шелка, который закрывал ее бедра. Медленно и красиво, под музыку, двумя руками она размотала шелк и бросила его на изразцы.

— Великолепно! — воскликнул Глико.

Рабыня поползла ко мне на четвереньках, смиренно опустив голову. Потом она, достигнув меня, опустилась на живот и, вытянув правую руку, коснулась моего колена. Она подняла голову.

— Ты — мой господин, — произнесла она, — а я твоя рабыня, и я люблю тебя!

— Великолепно! — сказал Глико. — Великолепно!

Те, кто сидел за столом, включая даже рабынь, Флоренс и Пегги, не удержались от аплодисментов. Ширли, рабыня Амилиана, тоже аплодировала.

Я взял маленькую рабыню за плечи и, повернув немного на бок, притянул к себе. Я посмотрел в ее глаза. Она тяжело дышала. Чувства захлестнули ее. Ее глаза умоляюще смотрели на меня.

Соблазнительная рабыня Амилиана снова занялась лампами, на этот раз восстановив первоначальное освещение.

Я еще ближе привлек к себе рабыню и снова стал рассматривать ее, глубоко заглядывая в глаза. Я никогда раньше не подозревал, что она будет вести себя так. Я, конечно, особо наказал Лоле, что эту девушку следует включить в развлечение, но никогда я не ожидал увидеть подобную естественность и красоту. То, что девушка прислуживала при подаче десерта в демонстративных цепях, само по себе вполне удовлетворило меня. Проинформированная Лолой, что она должна стать частью развлечения, девушка, без сомнения, сама предложила и разработала представление, конечно поддержанное Лолой. О многих вещах, таких, например, как ресторан, Лола не могла ничего знать. Идея представления, так же как и его детали, должно быть, были целиком придуманы моей маленькой темноволосой рабыней. Это был самый красивый подарок, который она преподнесла мне.

Теперь в комнате было восстановлено обычное освещение. Затушенная свеча и белая ткань были убраны. Я видел, как Флоренс, покраснев, сидя на коленях позади Майлза из Вонда, кусает край его туники и держится руками за его бедра.

— Отодвинься, рабыня, — велел он ей.

— Да, господин, — всхлипнула она.

Она была возбуждена представлением темноволосой рабыни. Я заметил, что Пегги, в своей белой тунике, тоже покраснела. Она глубоко дышала. Казалось, она не может оторвать взгляд от Каллимаха.

Я взглянул в глаза маленькой рабыни. Она умоляюще смотрела на меня.

— Господин, — прошептала она.

— Пора подавать ликеры, рабыня, — обратился к ней я.

— Да, господин, — шепнула она, потом поднялась и поспешила на кухню.

— Рабыня, — позвал я ее.

— Да, господин, — ответила она, оборачиваясь и опускаясь на колени.

— Прислуживай в таком виде, как сейчас, — велел я.

— Да, господин, — ответила она и, поднявшись, повернулась и поспешила на кухню, чтобы там помочь Лоле и рабыне Амилиана.

Флоренс что-то сказала шепотом.

— Молчи, рабыня, — проговорил Майлз из Вонда.

— Да, господин.

— Она не одна, — заметил Тасдрон, указывая большим пальцем на Пегги, которая, пунцово покраснев, опустила голову, отведя взгляд от Каллимаха.

— Ах! — сказал Глико. — Ликеры!

Первой из кухни, неся поднос, вышла соблазнительная рабыня Амилиана. За ней с подносом шла маленькая темноволосая рабыня. Спустя мгновение обе уже прислуживали. Мягкость ошейника темноволосой рабыни хорошо гармонировала с металлом подноса и маленькими разноцветными стаканами и бутылками на нем. Нередко во время горианской трапезы, где не присутствуют свободные женщины, одна или несколько рабынь прислуживают обнаженными. Во время трапезы попроще какой-нибудь гость, если его одолеет желание, сможет воспользоваться нагой девушкой.

— Свободная женщина! — внезапно воскликнул удивленный Глико.

Я улыбнулся.

Из кухни появилась женщина в маскирующей мантии. Мужчины, все, кроме меня, как один вскочили на ноги, потому что горианские мужчины встают, когда свободная женщина входит в комнату.

Соблазнительная рабыня Амилиана быстро опустилась на колени, стараясь сделаться как можно меньше, прижав голову к полу. Маленькая темноволосая рабыня тоже быстро встала на колени, также опуская голову к полу. К тому же она дрожала, пытаясь прикрыть свою наготу руками. Пегги и Флоренс тоже низко, к самому полу нагнули головы. Как я мог заметить, рабыни страшно боятся свободных женщин.

Женщина в маскирующей мантии казалась робкой, испуганной. Она нерешительно приблизилась к столу. Она до конца не понимала, что ей надо делать.

— Свободная женщина! — прошептал мне Глико.

Но я не поднялся.

— Ты! — внезапно сказала она из-за вуали, увидя Каллиодороса из Порт-Коса, капитана «Таис». — Ты?

Каллиодорос казался удивленным. Он нагнулся вперед, как будто пытаясь разглядеть ее через вуаль.

— Ты Каллиодорос, — сказала она, — из Порт-Коса!

Я не говорил ей, конечно, что среди гостей на нашем ужине должен быть Каллиодорос.

— Ты! — внезапно воскликнул он. — Можешь ли это быть ты? Нет! Не может быть, чтобы это была ты! Не может быть! Через столько лет!

— Это я, — проговорила она, дрожа.

— Джентльмены, — хрипло сказал Каллиодорос, — это свободная женщина, Лола, из Порт-Коса.

Внезапно зарыдав, девушка рывком скинула вуаль и маскирующую мантию, обнаруживая, что она носит тунику рабыни и ошейник.

— Я не свободная женщина, — вскричала она, бросаясь к ногам Каллиодороса, — я — девушка-рабыня!

— И она — твоя! — воскликнул я.

Ошеломленный Каллиодорос смотрел на красавицу у своих ног. Я поднялся. Она оглянулась на меня в отчаянии.

— Господин! — закричала она.

— Ты теперь его, — сказал я, указывая на Каллиодороса.

— Спасибо, господин! — воскликнула она. — Спасибо, господин!

Она поднялась и побежала ко мне, упав на колени передо мной и склонив голову. С благодарностью она целовала мои ноги.

— Спасибо тебе, господин, — рыдала она.

Я был рад за нее. Она была великолепной рабыней, хорошо воспитанной, и мне она очень нравилась. Она хорошо служила мне. Я думал, что будет правильно вознаградить ее. И я отдал ее Каллиодоросу.

Она поднялась и бросилась на колени перед Каллиодоросом. Она смотрела на него со слезами на глазах, обняв его ноги.

— Ты примешь меня, господин? — спросила она.

— В Порт-Косе, — сказал он, — я ухаживал за тобой со всеми почестями и уважением, соответствующим свободной женщине. Мы близко познакомились и провели немало времени в длинных и откровенных разговорах. — Его глаза посуровели. — И в одной из наших бесед ты сделала чудовищное признание, сознавшись в своих потребностях рабыни.

— Мне было так стыдно, — сказала она, отворачивая лицо.

— Как мог я уложить с почестями в свою постель ту, которая осмелилась признаться в своих мечтах стать рабыней? Таких девушек я мог бы купить на рынке. Естественно, мы расстались. Но наши семьи, желая нашего содружества, требовали от нас объяснений. Чтобы защитить нашу честь и сохранить нашу тайну, мы молчали.

— Но, — продолжила она с повлажневшими глазами, — чтобы ухаживание не было напрасным и чтобы семьи не были опозорены, ты согласился пойти на содружество в соответствии с твоими представлениями о долге офицера и джентльмена.

Он смотрел на нее, ничего не говоря.

— Я не желала томиться, презираемая и заброшенная, в холодной постели, пока ты будешь удовлетворяться рыночными девушками. Я исчезла из города.

— Ты ошибаешься по крайней мере в одном, — сказал он. — Я решил продолжать содружество не из-за давления семьи. Я не настолько слаб. Также и мой долг офицера и джентльмена не имел отношения к этой проблеме.

— Тогда почему? — спросила она.

— Я хотел тебя.

— Но у меня потребности рабыни, — сказала она.

— Я долго думал после нашего разговора, — начал он. — Ты осмелилась признаться в своих потребностях рабыни, и это устыдило тебя и шокировало меня. Но почему, спросил я себя? Не лучше ли было бы стыдиться обмана, чем правды? Может ли быть на самом деле больше чести в лицемерии, чем в откровенности? Это не кажется правильным. Тогда я понял, как смело ты доверилась мне и открыла правду. Моя ярость уступила место благодарности и восхищению. Я также спрашивал себя, почему я был шокирован? Не было ли это связано с моими собственными страхами обнаружить дополнительные потребности у себя, потребности владеть и быть господином? Твое признание, такое выразительное и трогательное, стремилось размыть лживость свободных людей. Казалось, ты осмелилась сломать кодекс лицемерия. Осталась ли дверь в варварство приоткрытой? Я сожалел какое-то время о потере этой лжи. Мы постепенно начинаем любить наши мифы. И все же наши мифы похожи на стены из соломы. Они не могут защитить нас. Разумеется, они должны сгореть в огне правды.

— Ты бы взял меня, — спросила она, — зная, что у меня потребности рабыни?

— Твои потребности рабыни, — ответил он, — делают тебя в тысячу раз желаннее. Какой мужчина не хочет рабыни?

Она, пораженная, смотрела на него.

— Соответственно, я хотел вступить с тобой в честное содружество, — объяснил он, — но, в уединении нашего жилища, вдали от глаз мира, надеть на тебя ошейник и содержать тебя как рабыню, даже используя кнут.

Она недоверчиво смотрела на него.

— Но, — сказал он, — теперь этот фарс будет не нужен.

— Я не понимаю, — проговорила она.

— Раздевайся, — приказал он.

— Здесь присутствуют другие, — возразила она.

Его кулак яростно и мощно свалил ее с ног. Она поднялась на четвереньки и, с окровавленным ртом, смотрела на него.

— Команда должна быть повторена? — поинтересовался он.

Она быстро сорвала тунику рабыни в изумлении. Он щелкнул пальцами и указал на место у своих ног. Лола поползла на животе к его ногам. Потом она посмотрела на него снизу.

— Я понимаю, что ты принимаешь подарок, — сказал я.

— Я действительно принимаю его, — ответил он, и благодарю тебя.

— Я звал ее Лолой, — сообщил я, — но ты можешь, конечно, звать ее как захочешь.

— Ты — Лола, — обратился он к рабыне.

— Спасибо, господин, — сказала она, получив имя.

Она опустила голову и нежно поцеловала его ногу.

— Лола, — сказал он.

— Да, господин, — отозвалась она.

— С первого момента, давно, когда я увидел тебя в Порт-Косе, я хотел владеть тобой.

— И с первого момента в Порт-Косе, давно, — призналась она, — я хотела быть твоей рабыней.

— Теперь ты — моя рабыня, — сказал он.

— Да, господин, — ответила она.

— Вот, — сказал я и бросил Каллиодоросу восемнадцатидюймовый ремень для связывания. Он был таким же, какой я дал раньше Амилиану.

— Спасибо, — ухмыльнулся Каллиодорос.

— Хорошенько свяжи ее, — посоветовал я.

— Не бойся, — засмеялся Каллиодорос, — она почувствует себя крепко связанной.

Раздались смех и горианские аплодисменты. Друзья поздравляли Каллиодороса с удачей и вознаграждали меня за щедрость. Затем мы снова сели. Подарок, обнаженная и одетая в ошейник рабыня, очаровательно свернулась возле Каллиодороса, трогая руками его колено.

— Пришло время, — рассмеялся Тасдрон, — и мне добавить кое-что в этот вечер.

Озадаченная Пегги посмотрела на него.

— На ноги, рабыня, — скомандовал он, — и ступай на изразцы.

Пегги послушно выполнила приказ. И вот она стояла, напуганная, в короткой белой тунике. Она не имела представления, что от нее потребуется. Она думала, что ее привели на ужин просто сопровождать Тасдрона, ее хозяина.

— Раздевайся, — приказал Тасдрон.

Быстро, не задавая вопросов, осознавая себя горианской девушкой-рабыней, Пегги развязала тунику и сдернула ее с плеч. Она стала пунцово-красной. Ее заставили обнажиться в присутствии других, перед мужчиной, которого она любила.

— Рабыня, — обратился к ней Тасдрон.

— Да, господин, — ответила она.

— В таверне, — сказал он, — ты видела различные танцы, не так ли?

— Да, мой господин, — проговорила она.

— Ты видела среди них, не правда ли, — продолжал он, — танец Са-иила?

— Да, господин, — прошептала она, бледнея.

— Танцуй его, — сказал он.

— Я не танцовщица!

— Команда должна быть повторена?

— Нет, мой господин, — вскрикнула она и грациозно подняла руки над головой.

— Отлично! — сказал Глико.

Какой красивой была Пегги и какой испуганной! Тасдрон поднял руку.

Са-иила является одним из самых трогательных, глубоко ритмичных и эротичных танцев рабыни на Горе. Он принадлежит, в общем, к типу танцев, обычно известных как «Соблазняющие танцы» страдающей без любви девушки-рабыни. Главной темой этого танца, безусловно, является попытка со стороны заброшенной рабыни привлечь к себе внимание господина.

Тасдрон дал знак музыкантам. И тогда Пегги начала танцевать.

Я помнил ее с давних пор, с Земли. Она работала гардеробщицей в ресторане. Тогда она носила черную ленту в светлых волосах, белую шелковую блузку с длинными рукавами, черные колготки в сеточку и черную мини-юбку. У нее были красивые длинные ноги. Она была очень привлекательная. Понятно, что она могла привлечь случайное внимание горианского работорговца.

— Я думал, она не танцовщица, — сказал Глико.

— Я никогда не воспринимал ее как танцовщицу, — сказал удивленный Тасдрон. — Я никогда не использовал ее как танцовщицу.

Теперь бывшая Пегги Бакстер с Земли, обнаженная и в стальном ошейнике ее хозяина, Тасдрона из Виктории, танцевала перед нами в качестве горианской девушки-рабыни.

Я отхлебнул турианского ликера. Я чувствовал очаровательную, маленькую, темноволосую рабыню, стоящую на коленях совсем близко от меня, слева за мной. Она положила ладонь на мою левую руку.

Я смаковал ликер и наблюдал танец рабыни. И я улыбался, ощущая учащенное дыхание маленькой рабыни рядом со мной.

— Такие движения, конечно, — говорил Глико, — инстинктивны в женщине.

— Да, — согласился Тасдрон.

— О, — выдохнула маленькая рабыня рядом со мной, — о!

Я улыбнулся. Я понял, что она еще не видела танец женщины-рабыни.

Са-иила, обычно исполняемая в обнаженном виде, как будто низкой рабыней, и девушкой, свободной от всех помех, кроме ее ошейника, считается одним из наиболее сильных танцев рабыни на Горе. Он исполняется по-разному, но вариации, практикуемые в приречных городах и, в общем, в бассейне реки Воск, по моему мнению, одни из красивейших. К лучшему или худшему, но в горианском танце рабыни нет или почти нет стандартов. Танцы могут различаться от города к городу, от поселения к поселению и даже от таверны к таверне, но они, вероятно, варьируются в зависимости от исполнительницы. Это происходит потому, что каждая девушка, в своей манере, привносит в танец природу собственного тела, свои манеры, собственную чувственность и потребности, индивидуальность. Для женщины танец рабыни уникально личностный и творческий вид искусства. К тому же, конечно, он дает ей удивительную возможность глубокого самовыражения.

«Все они носят ошейники», — такова первая часть неформального обмена мнениями, которое любят горианцы. Вторая и заключительная часть этого обмена такова: «Но все они в ошейнике разные». Это проясняет отношение горианца к девушке-рабыне. В одном смысле она — ничто, но в другом смысле она драгоценна и является всем.

Известный совет, данный смелыми горианскими врачами свободным женщинам, которые консультируются по поводу своей фригидности, звучит, к их стыду, так:

— Выучите танец рабыни.

Еще один совет, обычно даваемый свободной женщине, выпроваживаемой из кабинета врачом, раздраженным ее надуманными недомоганиями, таков:

— «Стань рабыней». Половая холодность, безусловно, неприемлема в рабынях. Если ничего не помогает, то она будет выбита из ее прекрасных тайников кнутами.

Я почувствовал, как очаровательная темноволосая рабыня крепко сжала мою руку.

— Она неплоха, — сказал Тасдрон, наблюдая за танцовщицей.

— Она великолепна! — выдохнул Глико.

Я посмотрел через стол. Лола, на коленях, полулежа в руках Каллиодороса, держащего руку у нее в волосах, не могла отвести глаз от танцовщицы. Она глубоко дышала. Я посмотрел направо. Флоренс в короткой желтой тунике стояла на коленях позади Майлза из Вонда, вцепившись в него, ее пальцы схватились за его тунику, ее подбородок был на его правом плече. Она тоже глубоко дышала.

— Господин, — шептала она ему. — Господин.

Я отпил еще ликера. Он был вполне хорош.

Пегги теперь танцевала на коленях в конце стола, используя его в своем танце, опираясь на него животом, трогая его руками, и телом, и губами.

— О-о-о! — произнесла маленькая рабыня, держа мою руку.

Я улыбнулся. Са-иила, конечно, не тот тип танца, который может быть исполнен свободной женщиной.

Теперь Пегги отошла от стола на изразцы и на спине, на боку и коленях то простиралась ничком, то затихала распростертой, то извивалась, как будто в разочаровании и одиночестве.

Я внимательно наблюдал за танцовщицей, как она сжимает кулаки на изразцах, царапает ногтями их гладкую поверхность, поворачивается боком, прижимается бедром, поднимает колено, поворачивает голову, трясет волосами из стороны в сторону. Она лежала на спине, плача от отчаяния, причиняя боль ладоням, разбивая пятки. Она как будто находилась в клетке, запертая вдали от мужчин.

Затем она перекатилась на живот, поднялась на руки и на ноги, опустив голову, и замерла на мгновение в такой позе. Именно в этот миг музыка вступает в новую фазу, менее яростную, почти лирическую в своей трогательности. Девушка ползет несколько футов налево и поднимает голову. Она вытягивает вперед свои маленькие руки. Кажется, что здесь встречается какой-то барьер, какая-то стена. Затем она поднимается на ноги. Она быстро двигается вдоль нее, в грациозной, испуганной спешке танца, ее руки как бы ощупывают расположение твердых барьеров, те невидимые стены, которые, кажется, окружают ее. Девушка стояла и смотрела нам в лица, затем опустила голову на руки, нагнулась и распрямилась, откидывая голову и волосы назад. «Я?» — казалось, спрашивает она, как будто вглядываясь в грубого тюремщика, подошедшего к дверям ее темницы. Но там, конечно, никого нет, и из представления это совершенно понятно. Затем, представив себя внутри темницы, подчиняясь трогательной фантазии, она готовит себя для господина, кажется, выбирая шелка и драгоценности, нанося косметику и духи. Она окутывает себя игривым, воздушным великолепием рабыни. Затем она скрещивает запястья и двигает ими, как будто они связаны. Потом она вытягивает руки, как будто ремень, привязанный к ним, сильно натянут. Кажется, будто она, с поднятой головой, связанная рабыня, выводится на поводке из темницы. Но у ворот, конечно, она разводит руки, показывая нам, что она все еще в заключении. Она отступает в центр темницы, падает на колени, закрывает голову руками и рыдает.

Здесь начинается следующая музыкальная тема.

Рабыня смотрит вверх. В коридоре, за воротами, слышен звук. Она вскакивает на ноги и прижимается спиной к стене своей темницы. На этот раз, кажется, там действительно есть какие-то люди, они пришли за ней. Она поднимает голову; она отворачивается; она принимает презрительный вид. Затем кажется, что она, ошеломленная, оглядывается, в то время как они уходят. Тогда она бросается на пол своей темницы. Зовя их, подняв голову, жалобно протягивая к ним руки. Она умоляет, чтобы на нее обратили внимание.

Вот рабыня отпрянула назад, поднимаясь на ладонях, испуганная. Ворота ее темницы открыты. Она быстро становится на колени в позу угождающей рабыни. Очевидно, она боится грубых тюремщиков. Похоже, что она дважды получает удар кнутом. Затем она снова принимает позу угождающей рабыни и кивает головой. Она хорошо понимает, чего от нее ждут. Она должна хорошо проявить себя на изразцах праздничного зала. «Да, господа!» — кажется, говорит она. Но как мало ее тюремщики, возможно, простые и невоспитанные парни, понимают, что именно этого — угождать — она и желает так глубоко и отчаянно. Как долго она ждала, в жестоком разочаровании, неудовлетворенная и одинокая, в клетке, этого момента, этой драгоценной возможности, когда ей, простой рабыне, будет дозволено представить себя на обозрение своего господина. Как могут они понять мучительность и важность этого момента для нее? Ей дана возможность показать себя перед господином! Кто знает, сможет ли она когда-нибудь в этом большом доме, в котором есть такие клетки и тюремщики, снова получить такой шанс?

Рабыня изображает, что она поднята на ноги, и ее запястья жестоко связаны у нее за спиной. Ее тело сильно сгибается, голова повернута набок. Кажется, что мужчина держит ее за волосы. Похоже, ее ждет не аристократический банкет, куда приводят разодетых в шелка рабынь, а пьяный праздник и битье кнутом. Она маленькими поспешными шагами, согнувшись, описывает широкий круг на изразцах. Затем, казалось, ее бросили на колени перед нами. Ее руки все еще были туго связаны за спиной. Она посмотрела на нас. Мы были, конечно, «хозяева», перед которыми она должна выступать. Она поднялась на ноги. Она изогнулась, как будто ей развязывают руки. Затем вытянула ноги и подняла руки над головой, как она сделала вначале.

Начались заключительные части танца Са-иила.

В этих частях девушка, во всей нескрываемой красоте, нагая, в ошейнике, свидетельстве рабства, пытается возбудить интерес своего господина.

Теперь я видел, как мало осталось в бывшей Пегги Бакстер с Земли воспоминаний о ее родной планете. Перед нами танцевала горианская девушка-рабыня.

Я оглянулся вокруг, посмотрев на маленькую темноволосую рабыню, вцепившуюся в мою руку, на Лолу в руках Каллиодороса, на Флоренс, стоящую на коленях позади Майлза из Вонда, на ту, которая была когда-то Ширли, в желтом наряде из газа, теперь рабыню Амилиана. Они глубоко дышали. Их глаза светились. Очарованные, возбужденные в страхе, они смотрели на красивую рабыню. На них тоже были ошейники.

Кожа Пегги блестела от пота. У нее были маленькие ноги с высоким подъемом. Ее тело было великолепно. Она сохранила при помощи диеты и упражнений свои размеры, те, что были у нее, когда она, после подготовки для продажи, была выставлена на рынок в группе рабынь. У хозяина обычно есть запись этих размеров, и многие хозяева, используя весы, пригодные для мелкого домашнего скота, и записи о рабыне, периодически проверяют свое очаровательное имущество, желая убедиться, что девушки сохраняют свои размеры. И горе той, чьи размеры обнаруживают сколько-нибудь значимые расхождения с размерами при продаже. Такое расхождение может быть причиной исправительного наказания, нередко довольно сурового. Иногда, когда видишь испуганную девушку, отказывающуюся от самого маленького кусочка сладкого и отчаянно делающую упражнения, с улыбкой понимаешь, что день, когда ее хозяин планирует проверить ее размеры, не за горами. Очаровательные фигуры девушек-рабынь не случайность. Только свободным женщинам разрешается быть неопрятными и тучными.

Пегги танцевала хорошо. У нее были красивые руки и очаровательные тонкие; запястья. Они бы чудесно смотрелись, связанные веревкой или зажатые в наручники для рабынь.

Сейчас она перешла к показательной части Са-иилы. В этой части танца девушка привлекает внимание к различным аспектам своей красоты, от волн блестящих ниспадающих волос до лодыжек, от маленьких ножек до крошечных красивых пальцев.

Женщины так невероятно красивы. Удивительно, почему мужчины не кричат от удовольствия, видя их. Ничего странного, что горианцы надевают на них ошейники и владеют ими.

— О! — воскликнула обнаженная маленькая красавица в ошейнике, стоящая на коленях рядом со мной.

Я улыбнулся. Я вспомнил, что она мало видела на Горе танцующих женщин-рабынь. Я взглянул на нее.

— Она такая чувственная и женственная! — прошептала моя брюнетка.

Я пожал плечами:

— Она — рабыня.

Кстати, свободные женщины редко допускаются наблюдать танцы, полные эротической силы Са-иилы. Это делается не потому, что они могут быть оскорблены или разозлены, а ради их собственной безопасности. Много раз очаровательные молодые свободные женщины, надев мужскую одежду, притворяясь мальчиками, таким образом получали допуск на танцы, а там на них нападали и раздевали. Скоро, в цепях и как следует изнасилованные, они обнаруживали себя такими же рабынями, как танцовщица. Возможно, в свою очередь, их будут обучать танцам. По пути на рынок они могут сожалеть о своей неосмотрительности. Позже, у ног сильного мужчины, они могут стать умнее в понимании причин, которые привели их на это представление. Они навлекали на себя рабство, прося, таким образом, о стальном ошейнике, моля быть подвергнутыми, если они не угодили, удару кнута. Они никогда не были по-настоящему свободными женщинами; они были, неведомо им самим, рабынями в поиске своего хозяина.

— Я полна желания, господин, — сказала маленькая рабыня, стоящая на коленях рядом со мной.

— Смелое признание, — ответил я, — для бывшей земной девушки.

— И мне страшно, — внезапно прошептала она.

— Конечно, — сказал я. — Теперь ты понимаешь, даже более ясно, чем раньше, что значит быть рабыней на Горе.

Она еще сильнее ухватилась за мою руку, и затем мы с ней, стоящей на коленях на изразцах рядом со мной, маленькой и обнаженной, беспомощной и уязвимой, в стальном ошейнике на горле, наблюдали танец женщины-рабыни.

Музыка, теперь дробная и взволнованная, стремительно приближалась к высшей точке танца Са-иила.

В этих последних частях Са-иилы рабыня, в сущности, отдает себя на милость господина. Она уже продемонстрировала многие аспекты своей красоты. Она выставляла себя перед воображаемым хозяином скорее как предмет, который он, возможно, найдет интересным. Женщина может поступать так из многих соображений, из страха или желания быть купленной богатым хозяином. И лишь один мотив может быть ее подлинным живым желанием: чтобы он нашел ее интересной ради нее самой. Она может демонстрировать себя и как товар, и как хорошенькую девушку. В первом случае она говорит: «Продается прекрасная рабыня», во втором: «Купи меня ради меня самой и люби меня!»

Горианец интересуется, хотя девушка может не понимать этого ясно, не только товаром, но и самой девушкой. В действительности она может ужаснуться, если поймет, что он заинтересовался ею как женщиной, а не как товаром. Горианцы, как я уже отмечал, жаждут обладать всей женщиной, во всей ее прелести, глубине, сложности и индивидуальности. Горианцы на меньшее не согласны. Думать о порабощенной женщине как о предмете в каком-то смысле правильно. Но с другой стороны, это искажение и неумение понять интимных и прекрасных отношений, которые могут существовать между хозяевами и рабынями.

Теперь танцующая девушка, во всей ее беззащитности, была в отчаянии. В чувственном великолепии демонстрировались не внешний вид и красота, а ее собственные страсти, ее собственные потребности и желания, ее собственное, достойное сострадания, нуждающееся, прекрасное, глубоко личное и индивидуальное «я». Не было ни ограничений, ни оговорок, ни компромиссов, ни противоречий. Ее потребности были выставлены напоказ, как и ее закованное в ошейник тело. Она выражала себя в танце перед хозяином.

Музыка приближалась к высшей точке, и Пегги, повернувшись, кинулась на спину на изразцы перед Каллимахом из Порт-Коса. Когда прозвучал последний аккорд, она выгнула спину и посмотрела на него, протянув к нему правую руку.

Каллимах, покрытый потом, переполненный чувствами, дрожа, стиснув кулаки, поднялся на ноги. Он посмотрел вниз, на рабыню, лежащую навзничь у его ног, покрытую-испариной, с потяжелевшей грудью.

— Она, конечно, твоя, — сказал Тасдрон. — Джейсон и я находим, что она может заинтересовать тебя.

— Принесите мне связывающие путы, — сдавленно, радостно крикнул Каллимах. — Я должен связать ее!

Лола бросилась искать связывающие путы и в один миг вернулась и встала на колени перед Каллимахом, опустив голову, протягивая ему длинный кусок мягкого, шелковистого, алого связывающего волокна. В следующий миг вздрагивающая Пегги была скручена по рукам и ногам и лежала на изразцах.

— Убегай! — приказал Каллимах.

— Я не могу, господин! — воскликнула девушка, безуспешно пытаясь вырваться. — Ты слишком хорошо меня связал. Я беспомощна!

— Беги! — повторил команду Каллимах.

— Я не могу, — заплакала девушка, — да и не хочу, господин!

Я перевернул ее и проверил узлы на запястьях и лодыжках, а затем положил ее снова на спину.

— Узлы прекрасны, — удостоверился я. — Она надежно связана. Она — хорошо связанная рабыня. Она не может освободиться.

Каллимах закричал от радости и обнял Тасдрона. Потом он подошел ко мне и схватил мою руку, обнимая меня и плача.

— Благодарю, — сказал Каллимах. — Благодарю вас обоих!

Он немедленно связал рабыню. Он и мгновения не стал ждать, чтобы надеть на нее свои узы. Практическая и символическая важность связывания женщины, я полагаю, совершенно ясна. Это радостная и многозначительная демонстрация своей власти над женщиной и показ того, что она, в сущности, принадлежит ему. Это захватывающий и волнующий акт не только для хозяина, но и для беспомощной, покоренной рабыни. «Тот, кто связывает женщину, владеет ею», — гласит горианская пословица. Конечно, женщина может быть связана человеком, который владеет ею не по закону, но даже в этом случае она будет чувствовать себя собственностью во вполне определенном смысле. Именно в том смысле, что она полностью в его власти и под его контролем, в том смысле, что он может делать с ней, что захочет. Представьте теперь радость связывания, когда хозяин знает, что он прямо и законно владеет женщиной, которую связывает. И она знает, что она полная и законная собственность, у которой нет возможности убежать или спастись от того, кто связывает ее.

Каллимах взглянул вниз, на связанную рабыню.

— С первого мгновения, как я увидел тебя, — сказал он, — я хотел тебя как рабыню.

— И с первого мгновения, как я увидела тебя, мой господин, — воскликнула она, глядя на него, — я была твоей рабыней!

Тогда он нагнулся и схватил ее, сжав за плечи и поставив перед собой, так как она не могла двигаться. Он начал покрывать поцелуями ее лицо и рот, ее шею и груди.

— О господин, — взмолилась Флоренс, — пожалуйста, возьми меня домой и используй меня! Пожалуйста, мой господин, возьми меня домой и используй!

— Это был приятный вечер, — ухмыльнулся Майлз из Вонда, поднимаясь на ноги.

Мы встали.

— Я буду звать тебя Пегги, — сказал Каллимах своей новой рабыне. — Это великолепное имя для земной девушки-рабыни.

— Да, господин! — ответила она. — Я — Пегги. Я — Пегги!

Тасдрон подал сигнал музыкантам, позволив им уйти, и они, тихо, не привлекая к себе внимания, начали собирать различные инструменты и другие вещи.

— Подойди, рабыня. Шагай быстро. Одежду долой, — сказал Амилиан соблазнительной рабыне Ширли, разматывая связывающий ремень, который я дал ему раньше.

Она быстро побежала к нему, снимая желтый наряд из газа, и повернулась к нему спиной, перекрестив запястья. Тогда он связал их у нее за спиной.

— Желаю тебе получить много радостных услуг от нее, — проговорил я.

— Так и будет, — ответил он, — если она хочет жить.

Девушка задрожала, и за столом все громко рассмеялись.

— Как ты назовешь ее? — поинтересовался я.

— Ширли, — ответил он. — Это прекрасное имя.

— Имя земной девушки! — засмеялся со значением Глико.

— Ты — Ширли, — обратился Амилиан к рабыне.

— Да, господин, — сказала она. — Я — Ширли.

Она дрожала, с беспомощно связанными за спиной руками. Ей было дано имя земной девушки. Тогда она поняла, каким прекрасным и полным будет ее рабство в доме Амилиана. Это будет рабство, по крайней мере, аналогичное тому, в котором содержится земная девушка в горианском доме. Неудивительно, что, услышав свое новое имя, она задрожала от ужаса.

— Ой! — вскрикнула Лола, вздрагивая. Каллиодорос связал ее запястья у нее за спиной. Он повернул ее, чтобы взглянуть ей в лицо.

— Ты возражаешь, леди Лола из Порт-Коса? — спросил он.

— Я не леди Лола из Порт-Коса, — сказала она, — я всего лишь твоя скромная рабыня.

— Не забывай об этом, — сказал он, поднимая пальцами ее подбородок и нежно целуя ее в губы.

— Да, господин, — шепнула она.

Последние музыканты теперь вышли из дома. Я считал, что они были великолепны. Немного позже, в течение нескольких дней, я пошлю им чаевые в таверну Тасдрона.

Я бросил взгляд на маленькую темноволосую рабыню, Я полагал, что следующие несколько дней буду проводить дома. Она, наблюдая за Каллиодоросом и Лолой, не заметила, что я взглянул на нее. Я думал, это было к лучшему. Такой пыл и желание, которые, вероятно, проявились бы даже в случайно брошенном взгляде, могли бы напугать ее. Очаровательная маленькая рабыня в ошейнике достаточно скоро узнает, что значит на Горе быть рабыней своего господина.

Я увидел, что Каллимах теперь снял с Пегги путы, при помощи которых он с такой радостью заявил власть над ней. Он показал, что она его собственность, которую он может превратить в беспомощное существо. Она стояла на коленях перед ним, целуя его ногу и плача.

— У тебя есть другие связывающие путы? — застенчиво спросил он. — Что-нибудь, в чем забрать ее домой?

— Случайно есть, — сказал я, ухмыляясь, и кинул ему такой ремень.

Я принес за стол три таких ремня, по одному на каждую девушку, которые должны были стать подарками. В мгновение Пегги была на ногах, ее голова откинулась. Она сморщилась и затем засмеялась от радости. Ее запястья были туго связаны. Теперь она знала, что ее жизнь с Каллимахом не будет простой, но она и не хотела иного. Она не хотела слабого мужчину. Она хотела мужчину достаточно сильного, чтобы выявить в ней женщину, господствовать и управлять ею. Каллимах, горианский господин, как она сейчас поняла, будет поступать так; она сейчас осознала, что он не пойдет на сделку с ней; она будет содержаться в полном рабстве, в строжайшей дисциплине, в полном владении и под бескомпромиссным господством; она будет хорошо служить ему; она испытывала радость.

— Пожалуйста, господин, — молила Флоренс, — свяжи меня хоть как-нибудь.

— Очень хорошо, — милостиво сказал Майлз из Вонда.

Пегги, со связанными за спиной руками, встала на колени перед Тасдроном. Он отдал ее Каллимаху. Она поцеловала его ногу в благодарность за это.

— Спасибо тебе, господин, — заплакала она, — спасибо тебе!

— Спасибо, господин, — негромко сказала Флоренс Майлзу из Вонда. Он только что застегнул на ней браслеты рабыни. Она теперь тоже была связана своим господином. Его власть над ней теперь, к ее радости, была засвидетельствована. Она потянулась, закрыв глаза, чтобы поцеловать его, но он схватил края туники рабыни, левый край — в правом кулаке, а правый край — в левом.

— Господин? — спросила она, открывая глаза.

— Разве ты не рабыня? — произнес Майлз из Вонда.

— Да, господин, — ответила она.

Рассмеявшись, Майлз из Вонда дернул тунику в разные стороны и сорвал вниз до ее очаровательных крутых бедер. Верхняя часть туники повисла на ремне, который еще был на месте.

— Да, господин! — сказала она. — Веди меня обнаженной по улицам как твою рабыню, Я люблю тебя!

Майлз из Вонда подобрал лиру, на которой Флоренс играла, развлекая нас. При помощи ремня он надел маленький, очаровательный, изогнутый струнный инструмент на ее тело, перекинув ремень через ее правое плечо, так что лира оказалась над ее левым бедром. Изысканность инструмента, предполагавшая утонченность, аристократичность и культуру, хорошо контрастировала с откровенной соблазнительной наготой рабыни, с обрывками ее туники и ее беспомощными, закованными в сталь запястьями.

— Я люблю тебя, господин! — воскликнула она.

Она прижала свое тело к нему, и он обнял ее с силой и чувством собственника и поцеловал как желанную и принадлежащую ему рабыню. Я мало сомневался, что, когда он прибудет домой, он станет играть ее телом, превращая его в инструмент наслаждения. Он при помощи своего мастерства извлечет из нее рапсодии криков, стонов, слов и признаний, музыку, предназначенную для ушей побеждающего господина и восхитительной отдающейся рабыни, женщины, которая находит самую славную победу только в своем самом полном и опустошительном поражении.

— Я люблю тебя, господин! — плакала она. — Я люблю тебя!

Тасдрон, щелчком пальцев приказывая Пегги подняться на ноги, снял свой ошейник с ее горла, и она побежала, чтобы встать, опустив голову, почтительная и связанная, рядом с Каллимахом. Я бросил ключи от ошейника Ширли Амилиану, и он снял его с нее. Я сам снял стальной ошейник с горла Лолы.

— Спасибо тебе, что отдал меня Каллиодоросу, — сказала она.

— Хорошо служи ему, — ответил я.

— Я буду. Я буду! — воскликнула она.

Девушки-рабыни, конечно, могут называть имя своих хозяев другим, например, в таком речевом обороте, как этот: «Я девушка Каллиодороса из Порт-Коса» или «Я происхожу из дома Каллиодороса». И только редко, в обращении к самому хозяину, им разрешается использовать его имя. К нему обычно обращаются просто: «господин» или «мой господин».

— Я хочу сделать объявление, для которого ждал подходящего момента, — сказал Тасдрон.

Мы посмотрели на него. Рабыни встали на колени. Говорил свободный мужчина.

— Скоро организуются силы Лиги Воска, — заявил Тасдрон. — Имею честь и удовольствие сообщить вам, что один из нас уже согласился стать командующим этими силами. Это, конечно, Каллимах из Порт-Коса!

— Поздравляю! — крикнул я Каллимаху, пожимая его руку.

Раздались горианские аплодисменты.

— Назначение было сделано раньше, сегодня утром, на секретной сессии Верховного Совета Лиги Воска, — продолжал Тасдрон, — независимого органа Лиги, составленного из представителей всех входящих в Лигу городов. — Тасдрон улыбнулся мне. — Это время и место кажутся подходящими для того, чтобы сделать первое публичное объявление об этом назначении.

— Спасибо, Тасдрон, — сказал я.

Он оказал честь моему дому. Пегги смотрела на Каллимаха, стоя на коленях, со связанными сзади руками. Ее глаза сияли. Как она была горда своим господином!

— А как насчет Порт-Коса? — спросил Каллиодорос. — Ты не собираешься вернуться в Порт-Кос, чтобы заменить Каллистена и стать Главным капитаном?

— Этот пост — твой, мой друг Каллиодорос, — ответил Глико.

— Благодарю! — проговорил Каллиодорос.

Мы поаплодировали ему, поздравляя его и выражая наше одобрение мудрости назначения. Стоя на коленях, с туго связанными за спиной руками, Лола страстно прижалась губами к его ноге и посмотрела на него. Ее глаза светились. Она тоже была очень горда своим господином! Тасдрон полез в свой мешочек.

— Я уверен, вы узнаете это, — сказал он, держа в руках два кусочка камня.

— Топаз! — воскликнул Амилиан.

— Топаз, — подхватил Каллиодорос.

— Но вы не знаете, — сказал Тасдрон, — что давно, около века назад, этот камень, тогда целый, был Домашним камнем Виктории.

Мы были поражены. В комнате наступила тишина.

— Около ста лет назад, — рассказал Тасдрон, — он был увезен пиратами и сломан. С тех пор у Виктории не было Домашнего камня. То, что когда-то было нашим Домашним камнем, тогда служило символом залога среди разбойников на реке. Через несколько дней мы, члены совета Виктории, спустимся вниз по реке. Там, на берегу реки Воск, мы выберем простой камень, не отличимый от других. Тогда он и будет новым Домашним камнем Виктории.

В моих глазах стояли слезы.

— А что с топазом? — спросил Амилиан.

— Он был сломан, — ответил Тасдрон. — Он не может больше служить Домашним камнем.

— Почему ты принес его сюда? — спросил Каллиодорос.

— База Ара и Порт-Кос, — заговорил Тасдрон, — могущественные силы на реке. Я принес его сюда, потому что я могу отдать одну половину тебе, Амилиан, и одну половину тебе, Каллиодорос. Что бы ни случилось дальше, что бы ни было, не забывайте, что вы когда-то сражались вместе и были товарищами.

Затем Тасдрон отдал одну половину топаза Амилиану, а другую половину — Каллиодоросу.

— Благодарю, — сказал Амилиан.

— Благодарю, — повторил за ним Каллиодорос.

Затем Амилиан посмотрел на Каллиодороса.

— Давай никогда не забывать о топазе, — проговорил он.

— Мы не забудем, — ответил Каллиодорос.

Потом мы пошли к двери, и после обмена любезностями наши гости один за другим начали покидать дом. Майлз из Вонда ушел первым, по пятам за ним следовала пышногрудая рыжеволосая красавица Флоренс, когда-то тоже из Вонда. На улице он приказал ей следовать перед ним. Она выполнила приказ, хорошо видная в обрывках туники, с изысканной лирой, висящей на левом боку. Ее запястья были застегнуты за спиной с горианской надежностью стальными наручниками ее хозяина. Она шла перед ним, счастливая, красивая, любимая, демонстрируемая рабыня. Амилиан ушел с Ширли, следующей за ним по пятам. За ними Глико и Каллиодорос покинули дом, сопровождаемые Лолой.

Тасдрон и Каллимах задержались у двери.

— Тасдрон, — сказал я, — когда совет прибудет на берег реки Воск, я очень надеюсь быть там.

— Мы тоже надеемся, что ты там будешь, — ответил Тасдрон, — с людьми из Виктории.

Мы ударили по рукам. Затем Тасдрон ушел. Он нес с собой короткую белую тунику, которая была раньше на Пегги, и ошейник, снятый с ее шеи. Они подойдут другим девушкам.

— Еще раз поздравляю! — обратился я к Каллимаху.

— Спасибо, — сказал он. — Мне будут, конечно, нужны сильные мужчины, мужчины из разных городов, проверенные и верные.

— Без сомнения, ты найдешь их, — ответил я. — Лучшие мечи на реке будут рады служить тебе.

Он небрежно вытолкнул Пегги через дверь, и она поспешила, связанная, вниз, на первую площадку лестницы, в нескольких ярдах над улицей. Каллимах последовал за ней, затем обернулся и посмотрел мне в лицо.

— Временный штаб сил Лиги Воска, — обратился он ко мне, — будет в лично обслуживаемой комнате в таверне Тасдрона. Ты знаешь это место.

— Конечно, — сказал я. Мы много раз встречались там раньше.

— Через пять дней, — сказал Каллимах, — жду тебя там с докладом.

— С докладом? — переспросил я.

— Я выбрал тебя своим заместителем, — сказал он.

— Каллимах! — воскликнул я.

— Или ты, теперь богатый, боишься тяжелой службы и обязанностей гвардейца?

— Нет! — воскликнул я.

— Тогда ты получил пост, — сказал он.

— Да, капитан! — ответил я.

Он спустился на пару ступенек и снова обернулся и посмотрел на меня.

— Мы могли бы обсудить это поподробнее, но, как ты можешь понять, — проговорил он, указывая большим пальцем на обнаженную связанную Пегги, ожидающую его на площадке, — я тороплюсь доставить эту рабыню домой и воспользоваться ею.

— Да, капитан, — ухмыльнулся я.

Он присоединился к Пегги на площадке и посмотрел на очаровательную связанную рабыню. Она отпрянула назад.

— Не должна ли я следовать за тобой, мой господин? — спросила она.

— Иди передо мной, — велел он.

— Да, господин.

— Таким образом, — продолжал он, — любой из жителей Виктории, кому в этот час случится быть за пределами жилища, сможет обозревать ценность и качество животного, этого прелестного подарка, который был мне дан.

— Да, господин, — сказала она.

— И к тому же, — он улыбнулся, — я хочу наслаждаться предвкушением удовольствия, которое я вскоре получу от тебя.

— Да, господин, — засмеялась она и поспешила вниз по лестнице впереди него.

Я закрыл дверь и поставил решетки на место. Затем я повернулся и посмотрел на маленькую рабыню, стоявшую рядом со мной.

— Иди на место около стола, — сказал я, — и там встань на колени на изразцы, с наклоненной в знак уважения головой.

— Да, господин, — сказала она и поспешила подчиниться.

Я обошел дом, запирая двери. Танцовщицы и их хозяин, конечно, давно ушли. Я сделал много улучшений в доме. Я установил болты и решетки на задней двери, ведущей из кухни. Я обратил внимание на окна. Когда я вернулся к столу, дом, в сущности, был превращен в маленькую крепость.

Я посмотрел на маленькую рабыню, стоящую на коленях, с опущенной головой, на алых изразцах, под светом ламп.

— Мы одни, — сказал я.

— Да, господин.

— Можешь поднять голову, — разрешил я.

— Да, господин.

Я обошел ее кругом, разглядывая. Она была очень красива.

— Можно сказать, господин? — спросила она.

— Да, — ответил я.

— Ты принес три связывающих ремня на стол, — сказала она.

— Да.

— Но ты не принес ни одного для меня?

— Нет.

— Ах! — проговорила она.

— Твой подарок мне, твое представление во время подачи черного вина, — сказал я, — было очень красивым.

— Спасибо, господин, — проговорила она, — но это было не простое развлечение. Я долго фантазировала, как разденусь перед тобой и предложу себя тебе как рабыня.

— В самом деле?

— Да, — ответила она. — И во многих вариантах и разными способами.

— Ты в будущем разыграешь их для меня, — сказал я.

— Я буду рада сделать это, господин.

— Как давно ты лелеяла эти фантазии? — спросил я.

— Еще на Земле, — призналась она. — Я помню попытки решить, каким наиболее чувственным способом я могла бы снять бикини перед тобой.

Я взял ее за плечи и положил на живот, на, изразцы, а затем скрестил за спиной ее запястья и лодыжки. Это обычная поза для связывания. Она сохраняла эту позу, не получив разрешения поменять ее, пока я ходил за позолоченными ремешками, которыми она раньше имитировала обувь, что была на ней в ресторане. Затем я вернулся к ней и присел рядом. Я начал связывать ее, запястья — одним ремешком, а лодыжки — другим.

— Ты также фантазировала, — спросил я, связывая ее, — как лучше снять белое атласное платье и предложить мне себя в качестве рабыни в ночь нашей встречи в ресторане?

Она вздрогнула. Я проверил узлы, затем перевернул ее на спину.

— Да, господин, — ответила она, глядя на меня, — но тогда, конечно, я не знала, что рабыням не разрешаются сумочки без специального дозволения их хозяина и нижняя часть костюма.

Я встал и посмотрел на нее.

— Ты связал меня, — проговорила она. — Я беспомощна! Ты владеешь мной!

— Но ты была вспыльчивая, раздражительная, агрессивная в ресторане, — заметил я.

Она поежилась.

— Я была сбитой с толку земной женщиной, — сказала она. — Я не знала, что делать!

Она попыталась развести лодыжки.

— Пожалуйста, развяжи мне ноги, господин, — попросила она. — Разреши мне раскинуть их для тебя!

— Похоже, теперь ты знаешь, что делать, — сказал я.

— Я не знала тогда, кто я, — всхлипнула она. — Теперь я знаю, кто я! Пожалуйста, развяжи меня теперь, господин! Пожалуйста, разреши мне служить тебе!

— Ты будешь развязана тогда, когда я захочу, — заявил я ей.

— Да, господин! — всхлипнула она.

Затем я сел, скрестив ноги, в нескольких футах от нее. Я хотел подумать. Это была интересная, сложная рабыня.

Бывшая аспирантка по курсу английской литературы, связанная, нагая и с ошейником, пыталась встать на колени. Она посмотрела на меня.

— Это сильно отличается от Земли, не так ли? — спросил я.

— Да, господин.

— Ты знаешь свое место и предназначение?

— Да, господин, — ответила она. — Мое место — у твоих ног. Мое предназначение — быть твоей рабыней.

Я погрузился в мысли.

— Господин, — обратилась она, — можно мне сказать?

— Нет, — ответил я.

— Слушаюсь, господин.

Я размышлял о многих вещах, о Земле и ее печалях, природе жизни, генетических талантах, биологии, цивилизациях, цепях и ошейниках и о маленьких, мучительно желанных и соблазнительных животных, какими являются женщины. Я услышал, как она захныкала, и посмотрел на нее.

— Ну что?

— Можно мне сказать, господин? — спросила она.

— Говори!

— Спасибо тебе, что ты связал меня, — прошептала она.

Я кивнул. Связывая ее, я, конечно, продемонстрировал ее желанность для меня. Она заслуживала связывания. К тому же я показал ей неоспоримым для женщины способом свое господство над ней. Безусловно, я наслаждался, связывая ее, делая ее беззащитной и моей. Для мужчины огромное удовольствие связывать женщину. Интересно, что существует много мужчин, которые за всю свою жизнь не связали ни одной женщины. Они, конечно, не горианцы.

Я встал и посмотрел на нее. Она отпрянула. Это позабавило меня.

— Увы, — сказала она беспечно, — сейчас я должна убрать со стола, вымыть посуду и прибрать в доме.

— Это может подождать, — сказал я в ответ.

— О! — ответила она.

Я продолжал рассматривать ее.

— Несомненно, я должна быть заперта в моей конуре на ночь, — продолжала она.

— Нет, — сказал я.

— О! — произнесла она.

Я продолжал рассматривать ее, забавляясь. Она беспокойно задвигалась на коленях.

— Господин отдал сегодня вечером двух девушек, — беспечно проговорила она. — Но он оставил меня. Он оставил меня в его ошейнике.

— Да, — подтвердил я.

— Это что-то значит? — спросила она.

— Возможно…

— Теперь я единственная девушка в доме, — заметила она.

— Да.

— Я должна буду выполнять всю службу?

— Несомненно, тебе придется многому научиться, — ответил я, — но я не сомневаюсь, что ты уже прекрасная горничная и прачка.

— Господин намеревается покупать других девушек? — поинтересовалась она.

— Это будет решаться позже, — сказал я.

— Я буду стараться быть такой, чтобы господин нашел покупку других девушек необязательной.

— Но тогда, — заметил я, — тебе придется выполнять службу в полном объеме.

Она застенчиво опустила голову.

— Это мое желание, — проговорила она, — выполнять для моего хозяина полную службу.

— Полную горианскую службу? — уточнил я.

— Презирай меня, если должен, мой господин, — ответила она, — но ответ — самое решительное «да»!

— Лучше бы так и было, — произнес я.

— Это так и есть, — засмеялась она. — Так и есть, мой господин!

Я подошел поближе и посмотрел ей в глаза.

— Но ты не будешь хоть иногда вспоминать, что ты знал меня на Земле?

— Буду, — ответил я.

— Но ты заставил меня прислуживать своим гостям обнаженной, — с упреком проговорила она.

— Конечно, — ответил я. — Были две причины для этого. Ни одна из них, конечно, не нуждается в том, чтобы стать известной тебе.

— Пожалуйста, господин, — попросила она.

— Во-первых, — начал я, — это было сделано для твоего же обучения. Выполняя такого рода службы нагой, разве ты не ощутила полностью, что ты — рабыня?

— Совершенно так, господин, — согласилась она. — Я уверена, что извлекла большую пользу из этого урока.

— Второе, — продолжал я, — ты очень хорошенькая. Таким образом, твоя нагота доставляет удовольствие гостям и мне, добавляя пикантности десерту.

— Тогда ты можешь заставить меня прислуживать обнаженной в любое время? — спросила она.

— Конечно, — сказал я.

— Даже несмотря на то, что знал меня на Земле?

— Конечно, — ответил я. — Не надейся, что просто из-за того, что мы оба земного происхождения, твое рабство будет смягчено. Это только сделает его более восхитительным.

— Да, господин, — проговорила она. — Господин, — обратилась она.

— Да?

— Я не хочу, чтобы мое рабство смягчалось, — заявила она, — ни по какой причине.

— Оно не будет смягчено, — уверил я ее.

— Я прошу содержать меня в полном и тяжелом рабстве, — сказала она, глядя на меня.

— Ты будешь содержаться именно так, — уверил я ее.

— Без уступок, — попросила она.

— Без уступок, — ответил я.

— Спасибо, господин, — сказала она. — Именно так я всегда хотела служить тебе, с самого первого мгновения, как увидела тебя в университетском городке.

— Я тоже, — проговорил я, — с первого мгновения, как увидел тебя, именно такой формы служения и хотел от тебя.

— Теперь это так, мой господин, — сказала она.

Тогда я присел и нежно опустил ее спиной на изразцы. Затем я встал и посмотрел на нее, нагую и связанную, у моих ног.

— Пожалуйста, возьми меня силой, господин, — сказала она. — Пожалуйста, подвергни меня изнасилованию рабыни.

— Почему? — спросил я.

Рабыня, пораженная, посмотрела на меня. Она беспокойно двигалась в ремнях. В глазах ее были слезы.

— Я умоляю об изнасиловании, — сказала она, — пожалуйста, господин, возьми меня силой! Изнасилуй меня!

— Почему? — переспросил я.

— Разве это не очевидно? — плача, проговорила она, извиваясь в золотых ремешках.

Я улыбнулся.

— Я… я… — начала запинаться она.

— Говори, — велел я.

— Я… я полна желания в моем ошейнике! — заплакала она и покраснела.

— Какая ты вульгарная маленькая рабыня! — заметил я.

— Какой зверь — господин, — ответила она, — что заставил девушку так откровенно признаться в своих потребностях.

Тогда я присел и развязал ее лодыжки, но взял их крепко в руки. Я почувствовал, как она пытается, напрягаясь, раздвинуть их, но не может сделать этого. У нее было мало сил, и, в любом случае, ее силы были ничто в сравнении с моими. Ноги не могли быть разведены, пока я не захочу.

— Это будет первый раз, когда ты на самом деле овладеешь мной как мой настоящий господин, — сказала она. — Ты взял меня на улице Извивающейся Рабыни как монетную девушку, простую наемную девушку, уличную девушку, девицу из трущоб. И ты взял меня, беспомощную рабыню, которая не узнала тебя под маской незнакомого горианского хозяина. Но теперь ты первый раз будешь обладать мной под своим собственным именем и по своему праву.

— Да, — согласился я.

— Пожалуйста, господин, — сказала она, — можно, я попрошу тебя об одной вещи? Пусть это будет быстро, умело и небрежно. Направь на меня свое вожделение как на простой предмет!

Я разглядывал ее. Очевидно, от моего малейшего прикосновения она испытает оргазм. Я еще ни разу не видел рабыню, настолько готовую к полному использованию. Она хотела, чтобы ее первое совокупление со мной, под моим именем и властью, сразу сделало бы ясным, что она в моих руках просто обычная рабыня.

— О! — вскрикнула она, когда я быстро раскинул врозь ее лодыжки.

Она посмотрела на меня с внезапным страхом. Тогда я овладел ею.

— О да! Да! — кричала она.

Затем я отодвинулся от нее. Она лежала у моих ног, на боку, со связанными сзади руками.

— О да, да, — тихо бормотала она.

Я овладел ею небрежно, быстро, безжалостно, без сентиментальной нежности. Я овладел ею как бессмысленным куском рабского мяса.

— Да, — тихо стонала она, — да, да.

Я смотрел на нее сверху. Сексуальность в женщине является изумительным, глубоким, сложным и поглощающим явлением. Посмотрите на женщину у моих ног. Я посчитал неприемлемым показать ей малейшее уважение. Я обошелся с ней как с хламом, презренной рабыней. И все же она стонала, связанная, на изразцах, в радости. С ней обошлись, как она этого желала, как с чем-то просто принадлежавшим мне по закону природы, Я посмотрел вниз. Все ее тело, со всеми изгибами и красотой, кричало о ее беззащитной сексуальности. Какой негодяй, подумал я, мог отказаться удовлетворить потребности женской особи его биологического вида?

Я пнул девушку ногой.

— Теперь ты на своем месте, рабыня, — сказал я.

— Да, господин, — ответила она. — Ты хорошо овладел мною.

Ногой я перевернул ее на спину.

— Господин оставит меня? — спросила она. — Я понравилась господину?

— Ты не была очень противной, — ответил я. — По крайней мере на время ты останешься.

— Я постараюсь отработать, — сказала она.

Я посмотрел на нее, лежащую передо мной на спине, со связанными руками.

— Я буду отчаянно стараться отработать, — сказала она.

— На живот, — приказал я.

Потом я подошел к ней и развязал ее руки. Она быстро встала на колени передо мной. Она уцепилась за мои ноги и нежно поцеловала мое левое бедро.

— Теперь, когда я овладел тобой и решил оставить тебя по крайней мере на время, — сказал я, — мы должны придумать какое-нибудь имя для тебя.

— Да, господин!

— Но в этом нет большой спешки, — заметил я.

— Да, господин.

Пока она побудет без имени. Часто девушке не дают имени немедленно. Если хозяин не знает, будет ли она хорошо работать, или будет ли оставлена в доме, считается бессмысленным тратить на нее имя. Иногда хозяин ждет несколько дней, прежде чем назвать рабыню, чтобы посмотреть, не появится ли оно само, какое-нибудь подходящее имя для девушки. Конечно, следует признать, что большую часть времени девушка, как домашний слин, носит постоянное имя. Так гораздо удобнее обращаться к ней или подзывать ее. Имя, которое ей дается, конечно, выражает волю ее хозяина. Имена могут меняться, как ему заблагорассудится. Иногда, например, девушка может быть вознаграждена красивым именем или наказана уродливым.

— Спасибо тебе за изнасилование, — сказала она, — именно так я хотела, чтобы ты первый раз овладел мною.

— Это кажется достойным низкой рабыни, — ответил я.

— Да, господин, — проговорила она. — Спасибо, господин.

Я почувствовал покусывание моей туники у бедра и осторожные поцелуи сквозь нее. Я ощутил влажность ее маленького теплого рта сквозь тунику и также движение ее языка.

— Господин даже не снял свою тунику, — сказала она.

— Есть какие-то возражения? — поинтересовался я.

— Нет, господин, — ответила она. — Я — только рабыня.

— За работу, — приказал я, ткнув большим пальцем в сторону стола.

Вздрогнув, она быстро поднялась на ноги и пошла к столу, где, встав на колени, начала собирать посуду и складывать ее.

Мне нравилось видеть ее, обнаженную, в моем ошейнике, занятую обычной работой прислуги, подобающей рабыне. Это также дало мне желанную возможность незаметно для нее достать из сундука предмет, который я давно купил для нее на большой площади недалеко от пристаней.

Я осторожно подошел к ней сзади, пока она работала, стоя на коленях. Я держал двумя руками предмет, свернутый в несколько петель. Затем одним движением я набросил петли ей через голову и тело и резко потянул их назад, заставив ее выпрямиться и прижав ее руки к бокам.

— Цепь! — воскликнула она. — Господин!

Она напрягла тело и попыталась бороться, но только несколько мгновений. Я сильнее прижал цепь. Рабыня прекратила сопротивляться. Звенья плотно впились в ее тело.

— Господин? — спросила она.

Тогда я убрал с нее цепь и вытянул перед ней.

— Она красивая, — сказала девушка.

Теперь она видела, что петли представляли собой сложенную в несколько рядов одну изящную цепь для тела, сложную и блестящую, с близко расположенными звеньями, темную, украшенную разноцветными деревянными шариками, полудрагоценными камнями и кусочками кожи. Ее полная длина составляет около пяти футов. Она может быть смотана или сложена и переплетена и завязана вокруг тела женщины различными способами. Она легкая, и плотность ее звеньев позволяет с точностью повторять контуры и изгибы женского тела. Она прочная. Ее можно носить с одеждой и без. При помощи маленьких зажимов, с защелкой или замком, ее можно использовать для охраны, так же как и для украшения женщины. Ее, конечно, может носить только рабыня.

— Она красивая, мой господин! — повторила она. — Она — моя?

— Она — моя, — ответил я, — так же как и ты. Ты ничем не владеешь. Скорее, тобой владеют.

— Да, господин, — засмеялась она, — но разве ты купил ее не для меня?

— Для тебя, — ответил я небрежно, — или для какой-нибудь другой рабыни.

— Я думаю, что рабыня, о которой ты думал, это я, — проговорила она.

— Возможно, — не стал спорить я.

— Первый раз, когда ты взглянул на меня в университетском городке, — сказала она, — ты смотрел на меня так, как будто я могла быть рабыней.

— Неужели? — спросил я.

— Да, — сказала она. — Ты думаешь, женщина не знает, когда на нее смотрят так, как будто она может быть рабыней? Мы не тупые, мой дорогой господин. Более того, ты смотрел на меня так, как будто я могла быть твоей рабыней.

— В то время я еще не очень понимал такие вещи, — признался я.

— И в глубине сердца, под теми смешными одеждами Земли, которые я тогда носила, я знала, что ты прав.

— Ты едва здоровалась со мной, — сказал я. — Казалось, ты едва замечаешь мое существование.

— Я боялась, — проговорила она. — Все вдруг стало другим. Можешь ты представить, каково это для земной девушки, совсем ее общественным положением, образованием и воспитанием, внезапно осознать, что она женщина и что она встретила своего господина?

— Несомненно, это могло быть тревожащее понимание, — признал я.

— Надень цепь на меня, господин, — засмеялась она. — Мне не терпится увидеть, как я выгляжу в ней!

— Тщеславная рабыня, — сказал я.

Затем она встала, и я обмотал цепь вокруг нее. Она поспешила к стене, на которой висело большое зеркало, и, поворачиваясь и принимая позы, примеривая цепь, стала рассматривать себя.

— Она красивая, — повторила она, поворачиваясь. — Как я жалею бедных свободных женщин, которые не могут носить такие вещи.

Она снова придирчиво посмотрела на себя, покачав головой, и начала экспериментировать с цепью, меняя линии, обороты и натяжение. Она примеривала ее с тщательным вниманием и тонким вкусом.

— Я думаю, за меня бы дали хорошую цену, — проговорила она, не отводя глаз от зеркала.

— На рынке, — заметил я, — тебя бы не продавали в цепи.

— Даже и так, — сказала она, — если бы я была мужчиной, я думаю, я бы купила меня.

Я ничего не ответил.

— Ширли, Пегги, Лола и я, — сказала она, — кто из нас самая красивая?

— Большинство мужчин, — ответил я, — возможно, заплатили бы наибольшую цену за Ширли, потому что сочли бы ее самой желанной, если не самой красивой. Потом, я думаю, следующей получила бы высокую цену Пегги, а затем Лола, а потом уже и ты.

— Я была бы последней? — задала она вопрос, все еще глядясь в зеркало.

— Думаю, — ответил я, — безусловно.

— Но, несомненно, некоторые мужчины нашли бы меня привлекательной, — сказала она.

— Конечно, — согласился я.

— Я думаю, за меня бы дали хорошую цену, — повторила она.

— Пожалуй, — подтвердил я.

— Ты не находишь меня непривлекательной, господин? — спросила она, поднимая руки к голове и отбрасывая волосы.

— Ты останешься здесь, — отметил я, — по крайней мере на какое-то время.

— Ты ведь находишь меня привлекательной, не так ли, господин? — спросила она, поворачиваясь лицом ко мне.

— Ты не оскорбляешь моих эстетических чувств, — ответил я.

Она быстро подошла ко мне и опустилась на колени, целуя мои ноги, и затем, подняв голову, посмотрела на меня.

— Это радует меня, мой господин, — сказала она.

Тогда я поднял ее на ноги, но не позволил прижать губы к моим.

— Тебе нравится цепь? — спросил я.

— Да, господин, — сказала она, — она красивая.

— Она не дорогая, — заметил я. — Это обыкновенное украшение для рабынь.

— Подходящее для низкой рабыни, — улыбнулась она.

— В ней также есть определенные свойства, о которых ты можешь не сразу догадаться, — добавил я.

— О! — воскликнула она и попыталась подвигать руками. — Я закована!

— Да, — подтвердил я.

При помощи маленьких зажимов, используемых на подходящих частях цепи, я заковал ее руки за спиной. Да, она может быть закована по рукам и ногам, на талии или за шею, в любой позе.

— Теперь я вижу, почему свободные женщины не носят такие вещи, — улыбнулась она.

Цепь была застегнута особыми защелками, которые обычно великолепно подходят, поскольку девушка, если она закована в цепь, не может достать или расстегнуть их. Однако я также купил набор зажимов с замком, которые удобны в некоторых ситуациях. Скажем, вне дома. Не хочется, чтобы незнакомец мог вставить рабыне кляп, расстегнуть защелки и увести ее с того места, где она была прикована. Цепь для тела, которую я купил, при всей своей эффективности, привлекательности и прочности, не была дорогой. Конечно, некоторые цепи, какие иногда носят высокородные рабыни, бывают очень дорогими, сделанные из золота и украшенные такими камнями, как рубины, сапфиры и алмазы.

Она повернулась ко мне.

— Я хорошенькая в твоей цепи? — спросила она.

Я хотел закричать от удовольствия, маленькая слиниха! Как хорошо эта зверушка знала, что она делает! Какая рабыня она была!

— Я вижу, ты думаешь, что я могу получить хорошую цену, — сказала она.

Я сжал кулаки.

— Знаешь, ты находишь меня вполне привлекательной, — проговорила она.

Я ничего не сказал.

— Хозяевам так трудно скрывать их желания, — засмеялась она.

Я молчал.

— Ты знаешь, я беспомощна, — заявила она, пытаясь развести запястья в стороны.

— Знаю, — подтвердил я.

— Можно мне приблизиться к господину? — спросила она.

— Да, — ответил я.

Она подошла и встала совсем близко от меня, так близко, как рабыня может стоять рядом с хозяином. Ее близость была почти неодолимой. Я оттолкнул ее. Она внимательно смотрела на меня, с приятным удивлением наблюдая, как я пристально изучаю ее обнаженную красоту. Она знала, что она — моя собственность.

— Несомненно, сейчас я должна быть раскована, — сказала она, — чтобы я могла приступить к своим домашним заботам, уборке со стола и прочему. Но, возможно, не по этой причине мой господин заковал меня так крепко. Возможно, у него были другие планы на мой счет. Я знаю, что у него нет нужды раскрывать свои намерения относительно меня, но, естественно, мне любопытно.

— Любопытство не идет рабыне, — заметил я.

— Разумеется, господин, — ответила она, — но ты должен понимать, что в определенных ситуациях, когда женщина оказывается обнаженной и закованной в цепи перед мужчиной, ей простительно интересоваться своей судьбой.

— Я думаю, пришло время бросить тебя в твою конуру, — сказал я. — Там ты можешь поразмышлять о своем уме.

Я сердито схватил ее за руку и потащил, упирающуюся, к ее конуре.

— Нет, господин! — кричала она. — Пожалуйста, нет!

В секунды я втолкнул ее в низкую цементную конуру со стальными решетками. Она встала на колени на одеяло на цементном полу. Руки ее по-прежнему были скованы за спиной. Она посмотрела вперед, в то время как стальная решетка ворот опустилась перед ней. Я видел тень от прутьев на ее лице и теле. Она прижала лицо и свои прелести к решетке.

— Пожалуйста, господин, — молила она, — не запирай меня в конуру!

— Почему? — спросил я.

Она пристально смотрела на меня сквозь решетку, прижав к ней лицо. Она была на коленях. Девушка не может стоять в конуре. Низкий потолок, около четырех футов, не позволяет этого. Она слегка отодвинулась от решетки.

— Конура холодная, — сказала она.

Я отвернулся.

— Господин, — крикнула она, — пожалуйста, не уходи!

Я повернулся к ней.

— Я буду стараться быть хорошей рабыней, — проговорила она, — робкой, послушной, любящей и покорной.

Я снова отвернулся от нее.

— Господин, — закричала она, — разреши мне попросить того, чего я хочу!

Я обернулся.

— Разреши мне просить на животе того, что я хочу! — сказала она, прижав лицо к решетке, со слезами на глазах.

Я подошел к воротам конуры и отпер их, поднял решетку и отступил назад. Тогда рабыня на животе выползла из конуры. Я отступил на пять шагов назад, чтобы она была вынуждена следовать за мной. Она легла передо мной ничком, подчиняясь.

— Ты хотела говорить? — спросил я ее.

Она подняла голову.

— Я молю о твоем прикосновении, господин, — проговорила она.

Я посмотрел на нее. Области эрогенных зон на теле женщины весьма обширны. На самом деле при сексуальном возбуждении все ее тело может стать чувствительным и, так сказать, сексуально уязвимым и легковоспламеняющимся. Ее сексуальным ответом может стать весь ее выгибающийся, отдающийся, переполненный чувствами организм. Когда женщина отдается, все в ней отдается. Ее ответ, конечно, гораздо больше, чем грубая физиологическая реакция. Он составляет психофизиологический экстаз, рапсодию полной отдачи и ощущение своей принадлежности мужчине. Ее сексуальный ответ, таким образом, гораздо более глубокий, чем упрощенная реакция на физические раздражители. И возможно, таким образом, женщина-рабыня, осознавая себя рабыней и собственностью, достигает сексуальных высот и глубин, недоступных ее невежественным сестрам, холодным и подверженным запретам, самодовольным в их гордости и свободе. Девушка-рабыня в сущности является воплощением подлинной женственности, символом ее истинной природы. Именно здесь, на ее собственном месте и в ее мире, и только здесь, она может обрести биологическую судьбу, она может найти полное женское удовлетворение. Свободная, она порабощена, узница запретов, неискренности и условностей; порабощенная, она свободна, открыта для глубочайшего самоудовлетворения своей натуры. Свободная, она порабощена; порабощенная, она свободна. Таков парадокс ошейника.

— Я единственная женщина в доме, господин, — сказала рабыня.

Я молчал.

— Не запирай мои нежности от себя сегодня вечером в конуру, — молила она. — Позволь им быть рядом с тобой.

— У тебя есть сексуальные потребности? — спросил я.

— Да, господин.

— Ты хочешь, чтобы они были удовлетворены? — снова спросил я.

— Да, господин, — ответила она.

— Ты признаешь себя скромной и страстной рабыней?

— Да, господин, — согласилась она. — Я скромная и страстная рабыня.

— Та, которая готова угодить своему господину? — задал я следующий вопрос.

— Да, господин.

Я посмотрел на нее, лежащую на животе, со скованными цепью руками. Страсти женщины-рабыни являются тайной для многих свободных женщин, которые, невозбужденные и сексуально инертные, никогда не бывшие в ошейнике и не принадлежащие никому, даже не могут понять их. Для большинства свободных женщин, конечно, страсти женщины-рабыни не столько тайна, сколько предмет зависти и ярости. Они чувствуют, что эти страсти, глубокие и драгоценные, делающие рабыню такой беспомощной и уязвимой, стоят выше всего, чем они владеют. Иногда, возможно, крутясь на своей кровати ночью в разочаровании, свободная женщина может неясно осознавать, что значит быть возбужденной рабыней, женщиной, полностью находящейся во власти мужчин, такой драгоценной и привлекательной для них. Свободная женщина сжимает кулаки и стонет. Рабыня может кинуться к ногам мужчин и молить разрешить ей удовлетворить свои потребности, в то время как свободная женщина этого не может.

— Господин, господин, — бормотала маленькая рабыня, лежащая передо мной.

Я посмотрел вниз. Ее страсти разгорелись. На это повлияли, несомненно, само ее состояние и мужчины. Она была рабыней.

— Не запирай меня в конуру, господин, — просила она. — Дай мне спать у твоего кольца для рабынь.

Я улыбнулся. Девушка, которую я знал на Земле, моя безымянная рабыня на Горе, умоляла позволить ей спать у моего кольца для рабынь.

— Прикуй меня за шею у ножки твоей кровати, мой господин, — молила она, — как ты мог бы приковать девицу или слиниху. Тебе даже не нужно трогать меня. Мне будет достаточно, если мне просто позволят лежать рядом с тобой.

— На ноги, — скомандовал я.

Она быстро поднялась и встала передо мной. Я посмотрел на нее, и она почтительно нагнула голову.

— Вот теперь ты становишься угождающей, — сообщил я ей.

— Спасибо, господин, — прошептала она.

— Раздень меня!

— Но я закована! — воскликнула она, пытаясь безуспешно разъединить руки.

Я улыбнулся.

— Прости меня, господин, — засмеялась она. — Я — такая глупая рабыня!

Затем она опустилась на колени передо мной и зубами развязала шнурки сандалий и сняла их с моих ног. Потом она встала и, нагнувшись, с беспомощно скованными за спиной руками, кусала и тащила узел на шнурке, подпоясывающем мою тунику. Когда она освободила узел, она зашла мне за спину, сначала за левое плечо, а затем за правое, и при помощи маленьких прекрасных зубов стащила тунику с моего тела.

— Ох! — тихо сказала она. — Господин красивый.

— Я не могу быть красивым, — довольно раздраженно возразил я. — Я — мужчина. Я могу быть приятной внешности, возможно, интересным, но я не могу быть красивым. Но даже и это, я подозреваю, было бы слишком спорно.

— Для меня, — сказала она, — ты стройный, сильный и красивый.

Я сердито посмотрел на нее.

— И ты владеешь мной, — улыбнулась она.

— Хоть это, по крайней мере, неоспоримо, — заметил я.

— Мне идти за господином в спальню, — спросила она, — или он желает, чтобы я шла перед ним?

— Я понесу тебя, — сказал я.

— Как господин желает, — выдохнула она.

Я дотронулся руками до нее.

— О! — сказала она.

Я потер пальцы и понюхал их.

— Рабыням тоже, кажется, — проговорил я, — иногда трудно спрятать свои желания.

— Да, господин, — засмеялась она. — О! — воскликнула она. — Ты собираешься нести меня так, вниз головой перед собою?

— Да, — ответил я, — и пока я буду медленно подниматься по лестнице, ты будешь удовлетворять меня;

— Да, господин, — засмеялась она.

Наверху лестницы я остановился, вздрогнул и закричал от удовольствия.

— Может быть, мне стоило бы вставить кляп господину? — лукаво спросила она.

Я внес ее на плече в спальню и бросил к подножию кровати, под кольцо для рабынь.

21

КОЛЬЦО ДЛЯ РАБЫНИ. ЦЕЛОВАНИЕ КНУТА

ЧЕРНОЕ ВИНО. ЭКСТАЗ

Какой маленькой и податливой и какой красивой она была, лежа в моих руках на мехах любви, у подножия кровати, в мягком свете лампы.

На ее горле, поверх тонкого опознавательного ошейника, был надет тяжелый, толстый железный ошейник с замком, с массивной цепью, ведущей к прочному кольцу для рабынь, около восьми дюймов шириной, вделанному в пол около ножек кровати.

— Я так счастлива, мой господин, — говорила она. — Я так счастлива.

Первый раз я овладел ею на полу спальни, пока она все еще была закована в цепи. Потом я освободил ее от оков.

Я заставил ее расправить меха любви и зажечь лампу восторга. Затем я велел ей встать на колени у ножек кровати и приковал ее за шею к кольцу для рабынь. Я дал ей поцеловать кнут и снова овладел ею.

Перед этим она лежала на спине на мехах, крича от радости, чувствуя тяжелый ошейник на своем горле и вес цепи, которая приковала ее к кольцу для рабынь.

— Я не могу сдвинуть его, — говорила она, пытаясь оторвать ошейник от себя.

— Нет, не можешь, — соглашался я.

— Цепь такая тяжелая! — мурлыкала она.

— Она будет хорошо держать тебя, — отвечал я ей.

Девушка поднялась на руки и на колени. Она дотянулась и прикоснулась к кольцу для рабынь правой рукой, потом подползла к нему и поцеловала его. После этого она обернулась ко мне, стоя на четвереньках, со свисающей с ошейника цепью.

— Мне нравится быть прикованной к твоему кольцу для рабынь, — призналась она.

Я подтянул ее к себе и швырнул на спину.

— Да, господин, — прошептала она, с готовностью разбрасывая ноги врозь.

— Я так счастлива, — шептала она, лежа в моих объятиях. — Я никогда не мечтала быть такой счастливой.

Я снова поднес кнут к ее рту. Нежно, мягко прижимая его к губам, она покрыла его поцелуями.

— Ты наслаждаешься, целуя кнут, не так ли? — спросил я.

— Да, господин, — согласилась она.

— Ты знаешь, что его удар может сделать с твоей нежной плотью, верно? — продолжал я.

— Да, господин, — улыбнулась она.

— И все-таки ты с любовью целуешь его, — сказал я.

— Да, мой господин.

— Почему? — поинтересовался я.

— Я не знаю, — проговорила она. — Возможно, это простой символ моей уязвимой женственности, твоей мужественности, который делает меня такой податливой рабыней. Возможно, это символ твоего господства надо мною.

— Тебе кажется, что ты целуешь символ?

— Возможно, на каком-то уровне это так, — начала она, — но я чувствую несколько по-другому. Видишь ли, это настоящий кнут, который может быть применен ко мне. Мне кажется, что я действительно целую кнут, твой кнут. Сам по себе кнут не символ. Он настоящий кнут. Конечно, он может иметь символическое значение.

— Целование кнута для тебя, — сказал я, — очевидно, является богатым сексуальным и эмоциональным событием.

— Да, господин, — согласилась она. — И даже если бы ты был ненавистным хозяином, для нас, рабынь, это всегда такое событие.

— Даже если хозяин ненавистный? — уточнил я.

— Да, — пояснила она. — Мы можем ненавидеть вставать перед ним на колени и целовать его кнут, но мы бываем возбуждены, когда он заставляет нас делать это. Кнут показывает нам, что мы — женщины. Хозяин, будучи мужчиной, не может до конца понять, что значит для женщины стоять на коленях обнаженной перед мужчиной и быть принуждаемой целовать его кнут. Уверяю тебя, это очень важное событие! Она начинает чувствовать каждый уголок своего тела. На самом деле после целования кнута очень трудно продолжать ненавидеть мужчину, даже если он желает, чтобы так было, наслаждаясь, возможно, унижением и приручением женщины, которая ненавидит его. Рабыни против своей воли начинают думать, что могли бы лучше служить и угождать хозяину.

— Понимаю, — ответил я.

— Все женщины хотят принадлежать мужчине достаточно сильному, способному заставить женщину поцеловать его кнут, — продолжала она. — Какая женщина захочет быть собственностью мужчины другого сорта?

Я ничего не сказал.

— Ты будешь силен со мной, не так ли? — спросила она. — Ты будешь непреклонно заставлять меня исполнять твои желания и прихоти в качестве твоей рабыни, не так ли?

— Да, — пообещал я.

— Тогда я целую твой кнут, — сказала она, — и люблю его.

— Тебе нравится быть рабыней? — спросил я.

— Я рабыня, — ответила она, — и я люблю свою судьбу.

— Ты знаешь, что ты не можешь поменять свое мнение на этот счет, — проговорил я, — и что для тебя нет спасения на Горе.

— Я хорошо знаю это, господин, — ответила она. — В этом мире даже закон, поскольку я рабыня, отдает меня в полную власть тебе.

— В полную власть любого господина, — уточнил я, — кому ты можешь по закону принадлежать.

— Да, господин, — вздрогнула она. — Но вся моя надежда на то, что ты будешь добр ко мне.

— Я посмотрю, будешь ли ты хорошо служить, — сказал я.

— Я буду служить хорошо, — уверила она. — Я думаю, ты обнаружишь, что девушка, которую ты знал на Земле, теперь закованная в ошейник на Горе, сможет показать тебе чудеса службы.

— Покажи это сейчас.

— Немедленно и любым способом, как господин пожелает, — ответила она.

* * *

Она лежала на животе, опершись на локти, рядом со мной. Я лежал на спине, глядя на потолок.

— Несколько ошейников сегодня были сняты, — сказала она, — ошейники Ширли, Лолы и Пегги.

— Чтобы вскорости быть замененными на другие, — заметил я.

— Мой ошейник не был снят, — проговорила она, — ты оставил меня.

— Да.

— Я думаю, что нравлюсь тебе… Ты бы мог отвести меня на рынок и продать. Ты легко мог бы сделать это. Ты — горианский господин. Но ты так не сделал. Я думаю, что, возможно, я нравлюсь тебе.

— Возможно, — ответил я.

— Это не будет подвергать опасности наши отношения, как ты думаешь? — спросила она.

— Не думаю, — отозвался я.

— Ты богатый, не правда ли? — продолжала спрашивать она.

— По горианским меркам, думаю, да, — ответил я.

— Ты мог бы купить много девушек? — снова спросила она.

— Да, — подтвердил я.

— Но я единственная девушка в доме, — многозначительно сказала она.

— В данный момент, — согласился я.

— О! — произнесла она.

Я рассматривал ее, улыбаясь.

— Я постараюсь быть такой, что ты не испытаешь ни нужды, ни желания иметь других, — сказала она.

— Ты думаешь, что сможешь выполнять работу и обеспечивать любовь и службу нескольких рабынь, безымянная рабыня? — спросил я.

— Да, господин, — горячо ответила она, — да, тысячу раз да!

— Я дам тебе возможность доказать это.

— Я больше ни о чем не прошу.

— Тебе нужно обучение, — сказал я.

— Обучи меня! — воскликнула она. — Обучи меня, без жалости, жестко, по твоим стандартам и к твоему удовольствию.

— Я так и сделаю, — спокойно ответил я.

— Да, господин, — сказала она, дрожа.

* * *

Я держал ее в своих руках, глядя ей в глаза. Она с любовью смотрела на меня.

— Мне не нужно ни о чем беспокоиться в течение пяти дней, — сообщил я ей. — Я думаю, это дает нам время познакомиться поближе.

— Мне казалось, что мы уже довольно хорошо знакомы, господин, — улыбнулась она, — и близко.

— Я даже не знаю твоего имени, — заметил я.

— Ты еще не дал мне имени, — рассмеялась она.

— Я хочу знать миллионы вещей о тебе, — проговорил я.

— Я твоя закованная в цепи рабыня, — сказала она. — Что еще тебе надо знать?

— Все, — сказал я.

— Способности моего языка и пальцев? — спросила она.

— Все, — повторил я, — даже твои мельчайшие движения и самые простые вещи.

— Ты хочешь владеть всей мной, не так ли? — снова спросила она.

— Я и так владею всей тобой, — ответил я. — Только теперь мне становится любопытно узнать, чем я владею.

— Ты желаешь исследовать природу твоей собственности? — спросила она.

— Да, — подтвердил я.

— Я — девушка и рабыня, и я люблю тебя, — сказала она.

Я поцеловал ее.

— Я могу сообщить тебе мои размеры, — продолжала она, — и размер моего ошейника, и размеры моих браслетов для запястий и лодыжек, которые будут мне впору. Меня заставили запомнить эти вещи перед моей первой продажей.

— Я испытываю искушение увлечься тобой, — произнес я.

— Рабыней? — спросила она.

— Несомненно, — сказал я, — мысль, конечно, глупая.

Она внезапно вытянула губы и поцеловала меня сильно и нежно, довольно бестолково, почти в отчаянии.

— Я почти таю от любви к тебе, мой господин, — проговорила она. — Я знаю, что моя воля ничего не значит, но я прошу овладеть мной.

Тогда я снова, на этот раз нежно и не спеша, овладел ею.

* * *

Я посмотрел на спящую девушку, свернувшуюся на мехах любви, такую маленькую и соблазнительную, в тяжелом ошейнике, прикованную к кольцу для рабынь.

В комнату просачивался свет утра, пробиваясь сквозь ставни. Снаружи было тепло и ярко. Мы допоздна спали. Я спускался вниз за едой. Я мог слышать птиц в саду.

Я толкнул ее в бок.

— Просыпайся!

— Ой! — сказала она, гремя цепью.

— Поза! — приказал я.

Она быстро приняла позу угождающей рабыни на мехах любви, подняв голову вверх, с прямой спиной, сидя на пятках, руки на бедрах.

— Ты ударил меня, — сказала она.

Я надел на нее наручники, заведя руки за спину, ударом свалив ее на бок на меха любви. Она посмотрела на меня с мехов, широко открыв глаза, с окровавленным ртом. Затем снова приняла позу угождающей рабыни.

— Прошлая ночь, — проговорила она, — ничего не значила? Конечно, ты любишь меня.

— Молчи, рабыня, — приказал я.

Я поднял кнут.

— Меня накажут кнутом? — спросила она.

— Если мне захочется, — ответил я.

— Да, господин, — сказала она.

Я протянул ей кнут со сложенными кистями. Она поцеловала его, содрогнувшись, и я положил его на Кровать.

Я пододвинул к ней бронзовый горшок. Дойдя до конца своей цепи, она могла достать его.

— Оправься, — велел я ей, — лицом ко мне.

— Да, господин, — сказала она и, пятясь к горшку и присев над ним, сделала свои дела.

Я наслаждался, что заставил ее совершить этот простой, обыденный акт в моем присутствии.

— Я — рабыня, не так ли?

— Да, — ответил я.

Затем я отодвинул горшок в сторону и дал ей миску воды и тряпку, чтобы она могла освежиться. Когда она сделала это, я убрал миску и тряпку в сторону. Тогда она снова встала на колени в позу угождающей рабыни. Тяжелая цепь свисала у нее между грудей.

— Доброе утро, — сказал я ей.

— Доброе утро, господин!

Я покормил ее с рук фруктами, которые принес из кухни.

— Ты ударил меня, — проговорила она.

— Есть возражения? — поинтересовался я.

— Нет, господин, — ответила она. — Ты можешь делать со мной что пожелаешь.

Я протянул ей финик, и она нагнулась вперед, вытягивая закованную в цепь шею, пытаясь достать его, но я отодвинул руку. Тогда она снова встала на колени, выпрямив спину. Получит она финик или нет, зависело от меня. Потом я положил его ей в рот.

— Мой господин кормит меня, — прошептала она. — Рабыня благодарна.

Я поставил неглубокую фарфоровую тарелку с водой на пол и указал на нее.

Она попила из нее, опираясь на руки и колени, лакая как слиниха.

— Мой господин поит меня, — сказала она, стоя на четвереньках и глядя на меня. — Рабыня благодарна.

В такой простой горианской манере, кормлением с рук и подачей воды на пол, без разрешения использовать руки, я продемонстрировал ей, что ее еда и питье, такие естественные вещи, все — под моим контролем.

— Теперь ты можешь сесть, прислонившись к ножке кровати, — разрешил ей я.

— Да, господин, — сказала она.

Я присоединился к ней. Затем мы поели, беря с подноса финики, и кусочки ларма, и пирожные. Мы завтракали и болтали.

Приятно завтракать в постели, так сказать, с обнаженной молодой дамой, особенно если она прикована цепью за шею к твоему кольцу для рабынь.

Мы болтали о многих вещах, включая нашу прошлую жизнь на Земле и наши впечатления об университете. Она была говорлива и оживленна.

— У меня есть сюрприз, — сказал я ей.

Я принес из кухни сосуд с черным вином, с подогретым сахаром и чашками с ложками. Я также принес маленькую миску с сухим молоком боска. Сливки у нас закончились накануне, и, так или иначе, они бы не сохранились до утра. Если бы я захотел сливок, мне бы пришлось идти на рынок. Кстати, в моем доме, как в большинстве горианских домов, нет сундука со льдом. На Горе мало холодильников. Обычно пища сохраняется либо в сушеном виде, либо засоленной. Некоторые холодильники, конечно, все же существуют. Лед нарубается с прудов зимой и затем сохраняется в ледниках, под опилками. Можно сходить в ледник или заказать доставку льда в специальных вагонах. Большинство горианцев, конечно, не могут себе позволить роскошь использовать лед летом.

Девушка приготовилась прислуживать мне.

— Я полагаю, господин предпочитает черное вино «вторая рабыня», — проговорила она.

— Да, — сказал я.

Я наблюдал за тем, как она наливает напиток. Она делала это так аккуратно, почтительно, стараясь не пролить ни капли. Я заметил, как выступают ее груди. Как прекрасно, когда тебе прислуживает красивая женщина.

— Здесь две чашки, — прошептала она.

— Одна для тебя.

— Черное вино дорого.

— Налей себе, — велел я.

— Даже несмотря на то что я — рабыня? — спросила она.

— Да!

— Я рабыня высокого ранга? — задала она вопрос.

— Ты желаешь, чтобы я откинул твою голову назад, запустив руку в волосы, почти ломая тебе спину, и воткнул горлышко сосуда между зубов, наливая его, как есть черным и обжигающим, прямо в горло? — поинтересовался я.

— Нет, господин! — воскликнула она.

— У тебя красивое клеймо, — заметил я.

— Спасибо, господин, — сказала она.

— Ты не рабыня высокого ранга, — продолжал я. — Ты низкая рабыня. Ты самая низкая из низких рабынь.

— Да, господин!

— И не забывай об этом, — добавил я.

— Слушаюсь, господин.

— Теперь налей себе чашку вина, — приказал я.

— Да, господин, — послушалась она. — Можно, я разбавлю свой напиток?

— Да, — разрешил я.

Я смотрел, как она смешивает большую порцию сухого молока боска и два кусочка сахара в чашке. Затем она поставила маленькую круглую металлическую чашку на поднос.

— Почему ты не пьешь? — спросил я.

— Девушка не пьет раньше хозяина.

— Я вижу, что ты не совсем глупая.

— Спасибо, господин, — отозвалась она.

Я отхлебнул черного вина. Тогда она тоже поднесла свою чашку к губам.

— Ты можешь пить, рабыня, — сказал я.

Тогда она, опустив голову, держа маленькую чашку за две крохотные ручки, сделала маленький глоток.

Мы пили черное вино в молчании, прихлебывая его и глядя друг на друга.

Как она была красива, и я владел ею!

— Мне очень нравится принадлежать тебе, господин, — шепнула она.

— Заканчивай с вином, — откликнулся я.

— Да, господин, — сказала она.

Я поставил свою чашку на поднос.

Я рассматривал ее, начиная с ее маленьких ног, лодыжек и икр; ее красивые бедра, ее прелестный живот, ее талию и прекрасные груди, ее плечи, и руки, и ладони, ее белую шею, обмотанную цепью, ее очаровательные губы, ее чувственные и аккуратные черты, ее глубокие, волнующие глаза и прекрасные, здоровые темные волосы, каскадом спускающиеся на плечи, ни разу не стриженные, наверное, с тех пор, как ее привезли на Гор.

Она робко поставила свою чашку на поднос.

— Господин желает меня, — сказала она.

Я отодвинул поднос в сторону, достаточно далеко от мехов. Она присела у дальнего угла большой кровати. Я видел, что она была испугана.

— Ты иногда боишься желаний твоего господина? — спросил я.

— Иногда, — согласилась она. — Твоих глаз.

— Что такого ты видишь в моих глазах?

— Горианское вожделение, — объяснила она, — и я, закованная рабыня, ощущаю себя беспомощным сосудом, в который оно изольется.

Я щелкнул пальцами. Она, хотя и напуганная, должна прийти ко мне в руки.

Я перебросил цепь назад через ее плечо и обнял ее. Она слегка попыталась отпрянуть, испуганная.

— Как ты можешь чувствовать такое желание к той, которая является просто рабыней? — спросила она.

— Как мог кто-то испытывать такое желание, — засмеялся я, — к той, которая не была рабыней?

Она вздрогнула. Было приятно чувствовать, как трепещет она в моих руках.

— Безусловно, — проговорил я, — ты всего лишь безымянная рабыня.

— Господин уже подобрал мне имя?

— Вниз! — приказал я. — На руки и на колени на меха, голова дотрагивается до мехов!

Быстро и испуганно она выполнила приказ. Я шлепнул ее.

— Ой! — вскрикнула она.

— Я могу подумать об имени для тебя, — обратился я к ней.

— Пожалуйста, нет, господин! — кричала она.

Я положил свою руку на нее. Она поежилась.

— Кажется, ты хорошо информирована насчет желаний господ, — сказал я. — Я уверен, что ты так же хорошо знаешь желания рабынь.

Она тихонько заплакала.

— Я могу подумать о другом имени для тебя, — проговорил я.

— Пожалуйста, нет, господин, — сказала она.

— Но тогда зачем бы я стал так откровенно сообщать о темпераменте своей маленькой рабыни? — спросил я.

Она всхлипывала.

— Я могу назвать тебя любым именем, как ты знаешь, — сказал я.

— Да, господин!

— Сейчас на четвереньки, руки выпрямить, голову вверх! — приказал я.

Она немедленно приняла эту позу.

— Пожалуйста, не подвергай меня рабству четвероногого животного, господин, — просила она.

— Я сделаю это и буду держать тебя так, если захочу, — сообщил я ей.

— Да, господин, — ответила она.

— Возможно, я стал бы звать тебя Принцесса или Трикси, — сказал я.

Я употребил английский, произнося эти имена, так как в горианском нет точного эквивалента для них.

— Господин может делать как пожелает, — проговорила она.

— Но такие имена, возможно, лучше оставить для нашего секс-спорта, — размышлял я. — К тому же они будут мало понятны нашим горианским друзьям.

Я обошел вокруг нее.

— Из тебя выйдет чудесный пудель, — сообщил я.

Я употребил английское слово «пудель», конечно, так как такое животное неизвестно на Горе.

— Спасибо, господин, — сказала она.

— Ты бы могла быть интересной в роли пуделя, — продолжал я.

— Несомненно, я буду служить для господина разными способами, — согласилась она.

— И будешь! — сказал я.

— Да, господин, — ответила она.

Тогда я взял ее за волосы и крутанул так, что она легла на бок. Я присел рядом с ней.

— Но, в общем, — заговорил я, — я думаю, я буду содержать тебя как порабощенную женскую особь, потому что именно ею ты и являешься.

— Да, господин, — сказала она, сморщившись.

— Я мог бы дать тебе имя горианской девушки, — продолжал я, — но, поскольку ты земного происхождения и низкая рабыня, кажется более подходящим, чтобы тебе было дано имя земной девушки.

Затем я повалил ее на спину, раскинул ее ноги и овладел ею.

— Ох! — всхлипнула она тихо.

— Ты горячая рабыня, — заметил я.

— Ты собираешься назвать меня, занимаясь со мной любовью, не так ли? — в ответ спросила она.

— Возможно, — ответил я.

— И ты дашь мне имя земной девушки, не правда ли?

— Возможно.

— Даже зная, что такое имя сделает с моим рабством, превращая его в рабство земной девушки на Горе?

— Конечно, — подтвердил я.

— Жестокий господин, — произнесла она.

— Мне очень нравятся имена земных девушек для рабынь, — признался я.

— И так же горианцам, грубиянам, — добавила она.

— Земные девушки обычно ценятся на Горе как самые желанные рабыни, — сказал я.

— По крайней мере, среди самых низших и самых беспомощных, — проговорила она.

— Верно, — согласился я.

— Я скажу тебе по секрету, господин, — сказала она. — Такая рабыня, как я, не жаждет носить никакого иного имени.

— Я знаю.

Она вцепилась в меня. Я видел, что она на грани оргазма.

— Не двигайся совсем, рабыня, — велел я ей.

— Пожалуйста, господин, — проговорила она.

— Нет.

— Да, господин.

— Существует много прекрасных имен земных девушек, — заметил я.

— Пожалуйста, господин, — произнесла она.

— Филлис — очаровательное имя, — продолжал я.

— Назови меня, — просила она. — Назови меня!

— Трейси и Стефани — тоже, — говорил я, — прелестные имена.

— Любое, — сказала она хрипло, — любое! Назови меня, я прошу тебя. Я не могу терпеть! Я должна любить! Я умоляю об имени!

Я почувствовал, как ее ногти впились в мое тело. Ее глаза были безумными.

— Назови меня, мой господин, — шептала она, умоляя, — назови меня, назови меня, пожалуйста, назови меня!

— Очень хорошо, — сказал я и начал двигаться внутри нее.

Она немедленно вцепилась в меня и содрогнулась. Она посмотрела на меня неистово. Затем беспомощно откинула голову назад.

— Я называю тебя Беверли, — произнес я.

— Я — Беверли! — закричала она. — Я — Беверли!

И тут, в считанные мгновения, она уже рыдала и хваталась за меня.

— Я — Беверли! — всхлипывала она. — Я — Беверли!

Затем, спустя какое-то время, все еще прижимаясь ко мне, она лежала, дрожа, в моих руках.

— Я — Беверли, — прошептала она.

Потом, спустя еще несколько мгновений, она откинулась на мехах, отвернувшись от меня, вытянув колени.

— Мой господин назвал меня, — проговорила она. — Я — Беверли.

Я встал и посмотрел на нее сверху вниз. Она перекатилась на спину и подняла на меня глаза.

— Как твое имя? — спросил я.

— Беверли!

— Я не думаю, что ты забудешь свое имя, — проговорил я.

— Нет, господин, — улыбнулась она.

— Не забывай также, — сказал я, — что ты носишь его сейчас как простое имя рабыни.

— Да, господин, — согласилась она, — я не забуду.

Она знала, что у рабыни не больше прав на имя, чем у тарска, или слина, или любого другого вида домашних животных. Беверли перевернулась на живот и начала целовать мои ноги. Затем она поднялась на колени, продолжая целовать мои ноги, и стала осыпать поцелуями лодыжки и икры.

— Я люблю тебя, господин, — шептала она.

Когда она подняла голову, со слезами на глазах, она казалась испуганной, встревоженной. Она положила ладонь на мою левую руку.

— Господин, — сказала Беверли, — прости меня! Я причинила боль господину!

На моих руках была кровь от ее ногтей, на левом плече остался след от укуса.

— Это ничего, — успокоил я ее.

Она поднялась на ноги, целуя раны.

— Меня следует наказать, господин? — спросила она.

— Нет, — ответил я.

Хозяева обычно снисходительны к неконтролируемым судорогам своих женщин-рабынь.

— Спасибо, господин, — сказала она.

Я взял ее за плечи. Она была такой красивой!

— Наверное, меня нужно отвязать от кольца для рабынь, — проговорила она, — чтобы я могла приступить к своей работе.

— Ой! — вскрикнула она, грубо отброшенная мною на меха. Беверли смотрела на меня испуганно.

— Это я решаю, — сказал я, — не ты!

— Да, господин.

— Ты слышишь?

— Да, господин!

— Кто слышит? — прозвучал мой следующий вопрос.

— Беверли! — откликнулась она.

— Кого слышит Беверли? — снова спросил я.

— Беверли слышит господина, — прозвучал ее ответ.

Тогда я присел рядом и обнял ее.

— Да, господин, — произнесла она.

Было приятно держать ее в руках как отдающуюся рабыню.

* * *

— Уже вечер, господин, — сказала она, лежа рядом со мной.

— Да, — ответил я.

Я снова заправил лампу восторга и затем заставил Беверли снова зажечь ее. Она была красива в мягком свете лампы, лежащая на мехах. Позади нее виднелись тяжелый каменный край кровати и железное кольцо для рабынь.

— Всю прошлую ночь и весь день сегодня ты держишь меня прикованной к твоему кольцу, — проговорила она.

— Я так долго ждал, когда получу тебя в собственность, — сказал я ей.

— Да, господин, — ответила она.

Она перевернулась на спину, глядя на балки на потолке.

— Каллимах выбрал тебя своим помощником в силах Лиги Воска, — сказала она.

— Да, — подтвердил я.

— Значит, я рабыня важного человека, не так ли? — спросила она.

— Возможно, — ответил я, — но помни, что ты только рабыня.

— Да, господин, — уверила она, — это хорошо понятно порабощенной женщине.

— Ты можешь подать мне вина, — велел я.

Она дотянулась до вина, сладкого вина ка-ла-на из Ара, и наполнила кубок до третьего кольца. Затем, поскольку я сидел, прислонившись к кровати, она встала на колени передо мной. Она, опустив голову, крепко прижала металлический кубок к низу живота, затем подняла его к губам и, держа двумя руками, поцеловала медленно и с любовью. Потом, откинувшись на пятки, она опустила голову и, робко вытянув вперед руки, с опущенной между ними головой, подала мне кубок.

— Вино, господин? — спросила она.

— Да, — ответил я, взял кубок из ее рук и выпил вино.

Она подняла голову и посмотрела на меня.

— Ты знаешь, как правильно подавать вино, — похвалил ее я.

— Господину виднее, — засмеялась она.

Я жестом подозвал ее.

— Держи руки на бедрах, — сказал я ей.

— Да, господин.

Тогда я, присев за ней, запустил руку в ее волосы и дал кубок, разрешив выпить остаток от первого кольца. Затем она поставила кубок рядом с сосудом для вина. Я снова сел, прислонившись спиной к подножию кровати.

Она, стоя на коленях в прелестной позе угождающей рабыни, наблюдала за мной.

— Ложись сюда, рядом со мной, — приказал я.

— Да, господин, — проговорила она, выполнив приказ с нежностью и грацией.

Она поцеловала мой бок и потом, звеня цепью, опустила голову на меха.

— Я угождаю господину? — поинтересовалась она.

— Ты не полностью неприятна, — сообщил я ей.

— Это радует меня, — засмеялась она.

— Что случилось?

— Ничего. Просто я подумала, что это забавно. На Земле многие парни, я думаю, хотели бы уложить меня к себе в постель. Но здесь, на Горе, ты все еще даже не позволил мне подняться на поверхность своего ложа.

Я улыбнулся. Она находилась все время у подножия кровати, рядом с кольцом для рабынь.

— Позволит ли мне господин иногда подниматься к нему на ложе? — спросила она.

— Мы посмотрим, какие успехи ты будешь делать в твоем рабстве, — сказал я.

— Я буду прилагать усилия, чтобы добиться успехов, — уверила она.

Кстати, горианская девушка-рабыня не просто занимает место на ложе, как может сделать это свободная женщина. Обычно она будет стоять на коленях у кровати, потом поцелует меха или покрывало, после чего сможет заползти на хозяйское ложе на животе. Если ей не прикажут, она будет оставаться около ножек, похожая на домашнего слина. Она может, конечно, быть выпорота кнутом на кровати или силой брошена на нее с высоко и болезненно заломленными за спину руками. Ее могут отнести на кровать в цепях, закованную и связанную.

— Господин, — сказала Беверли.

— Да?

— Ты помнишь, давно, в ресторане, я рассказала тебе о своих странных снах. Наверное, это было слишком смело. Такие сны подобает видеть только рабыням.

— Я помню, — ответил я.

— Я часто тогда видела во снах, что я женщина-рабыня, что меня содержат в тряпье или обнаженной, что на мою шею надет стальной ошейник, что на мне поставлено клеймо, и что меня наказывают, и что я должна служить мужчине.

— Я помню.

— В снах было еще кое-что, дорогой господин, — проговорила она, — о чем я не осмелилась сказать тебе.

— Что же это было? — спросил я.

Я чувствовал тогда по некоторым неясным намекам и умолчаниям, что она не полностью раскрылась передо мной.

Она посмотрела вниз.

— Что это было? — повторил я.

Она подняла глаза.

— Мужчина, которому я должна была служить, был всегда один и тот же.

— Да? — подбодрил я ее.

— И это был ты, господин, — докончила она.

Я нежно обнял ее.

— Ты видишь, мой господин, — сказала она, — ты для меня — ожившая мечта.

— И ты для меня, любимая рабыня, — высказался я, — тоже ожившая мечта.

— Господин? — спросила она.

— Много раз я представлял себе, что ты в моих руках, что ты моя рабыня, которой я владею, моя собственность, с которой я могу делать все, что захочу.

— Теперь я здесь, мой господин.

— Я знаю.

— И только здесь я хочу быть, — призналась она.

Я посмотрел на нее в свете лампы восторга.

— Теперь покончено, — прошептала она, — с болью и стыдом Земли.

Я нежно поцеловал ее.

— Если бы тогда на Земле, очень давно, мне сказали, что я найду свое удовлетворение только в далеком мире — прикованная цепью за шею к кольцу для рабынь господина, я не поверила бы.

— Ты женщина, — сказал я ей.

— Да, господин, — согласилась она.

Затем я довел ее ласками до экстаза.