Синий тарантул

Георгий Ланин

Первое издание приключенческой повести «Синий тарантул» (1957) русского писателя-фантаста Г. Ланина (псевдоним Георгия Георгиевича Пермякова). Сразу же после издания книга была запрещена (1958 г). Вероятная причина запрета – «разглашение государственных секретов». Автор повествует о деятельности «Главурана», поисках урановых руд и добыче сырья для военных целей и атомной промышленности, разоблачении японских шпионов, методах работы сотрудников КГБ и т.п. Очень большая редкость.

1. «Невидимка» в спецчасти

Утром 12 июля начальник спецчасти Главурана Ильин был сильно встревожен. Минуту назад он обнаружил, что главный журнал по учёту атомных руд был кем-то тайно прочитан.

Вот уже два дня, как Ильин клал журнал в левый угол сейфа, прислонив его вплотную к стенке, а сегодня между нею и толстой чёрной книгой зияло пространство шириной в два пальца.

Стараясь не терять присутствия духа и не трогая журнала, Ильин уже в который раз спрашивал себя, не сам ли положил его так небрежно. Начальник спецчасти знал, что ошибки быть не могло, что он всегда проверял, касается ли журнал стенки. Но, может быть, изменили память и привычка?

Прежде чем сообщить о случившемся начальнику Главурана Пургину Ильин решил собраться с мыслями. Он сел за письменный стол, сжав ладонями виски. Даже предположение, что кто-то мог прочитать совершенно секретный журнал, куда начальник Главурана лично вносит скупые цифры добычи стратегических руд целой области, наполняло Ильина трепетом.

Он смочил водой из графина носовой платок и приложил его ко лбу. Мысли потекли спокойнее. «Может быть это просто мираж?» — Ильин ещё раз заглянул в тёмную часть стального сундука, вмурованного в стену. Победитовая дверь толщиною в кирпич была раскрыта. Виднелись вишнёвый [лакуна] книги учёта спецсталей, коричневый переплёт журнала по редким землям. На третьей полке лежал журнал атомных руд. Начальник спецчасти закрыл глаза, вновь открыл их, однако увидел ту же картину [лакуна] пустого пространства между чёрной книгой и зелёной стенкой сейфа. Страшное зрелище для человека, который отвечал за главный журнал честью, именем, свободой!

Осторожно, боясь задеть книгу, он протянул руку к стенке сейфа и мизинцем измерил пустое пространство. Сомнений не оставалось! Щель в два пальца была слишком велика даже для рассеянного человека! Сняв телефонную трубку, Ильин набрал номер начальника.

— Товарищ Пургин, — глухо начал он, — говорит Ильин. Думаю, в моём кабинете произошла катастрофа.

— Немедленно иду, — встревожился Пургин и бросил трубку.

Чуть успокоившись, Ильин стал размышлять о пути, которым мог проникнуть враг. Пол кабинета имел под собой стальную броню, броневые плиты были заложены внутри стен и потолка. Очевидно, человек, похитивший секрет главного журнала, мог пробраться только через дверь или через окно. Подойдя к узким высоким окнам, Ильин раскрыл раму и сильно потряс решетку. Однако арочные, в палец толщиной прутья стояли недвижно.

Пургин, неторопливый человек лет пятидесяти, с правильным полным лицом, ещё в дверях кабинета с ходу же тревожно спросил:

— Что случилось?

— Кажется, кто-то был в сейфе, трогал главный журнал, — забыв о приветствии, сказал Ильин.

Пургин резко шагнул к сейфу. В одно мгновение он мысленно представил себе всю систему защиты кабинета спецчасти: дверь бронирована, открывается электричеством, замки её не поддаются отмычкам, днём и ночью по этажам главка с точностью часовых механизмов ходят вооруженные обходчики.

— Главный журнал, точно по инструкции, всегда кладу на полку вплотную к стенке, — продолжал Ильин. — А сейчас хотел достать журнал — и вижу щель в два пальца.

— Как электрорегистратор?

— Ещё не смотрел.

— Надо проверить.

Ильин достал из кармана длинный ключ, похожий на цветок лилии, и открыл нижний ящик письменного стола. На тёмном сукне тускло блеснула металлом чёрная коробка размером с обычный электросчётчик. Ильин, волнуясь, взглянул на продолговатое оконце аппарата, где живым дрожащим светляком бегал вертикальный зелёный огонек. Нижний указатель отмечал каждое движение дверцы сейфа с шести вечера, когда Ильин оставлял кабинет, и до девяти утра, когда он возвращался. Однако всё было в порядке: в смотровом глазке белела совершенно чистая лента,

Пургин облегчённо вздохнул, однако в душе Ильина всё не утихало сомнение: он знал, что не мог нарушить инструкцию. Почему между главным журналом и стенкой зияет роковое пространство? Забыв о Пургине, он упорно размышлял. Чужой не мог пробраться сюда через сталь, мимо вахтёров, обходчиков, открыть шифрованные дисковые замки. Неужели свой? И от одной этой мысли становилось нестерпимо больно. Вдруг мелькнуло подозрение: «А что, если это Селянин?»

Селянин, демобилизованный гвардеец, убирал оба кабинета спецчасти, отвечая за каждую вещь, стоящую в них.

«Нет! Нет! — гнал позорное предположение Ильин. — В сейф пробрался враг, только враг, неусыпно следящий за Ясногорском, — одним из центров атомной металлургии СССР».

Голос Пургина вывел егo из раздумья:

— Всё же надо связаться с охрангруппой.

«От винтовых самолётов человек шагнул к реактивным, — думал Ильин, набирая номер 18–12. Такой скачок, верно, сделан и в технике шпионажа. Что, если шифры, броня, сейфы устарели, как устарели аэропланы и динамитные взрывы?»

— Товарищ майор, это Ильин, — сказал он в трубку, — у меня тревога… Через пятнадцать минут? Ждём.

2. Тайна бронированного кабинета

Группа охраны работала с точностью хронометра. Не успели большие, чёрного дерева часы в кабинете Ильина пробить десятый удар, как секретарь сообщил:

— К вам три товарища.

Кнопкой под доскою письменного стола Ильин включил мотор, и стальные двери кабинета поползли в стороны. Тотчас же торопливо вошли трое в штатском. Впереди был майор Ганин — лет 45, высокий, с тёмными, короткими усиками, за ним — капитан Скопин, румяный большелобый. Чуть поодаль остановился человек в очках; он держал небольшой чемоданчик, какой обычно носят врачи.

— Здравствуйте, товарищи! — поздоровались вошедшие.

— Доброе утро, — приподнялся Ильин. — Сюда, товарищ майор, сюда, товарищ капитан! Сюда, товарищ не знаю вашей фамилии.

— Горлов.

За три года работы в Главуране майор Ганин впервые находился в кабинете спецчасти. Поэтому он с любопытством осматривал его: статуэтки на столе, розы в вазоне, шкаф с книгами, гардины на окнах.

Ильин сразу приступил к делу:

— Простите, что потревожил вас, но мне самому очень тревожно. Здесь, как вам известно, собираются главные атомные тайны нашей области, — говоря это, Ильин оглянулся на раскрытую дверь массивного сейфа. — Стратегические секреты же, в полном смысле этого слова, сосредоточиваются в главном журнале, который хранится в этом сейфе. Согласно инструкции, — продолжал Ильин, — я должен заявлять в группу охраны при малейшем подозрении…

— Правильно! — энергично кивнул Ганин.

— …вот почему я и позвонил вам. Сделаю некоторое разъяснение. Цифровой материал по стратегическим рудам обрабатывают отделы, затем передают его в спецгруппу при начальнике главка. Работу группы подытоживает лично товарищ Пургин, и он же собственноручно вписывает цифры в главный журнал, — Ильин посмотрел на сидевшего рядам начальника.

— Так! — произнёс майор.

— Руды же спецкатегорий учитывает только спецгруппа. И опять-таки товарищ Пургин лично заносит итоги в журнал. Как поставлена охрана нашей спецчасти да и всего главка — вам известно лучше меня. И всё же мне кажется, что кто-то в моё отсутствие раскрывал сейф, трогал главный журнал.

Лицо майора стало очень внимательным, его длинные брови сдвинулись у переносицы. Скопин подался всем телом вперёд.

— Какие признаки?

— Я всегда кладу журнал в левый угол верхней полки вплотную к стенке сейфа. Так требует инструкция. Сегодня же обнаружил, что между стеной и журналом щель.

— Была ли цела печать?

— Да.

— Где храните печать?

— В кармане для часов, — Ильин достал серебряную печать на толстой цепочке.

— Что показал регистратор? — спросил Скопин, специалист по электротехнике.

— Лента чиста.

— Регистратор можно отключить. Позвольте осмотреть.

Все пятеро подошли к ящику стола. Склонившись над прибором, Скопин проверил кварцевые оконца аппарата, винты, на которых держалась чёрная коробка, затем внимательно осмотрел провода в лупу. Прошло несколько минут, прежде чем капитан сказал:

— Как будто никто не трогал.

— Журнал этого года? — продолжал Ганин.

— Да.

— Окна целы?

— Целы. Но не мешало бы осмотреть их вашим людям.

— Кто был у вас здесь вчера?

— Никого.

— Кроме Селянина?

— Да.

— Когда вы обнаружили, что журнал сдвинут?

— Полчаса назад.

Ганин и Скопин интересовались всем: устройством замков сейфа, местом хранения ключей, шифрами дисков, лицами, посещавшими кабинет за последние дни.

— А теперь, Николай Иванович, ваша очередь, — обратился Ганин к молодому человеку в очках.

Горлов раскрыл чемоданчик с дактилоскопическими приборами и задал лишь один вопрос:

— Брали ли вы сегодня журнал в руки, товарищ Ильин?

— Нет.

Большим пинцетом Горлов извлёк журнал из сейфа и положил его на стол. Это была тяжёлая книга с кожаным корешком без единой надписи на переплёте. Обмакнув небольшую широкую кисть в графитовый порошок, Горлов покрыл им обложку журнала, включил лампу с ярким голубым светом и, приложив вплотную к глазу сильную лупу, долго изучал поверхность переплёта, время от времени издавая неопределённые звуки:

— Гм!.. Гм!.. Странно!..

Затем он осмотрел уголки нескольких страниц, всё так же посыпая их тёмным порошком, и кратко сообщил:

— Переплёт обследован с обеих сторон. Проверено девять уголков у страниц. На переплёте и внутри — отпечатки одних и тех же пальцев…

— Пальцев? — встревожился Ильин.

— Да, возможно, это отпечатки ваших пальцев. Но помимо них, имеются ещё и следы резиновых перчаток.

Слова дактилоскописта заставили всех насторожиться.

— Графит не взял следы резины. Помог аргенторат. Подушечки от пальцев оставили следы на переплёте, на уголках каждой страницы. Рука левая, пальцы широкие. Толщина резины на перчатках — примерно двадцатая миллиметра.

— А ну, Николай Иванович, проверь и последние страницы, — попросил Ганин.

Ильин был бледен. Все увидели, как дрожат его руки, когда он прикрывал бумагой цифры, оставляя для обследования лишь уголки страниц.

Чёрный порошок аргентората, голубой свет, двойная лупа — всё это снова было пущено в ход, и вскоре Горлов нашёл те же следы и на последних страницах журнала. Затем дактилоскопист спросил:

— Товарищ Ильин, листая журнал, вы пользуетесь иглой?

— Никогда!

— Очевидно, — заключил Горлов, — резиновые перчатки мешали человеку листать журнал, и он помогал себе иглой или шилом.

Теперь было несомненно, что кто-то проник в сейф. Пока Скопин задавал короткие вопросы Ильину, Горлову и Пургину, майор обдумывал, как составить доклад начальнику Управления госбезопасности и как просить его, чтобы в расследовании помог знаменитый контрразведчик Язин, раскрывший не один десяток самых запутанных дел.

3. Спецгруппа

Если бы кто-нибудь наблюдал за домом № 100, по Пушкинской улице, где размещался Главуран, он заметил бы не только усиленную охрану этого серого здания, не только высокий забор вокруг, но и то, что дом этот почти никто не посещал. Без четверти девять сюда собирались служащие и ровно в десять минут седьмого — уходили. Днём к серому зданию изредка подъезжали машины. Из них выходили вооруженные курьеры, которые быстро скрывались в узких литых дверях.

Предъявив дежурному вахтёру синий с золотыми буквами пропуск, работники главка уже через тридцать шагов должны были показать ответственному дежурному второй, внутренний пропуск — узкую малиновую книжечку. Помимо этого, обходчик был вправе в любое время дня потребовать от служащих оба этих документа. После шести вечера наружная охрана усиливалась, и в коридорах опустевшего учреждения появлялся дополнительный вахтёр.

Окна дома, стоявшего на прочном гранитном цоколе, на всех этажах были защищены толстыми стальными решётками. Специалист заметил бы ещё, что это здание с почти плоской крышей не имело ни водосточных труб, ни пожарных лестниц. Инженер Зуев, построивший его в 1939 году, мог бы рассказать много интересного о внутренних секретах планировки и устройства комнат. Дальнейшее развитие событий выявит тайны этого монументального сооружения, которое жители Ясногорска назвали «Серым замком». Пока же следует добавить, что лифты Главурана имели убыстрённый ход, что на пятом этаже, где находились наиболее секретные отделы, стены таили в себе стальные плиты, и что ряд сотрудников главка имел личное оружие.

Ясногорск был центром области, добывавшей наибольшее в СССР количество урана, тория, циркония, бериллия и других редких элементов. Рудники, шахты, копи, рудообогатительные фабрики слали в главк пятидневные, а иногда и ежедневные отчёты по добыче металлов.

На первом этаже здания располагались хозяйственная часть, бухгалтерия, секретариат, аппаратная и группа охраны, на втором — велась статистика по цинку, свинцу, висмуту. Ещё выше шёл учёт иридия, золота, графита и специальных атомных сталей: инвара, корундита, алмазита. На четвёртом — работали статистики по редким землям и урановым рудам. Пятый этаж занимался нептунием и другими зауранозыми элементами, а также атомными реакторами. Здесь же помещалась спецгруппа при начальнике Главурана, обобщавшая статистическую работу главка, а вернее — всей атомной металлургии области. На пятом же этаже находилась и спецчасть, которую возглавлял Ильин, человек до жестокости строгий в соблюдении устава по хранению служебных тайн. «Пятая часть», как ещё называли два кабинета Ильина, был святая святых Главурана. Вся строго секретная статистика атомной металлургии, бережно, с пчелиным усердием собираемая по области, сосредоточивалась в бронированном кабинете Ильина. Если только один человек в главке, сам Пургин, вбирал в свою память всю работу уреждения, то другой человек, Ильин, неусыпно и свято оберегал все секретные бумаги Главурана.

Спецгруппа, состоявшая из четырнадцати особо доверенных людей, размещалась в семи кабинетах, устланных коврами, отчего её ещё образно именовали «Семь персидских ковров». Убранство комнат отличалось деловой простотой — два дубовых письменных стола, тёмно-зелёные счетные машины, тяжёлый сейф в углу.

В памятное утро, 12 июля, когда Ильина потрясло нарушение тайны главного сейфа, в одном из кабинетов разговаривали две девушки. Одна из них была очень красива, другая — энергичная, быстрая блондинка — скорее могла быть названа привлекательной.

— Вдруг Вадим заболел? — волновалась тёмноволосая девушка с яркими серыми глазами. — Не может же Вадим не придти на работу просто так!

— Придёт, Оля, — успокаивала её белокурая — Видишь, за ним не посылают. Была получка, и он видно…

— Таня! — строго посмотрела на неё брюнетка, которую звали Ольгой Зариной.

— Никогда так не говори! Вадим дал слово мне и Попову! Ты это понимаешь?! И он сдержит его.

У Ольги дрогнула верхняя губа.

— Тогда, значит, у него что-нибудь важное, — примирительно согласилась Таня. — Видишь, и Аркадий Аркадьевич не посылает за ним.

Вадиму Нежину, о котором шла речь, было около 30 лет. Окончив с отличием финансово-экономический институт в Казани, он работал статистиком в управлении рудной промышленности министерства, откуда его как талантливого специалиста перевели в Ясногорск. Здесь в течение двух лет он сумел подняться от второго этажа до пятого, а ещё через год вошёл в число работников спецгруппы.

В то время как Зарина и Дорофеева беспокоились о пропавшем Нежине, в остальных кабинетах «Семи персидских ковров» шла молчаливая слаженная работа. Щёлкали рычажки счётных машин, расшифровывались сообщения-сводки с рудников, заводов, из трестов. Специалисты группы вели сложнейший учёт, на который без счётных приборов ушли бы недели кропотливого труда. Все уже знали, что Нежин сегодня не пришёл.

Когда Воропаев, работавший в одном кабинете с ним, открыл новую пачку суточных отчётов по «лучистой руде» — урану, дверь медленно открылась, и показался Нежин — высокий шатен с густыми вьющимися волосами. Во всём его облике чувствовалось что-то утончённое, хрупкое, говорившее, что этот человек — кабинетный работник, никогда не знавший физического труда.

— Здравствуй! — коротко бросил он и, тряхнув красивой головой, сел за стол.

Воропаев украдкой взглянул на часы — было ровно двенадцать. Нежин провёл по лицу шёлковым надушенным платкам, ещё раз тряхнул головой и нехотя придвинул к себе счётную машину. Но как только листы сводок отчётов оказались на столе, как только длинные тонкие пальцы Нежина легли на клавиши счётной машины, он преобразился. Тёмно-зелёный счётный аппарат заходил под его руками, как ходит строгальный станок скоростного резанья. Нежин производил сложнейшие вычисления, делил, множил, вычитал. Его быстрые, как у пианиста-виртуоза, пальцы так и бегали по вогнутым клавишам машины. Готовые цифры Нежин немедленно перепечатывал с итогового окошка на бесшумной пишущей машинке. Вращающийся стул, который Вадим спроектировал сам, позволял ему, не вставая, переключаться с вычислительного аппарата на машинку и обратно.

Воропаев с гордостью следил за своим другом. Он все не мог привыкнуть к блестящему темпу его вычислений, к слаженности его ума и пальцев, к быстроте и точности его математического мышления. «Ты у меня Эвклид от статистики!» — порой говорил он Нежину в шутку, и польщённый Нежин скромно улыбался.

Главуран работал как обычно, словно в кабинете Ильина ничего не произошло.

4. Кабинет Язина

Чем быстрее росла добыча атомных руд в области, тем сложнее становилась работа майора Ганина. Он знал, что враг скрытно и неотступно следит за главком, стараясь проникнуть в него.

Несколько лет назад противник действовал грубо и злобно. Он взорвал паровой котел, отравил питьевую воду, подослал человека, который тайно фотографировал сотрудников. Но вот уже целый год группе охраны не удавалось обнаружить ничего, что говорило бы о действиях врага. Майор Ганин понимал, что противник, сменив руководителя, начал более осторожную тактику. «Может быть, человек от врага уже в Главуране?» — иногда задавал себе Ганин тягостный вопрос. И как раз случай с сейфом жестоко подтвердил справедливость его опасений.

Выйдя из кабинета Ильина, майор Ганин бросился в Управление госбезопасности. Генерал Долгов принял его немедленно. Пятиминутный доклад майора поднял на ноги все органы госбезопасности в области.

Возвращаясь из Управления, Ганин не переставал спрашивать себя: «Кто же враг?» Предатель мог быть только в штате пятого этажа, точнее, в спецгруппе: никто, кроме работников спецчасти и спецгруппы, не знал даже о существовании главного журнала.

Немедленно после доклада Ганина в Сером замке закипела слаженная и незримая работа. Была пущена в ход вся имевшаяся в распоряжении УГБ аппаратура для борьбы со шпионажем. Эксперты сфотографировали кабинет Ильина, в мельчайших деталях осмотрели и проверили каждый винт, державший стальные прутья на окнах, сняли отпечатки пальцев на столе, на ручках сейфа следы ног на полу. И всё же, просмотрев к 2 часам дня десятки следограмм, отчётов, фотографий, дактилоснимков и экспертвыводов, Ганин, сидя у себя в кабинете, произнес печальный приговор:

— Говорю прямо, Скопин. Устарели мы с тобой. Вот у нас документы, снимки, экспертиза, а дело ни с места. Откровенно говоря, ничем и не докажешь, что враг забирался в сейф. Пришла новая техника!

Скопин, просматривавший учебник о методах проникновения иностранной разведки в сейфы, в душе соглашался с майором. Время от времени он откладывал книгу и рассматривал блестевшие в лучах солнца влажные и ещё пахнувшие эфиром снимки. У обоих не было даже гипотезы о действиях врага.

Как разведчик пробрался в кабинет, не прикоснувшись к оконным решеткам?

Как открыл сейф?

Как сфотографировал журнал?

Всё это время Ганин сидел в нервном ожидании: с минуты на минуту должен был позвонить генерал Долгов. «Что решил генерал? Пригласить Язина или самим искать? — думал начальник охрангруппы. — А если Язин занят другим делом? Дорог каждый час: плёнка, на которую переснят журнал, может уже находиться в пути за границу».

Но только в семь часов вечера раздался долгожданный звонок.

— Ганин, — ответил майор, взяв трубку.

— Долгов, — послышался баритон генерала. — Язии прибыл в Ясногорск, Ростовская, 8. Надо съездить к нему. И сейчас же.

— Капитан, — Ганин обрадованно и лукаво взглянул на своего румяного коллегу, — нам с тобой сейчас ехать к Язину.

«Каждая минута, что кило урана», — думал Ганин, раздражаясь на чёрные треугольники по жёлтому полю, задерживавшие ход автомобиля. По раскрасневшемуся лицу Скопина было заметно, что он волнуется не меньше майора.

Скопина занимало, как выглядит знаменитый контрразведчик, — стар ли, молод ли? Беспокоил и служебный вопрос: успеет ли ответственный по наружному наблюдению Пегов собрать к вечеру общие выводы за последний квартал (группа Пегова оберегала специалистов Главурана от похищения). И, наконец, капитана Скопина интересовало странное опоздание на работу сотрудники спецгруппы Нежина, совпавшее с проникновением неизвестного в сейф.

Плавно затормозив, «Волга» доставила обоих контрразведчиков к двухэтажному белому зданию. Поднимаясь по широким ступеням, Ганин и Скопин тщетно старались скрыть друг от друга волнение. Сейчас они увидят начальника БОРа — Бюро особых расследований, люди которого работают только в особо важных случаях вражеского шпионажа. Ни Ганин, ни Скопин не встречались с легендарным Язиным, раскрывшим столько запутанных краж секретных чертежей, похищений старших офицеров Советской Армии, проникновений в военные лаборатории. «Анаконда», «Золотой крест», «Мурена» — были лишь наиболее интересными из его дел. И сейчас, идя по коридору, устланному зелёной дорожкой, Ганин и Скопин чувствовали почти юношескую робость.

— Кабинет № 16, — сообщил им невысокий бритый человек, как только они предъявили свои пропуска.

Перед шестнадцатым кабинетом была небольшая приёмная, вся обстановка которой состояла из дубовых стульев и крохотного диктофона.

— Проходите, пожалуйста, — раздался голос из аппарата, лишь только они закрыли за собой дверь.

Кабинет оказался большой светлой комнатой, похожей на лабораторию. На столах у окон тянулись микроскопы, гониометры, МИСы — микроскопы сравнительное исследования, центрифуги, МБСы. Вдоль стен стояли холодильники, термостаты, десятки строгих чёрных приборов, которые Ганин и Скопин не знали даже по литературе. В углу кабинета за тяжёлым столом сидел широкоплечий человек, с высоким лбом, на вид лет сорока.

— Садитесь, пожалуйста, — проговорил он голосом более усталым, чем строгим.

Язин не встал навстречу офицерам, не подал им руки. Вблизи было видно, что начальник БОРа сильно утомлён и бледен.

— Я получил телеграмму от генерала Долгова. Примерная обстановка мне известна, — голос Язина стал чист и энергичен. 

— Журнал, конечно, сфотографирован. Снимки могут уйти за кордон. Несколько вопросов, — и не дожидаясь согласия офицеров, восхищённо рассматривавших его, Язин спросил: — Кто ведает кадрами Главурана?

— Москва. Главное управление кадров министерства.

— Что вы думаете об Ильине?

— Крепость, недоступная врагу.

— Кто на подозрении?

— Работники спецгруппы по статистическому учету при начальнике глазка. Всего 14 человек. Группа находится на том же этаже, где стоит сейф. Только её люди знают о существовании главного журнала и месте его хранения.

— Кто убирает спецчасть?

— Селянин. Бывший гвардеец.

— Форма крыши Серого замка?

— Покатая, — ответил Ганин, удивляясь, откуда Язин знает местное название Главурана. — Без дымовых и водосточных труб.

— Крыша из железа, черепицы, шифера?

— Железо.

— Зря. — вполголоса заметил Язин. — Каков предел вашей техники?

— Электрорегистратор, дактило- и следоскопия, электрозамки, радиолокация, не считая специальной оптики.

— Не нарушалась ли безопасность Главурана прежде?

— Три года назад — диверсия на электростанции. Два года назад — отравление воды в главке. Последний год — затишье.

— Много ли случаев проникновения шпионов в Ясногорск?

— Скажу прямо, не знаю. Слышал, что есть.

Зазвонил телефон.

— Извините, товарищи, — Язин взял трубку. — Предстоит операция, — сказал он через несколько секунд. — Разговор продолжим позднее.

И Язин быстро встал.

Ганин и Скопил увидели, что начальник БОРа высок и статен.

5. Супермагнит

Около 11 часов вечера того же дня во двор общежития водников вошёл ничем не приметный человек в чёрном. Большой двор уже опустел. Лишь из открытых окон неслось пение, звуки радио, слышались голоса. Подойдя к железной пожарной лестнице, укреплённой в стене, человек сильными движениями стал подниматься по ней, не глядя вниз. Добравшись до седьмого этажа, он шагнул на крышу и, осторожно ступая резиновыми туфлями подошёл к чердачному окну. Открыв его и забравшись внутрь, он некоторое время отдыхал. Затем, достав небольшой бинокль, он стал внимательно рассматривать соседнее, затихшее по-ночному здание, выходившее тыльной стороной к дому водников, а фасадом на улицу Пушкина. Вокруг здания шёл высокий забор, на нём через равные промежутки горели яркие лампы. Вдоль стены медленно двигались ночные сторожа.

Вскоре у незнакомца в руках оказалась небольшая труба, напоминающая миномет малого калибра. Укрепив её перед окном чердака, человек стал определять оптическим дальномером расстояние между крышей дома водников и мрачным особняком напротив. Работа эта, видимо, была важной, так как человек в чёрном повторил её дважды, освещая прибор потайным фонариком. Установив, что от чердака до крыши дома напротив — семьдесят два метра, человек аккуратно заложил в короткую трубу небольшую мину, от которой, как от гарпуна, тянулся тонкий шнур. Проверив миномет и точность наводки, человек в чёрном нажал спуск. Раздался приглушённый взрыв, будто на землю упал тяжёлый мешок. Снаряд с мягким свистом вылетел из миномета и упал на крышу пятиэтажного дома, где прочно прилип к железным листам. Почти килограммовая мина была сделана из сверх магнитной стали, с силой притяжения в сотни раз превышавшей обычный магнит. Снаряд укрепил на крыше шнур из мана — особо прочного медно-аммиачного волокна. Другой конец его остался в руках незнакомца. Теперь между домом водников и серым зданием установилась подвесная воздушная дорога.

Настороженно прислушиваясь, не привлёк ли чьего либо внимания звук выстрела, человек некоторое время выжидал. Затем, выглянув из окна, посмотрел на небо. Наслаиваясь одна на другую, бежали рваные чёрные тучи, чуть моросил тёплый и тонкий, как пудра, дождь.

Пошарив по чердаку и найдя стропила, незнакомец привязал к ним конец манового шнура. Небольшой металлической катушкой с рычагом он стал подтягивать шнур, пока подвесной путь от чердака до крыши черневшего вдали Главурана не натянулся как струна. Чтобы проверить свою работу, человек схватился за шнур и повис на нём. Притяжение магнита было сильнее веса незнакомца: под его тяжестью шнур лишь провис, со скрипом врезавшись в стропила.

Шёл первый час ночи. Всё так же моросил дождь. Теперь в руках у человека оказался стальной блок с мановой петлей. Неизвестный надел блок на шнур и, спрятав миномет в небольшой плоский рюкзак чёрного же цвета, выбрался наружу и подполз к краю крыши. На него пахнуло лёгким, влажным ветром. Чернея неясными сужающимися маршами, круто падала в пропасть пожарная лестница. По двору двигалась крохотная человеческая фигурка. Осторожно отползши от семиэтажного обрыва, неизвестный в чёрном достал из внутреннего кармана тёмный шёлковый платок и обвязал им лицо. Затем, продев ногу в петлю от блока и привязавшись ремнем, он надел на руки кожаные рукавицы и, ещё раз проверив натяжение шнура, встал во весь рост, уверенно подошёл к зияющему обрыву и сильным рывком бросился вниз. От тяжести тела и рывка визжащий блок пронёс его до половины расстояния между домами. Ветер чуть не сорвал платок с его лица. Раскачиваясь из стороны в сторону, человек остановился над огромными тополями.

Выждав, когда прекратится раскачивание, незнакомец стал двигаться дальше, подтягиваясь на руках, пока не добрался до скользкой крыши Главурана. Не отдыхая, он надел на вновь натянувшийся шнур раздвижное кольцо с запалом и пустил его в обратном направлении. Дойдя до чердака, кольцо-ракета ударилось о стропила и мгновенной реакцией пережгло мановый шнур, который бессильно упал на вершины деревьев. Быстрыми и ловкими движениями смотав шнур, человек с большим усилием, обеими руками отодрал магнит от крыши, понемногу подкладывая под него медную пластинку, и спрятал его в медный же футляр. Лишь после этого он сел отдыхать.

Затем, распластавшись, он пополз по округлой металлической крыше. Полз неизвестный медленно, осторожно, боясь сорваться. Он, видимо, хорошо знал здание Главурана, так как полз к ярко освещённому окну коридора пятого этажа, не имевшему защитной решетки.

Снова достав из футляра магнит, который мгновенно врос в крышу, человек прикрепил к нему умещавшуюся в портсигаре верёвочную лестницу и стал медленно спускаться вдоль стены. Внизу шелестели сонные деревья, в свете ламп виднелись каменные плиты двора. Когда незнакомец был над окном пятого этажа, внизу показался вахтёр, и тот замер, держась за мановые петли. Но лишь только ночной сторож скрылся за углом, человек узким стальным инструментом вскрыл форточку, а затем и окно.

Проникнув на пятый этаж Главурана, он закрыл окно и двинулся было по коридору, но тут же послышались шаги обходчика. Бросившись в первую же дверную нишу, неизвестный замер.

Не подозревая об опасности, рослый вооружённый обходчик поднялся по лестнице и теперь проверял двери кабинетов. Он толкал их рукой, затем, нагибаясь, смотрел, целы ли печати. Когда он оказался в нескольких шагах от человека в чёрном, тот стремительно выскочил из-за укрытия. Раздался короткий треск, и обходчик замертво упал на пол, поражённый повисшим в воздухе небольшим туманным облачком. Обойдя газ и не оглядываясь на свою жертву, преступник спокойно пошёл по коридору: он знал, что газовое усыпление действует более двух часов.

Теперь незнакомец методически осматривал двери кабинетов, несколько задержавшись у того, где помещалась спецчасть Ильина. Продолговатую печать на этой двери маска изучала особенно тщательно. Спустившись на четвёртый этаж, человек обошёл все комнаты и остановился перед кабинетом № 16. Срезав ножом восковую печать и спрятав её в карман, он особым прибором открыл дверь. Войдя в кабинет и осветив его фонариком, незнакомец осмотрел счётные машины, сейфы, столы. Не заперев двери, он спустился по мраморной лестнице до поворота на третий этаж и, подкараулив второго обходчика, незаметно сфотографировал его через телеобъектив. Чёрный костюм незнакомца, яркий огонь злых глаз, горевших над тёмным шёлком платка, производили зловещее впечатление.

Когда второй охранник скрылся в коридоре, человек в маске-платке бесшумно, по-кошачьи прокрался обратно на пятый этаж и подошёл к обходчику, всё ещё лежавшему с раскинутыми руками на тёмной дорожке коридора. Осмотрев его оружие, человек при электронной вспышке сфотографировал охранника и дверь кабинета Ильина — «Многоугольник», пославший в СССР человека в чёрном, требовал точных и неопровержимых доказательств.

После этого человек подошёл к окну и некоторое время колебался — вернуться ли ему обратно на крышу и снова добираться до дома водников или спуститься вниз и уйти через забор. Он избрал последний путь. Теперь предстояла наиболее рискованная часть операции. Каждые пять минут внизу вдоль гранитного цоколя проходил охранник. Лишь только он скрылся за домом, незнакомец быстро спустился вниз по верёвочной лестнице и, послав наверх ещё одно реактивное кольцо по шнуру, параллельному лестнице, сжёг ман наверху. С мягким звуком лестница упала вместе со шнуром на землю. Освещённый ярким светом ламп человек с лихорадочной поспешностью смотал лестницу и шнур. Покажись сейчас обходчик, дерзкий шпион был бы пойман, но он успел не только сложить своё приспособление, но и броситься в тень забора. Здесь его поразила высота стены, она была не ниже одноэтажного дома и сверху опутана колючей проволокой.

Неумолимо бежали секунды. Скоро опять появится обходчик. Вот послышались его шаги… Шпион молниеносно кинулся за бочку с песком, стоявшую в углу двора, и переждал, пока охранник, постояв около, не тронулся дальше.

Лишь только вахтёр удалился, как человек в чёрном набросил на забор крючок, зацепив им за проволоку. От крючка тянулась та же мановая лестница из шнура с петлями для ног. Потянув её и проверив, крепка ли проволока наверху, незнакомец взглянул на часы и опять замер за бочкой.

Вновь показался сторож, вновь посмотрел на бочку, на забор, и опять скрылся за углом. В тот же миг человек стрелой выскочил из своего убежища и, торопливо перебирая руками и ногами по петлям лесгницы, поднялся по пахнущему известью забору. Выждав, пока наружный охранник завернёт за угол, Лайт — разведчик «Многоугольника», цепляясь за стальные колючки, с трудом преодолел заграждение и, сняв крючок лестницы с проволоки, спрыгнул вниз с пятиметровой высоты.

6. Китайская ваза

Июньская жара уже спала, и в парке над рекой появились гуляющие. У обрывистого берега лениво плескалась серо-зелёная вода, блестел на солнце песок пляжа. За рекой темнели мглистые синие горы.

В ажурной беседке, в тени берёз, над самым обрывом, сидели мужчина и девушка лет двадцати на вид. Она была в розовом платье, с чайной розой на груди, чёрный шёлк её волос перетягивала карминовая бархотка.

— Знаешь, Вадим, — глубоким грудным голосом серьёзно проговорила она, — мне всё не верится.

Человек, которого звали Вадимом, был в лёгкой рубахе и синем галстуке. На его холёном лице то и дело проглядывало беспокойство. Он недовольно ответил:

— Говорю, бросил!

Совсем-совсем бросил?

Почему совсем? — удивился Нежин. — Ну… раз в десять дней выпью бокал и всё. Да хватит об этом. Оля! — вдруг с прорвавшимся раздражением проговорил он и, стараясь придать своему голосу ласку, переменил тему:

— Взгляни лучше на горы вдали, и тебе не захочется говорить о вине. Смотрю я на них, и они для меня то лиловый динозавр, который вот-вот зашевелится и сползёт в реку, то вздымающаяся из земли корона подземного бога…

— Река наша — красавица, — и Ольга внимательно и грустно взглянула на Вадима.

— Как и ты.

— Вадим!.. — смутилась Ольга.

— Уж сколько дней я всё думаю об одном.

— О чём?

— О воле. «Воля — хребет характера», — учили мы в психологии. До чего верно! Есть воля — всего достигаешь. Нет воли — толка не будет.

— Всё есть у меня, — помолчав, продолжал он, — запоминаю легко, выучиваю быстро, силу в себе чувствую, честолюбие есть. А воли, кажется, мало. Я словно железо — ковкий, мягкий, тягучий. А вот пусти в меня хром или ванадий — и сразу сталь. Вот этого мне и не хватает.

— Ты сегодня говоришь, будто каешься.

— Правду говорю, Оля!

— Раз ты уж бросил вино, вот тебе и воля.

— И кажется мне, — нахмурился Вадим. — в один день всё у меня сорвётся….

Над убаюканной жарою водой промчалась стайка ласточек.

— Смотри! — обрадовалась Ольга. — Ласточки! Смотри, как они ловят мошек! Вот летит прямо, падает. Вспорхнула, трепещет на месте! Ласточки, ласточки сизокрылые, как я вас люблю!

— Я тоже люблю, — Вадим мягко улыбнулся.

— Ласточек?

— Тебя люблю, моя ласточка! — охваченный внезапным порывом, быстро заговорил он. — Только тебя, девонька моя сероглазая, только тебя лишь одну! Работаю — ты у меня одна на душе. На скрипке играю для тебя одной звуки лью, — и он сжал её полную белую руку выше локтя.

— Вадим! — отодвинулась Ольга. — Люди кругомI

— Пусть, пусть. Хоть весь свет, — потянулся к ней Нежин. — Всем скажу, всем крикну — люблю Зарину Ольгу! Люблю во весь охват души, во всю силу!

Вадим порывисто обнял её за плечи. От резкого движения коробка, которую он держал на коленях, упала

— Вадим, — испугалась Ольга. — Смотри, уронил!

— Да, да… — растерянно бормотал он, — разбилась верно, — но, подняв большую коричневую коробку, Нежин облегчённо воскликнул: — Цела!

Повернувшись затем к Ольге, он сказал:

— Помнишь, за мной был подарок? Вот он! Прими, пожалуйста.

Неуверенно взяв коробку, она лукаво спросила

— Сейчас открыть, или потом?

— Сейчас.

Положив на скамейку сумку, Ольга раскрыла коробку и развернула хрустящую полупрозрачную бумагу. В руках её оказалась изящная ваза в форме бокала.

— Какая прелесть! — восхитилась Ольга. — Голубая-голубая! Как небо. И хризантемы! Да это китайский фарфор! Зачем такую дорогую вещь?

— Оля, я ждал дня, когда смогу подарить её тебе. Пожалуйста, прими и скажи мне только одно слово.

— Какое слово?

— «Да».

— Я совсем забыла сказать «спасибо». Спасибо, — спохватилась Ольга. Помолчав немного, она несмело спросила:

— А ты мне правду сказал?

— Конечно, правду! Разве ты не догадывалась раньше, что я тебя люблю? Разве не знала, что признаюсь? Оля, Оленька, — голос у него изменился.

— Что, Вадик?

— Оля, моя милая, ты всегда со мной. И в мыслях, и в снах, и наяву, и в музыке, и в отдыхе. Хочу всегда быть вместе с тобой. Будь моей женой.

— Глупышка ты, — пошутила Ольга. — Объясниться — объяснился, а люблю ли я тебя, и не спросил.

— Всю жизнь будем вместе, — не слушал её Вадим, — до последнего вздоха, до самой смерти.

— Сейчас не проси, Вадик, потом, потом, — шептала Ольга. В ней боролись два чувства — любовь к Вадиму и желание проверить, насколько он твёрд в своём слове.

— Оленька, прошу тебя, скажи — «да», и ты будешь моей волей, ты, как ванадий, превратишь меня в сталь. Оленька, без тебя…

— Что «без тебя?» — встревожилась Ольга. Ей вдруг показалось, будто что-то чёрное и смертельно опасное крадётся к её Вадиму.

— Что «без меня?» — не отступала Ольга. — Говори, говори скорей! — теребила она осёкшегося Нежина. Волнение её становилось всё сильнее.

— Что случилось, Вадим? Ты странный сегодня. Непременно скажи, ну!

Женская интуиция говорила Ольге, что перед ней какая-то тайна, которую Вадим не может ей раскрыть. Ольга пыталась заглянуть ему в глаза, но  Нежин избегал её взгляда.

7. Синцов в подземелье

Синцов, грудастый человек большой физической силы, был на редкость молчалив. По жизни он шёл прямой, но нелёгкой дорогой, которая привела его на должность старшего вахтёра Главурана с ответственностью за охрану здания и территории главка. Он знал, как велики тайны Серого замка. Уже шесть лет Синцов пунктуально и инициативно выполнял свои обязанности. Все свободные минуты он сидел за книгами, изучал пособия по криминалистике, знал технику шпионажа иностранных разведок.

Несмотря на замкнутость и грубые черты лица, Синцов был поэтом в душе и любил давать романтические названия всему, с чем имел дело. Так, своих подчиненных он величал «стальной когортой», сотрудников главка — «ревнителями тайн».

13 июля, по тревоге поднятый с постели в 3 часа ночи, Синцов был жестоко выбит из привычной ему колеи. То, что произошло в здании, которое он берёг, как колыбель своего единственного сына, буквально ошеломило его. Час назад Фролов, дежуривший на первых трёх этажах, стал беспокоиться: Шутов, охранявший верхние этажи, уже с полуночи не подходил к лифту, где перекликались обходчики. Когда Шутов не появился и в половине третьего, Фролов сообщил о случившемся вахтёрам главного входа. Поднявшись с ними на пятый этаж, Фролов увидел обходчика лежащим в коридоре.

События, которые последовали затем — осмотр Шутова врачом, приезд розыскной группы с собакой, рассказ Шутова о нападении на него человека в маскировочном платке, печать, срезанная с двери кабинета № 16, приезд Ганина и Скопина, а также полное отсутствие каких-либо следов проникновения врага в Главуран — не укладывались в сознании Синцова. Особенно угнетало его то, что ни он, ни восемь человек его ночной смены не выполнили своего долга.

И только к пяти часам утра, когда Скопин и розыскная группа уехали, а майор Ганин отправился к себе в кабинет на первом этаже, Синцов немного пришёл в себя. Он решил обследовать здание, чтобы найти возможные пути, по которым прошёл враг. Теряясь в догадках, Синцов неизменно приходил к выводу, что без помощи изнутри невидимка не мог бы миновать охрану. Мысль об измене, быть может, его же людей всё глубже бурила его сознание.

В шестом часу утра Синцов обходил Серый замок внутри «крепостной стены», как он называл сложенный в четыре кирпича забор Главурана. Солнце лило холодный ещё, розовый свет. Поёживаясь от утренней свежести, Синцов шёл, вдоль огромного забора, похожего на гигантскую ленту из серого наждака. Предъявив затем пропуск вахтёру у узких бронированных ворот, он вышел на улицу, где начал вторую часть своего осмотра. Мощный пятиметровый забор был опутан туго затянутой колючей проволокой. По обе его стороны уже долгие годы строго по графику днём и ночью ходили часовые. Синцов мучительно и напряжённо думал: «Каким путам мог неизвестный пробраться через такую стену?»

Вернувшись во двор, Синцов с не меньшей методичностью ещё раз осмотрел стену. Между нею и зданием главка было расстояние около 20 метров, мощёное чёрным базальтом. Меж камней пробивалась трава. Внимание Синцова привлекли пожарные бочки с песком, стоявшие в углах забора. «Тут можно спрятаться», — подумал он и решил перенести бочки на другое место.

Оставалась третья, самая секретная часть его обследования. Синцов вошёл в дом и по залитому слепящим светом коридору подошёл к двери, на которой чернела надпись: 

АППАРАТНАЯ

и открыл тугой замок. На него пахнуло машинным маслом и краской. Заперев за собой дверь, Синцов оказался в большой комнате с двумя окнами матового стекла. Обойдя столы с моторами и аппаратами, он подошёл к овальной мраморной доске между окон, на которой находились три круглые белые коробки.

Достав тяжёлый ключ, Синцов вставил его в центральную коробку и включил скрытый мотор. И тотчас же в углу стала медленно уходить вниз часть пола, образуя квадратное отверстие. Спустившись по вертикальной железной лестнице в тайник, Синцов передвинул рычаг и зажёг свет во всех подземных коридорах. Поворотом другого рычага он поднял платформу, и потайной ход оказался закрытым.

Инженер, строивший Серый замок, предусмотрел всё до мелочей. Чтобы устранить возможность подкопа, под зданием были вырыты подземные рвы, облицованные камнем. При подкопе враг непременно наткнулся бы на внешний коридор. Попыткам подвести под него траншею помешал бы меньший, внутренний ров, который шёл на несколько метров ниже. В схеме подземные коридоры имели вид двух стоящих одна над другой квадратных рам, соединенных между собой перемычкой.

В это подземелье, которое Синцов поэтически окрестил «каньоном тайн», могли входить только Ганин да он — Синцов. Старший вахтёр бывал здесь аккуратно два раза в неделю.

Ещё десяток шагов по узкому коридору, и вахтёр вошёл в ров. Здесь царила прохлада. Сырость першила горло, глухое эхо усиливало звуки шагов. Много раз приходил Синцов под эти трёхметровые своды, но лишь сегодня его почему-то охватило жуткое и неприятное чувство. Вот где тебя убьют, и никто знать не будет». — думал он.

Не полагаясь на свет ламп, Синцов включил фонарь и с неторопливой тщательностью начал осматривать стены. На влажных камнях не было никаких следов взрыва, выемки или подкопа. Но тревожное предчувствие не оставляло Синцова. Когда он сбежал по крутым ступеням в нижний охранный ров, ему показалось, что вся многометровая толща земли и камня давит на него; все ощущения были необычайно острыми и отчётливыми. Синцов стоял в тесной вертикальной щели среди грубо отёсанных влажных камней, сложенных на цементе. Внутренний ров был более узким, и здоровяк-вахтёр задевал плечами за его мокрые стены. Предположение, что скоро он, быть может, встретит загадочного преступника, всё укреплялось, и Синцов с особой внимательностью осмотрелся.

Но всё было цело.

Сырым, желтоватым блеском, отсвечивал потолок. С боков надвигались тёмные гнетущие стены. Первую сторону квадратного рва Синцов прошёл благополучно Однако бессонная ночь, ожидание неизвестной опасности делали для Синцова эхо его шагов нестерпимо громким и, поддавшись внутреннему голосу, он снял тяжёлые ботинки. Сделав несколько шагов, он круто повернулся и, быстро добежав до угла позади себя, осторожно выглянул — не крадутся ли за ним с противоположного конца рва?

Но в длинной сырой теснине было тихо.

Синцов уже решил, что подземное ущелье чрезмерно расшевелило его нервы, как вдруг то, что он совершенно явственно услышал, заставило его побледнеть и схватиться за пистолет.

8. Поединок

Его напряжённый слух уловил негромкий повторяющийся стук. Он возникал где-то совсем рядом. Было похоже, будто дятел, пробравшись в подземную щель, крепким клювом долбил камень.

— Д-д-д! Д-д-д! — шли строенные ритмичные стуки. — Д-д-д! Д-д-д!

Несомненно, во рву был человек. «Возможно, майор Ганин проверяет стены», — догадкой мелькнуло у Синцова, но он сейчас же отбросил эту мысль: уходя в аппаратную, Синцов видел сквозь полуоткрытую дверь кабинета спину Ганина, склонённого над пачкой бумаг.

Выхватив пистолет, вахтёр медленно выглянул из-за угла. Перед ним в свете электрических ламп уходила вдаль узкая каменная щель.

— Д-д-д! — повторился стук совсем близко, и на противоположном конце рва вдруг показался человек в чёрном. — Д-д… — стал было стучать он в стену, но, заметив Синцова, мгновенно исчез за углом.

Сердце старшего вахтёра бешено колотилось, голова работала лихорадочно и напряжённо. Единственный ход в подземелье идёт через аппаратную. Этот ход известен только ему, Синцову, да майору Галину. Значит, перед ним враг, забравшийся сюда через траншею-подкоп! «Поймать его, и поймать только живым!» — решил Синцов и громко закричал:

— Эй, кто там? Выходи!

Выждав, пока замерло вибрирующее эхо, вахтёр выглянул вновь. Противник наблюдал за ним, из-за угла виднелось его лицо.

— Выходи! — ещё громче крикнул Синцов.

Вдруг своды подземного рва потряс оглушительный выстрел, и послышался звон стекла. Враг оказался хорошим стрелком и пулей разбил ближайшую к нему лампу. Порождённые эхом десятки новых выстрелов слились в оглушительную очередь. Синцов растерялся на секунду, не зная, стреляет ли его враг из автомата, или же это причуды акустики подземелья.

Однако старший вахтёр не послал ответной пули. «Броситься на него? — спрашивал он себя. — Это безрассудно. Противник стреляет без промаха, и в узкой щели любая пуля угодит в цель».

Оставалось одно решение: бежать к Ганину, и вдвоём обратно! Чтобы уйти, враг бросится в прорытую им траншею, где и будет настигнут!

Выработав план действий, Синцов во всю ширину груди выглянул из своего убежища. Его острый глаз снова увидел вдали край плеча и часть закрытого чем-то лица.

Выстрелив в незнакомца, вахтёр второй пулей разбил оставшуюся в пролете лампу и бросился к выходу, неловко ступая в темноте и ударяясь о стены.

Ощупью найдя выход, Синцов выбрался в коридор-перемычку, добежал до внешнего рва и, поднявшись по тоннелю вверх, достиг аппаратной.

Ганин всё ещё обдумывал, кого из спецгруппы можно заподозрить в помощи врагу, когда к нему в кабинет без стука ворвался тяжело дышавший старший вахтёр. Волосы его были растрепаны, лицо бледно, ноги без ботинок, рубаха расстёгнута.

— Скорее! Скорее! — еле переводя дух, кричал взволнованный Синцов. — Внизу враг!

В одну секунду выхватив из стола оружие, Ганин вскочил и, бросив бумаги на столе, кинулся за ним, едва успев захлопнуть дверь кабинета.

— Ваши пропуски! — крикнул им вслед обходчик, но Синцов и Ганин вбежали в аппаратную, забыв о нарушении табеля по охране здания.

Оба что есть силы устремились по узким подземным коридорам.

Когда они пробегали внешним рвом, Синцов крикнул майору:

— Снимите туфли! Сильное эхо!

Ганин мгновенно сбросил обувь, и через несколько секунд оба оказались у входа во внутренний каньон.

— Стреляйте вправо! Я влево! — приказал Ганин и закричал:

— Выходи! Кто там!

Оба послали по две пули в пустую теснину. Подземная щель, как мощный динамик, усилила выстрелы и швырнула их ужасающим грохотом в тесное пространство. Но неизвестный не выдал своего присутствия.

Вахтёр и майор кинулись в разные стороны по влажному и неровному полу каньона. Слышалось учащенное дыханье и мягкий шум шагов. Синцов достиг своего угла раньше майора, и с противоположной стороны уже нёсся его умноженный эхом крик:

— Выходи! Кто там!

Затем прогремел выстрел.

Ганин также закричал и выстрелил. Но противник, зажатый в последней части рва, или решил не сдаваться, или уже скрылся в прорытой им траншее.

Майор и вахтёр добежали до следующих углов почти в одно время.

В узком коридоре из камня и цемента не было ни души! Держа пистолеты наготове, Синцов и Ганин бросились навстречу друг другу, сошлись, но человек в чёрном бесследно исчез!

В третий раз за сутки Синцов выдерживал такой удар.

Майор и старший вахтёр скрупулёзно, шаг за шагом обследовали наружные и внутренние стены каньона, пол, потолок, осветили фонарём каждый камень. Но ни одна царапина, ни единый обломок промазки не говорили, что ров где-либо повреждён.

— Товарищ майор, — отвечая на недоверчивый взгляд Ганина, сконфуженно оправдывался Синцов, — честное слово, я видел человека. Вот эту лампу он разбил, — вахтёр осветил фонарём блестевшие осколки стекла, — а эту я.

— Сюда надо собак, — решительно проговорил Ганин. — И немедленно! Только собака разберётся в этой чертовщине.

9. Телеобъектив

В то время, как в Главуране и на Ростовской шли поиски невидимого врага, старый одинокий вдовец Козлов безмятежно жил по строго заведённому распорядку, которого не менял вот уже более полувека.

Козлов занимал квартиру № 118 в доме напротив Главурана. Жил он на пенсию, избегал людей. Единственным его развлечением были газеты, единственной страстью — коллекционирование древних священных книг. Каждое воскресенье он выискивал, не продается ли где древнее Евангелие, Библия, Псалтырь, Триодь Постная или Четьи-Минеи. Его сутулую фигуру, седые киргизские усы и неизменный вопрос: «Нет ли, братцы, книги доброй?» — знали все букинисты и завсегдатаи базаров.

И зимой и летом старик вставал ровно в семь, делал гимнастику и выпивал натощак стакан кипяченой воды, веря, что это то средство, которое сохраняет ему отменный желудок. Затем Козлов до боли массировал тело жёсткой сухой щёткой, отчего ему становилось жарко, а кожа покрывалась красными пятнами. К окончанию «автомассажа», как сам Козлов называл эту операцию, вскипал чай, и старик варил три яйца всмятку. Его многолетним утренним рационом были две чашки кипятка, четыре ломтя поджаренного хлеба с маслом и яйца, которые он съедал с мелко нарезанным сырым луком.

К восьми часам Козлов кончал неторопливый приём пищи, прочитывал свежую «Правду» и «Советский Ясногорск» и садился за письменный стол писать воспоминания бухгалтера. Издать такую книгу было давнишней честолюбивой мечтой пенсионера. В половине девятого он заканчивал свою литературную работу, закрывал чернильницу и аккуратно отвинчивал ножку старинного пианино. Козлов извлекал из неё длинный телеобъектив, который насаживал на старенький ФЭД. Получался мощный фотографический телескоп. Человек, снятый за несколько кварталов, выходил на карточке так, как будто стоял рядом с аппаратом.

С этой минуты движения Козлова становились чёткими, а лицо приобретало выражение сосредоточенного внимания. Он снимал книги с верхней полки этажерки, стоявшей у окна, и в несколько движений укреплял на ней ФЭД. Боковые планки этажерки, прорезанные узорами, оказывались отменным штативом, с которого телеобъектив смотрел прямо на чугунный вход Главурана. Козлов ждал.

Без четверти 9 он сдвигал в сторону край шторы в той части окна, где блестело кварцевое стекло безукоризненной чистоты. Как только показывался первый служащий Главурана, Козлов преображался. Теперь он походил на хищного колонка, подкрадывающегося к добыче. С высоты шестого этажа люди казались придавленными сверху вниз, лица их невозможно было различить. Но телеобъектив видел всё — мельчайшие морщины лба, торчащие из бровей волоски, форму губ и зубов. И старик, припадая глазом к визирам, ежесекундно нажимал кнопку. К девяти часам, когда иссякал поток служащих, Козлов успевал сделать до 300 снимков.

Облезлая модель ФЭДа тридцатых годов, с неказистым на вид объективом и цифрой 35 на счётчике кадров, в действительности представляла собой шедевр шпионской фототехники. Просветлённый объектив, автоматический перевод плёнки и автоматическая фокусная наводка, 400 снимков на одну катушку — всё это было лишь незначительной частью многочисленных достоинств невзрачного аппарата.

В начале десятого Козлов прятал объектив и плёнку в пианино, не спеша одевался, брал камышовую сумку и, ссутулившись, шёл в магазины.

Вечером всё повторялось вновь. Без четверти шесть он уже находился на своём посту и фотографировал всех, кто выходил из Главурана. Обе пленки, снятые за день, Козлов передавал неразговорчивому старику-полотёру с иностранным акцентом. Иногда, если поступал такой приказ от неизвестного ему шефа, пенсионер оставлял плёнку в ящике для писем, на дне которого имелось потайное хранилище. Указания Козлов получал в письмах, которые ему слали якобы бывшие сослуживцы, или через цифровой шифр в газетах. Новую плёнку приносил тот же полотёр, а иногда Козлов находил её у себя под подушкой. Последний метод доставки всегда ввергал старика к трепет.

За свою работу он получал 3 000 рублей в месяц, то в виде облигаций трёхпроцентного займа, то в виде пишущей машинки, дорогих часов или золотых протезных пластинок. Чтобы не привлекать к себе внимание, Козлов жил скромно, позволяя себе лишь единственную роскошь — не торговаться при покупке старинных книг.

Соседи по дому знали Козлова как набожного старика-пенсионера, тихого и безвредного, словно дождевой червь. Знали они также, что Козлов изредка получает подарки от сыновей, от дочерей, имеет где-то на Урале свой дом.

Шеф аккуратно платил, но и придирчиво требовал точной работы. Иногда Козлова навещал широкий человек с глазами, скрытыми в густой тени надбровных дуг. Он называл себя Карамазовым, приносил деньги, вещи, изредка бросая:

— Шеф вами доволен. Дарит тысячу рублей, — и неизменно спрашивал: — Как чекисты? Не тревожат?

11 июля Козлов получил новый приказ: начиная со следующего дня бессменно фотографировать всех, кто войдет в Главуран или выйдет из него.

Козлов знал о всемогуществе шефа, но лишь теперь убедился в его всеведении. В самом деле, в Главуране начало твориться такое, чего не было за все истекшие полгода работы: уже с двенадцати дня группами по два, по три стали появляться посетители. Козлов весь день непрерывно щёлкал аппаратом.

Выйти из дому он мог лишь после захода солнца. В 8.30 вечера 12 июля, ровно через 3 часа после приезда Язина в Ясногорск, Козлов в необычное для него время отправился за обычными покупками. Ему казалось, что весь город заметил нарушение им привычек, и даже мерещились работники госбезопасности, которые следят за ним.

Надо отдать должное интуиции Козлова: сегодня за ним, действительно, следили. Человек в кепке и рабочей блузе, под которой был спрятан крошечный радиопередатчик, сообщал своим товарищам о всех передвижениях Козлова.

Лишь только пенсионер отошёл на несколько кварталов от своего дома, как около двери, на которой начищенной медью горела дощечка

АНТОН ЕЛИСЕЕВИЧ

КОЗЛОВ

появились два человека, один — в косоворотке, другой — в голубой рубахе.

Этот второй быстро открыл дверь, в то время как его спутник прошёл дальше по коридору. Он караулил, чтобы дать товарищу сигнал по радио, когда можно выйти, не возбуждая ничьего внимания.

Человек в голубой рубахе очутился в высокой просторной комнате. Холостяцкий запах невыбитой пыли, подгоревшего молока и нафталина ударил ему в нос. У правого окна сверкала никелем дорогая кровать, рядом поблескивало старинное пианино с резными ножками. Близ левого окна стояли тяжёлая этажерка и письменный стол с множеством старинных книг.

Вошедший снял соломенную шляпу и стал изучать потолок. Это был обычный белый потолок с лепными концентрическими кругами над люстрой, висевшей на медной узорчатой трубке. Прошло около пяти минут, а он всё рассматривал потолок.

— Объект в гастрономе! Объект в гастрономе! — сообщило вошедшему радио.

Хотя следовало торопиться, человек в голубой рубахе всё не находил того, что искал. Достав из кармана маленький бинокль, он стал всматриваться в белую известь потолка, чуть тронутого алой краской заката. Пенсионер мог неожиданно повернуть домой, и тогда б задание Язина осталось невыполненным. Человек всё не мог найти на потолке нужной ему трещины. Зуммер в миниатюрном наушнике, надвинутом вплотную на ухо, предупредил его, что предстоит передача.

— Временно выхожу. Временно выхожу из коридора, — послышался по радио голос его спутника.

Но сейчас контрразведчик уже заметил на потолке против окон нужные ему шероховатости. Достав кусок мела и отметив места, на которых стояли ножки двух стульев, он поставил их один на другой и с ловкостью циркового акробата забрался под потолок. Балансиру одной рукой на своём шатком помосте, человек дослал из кармана крохотный белый фотоаппарат, размером меньше фасолины, с припаянной к нему иглой. Приложив его к уху и убедившись, что механизм внутри исправен, человек укрепил аппарат в щели на потолке.

Внезапный радиосигнал чуть не сбросил его с зыбкого сооружения.

— Объект на обратном пути. Объект на обратном пути. Я на этаже. Я на этаже, — предупредил его голос.

Надо было спешить. Быстро достав второй аппарат и так же прослушав его пчелиный голосок, контрразведчик прикрепил и этот потайной прибор к потолку. С этой минуты, сменяя один другого, автоматические аппараты течение двух суток будут делать снимки всей комнаты и людей в ней.

Расставив стулья на места, отмеченные меловыми точками, человек придирчиво осмотрел свою работу сначала простым глазом, затем через бинокль.

— Объект в четырёх кварталах от дома! В четырёх кварталах от дома! — раздалась радиотревога. — Коридор занят. Коридор занят.

Когда человек в голубой рубахе вышел из квартиры Козлова, он был мокр и бледен. На первом этаже у лифта он встретил пенсионера, спешившего домой с ворохом мелких покупок.

10. Первый след

15 августа Пургин перечитывал личные дела работников спецгруппы, всё не решаясь увеличить список из трёх фамилий, составленный им по первым впечатлениям. Сегодня на совещании у Язина ему предстояло высказать свои подозрения. Ночью он почти не спал. Открытый сейф, следы пальцев на главном журнале, появление врага в спецгруппе, которой он безраздельно доверял, — всё это не дало ему сомкнуть глаз.

— К вам товарищ Зарина, — послышался голос секретаря из диктофона. Взглянув на часы, Пургин увидел, что уже время обеда.

— Просите!

Ольга была бледна, нервно теребила носовой платочек.

— Я пришла, — неуверенно начала она, — я хочу вам рассказать… Вернее, — поправилась она, — я хочу вашего совета.

— Пожалуйста, пожалуйста, — проговорил Пургин и, выйдя из-за стола, сел напротив Зариной.

— Аркадий Аркадьич, — собралась, наконец, она с духом, — представьте, что вы девушка…

— Ну, положим, — сдержав улыбку, ответил Пургин.

— Представьте, что вам объяснился в любви талантливый, красивый человек, которого вы любите.

— Представляю.

— И просит вас стать его женой.

— Так в чем же дело?!

— И вот скажите, Аркадий Аркадьич, человек, который вас любит по-настоящему, может вас обмануть?

В этом вопросе было столько души, столько волнения, что Пургин сразу стал серьёзным.

— Человек, который вас любит, — медленно ответил он, — никогда лгать вам не станет.

Горькая складка легла между тонкими бровями девушки. Дрогнувшим голосом она произнесла:

— И я так думаю. А он солгал мне, два раза..

— Это плохо.

— Ещё скажите, товарищ Пургин… Правда, родина для нас дороже всего? Выше всего?

— Правда, Ольга Павловна.

Зарина больше не робела перед начальником. Голос её звучал твёрдо.

— Наша работа секретная. Я читала инструкции, подписку давала. Лекции майора о бдительности помню. Всё, что я сейчас скажу, может быть ошибкой, даже поклёпом, а может быть и правдой. Я заметила некоторые странности за работником нашей группы. Фамилия его — вы верно уже догадались, Нежин. Да, Нежин! — с горькой решимостью повторила она. — Первый случай… — тут Зарина на секунду остановилась. — Вы помните, он недавно опоздал на работу?

— Да.

— Он сказал, что опоздал из-за выпивки. Но это не правда! Накануне его не было дома. Я дружна с его сестрой Валей. Она мне сказала: «Мы думали, Вадим где-то в ресторане, а он вернулся совершенно трезвым и утром ушёл вовремя. Думали, на работу. Но он воротился около одиннадцати, глотнул немного вина и уже тогда пошёл на Пушкинскую». Где он был? Зачем обманул?

— Странно, — согласился Пургин.

— Второй случай. Он подарил мне как-то фарфоровую вазу. Прекрасную китайскую вазу. Сказал: «Недорого — всего 300 рублей». А я была как-то в ювелирторге и случайно узнала, что ваза стоит тысячу шестьсот. Ещё обман. И зачем? И откуда у него столько денег? Ведь у него мать и сестра.

— Интересно!

— И ещё одна вещь, которую я уж совсем не могу понять, — тут Зарина запнулась. — Я это не буду рассказывать сама, лучше позовите Каткова. Он мне как комсоргу, сообщил.

Ольга порывисто поднялась.

— Ольга Павловна, — задержал её Пургин, — Вы поступили правильно. Свою группу надо оберегать. Если же человек лжёт, к нему надо присматриваться.

После ухода Зариной Пургин задумался. Совершенно очевидно, что враг не мог действовать без помощи изнутри, и, конечно, вся спецгруппа, так же как и спецчасть, была теперь на подозрении. Поэтому Пургин, взяв блокнот, немедленно на свежую память записал слова Зариной.

До совещания у Язина оставалось еще 40 минут, и Пургин вызвал Каткова прямо из столовой. Катков, крепкий голубоглазый человек с открытым лицом, рассказал следующее:

— Я вот сперва был у Ольги Павловны, хотя вначале следовало бы вам доложить. Дело такое, что сам понять не могу, загадка чистейшей воды. Как-то в том месяце, помню, в субботу, часов в 10–11 вечера, я иду мимо «Дарьяла». Смотрю, наш Нежин и ещё один товарищ, — хорошо одет, представительный, — садятся в такси.

— Уточните, пожалуйста, когда это было?

— В июне, числа 15-го. Так вот, утрами я хожу на реку купаться. И сегодня часиков в семь купаюсь себе, ныряю, плаваю. Смотрю, Нежин по берегу идёт. Сел на скамейку. Думаю, Вадим решил закаляться. Но время идёт, а он всё сидит, не раздевается. Я уже хотел вылезти и спросить его, как вдруг подходит к нему тот самый товарищ. Усаживается рядом и странно… знакомые, а не разговаривают.

— И что потом? — заинтересованно спросил Пургин.

— Потом? Просидели они минут десять, и всё ни слова. Так и разошлись молча. Тайна чистейшей воды!

Новое сообщение Пургин тоже занёс в блокнот. Не успел он кончить, как зазвенел внутренний телефон, и майор Ганин напомнил:

— В три совещание на Ростовской.

Слово «Ростовская», где временно расположился БОР, незаметно для Пургина вселяло в него оптимизм. К тому же ему не терпелось увидеть знаменитого контрразведчика, о котором он много слышал от Ганина. Оставалось 20 минут до совещания, и Пургин стал бегло просматривать свои записи.

11. Совещание шести

Было без пяти три, когда Пургин вошёл в просторный кабинет Язина, отделанный дубом. Большой серый ковёр глушил шаги, растворял шум от вращающихся под потолком лопастей фэна. На высоких окнах висели гардины зелёного плюша. Прямо против двери стоял широкий письменный стол, к нему был приставлен второй, с каждой стороны которого находилось по три стула.

Из присутствующих внимание Пургина привлёк человек с утомлённым лицом, на котором угадывались проницательность и сосредоточенная мысль. «Язин», — догадался Пургин. Перед контрразведчиком лежала чёрная кожаная папка, на которой он держал сложенные вместе большие руки.

Поздоровавшись, Пургин сел рядом с Ганиным. Напротив оказался капитан Скопин, рядом с капитаном — загорелый бритый наголо человек с широкой грудью и могучими плечами.

— Познакомьтесь, — обратился к нему Ганин. — Пургин, начальник Главурана, лицо пострадавшее, так сказать. — Полковник Берёзов, охрана нашего города.

На мгновенье внимательный взгляд скользнул по лицу Пургина. Несмотря на большую физическую силу, Берёзов пожал его руку бережно и деликатно.

Вошёл начальник Управления госбезопасности генерал Долгов, также богатырской комплекции, в штатском костюме.

— Здравствуйте, товарищи! — приветливо поздоровался он и обошёл собравшихся, пожав каждому руку.

«Ростом — как на подбор», — подумал Пургин.

Часы пробили три раза. Выждав несколько секунд, Долгов начал:

— Сегодня, товарищи, мы проведём небольшое совещание по делу 12 июля, которое отныне будем условно называть «делом Серого замка».

В кабинете чувствовалось волнение. Скопин украдкой изучал манеру Язина держаться. Ганин также нет-нет да поглядывал в сторону контрразведчика. Даже полковник Берёзов время от времени останавливал свой быстрый взгляд на Язине.

Доложу вкратце обстановку, — говорил генерал Долгов. — Произошло серьёзное и неприятное событие. Враг проник в Главуран, открыл секретный сейф. Есть данные, что враг готовился длительное время, что в Главуране у него агент. От нас требуется быстрота, вернее, стремительность действий.

Генерал сделал небольшую паузу.

— Повторяю, случай настолько серьёзный, что, запросив председателя Комитета, мы получили разрешение вызвать на помощь работников БОРа во главе с полковником Язиным. Не будет преувеличением сказать, что на помощь товарищу Язину сейчас брошены все силы области.

Мы собрались здесь, чтобы доложить друг другу о проделанной за эти три дня работе, об обстановке, о наших подозрениях и предположениях.

Генерал посмотрел на Скопина.

— Будьте добры, товарищ капитан.

Скопин весь залился краской. Влажными руками он извлёк из кармана коричневую записную книжку и, изредка заглядывая в неё, заговорил чуть хриплым от волнения голосом:

— Проникновение в сейф произошло ночью двенадцатого. О случившемся никому в Главуране неизвестно. Среди сотрудников обычное спокойствие. Приняты меры, чтобы взять под наблюдение каждого, кто хотя бы отдалённо станет интересоваться происходящим. Однако за истекшие дни таких вопросов как прямых, так и косвенных, не отмечено ни в служебной, ни в домашней обстановке.

Среди вахтёров тревожное настроение. Случай с газированием обходчика Шутова воспринят болезненно. Высказывания охранного штата сводятся к тому, что задета честь охраны, что не на уровне техника, что в век водородных бомб здание Главурана должно охраняться по- иному.

Тут Скопин прочитал два таких высказывания, красноречиво показывавших недовольство и тревогу охранного состава.

— Для ликвидации подобных настроений и для борьбы с распространением слухов от всех двадцати человек охраны взята подписка о неразглашении случая с Шутовым.

Майор Ганин просил меня представить свои соображения — кто из сотрудников главка мог бы быть помощником врага. Я полагаю, что подозревать можно только работников спецгруппы и спецчасти: лишь они знают о существовании главного журнала, — Скопин чуть кашлянул, чтобы подавить всё не проходивший предательский хрип в горле, и посмотрел на Язина.

Контрразведчик слушал не шелохнувшись. Лице его с высоким ясным лбом и чётко очерченным подбородком было неподвижно. Руки всё так же лежали на чёрной папке.

— В штате спецчасти, или Пятой части, как мы её называем, — два человека. Это — сам Ильин, который, полагаю, вне подозрений, и инспектор Орлов, который скоро четыре месяца, как в Крыму, на леченье. В спецгруппе 14 человек. Одни работают более 10 лет, другие немного более года. Всё это проверенные министерством люди, и то, что я буду сейчас говорить — не подозрение, а только намёк, тень подозрения.

Прежде всего из числа сомнительных лиц я исключил начальника группы Попова и его заместителя — Тупкова. Их доблесть и патриотизм в Отечественную войну общеизвестны. Вне подозрения и Герой Советского Союза Дорофеева, а также комсорг пятого этажа Зарина. Мне лично думается, что предатель не женщина, а только мужчина.

При этих словах Язин с любопытством взглянул на капитана.

— Исключил я по личным впечатлениям и Каткова. Этот тридцатилетний человек по своей психологии — ребёнок. Он чист и беззаботен. Такой не изменит, не пойдёт против своих.

Шестым я отбросил Вагина: нервы, робок, физически слаб. Не с его нервной системой быть внутренним соглядатаем.

Остальных восемь я разбил бы на первую, вторую и третью группы, по убывающей степени предполагаемой виновности. Об этих восьми буду говорить по их личным делам, по материалам внешнего наблюдения. Начну с третьей группы, куда я занёс людей, на мой взгляд, менее всего причастных в помощи врагу. Это — Воропаев, Левартовский, Огородников.

Воропаев был в армии, в штабе, за годы работы в Главуране идеального поведения.

Левартовский — трое детей, пишет диссертацию, педант. Нет в его характере таких черт, чтобы стать врагом.

Огородников — тяготится работой в Главуране, уже полгода просит увольнения, хочет писать книгу. Круг его интересов — общественная работа, ученье на инфаке пединститута. Такие, полагаю, не пойдут на шпионаж.

Перелистнув страницу, Скопин продолжал:

— Теперь вторая группа. Здесь люди, которых можно несколько заподозрить, если это слово вообще уместно по отношению к работникам спецгруппы. Это Чернов и Фёдоров. Чернов — медленный и страшный огонь, человек исключительной силы воли. Думаю, чувствую, что душою этого человека правит один ледяной расчёт. Для достижения своих целей он может пойти на многое.

Теперь Фёдоров. Есть в нём что-то неприятное, и это предубеждает против него. Правда, он, как и Чернов, был на фронте, но скуп, копит деньги, на книжке у него 7 932 рубля, собранных регулярными взносами, без заметных скачков. В нарушение правил Фёдоров охотно берётся за приработок, хотя в том нужды нет, судя по той же сберкнижке. Часто ездит на мотоцикле за город. Характер у Фёдорова железный, но, быть может, его смогут повернуть деньгами. Повторяю, против Фёдорова у меня сильное предубеждение.

Заглянув опять в свои записи, Скопин стал заканчивать:

— Теперь о людях, среди которых, как мне кажется, мог бы находиться предатель. Это три человека — Алёхин, Головнин, Нежин.

— Почему Головнин? — задал себе вопрос капитан. — Потому, что он две жизни ведёт. Одну — в Главуране, другую — дома, где прячет от людей лабораторию.

— Какую? — спросил Язин.

— Химия и фотография. В Бразилии у Головнина произошёл нехороший случай с женщиной. Сейчас он влюблён в Зарину.

Следующий Алёхин. Тоже скуп, мечтает о каменном доме. Неприветлив и себе на уме. Как-то выписку из секретного документа сделал. Такой, гляди, может и продать.

Наконец, Нежин. Не место ему в Главуране. Воли нет, частит по ресторанам. Пьёт порой. Полагаю, Нежин в чём-то нечист. В ночь проникновения врага в сейф он не ночевал дома. Последний месяц у него появились деньги.

На этом, товарищи, я кончаю мой доклад, — и, спрятав книжку, Скопин незаметно для себя тоже, положил обе руки на стол.

Воцарилось молчание. Шумел фэн, наполняя комнату свежестью, шевеля волосы людей. Молчание нарушил генерал Долгов:

— Сообщение товарища Скопина принимаем к сведению. Теперь, товарищ майор, ваша очередь. Расскажите, пожалуйста, обстановку в Главуране, ваши подозрения и предположения.

Ганин подтянулся, потёр рукой подбородок и достал карточку с записями.

12. Доклад Ганина

— Я, товарищи, буду говорить о трёх вещах, — начал Ганин.

 — Это — нападение на обходчика Шутова, случай во рвах подземной охраны и мои подозрения.

Ганин говорил медленно, выбирая слова.

— Остановлюсь на газировании Шутова. Скажу прямо, случай беспрецедентный! При полной наружной и внутренней охране «Невидимка», позвольте пока так его называть, проникает в управление и, прямо-таки, хозяйничает там. Мы приводим собак — и полнейший ноль.

— Разрешите вопрос, — перебил его генерал Долгов. — Какого вы мнений о Шутове? Это безусловно преданный человек?

— Безусловно, товарищ генерал. Служит с основания главка.

— У меня два вопроса, — обратился Язин. — Не могли ли «Невидимку» забросить в зону большим чемоданом или ящиком?

— Зона Главурана отделена от хозяйственной части. Отопление, электростанция, склады — всё отдельно. Большие ящики, чемоданы, футляры, если они поступают к нам, регистрируются, их содержимое проходит проверку.

— Не мог ли человек проникнуть в Главуран по воздуху? Скажем, по канату от крыши соседнего дома до крыши главка?

— Нет, нет! — живо возразил Ганин. — Практически это невозможно, хотя теоретически мысль и верна.

— И один вопрос к вам, товарищ генерал, — обратился Язин к начальнику управления милиции. — Что дало обследование Главурана. вашими людьми?

Берёзов, очевидно, чувствуя неловкость, ответил:

— Мы не нашли даже следов. Будто человек возник в самом здании. К тому же проникший смазал подошвы анольфом — средством против собачьего обоняния.

Наклоном головы Язин поблагодарил комиссара и майора.

Рассказав о происшествии во рвах, Ганин предположил:

— Возможно, во рвы ведёт потайной ход, но найти его мы не смогли, хотя проверили каждый камень, каждую промазку. Нам пришлось также нарушить тайну охраны и ввести в ров работника с ищейкой.

Тут Ганин посмотрел на полковника Берёзова.

— Получилось то же самое, — объяснил Берёзов. — Опять анольф, и вторая собака выбыла из строя.

Язин сделал едва заметное движение плечами, словно услыхал интересную вещь. Он спросил:

— Товарищ майор, есть ли у вас план этих рвов?

— Нет.

— Наконец, относительно кадров. Говорю прямо, у меня уверенность даже, что в управлении враг. Не изучив расположения кабинета Ильина, туда не пробраться ни с какой техникой. И верно, что только спецчасть да спецгруппа знают о существовании главного журнала. Поэтому остановлюсь на 14 работниках группы.

Её людей я разделяю на две половины: на таких, кто умрёт, но не пойдёт против своих, и таких, кто, быть может… продаст.

Для майора это была самая тяжёлая часть доклада. Он хорошо знал сотрудников, проверенных долгой работой, и отнести к ним хотя бы слабое подозрение было нестерпимо больно.

Перечислив надёжных людей, мнения о которых у майора и Скопина совпадали, Ганин продолжал:

— Вот капитан подозревает Фёдорова. Я же — нет. Неприятный человек — это верно. Скуп — это да. Вот и всё! А ведь фронтовик, медали у него, ордена. Не пойдет Фёдоров.

Алёхина я тоже в счёт не беру. Вчера думал о нём, сегодня думал и решил — не станет Алёхин помогать врагу. Груб он, себе на уме — это верно. Что касается до выписки из документов, то об этом он нам первый сказал. Бывают такие люди, они на подлость, однако, не идут. Нет!

Итого, стало быть, остаётся трое. Говорю прямо, сдаётся мне, что враг может быть среди них. Вот ты, капитан, — обратился он к Скопину, — говоришь: «Вероятные пособники — Алёхин, Головнин, Нежин». А я полагаю: Головнин, Чернов, Нежин. И всё же, товарищ, ошибаться мы со Скопиным можем, и при том здорово, ведь люди нам присланы министерством!

Относительно Нежина. Всё, что сказал о нём Скопин — поддерживаю. И ресторан, и выпивки — это за ним водится. К тому же красавица у него есть, по фамилии Симагина, зовут Антониной. Это помимо Зариной. А он и за Зариной вьётся, жениться хочет. Кто за двумя женщинами волочится, легче и двум хозяевам служить будет. Мать у него не работает, сестра учится, зарплата только-только на троих. А в последний месяц денег у Нежина что-то многовато. В ресторане «Алман» по счёту раз заплатил 487 рублей, вазу Зариной купил за 1 600. Приработков у него нет, это проверено. Я на Нежина серьёзно думаю.

О Головнине теперь. И на него подумать можно. В Бразилии он работал, приворожила его там одна танцовщица, — тут майор посмотрел на свою карточку, — Гипа Каравелло, 17 лет. Даже хотел её с собой в Союз взять. Слаб он до женщин. Такие, бывает, и врагу поддадутся. И ещё одно: 12-го враг был в Главуране, а 10-го Головнин заявление подал — просит уволить его, хочет заниматься научной работой. Факт как будто за него, а с другой стороны, возможно, он знал, что готовится впереди, и решил себя загодя выгородить.

И скажу о Чернове. Человек этот очень ловок. Стальная воля, к тому же силён и умён. Скопин хорошо подметил, что он на всё может пойти. А мир наш советский ему узок. Как-то были они со Скопиным в ресторане, и во хмелю Чернов бросил, что в нашем Союзе, мол, куда ни поедешь, всё-де одинаково: товары, люди, язык, магазины. Даже типы домов! Скучно, мол, это всё и серо И хочется ему в Париж, Рим, Мадрид, Бомбей, особенно же в Нью-Йорк. Плохого тут ничего нет — мир поглядеть надо. Но слово он дал, что «любой ценой» увидит эти города. «Любой ценой,» — такова его психология. Но работник Чернов, скажу прямо, высокой квалификации, из управления кадров аттестация отличнейшая.

На этом Ганин закончил доклад.

— Скажите, товарищ майор, Чернов копит деньги? — спросил Язин.

— На книжке у него 19 798 рублей.

— Вы уверены, что враг в спецгруппе?

— Категорически. И, по-моему, это один из трёх: Головнин, Чернов, Нежин.

— Товарищ капитан, а вы твёрдо стоите на своей тройке? — обратился теперь Язин к капитану.

Скопин задумался.

— Товарищ майор прав. Я снимаю Алёхина и прибавляю Чернова.

Всё это время, когда так безжалостно назывались фамилии лучших работников главка, нервное напряжение Пургина всё возрастало. Он чувствовал себя, как человек, впервые попавший на вскрытие трупа. Однако у Пургина имелись свои выводы, и он решил изложить их со всей твёрдостью.

— Я товарищи, скажу кратко. У меня нет вашего опыта, но независимо от майора Ганина и капитана Скопина я пришёл к выводу, что предполагаемыми врагами в спецгруппе могли бы быть три человека — Нежин, Головнин и Чернов. Особенно мне непонятен Нежин, и вот почему, — тут Пургин слово в слово зачитал свои записи по рассказам Зариной и Каткова.

Это произвело впечатление. Язин спросил;

— Известно ли охрангруппе, где провёл ночь Нежин?

— Пока нет.

Генерал Долгов выдержал длинную паузу и многозначительно произнёс:

— В заключение нашего совещания выслушаем полковника Язина. Полковник прибыл с большим числом работников возглавляемого им БОРа — Бюро особых расследований.

И, повернувшись к Язину, сказал:

— Прошу вас.

13. Человек с мозолью

Язин заговорил медленно и спокойно.

— Позвольте, товарищи, поделиться с вами тем, что наш коллектив собрал за истекшие дни.

Голос полковника звучал мягко. Скопин и Пургин уже без стеснения любовались его открытым и выразительным лицом, манерой держаться просто и вместе с тем значительно.

— Ущерб от кражи журнала значительно больше, чем мы можем представить себе: журнал даёт ключ к смежным областям нашей атомной промышленности.

При этих словах Пургин почувствовал, будто чьи-то руки сдавили ему горло.

— Генерал Долгов сообщил мне о случившемся ещё 12-го днём. В тот же день в шесть мы прибыли сюда с группой людей БОРа. Благодаря содействию УКГБ у нас все условия для поисков врага.

Обстановка, вкратце, такова: в Главуране сфотографирован секретный журнал, а ещё через день совершено бесцельное и ненужное на вид нападение на обходчика. Оба раза преступник проникает в главк неизвестным путём и оба раза бесследно исчезает. Предполагается, что враг или находится в Главуране, или же имеет там одного, двух, — тут Язин сделал ударение, — осведомителей. Осмотр места преступления с собакой кончился неудачей. Вполне очевидно, что наш противник вооружён новейшей техникой, и такой, с которой мы, быть может не встречались ранее. Поэтому мы, со своей стороны, воспользовались рядом приборов, которые могут раскрыть то, что недоступно для пяти человеческих чувств. Позвольте теперь проинформировать вас о проделанной работе.

Первое. Уместен вопрос: «Было ли в действительности, проникновение в сейф? Если было, то чем оно подтверждается?»

На это мы получили немедленный и точный ответ: проникновение имело место. Это подтверждается тем, что печать на сейфе снималась амастом, то есть составом, который отделяет мастику собственно печати от картона и позволяет извлекать страховой шнурок без нарушения рисунка печати. В подтверждение прочитаю свидетельство химика-эксперта, исследовавшего печать, картон и шнурок.

Язин достал лист из чёрной папки и прочитал:

— «Обследована большая печать на картоне 7 на 10 сантиметров овальной формы с осями 4 на 6 сантиметров. Картон билетный, особой плотности, из тряпичной полумассы, проклеен фенол-формальдегидной смолой. Цвет печати вишнёво-коричневый, консистенция вязкая, № 9, в составе воск, цезарин, канифоль, мастика и красители. Оттиск печати, в виде ветряной мельницы, нанесён ручным серебряным штампом. Стереографическая сверка металлической печати и исследуемого оттиска результатов не дала — схожесть полная, искажение 0,2 % в обычных границах. Химическая проверка печати дематолом и антикратом результатов не дала. Был применён метод Сухова с микроуловом быстроиспаряющихся частиц. Обнаружено следующее: мастиковая печать снималась с картона амастом на эфирной основе. Следы эфира в количестве 0,0079 % обнаружены в межволоконных воздушных пузырьках билетного картона…».

Прервав чтение, Язин сказал:

— Но тут возникает вопрос: почему электрорегистратор не отметил проникновения в сейф, хотя, как известно, прибор в полной исправности? На это отвечает заключение нашего инженера-электротехника.

Язин извлёк из той же папки второй лист и повернул его к свету:

«Исследован двухокончатый электрорегистратор КС-45, серия XI, № 518, напряжение 110 вольт, установлен в спецчасти Главурана, Ясногорск. Ход мотора ровный, скоростъ 700 оборотов, наружных повреждений нет, электропроводка скрытая.

Осмотр при обычном и ультрафиолетовом освещении подтверждает, что аппарат и проводка не нарушились. Установлено, однако, что железный кожух регистратора притягивает мелкие стальные предметы. Необычные магнитные свойства кожуха — доказательство того, что регистратор подвергался намагничиванию. Подтверждение — микроскопические вмятины вокруг прибора, предположительно, от ножек кольцевого электромагнита большой мощности, пущенного в действие, скорее всего, от цоколя настольной лампы кабинета.

Вывод: электрорегистратор отключился путём временной остановки мотора сильным электровозмущением. Установить время и длительность отключения не представляется возможным.

Свидетельство микроследоскописта Лишнева касательно кольцевых вмятин от ножек электромагнита прилагается…».

Язин убрал документ в папку и продолжал:

— Второе. Если разведчик открывает сейф в спецчасти секретного учреждения и не похищает главного журнала, то, естественно, он его фотографирует. Поэтому мы интересовались — был ли сфотографирован главный журнал?

Микроанализ воздуха в кабинете товарища Ильина, произведённый вечером 12 июля, показал, что воздух близ сейфа насыщен частицами магния, кальция, бертолетовой соли. Этих частиц особенно много на правом углу письменного стола.

Не буду читать заключения: это слишком долго, но эксперт установил, что фотографирование шло на столе при сильном освещении составом, из которого изготовляются авиаосветительные бомбы.

Третье. Что же в журнале было сфотографировано? В этой папке, — Язин приподнял кожаную папку перед собой, — лежит экспертиза, которая говорит, что враг сфотографировал каждую исписанную страницу, а также и обложку.

Четвёртое. Мы интересовались временем проникновения врага в сейф. Измерение скорости восстановления вмятин картона на обложке журнала, скорости испарения каучуковой влаги на страницах журнала, скорости высыхания амаста на картоне и, наконец, вычисление коэффициента диффузии магниево-кальциевых газов воздухе, говорят, что преступник находился в кабинете между часом и четырьмя ночи.

Пятое. Каким путём неизвестный проник в кабинет Ильина? Через двери, окно, или через иной ход? Это вопрос исключительной важности. Версия с потайным ходом, как будто, отпадает: кабинет бронирован сталью. Изучение оконных решёток показало, что решётки не снимались уже много лет, краска на креплениях не нарушена, не обнаружено каких-либо следов взлома и на стальных прутьях решётки, не считая следов прикосновения уборочной метлой.

Отсюда следует вывод, что шпион, быть может, пользовался дверью. Разумеется, это черновое предположение. Скрытый рубильник в двери Ильина открывается ключом особой конструкции, который товарищ Ильин всегда носит с собой. Если враг проник этим путём, он должен быть информирован и о ключе, и о местонахождении рубильника. Здесь можно видеть лишнее доказательство того, что в Главуране у шпиона есть сообщник.

Теперь, товарищ Пургин, — обратился Язин к управляющему, — позвольте один вопрос. Кто из сотрудников Главурана знает о существовании рубильника и о способе открывания двери в спецчасть?

Пургин задумался, обхватив левой рукой подбородок.

— О том, как открыть дверь снаружи, — наконец, заговорил он, — знает мой секретарь Ипатов. Но он и не подозревает о существовании главного журнала. Конечно, знает Ильин, затем Нежин, Головнин. Ещё… — тут Пургин опять задумался, — Левартовский, Чернов. Ну, Попов, разумеется.

— И никого больше?

— Никого.

— Шестое. Очень важно знать, как враг проник в здание и как поднялся на пятый этаж. Даже войдя в здание, почти невозможно попасть наверх. Путь на территорию главка через забор, как будто, исключается, хотя и не является невероятным. Проникновение через ворота отпадает безусловно. Остаётся потайной ход под забором или иной путь, пока нам неизвестный. Кстати, товарищ майор, какая организация строила здание Главурана, и кто главный инженер — строитель?

— Не знаю, — смущённо ответил Ганин, — мы этим не занимались.

— Итак, — стал опять литься голос Язина, — пока это всё. Вопрос, каким образом враг проник в здание, временно оставляем на той же ступени неопределённости.

— Не мог ли человек пробраться в маскировочной одежде или лучеотражательном костюме? — спросил полковник Берёзов. — Такая одежда открывает большие возможности.

— Вполне возможно, — согласился Язин. — Мы думали и об этом. Однако на каменном заборе мы не нашли каких-либо следов. Осмотр, правда, шёл после дождя.

Наконец, седьмое. Всех нас, разумеется, всего более интересует личность врага.

Признаюсь, мы пока не знаем его, но кое-что сказать о нём сможем. Ультрадактилоскопическое изучение журнала говорит нам о трёх вещах:

А. Преступник был в резиновых перчатках из натурального каучука — «парагумми», который получают из каучукового дерева Неvеа brasiliensis. Наша промышленность не выпускает изделий из «парагумми». Отсюда вывод: перчатки у преступника из-за границы.

Б. Измерение глубины пальцевых вмятин на бумаг подтверждает, что проникший, фотографируя листы журнала, едва касался бумаги, порой же перелистывал их иглой. Отсюда два вывода:

Преступник был совершенно спокоен, пальцы его не дрожали, что неизбежно привело бы к вмятинам, которые наши приборы немедленно зарегистрировали бы. Значит, работал профессионал, не впервые открывавший сейф. Второй вывод — предатель, сидящий в Главуране, всего лишь наводчик.

В. Удалось установить также более или менее точный диаметр пальцев преступника. На отдельных страницах, особенно на верхней обложке, ткань которой, к счастью, медленно принимает прежний вид, — вмятины заметны сильнее. Измерение их, по методу Пучкова, говорит, что у шпиона толстые, массивные пальцы, может быть, с мозолью на левом указательном пальце. Отсюда возможен вывод — пробравшись в Ясногорск, разведчик враг скрывается под маской рабочего, или, во всяком случае человека, труд которого наводит на пальцы рук мозоли. Местонахождение мозоли, листание левой рукой, места прикосновения иглой к страницам, — всё это указывает, что шпион — левша.

И как общее заключение, скажу, что враг проник в Главуран один. Дактилоскопическим и следоскопическим способами не обнаружено где-либо следов человека, не считая оттисков на журнале. Работа в одиночку — это практика международных разведчиков из соображения лёгкости проникновения, исчезновения и маскировки.

Итак, перед нами иностранец, который, разумеется, владеет русским языком, человек большого ума, железных нервов, значительной физической силы, высоких технических познаний, с неограниченным запасом советских денег и, несомненно, военный. Он имеет наводчика или наводчиков, работающих в Главуране, а точнее — в спецгруппе или спецчасти. Есть некоторые основания полагать, что шпионская кличка главного из них — Синий Тарантул. Напомню: «тарантул» — это ядовитый паук, опасный для человека.

Вот пока всё, что я могу вам сообщить. На этом позвольте закончить, — и Язин, закрыв чёрную папку, вновь положил на неё руки.

Вопросов ни у кого не было и, взглянув на часы, генерал Долгов сказал:

— Товарищи, истёк тот час, который мы могли отдать совещанию. Будем помнить, что наиболее трудная часть наших срочных, я это подчёркиваю, поисков — впереди. Через десять-двенадцать минут вы, товарищи, будете у себя в кабинетах. К тому времени наши курьеры доставят вам пакеты. В них мы изложили те виды помощи, которые хотелось бы получить от каждого из вас.

14. Память Сократа

Чернов, столь единодушно заподозренный, в помощи врагу, был человеком пылкой фантазии и самого холодного расчёта. С детства его влекли приключения отважных людей в неведомых странах, опалённых тропическим солнцем или покрытых мертвящим льдом. Маленький Юра Чернов запоем читал Оппенгейма, Брет Гарта, Майн-Рида, Жюля Верна, бредил похождениями знаменитых сыщиков — Дюпэна, Ник Картера, Пинкертона,  Холмса, Франк Аллана. И уже тогда у него разгорелась мечта — попасть в Южную Америку, Египет, Индию, Африку, увидеть бриллиантовые россыпи Оранжевой реки и золотые колодцы Трансвааля. Юра дал себе слово — во что бы то ни стало побывать в этих местах, любой ценой, любыми средствами.

Рос он замкнутым и эгоистичным, держался в школе особняком и в пятнадцать лет получил кличку «Чайльд Гарольд». Мальчик готовил себя… в сыщики. Он развивал наблюдательность, подражая Кимболту Киплинга, тренировал память по системе Спельмана, приучал левую руку делать всё, что умеет правая. Его мать, вечно занятая учительница математики, знала об этом и, посмеиваясь, говорила:

— Пусть себе. Лучше, чем голубей гонять. 

С годами память Юры и его способность подмечать детали развились чрезвычайно. Бледный подросток с тонкими, острыми чертами лица, серией точных логических умозаключений, исходя лишь из незаметных для обычного глаза мелочей, находил у людей такое, что отец называл его Пинкертоном. В совершенном восхищении сыном он рассказывал, как Юра «разоблачил», одного его знакомого:

— «Папа, — как-то заявляет мне Юра, ему тогда пятнадцатый год шёл, — Игорь Петрович, который был у нас вчера, играет на скрипке, и он левша.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю.

— Очень просто, папа. То, что он левша, сразу видно: спички зажигает левой, газету листает левой, по ступенькам ходит, сильнее отталкиваясь правой ногой. Так все левши делают.

— А почему он скрипач?

— А это узнать ещё легче. У него под подбородком шея сильно натёрта. Это оттого, что он этим местом скрипку держит. Кончики же пальцев у него в мозоликах: он пальцами струны прижимает.

— И понимаете, — восторгался Чернов-отец, снимая пенсне и мигая тёмно-голубыми глазами, — ведь Игорь-то и вправду скрипач! И вправду левша!»

Постепенно желание посетить страны, о которых Юра мечтал с детства, стало болезненным, граничащим с навязчивой идеей.

Вместе с тем Юра столкнулся с проблемой денег. Теперь в детективных романах его привлекали истории головокружительных обогащений, приключения неуловимых гангстеров, жаждущих золота. Все устремления его ещё не сформировавшейся натуры, испорченной безразличием родителей к его интересам и чтению, направились к стяжательству. Деньги стали двигателем его будущих планов, целью жизни.

Он подсчитал, что если иметь на срочном сберегательном вкладе 120 тысяч рублей, то можно ежемесячно получать 500 рублей процентов. Уже с 15 лет Юра начал копить, не брезгая ничем для умножения своего капитала. Он откладывал деньги, которые отец и мать давали ему на кино или театр, спекулировал тетрадями, покупал дефицитные товары, сбывая их затем втридорога. Он уговорил отца выплачивать ему жалование за хорошее ученье, а втайне от отца упросил мать давать ему ежемесячно 50 рублей — «на поездку в Крым»» Юра не стал комсомольцем, но ни отец, ни мать не укоряли его в этом. «Юра совсем взрослый, — говорили они. — Он знает, что делает».

Шли годы, сбережения его всё возрастали. Подавляя свои юношеские желания, Юра закалял и без того сильный характер. К началу войны он скопил почти пять тысяч рублей. Но росли и планы Юрия, он мечтал уже о 1 500 рублях процентов. В 17 лет он знал назубок цену билетов для проезда между городами СССР, между столицами Европы и всего мира, знал стоимость плавания на океанских лайнерах между портами 50 стран. И международная единица расчётов — доллар, с эквивалентом в 88 сотых грамма золота — всё более захватывала воображение Юры Чернова. Вытянувшийся, худой, неразговорчивый юноша, непременный участник всех воскресников и отличник ученья, был уже человеком без души. В его голове вращались только шестерни и рычаги счётной денежной машины.

В войну Чернова призвали и вскоре направили в тыловой штаб: Юрий умел молчать, и душа его оставалась неизвестной окружающим. Он продолжал спекулировать, но уже прячась за чужой спиной. После армии Чернов закончил финансово-экономический институт. Все годы внешняя сторона его жизни была безупречной. Этот сухой человек хорошо учился и работал, был активистом- общественником. И Чернова как талантливого статистика направили в министерство, где он быстро поднялся до главного управления. В 32 года его перевели в совершенно секретное учреждение — Главуран.

Студентом в декабре 1947 года Чернов пережил страшный для него удар: денежная реформа превратила его многолетние сбережения в 11 400 рублей!

Скрыв, озлобление, он продолжал копить, всё так же урезывая себя во всём. С бессильной завистью читал он о странах, где строят самые высокие небоскрёбы, где газеты выходят на десятках страниц с многокрасочными иллюстрациями, где деньги приносят почёт и власть. Но лишь в редких случаях, под влиянием винных паров, которых Чернов справедливо опасался, он высказывал свои взгляды.

Рано женившись, Чернов выжил из дому жену, за то что она осуждала его мечту о богатстве. Год из года он становился всё более замкнутым и необщительным. Сослуживцы объясняли это желанием уберечь тайны атомной металлургии, проходившие через его память, а также личной трагедией. Однако острый ум, сдержанность, молчаливость и быстрота, с которой Чернов овладевал самыми сложными разделами статистики, двигали его вперёд. Уже через два года его работы в Главуране Пургин считал его одним из трёх своих возможных заместителей.

Жил Чернов одиноко, редко выходил из дому, завтракал и ужинал у своей дальней родственницы — пожилой женщины, жившей в одном с ним доме. Вечерами Чернов обычно сидел на балконе в удобном бамбуковом кресле. По привычке тренируя свою память, он шёпотом перебирал цифры, имена людей, всё виденное, слышанное и замеченное им за день.

— Пургин, Аркадий Аркадьевич, — вполголоса говорил он, — среднего роста, признаки начинающейся астмы, глаза серо-голубые, брови короткие, нос прямой.

— Дневная добыча тория на Сухановском комбинат 112 граммов, — бежали с его губ цифры, в то время, как рука поглаживала редкие светлые волосы. — В последний месяц добыча возросла на 19 процентов, что равно сильно увеличению мощности комбината на один катализирующий агрегат.

— Вагин всё чаще работает с бериллием. Металлического бериллия в этом году добыто на фабрике имени Молотова, — тут Чернов делал паузу и начинал складывать в уме: — за январь 3 килограмма 290, февраль 4,371, итого 7,660. Март — 3,900, апрель — 3,200. Итого за 4 месяца… 14 килограммов 780.

Чувствовал Чернов себя в эти минуты легко и спокойно. Он и не подозревал, что с вечера 15 июля за ним стали наблюдать люди генерала Долгова. Этому дали повод особенности его характера и поведения.

15. Кандидат наук

10 июня, за месяц до проникновения врага в сейф Главурана, Нежин сидел в ресторане «Дарьял». Его столик находился почти около оркестра. Первая скрипка играла в этот вечер особенно вдохновенно, и Нежин, сам скрипач-любитель, слушал музыку, забыв о вине.

— Простите, пожалуйста, — раздался над ним приятный, вкрадчивый голос и, чуть вздрогнув от неожиданности, Нежин увидел представительного мужчину в хорошо сшитом сером костюме. Интеллигентное лицо незнакомца покрывал лёгкий загар. В зачёсанных назад редких волосах блестела седина.

— Все столики заняты… — объяснил подошедший. Позвольте сесть к вам.

Он стоял в скромной выжидательной позе, готовый при отказе тотчас же удалиться.

— Пожалуйста, пожалуйста, — охотно согласился Нежин, которого сразу привлекли мягкость и простота незнакомца.

Бесшумно усевшись, человек подозвал официантку:

— Бифштекс, яичница с крутым перцем и, — тут он прищёлкнул языком, — шампанское с ананасом. — Молодой человек, — уже Нежину сказал человек в сером костюме, — жемчужница ещё встречается без жемчуга, но шампанское без фруктов — никогда.

Незнакомец, очевидно, был в отличном расположения духа, улыбаясь, он доверительно сообщил:

— Сегодня, мой юный друг, у меня большой день: закончена первая половина докторской диссертации. Труд долгих утомительных лет! Да, совсем забыл! Позвольте представиться — Николай Николаевич Будин, кандидат экономических наук, по статистике.

Нежин назвал себя.

«Какое совпадение — мы оба статистики!» — подумал он.

Скоро официантка принесла ароматный бифштекс и яичницу на сковородке. Повязавшись салфеткой, Будин взял нож и вилку.

— Мой юный друг, давайте выпьем! — предложил он. — Много раз я пью это вино из Шампани, но оно всегда ново для меня. Все народы во все времена и эпохи тяготеют к вину. Возьмите аква-витэ у римлян, тодди в Африке, сакэ в Японии, шаосин у китайцев.

— Именно, именно! — согласился Нежин.

— Если не говорить о марочных винах, — жуя бифштекс, добавил Будин, — то я предпочитаю всему шампанское изящных французов.

Уже через минуту он оторвался от еды и приветливо улыбнулся:

— Давайте еще по бокалу. За мою диссертацию. За будущее звание!

После третьего бокала Будин повеселел ещё больше, он говорил теперь о скрипках мастеров Амати, Страдивариуса, Гварнери, о 130 видах духов, о бриллиантах, о чёрном, зелёном, коричневом и фиолетовом дереве. И Нежин слушал изящную и благозвучную речь своего нового знакомого, поражаясь широте его знаний. Но вот Будин взял ломтик ананаса и капризно заявил:

— Хочу говорить только о скрипке! Хочу слушать только скрипку!

Было заметно, что им начинает овладевать хмель.

Нежин охотно поддержал его.

— Будем слушать скрипку, Николай Николаевич Я ведь сам немного играю.

— Да?! Мой музыкальный Вадим! — радостно воскликнул Будин. — Какое совпадение! И я ведь чуточку скрипач, дошёл в школе до Большого Донта. У меня дома — настоящий Гварнери. Скрипке 200 лет! Божественный звук, особенно струны «соль» и «ре». Я натягиваю итальянский аккорд, а иногда, как сам маэстро Паганини, беру виолончельные струны.

Будин молодел от вина, от вдохновения, которое вкладывал в свою речь.

Нежин смотрел в его холодные, блестевшие от вина глаза, на гладкий лоб, перерезанный вертикальной складкой, и чувствовал, что новый знакомый кажется ему всё более обаятельным. Незаметно летело время, и Будин, взглянув на часы, вдруг сказал тоном приказа:

— Ну, мой друг, шерами, как говорят французы, едем ко мне играть на Гварнери! Я слушаю вашу игру, вы мою. Будем играть на виолончельных струнах. Едем!

— Счёт! — махнул он официантке.

И, нарушив инструкцию о безопасности работников Главурана, Нежин отправился к Будину.

Это была его первая ошибка.

В этот вечер Катков и видел Нежина садившимся в такси вместе с представительным Будиным.

Квартира кандидата наук на Песчаной, 40 понравилась Нежину. Палевое масло на стенах, золотистые шторы, картины в тяжёлых рамах, книги, — всё это было красиво, скромно и дорого.

— Вот и моя обитель, — сказал Будин, проводя Нежина в кабинет.

— А моя не особенно хороша, — искренне сорвалось у Нежина.

— Пустяки, — беззаботно отозвался Будин, — квартиру всегда можно купить. Только б желание да деньги. А вот настоящий Гварнери, — и он протянул тёмно-оранжевую скрипку удивительно красивой формы. — Оцените сами!

Взяв лёгкий и гулкий инструмент, Нежин начал играть. Будин, откинувшись в мягком кресле, слушал и одобрительно покачивал головой. После серенады Тозелли Нежин исполнил «Пиччикатто», а затем арию Баха, затем «Траумарей». Играл он свободно. Его легато было незаметно в переходах смычка, звук лился нежно и ласково.

— Какое анданте! Какая кантилена! — восхищался Будин. — Вам только на Гварнери и играть.

Нежин был счастлив новым знакомством. Редкая скрипка, совпадение интересов, выпитое вино, атмосфера утончённого дружелюбия, которой его окутал учёный, — всё это заглушило в работнике Главурана чувство осторожности.

За поздним ужином Нежин узнал, что Николай Николаевич не только профессиональный статистик, но как и он, работает в металлургии.

— Статистика по металлам — пуп промышленности, — афористически выразился Будин.

Совершенно доверившись ему, Нежин разговорился.

— Если не секрет, Николай Николаевич, какая тема вашей диссертации? — спросил он.

— По статистике, — уклонился Будин, постукивая пальцами по столу.

— Не скрывайте, Николай Николаевич, я тоже ведь статистик.

— И вы по статистике? — обрадовался тот. — У нас, шерами, полное родство душ! Ваши знания я уже вижу ценным грузом на моём диссертационном корабле. Это мы так не оставим! — и кандидат наук достал из стенного шкафа высокую бутылку с золотой головкой.

— Позвольте представить — мускат 1908 года, Португалия.

— 1908 год? — удивился Нежин, глядя на чёрно-вишнёвую ароматную жидкость, которую Будин разливал в гранёные бокалы.

— Девятьсот восьмой. От чернооких лиссабоночек. Приобрёл за границей, в командировке, — и Будин произнёс тост: — Пью нашу дружбу, будущее сотрудничество.

Полувековой мускат обжёг Нежина тысячью приятных уколов в нёбо и поразил приятным, ни с чем не сравнимым букетом.

— Чёрт возьми! — восхищённо вырвалось у него. — Португальцы кой-что смыслят в винах!

Время перевалило за полночь, но ужин продолжался. За мускатом последовало белое «Асти» из Италии.

— От Рафаэля Санти, — пояснил Будин. — Всегда с серебряной пробкой, всегда в треугольной бутылке, — и, разливая, спросил:

— Мой бесценный Вадим, я вас не задерживаю?

— Время у меня есть, — ответил Нежин.

— Без работы? — искренне обеспокоился Будин.

— Нет, почему? Работаю в одном учреждении.

— «В одном учреждении», — передразнил его Будин. — Всё секреты! Я вот заведовал статистическим отделом в Ростовском облисполкоме. Сейчас у меня годовой отпуск. Работаю в Московском финансово-экономическом институте. Пишу диссертацию и поэтому приехал к вам, ближе к объекту изучения. Так, всё-таки, в каком вы учреждении?

— В Главуране, статистик по металлургии.

— О! — многозначительно протянул Будин. — Тут уж, конечно, секретно.

— Да.

— Ну, мы с вами ведь и в этом деле пара. Я пишу совершенно секретную диссертацию — «Метод и организация металлургической статистики», — и, придвинувшись к Вадиму, он доверительно прошептал: — Не выхожу из секретных предприятий. Можно сказать, днюю там и ночую. Скоро и у вас должен быть.

А когда бутылка «Асти» опустела, учёный, забыв всякую осторожность, сказал:

— Слушай, мой сошампанник. Я хмелен немного… Но я покажу тебе одно письмецо, — и Будин, достав из бумажника светло-коричневый конверт, вручил его Нежину. — Только помни, секретно!

Польщённый доверием, Нежин вынул плотную голубую бумагу и, пропуская строчки, стал читать:

Уважаемый товарищ Будин!

Спешу сообщить… для успешной защиты диссертации… только новейшие материалы, включая атомную металлургию… взятые из самой жизни… Помощь для доступа на секретные предприятия и тресты обеспечим письмам Министра…

Профессор Никольский.

— Новейшие материалы! Атомная промышленность! — тут же подчеркнул Будин. — Понятно? — и, взяв Нежина за руку, добавил: — Ты мне поможешь, конечно. У тебя, знаю, в Главуране сплошной атом. Это мне и надо.

— Помогу, — бездумно согласился Нежин. Он, как и Будин, был изрядно навеселе. И, кроме того, успокоен рекомендацией знаменитого Никольского.

— Мой Вадим, — обнял его Будин и налил ещё вина. — Скажи, большой у вас главк?

— Да человек 200 будет. В одной нашей группе 14 человек.

— У группы своё название?

— Да. «Спецгруппа при начальнике Главурана».

— Да! Ведь ты в Главуране, — как бы вспоминая что-то, отяжелевшим языком проговорил Будин и упал головой на плечо Нежина.

— Линия стало быть военная?

— Оборонная. Вернее, линия атомной промышленности.

Далеко за полночь Нежин согласился давать консультации Будину в его работе над докторской диссертацией. Перед уходом, поддавшись настойчивым уговорам, Нежин сунул в карман 2 000 рублей в счёт будущего гонорара. Это было его второй ошибкой.

16. Жирные пятна

Язин знал, какими зоркими порой оказываются простые люди, и как помогают их сообщения госбезопасности, если суметь выделить в них рациональное зерно. Вот почему он направил в областное управление милиции своего сотрудника Смирнова, недавно сошедшего с университетской скамьи, но человека весьма проницательного.

— Ищите, Олег Андреевич, среди заявлений всё, что может указать на какое-либо секретное место, где мог бы прятаться человек, — сказал ему Язин, по своему обыкновению, коротко и сжато. — При малейшем подозрении шлите людей на проверку. В особых случаях звоните мне,

Вечером 13 июля худощавый Смирнов сидел в душном кабинете старшего следователя и внимательно читал подряд все заявления, поступившие в милицию за последние месяцы. Рядом трудолюбиво жужжал небольшой вентилятор. Три пухлых серых папки лежали горой на столе. Изредка Смирнов откладывал бумаги, откидывался на спинку шаткого стула и на минуту закрывал глаза — гигиеническая привычка, усвоенная им с детства. Затем он снова погружался в бесконечный мир предложений, донесений, советов и жалоб.

«Товарищу начальнику милиции, — читал Смирнов страницу, вырванную из школьной тетради. — Заявление от шофёра облпромбазы Онютина Алексея…

Небольшое масляное пятно наглядно говорило о профессии заявителя, и Смирнову даже казалось, что он слышит запах бензина.

«Настоящим заявляю, что гражданка Фокина самовольно навела сенной сарай вплотную к моему деревянному дому, что в пожарном отношении…»

В жалобе на пожарную опасность ничего интересного не было, и Смирнов, не дочитав заявления, взял другое. Он просмотрел десятки бумаг, всех цветов и форматов. Но ни кража песка, ни самовольная засыпка сточной канавы, ни коллективная пьянка руководителей треста не привлекли внимания молодого контрразведчика. Он оживился лишь тогда, когда на стандартном листе для пишущей машинки прочитал:

Товарищу начальнику!

Знаем мы все, какая в нашем городе промышленность. А потому и пишу, хоть не уверен. Вот что заметил. В воскресенье 17 июня рыбачил близ Щербатого острова и совсем не клевало. Думаю, половлю в заводи, что выше. Вода высокая, еле догрёб. В самой заводи тихо. Ловил я здесь, ловил да опять без толку. Видно, жирные пятна, что на воде были, мешали. 24 июня опять в воскресенье приехал в этот заливчик. Думаю, снесло масло и клёв будет. Но опять по воде масло радугой блещет. Откуда, думаю, взяться маслу? Катера не заходят: кругом скалы, ни загореть, ни посидеть. И почему за неделю масло не смыло? И тогда ещё раз съездил, и снова пятна рыбе мешают. Вот почему и пишу, может, там что-нибудь есть. Хоть и не уверен.

Егоров Никита Порфирыч, сторож райтрансконторы № 9, Тургенева, 66.

Смирнов перечитал заявление. В самом деле, отчего в удалённой от города каменистой заводи вдруг масляные пятна на воде? — думал он. — Может быть, там выход нефти? Или туда всё же заходят катера?

Слова Язина — «Действовать немедленно при малейшем подозрении» — всплыли в его голове, и он снял телефонную трубку.

Шёл второй час ночи, когда начальник БОРа, выслушав доклад Смирнова, попросил прочесть ему заявление Егорова и тут же сказал:

— Немедленно берите людей и водолаза в скафандре автономного действия! Через Управление безопасности просите торпедный катер! Дорога каждая секунда. В самое заводь войти на вёслах. Ищите подводные щели, норы, отверстия. Предупредите водолаза: результаты поисков докладывать только вам. После возвращения разбор заявлений продолжайте!

Через час по чёрным водам Алмана мчался торпедный катер. Смирнов стоял на носу, и ему казалось, что он летит на гидроплане. Бешеный ветер нёсся навстречу, трепал волосы, резал утомлённые глаза.

Заводь находилась в 20 километрах выше Ясногорска, близ того места, где белые и красные бакены днём и яркие огни ночью предупреждали суда о подводных камнях. Из жителей города сюда редко кто приезжал.

Было немного больше двух часов ночи, когда катер, бесшумно остановившись у входа в заводь, спустил на воду широкую лодку. Пелена низких облаков скрывала луну. Высокие скалы, точно гигантские бивни, окружали небольшую овальную бухту. Ни звук, ни всплеск, ни шорох не нарушали тишины. Лодка на вёслах подошла вплотную к берегу.

На корме кунгаса в скафандре без шлема сидел водолаз Лубков. Никогда он не выполнял подобного задания: ночью при фаре искать подводный ход в скалах и затем о результатах тайно доложить хрупкому человеку, который руководил операцией. Лубкова немного успокаивало лишь то, что под водой он будет передвигаться без неудобных и путающихся под ногами шлангов воздушной подачи.

Не зажигая огней, Лубков встал во весь рост, и сейчас он высился на корме неуклюжей лодки — огромный и грудастый. Костюм отдавал тёплым запахом резины, металлический круг рубашки-скафандра чуть резал плечи. На Лубкова надели и завинтили шлем, водолаз повернул холодную ручку кислородного аппарата на груди. Зашипела вводная трубка, и кисловатый будто выходящий из камеры автомашины воздух полился в лёгкие. Кто-то махнул в темноте рукой, кто-то шлёпнул ладонью по шлему, и Лубков шагнул за борт.

Как только он очутился в чёрной неподвижной воде, ощущение тяжести от водолазного костюма немедленно прошло. Лубкову показалось даже, что он стал легче собственного веса. Сквозь стёкла шлема он видел сейчас одну темноту. Соблюдая максимальную осторожность, он зажёг фонари только тогда, когда коснулся свинцовыми калошами каменистого дна. В ярком свете показалась большая тупорылая рыба. Лениво шевеля плавниками, она уставилась на фонарь, за ней пришла другая, поменьше, за ней ещё и ещё. Рыбы всё сплывались, как слетаются бабочки на огонь.

В сопровождении этой стаи ночных зевак Лубков двинулся вдоль скал. Тёмное дно колыхалось, точно нарисованное на колеблющемся живом полотне. Медленно и систематически водолаз обошёл основание всех скал, но не нашёл и следов какой-либо подводной расселины. Теперь следовало продолжать осмотр выше. Водолаз повернул рукоятку подачи воздуха и стал ждать, пока в скафандр соберётся воздух. Работая руками и ногами, Лубков поднялся вверх метра на три. Цепляясь за выступы подводных камней, он снова прошёл вокруг бухты. Однако и здесь нигде не было даже намёка на какой-либо ход, щель или нору.

Ещё раз набрав воздуха, Лубков поднялся выше, остановившись теперь в четырёх-пяти метрах от поверхности воды. Здесь на скалах имелись удобные уступы, по которым он легко передвигался, помогая себе руками. И вскоре водолаз радостно вскрикнул: в жёлтом расплывчатом свете фонаря, наполненном сонными любопытным рыбами, зияла большая чёрная нора с зубчатыми краями. Лубков заглянул туда: проход тянулся далеко, пропадая во мраке подводных сводов.

Сомнений быть не могло! Перед ним подводный лаз, о котором нужно доложить старшему на лодке.

17. Пещера

Около пяти часов утра Смирнов, только что вернувшись из заводи, вошёл в кабинет Язина. Полковник сидел над грудой разноцветных папок. Перед ним дымилась чашка с горячим молоком. Мягко горели матовые лампы, всё так же вертелся большой фэн у потолка. Доклад Смирнова длился минуту.

— В бухте, где обнаружены жирные пятна, глубина — 12 метров. Дно каменистое. Осмотр скал у дна не дал ничего. На середине скал — тоже. Лишь в четырёх-пяти метрах от уровня реки у скалы № 3, вот этой, — Смирнов положил перед Язиным наскоро набросанную карту бухты, — водолазом обнаружен вход в подводную пещеру. Ширина его — около метра, высота — чуть меньше. Номера скал идут от левой руки.

— Можно ли проникнуть в пещеру?

— Для водолаза узка. С кислородной маской можно.

— Какова разница колебаний уровня Алмана? — спросил Язин, уже стоя.

Зная, что полковник требует от подчинённых предусмотреть всё, будто сами они руководят розысками, Смирнов продумал его возможные вопросы. «Обнаружится ли пещера при минимальном уровне воды на реке? — говорил себе Смирнов. — Если нет, значит, это вход в скрытое водою убежище». У диспетчера пароходства он успел узнать колебания уровней реки и поэтому без запинки ответил:

— Минимальный уровень воды в Алмане на 4 метра 18 сантиметров ниже сегодняшнего.

— Что сделано ещё?

— Приготовили кислородную маску. Пригодна для спуска под воду до 30 метров. Запас кислорода на 40 минут.

— Немедленно в бухту, — сказал Язин уже в коридоре.

Солнце ещё не поднялось, а в небольшом речном заливе, огороженном скалами, появилась лодка. В ней сидели два рыболова в широкополых зелёных шляпах. Один из них, насадив приманку, забросил в воду удочку. Другой надел на обнажённое тело широкий пояс с прорезиненной кобурой, затем, осмотревшись, натянул на голову серо-коричневую, похожую на противогаз маску с круглыми очками. Гофрированная трубка шла от неё к кислородному аппарату на груди. Ещё раз взглянув на скалы, Смирнов взял с кормы камень-балласт и дал своему спутнику сигнал. Язин стал табанить кормой вперёд пока не подошёл вплотную к третьей скале слева. Здесь Смирнов, не подымая всплесков, спустился в воду. Язин выбрался на середину заводи и, заметив время, весь ушёл в уженье.

Холодная вода неприятно обожгла ноги и грудь Смирнова, но вместе и освежила голову, отогнав сонливость. Смирнов опускался, держа камень в одной руке и двигая другой, как рулём погружения.

Над ним серо-зелёным потолком брезжил тусклый свет. По возрастающему давлению воды на грудь Смирнов понял, что он на большой глубине. Работая ногами и свободной рукой, он подплыл вплотную к скале, поросшей осклизлыми водорослями, и здесь взглянул на счётчик, вмонтированный во внутреннюю сторону маски, воздуха осталось на 36 минут. Но вот в прозрачном свете показался подводный лаз.

Сильным гребком контрразведчик вплыл в темнеющее отверстие и выпустил камень. Вода подбросила Смирнова, ударив о рваный потолок. Изогнувшись, чтобы руками и ногами касаться дна, работник БОРа стал медленно пробираться вперёд.

Через несколько метров каменный ход сузился настолько, что Смирнов едва протискивался. Но он всё полз и полз по ледяному горлу, рискуя застрять в нём навечно. Мышцы сводило, стучали зубы. Лишь мерцание счётчика напоминало, что в природе существует свет.

Кислорода оставалось на 19 минут.

Но вот ход начал расширяться. Давление воды на грудь уменьшилось. Смирнов уже шёл, выпрямившись во весь рост. Он старался двигаться бесшумно, зная, что впереди его может поджидать ещё более страшная опасность. Если тут скрываются люди, они, конечно, не выпустят живым человека, раскрывшего тайну их пристанища. Потом он попробовал всплыть — и выглянул из воды. Сделав несколько гребков, он ударился о камень и уцепившись за него, выбрался на сухое место. Тёплый воздух приятно охватил тело. Сняв с лица маску, в которой остался 12-минутный запас воздуха, Смирнов долго и тяжело дышал.

Сейчас он понял, что всё время двигался вверх по каменной трубе, и, поднявшись выше уровня реки, попал в пещеру, сообщающуюся с заливом. Вокруг стояли кромешная тьма и полное безмолвие.

Открыв кобуру, так чтобы при первой же опасности выхватить пистолет, и включив сильный фонарь, Смирнов начал методический осмотр пола, стен и потолка пещеры. Небольшой выступ в стене привлёк его внимание. С трудом взобравшись на него, Смирнов почувствовал воздушную тягу. А ещё через мгновение он легонько свистнул: воздух, шедший через невидимую щель над головой, явственно отдавал запахом масла.

18. Шакалье гнездо

Подтянувшись на руках, Смирнов хотел было осмотреть щель, из которой шла воздушная тяга, но пальцы, окоченевшие от долгого пребывания в воде, не выдержали, и он медленно сполз вниз, оцарапав ладони об острые камни.

Снова и снова поднимался Смирнов на скользкий выступ, чтобы добраться до щели. Это удалось ему лишь на седьмой попытке. В новой норе, шириной до полуметра, явственно слышались запахи масла и сырой кожи. Смирнов выключил свет.

Времени оставалось всё меньше. Язин может поднять тревогу и, Смирнов был в этом уверен, спугнуть обитателей пещеры. Контрразведчик пробирался ощупью. Тяжёлая маска мокрыми ремнями тёрла шею и плечи. Кобура и фонарь цеплялись за камни, стесняя движения. Но вот подняв руку над головой, Смирнов уже не достал потолка.

В новой пещере было темно и душно, как в каменной цистерне. В затхлой пустоте возникали десятки еле слышных звуков. Смирнов замер, пытаясь выделить отдельные шорохи. Где-то звонко упала капля, заставив его вздрогнуть и нащупать рукоятку пистолета. За ней вторая, третья. Вот что-то зашуршало, и Смирнов весь сжался, ему послышались шаги.

Бежали секунды, но всё было спокойно. Чтобы разведать, есть ли кто-нибудь в пещере, работник БОРа пошёл на смелый шаг. Он лёг на землю, вытянул руку с фонарём, быстро зажёг его и скользнул в сторону. На чёрной стене родился ослепительный жёлтый круг.

Пещера была пуста.

Смирнов схватил фонарь. Заметив узкий каменный коридор, он двинулся к нему и заглянул за крутой поворот. В конце его сквозь щели пробивались солнечные лучи. Это был выход, заложенный камнями.

В пещере явно кто-то обитал. Толстые доски прикрывали камни, образуя род помоста. На нём стоял грубо сколоченный стул. Слева от стула на полу виднелся табачный пепел. Под стулом лежали две кислородные маски типа КМ-9. Эта находка привлекла особое внимание Смирнова. На помосте стоял ещё тяжёлый ящик, сильно пахнувший минеральным маслом. «Тут, видно, взрывчатка или концентрированное топливо», — подумал Смирнов.

Освещая фонарём каждый дюйм потайного жилища, Смирнов рисовал себе облик хозяина пещеры: «Ножки стула довольно высоки, значит, неизвестный выше среднего роста. Доски подогнаны плотно, маски накрыты тканью — он аккуратен. Пепел от папирос лежит далеко, влево от стула — левша, длинные руки». И скоро примерная характеристика высокого длиннорукого левши была готова: чистоплотен, точен, склонен к размышлению, легко переносит одиночество, всегда настороже, курит, знает плотничье ремесло, физически силён.

Смирнов взглянул на часы. Прошло 75 минут. Через 15 минут Язин пустит ракету и вызовет людей с торпедного катера. Пора! Смирнов бросился по коридору. Солнечные иглы, пробивавшиеся сквозь щели, слепили и резали глаза. Быстро разобрав камни, Смирнов вышел из пещеры на невыносимо яркий свет.

Он очутился среди редких краснокорых сосен, у подножия высокой скалы. От упоительно свежего воздуха стучало в ушах. Смирнов почти побежал, оглядываясь по сторонам, прыгая через валуны.

«Скорей, скорей!» — говорил он себе.

Вдали показалась бухта и безмятежная лодка Язина. Смирнов хотел было помахать ему, как вдруг где-то недалеко возник отвратительный вой, будто в адской пытке из потерявшего рассудок человека тянули каждый нерв, каждую жилу. Скребущие душу вопли бежали волнами, чередуясь с неистовым захлёбывающимся хохотом и плачем.

Замерев, с похолодевшим сердцем, Смирнов стоял неподвижно, а визгливо-омерзительные каденции всё набегали на него сверху, слева, справа.

И также внезапно воцарилась полная тишина.

19. Главный инженер

Прибыв в Ясногорск, Язин немедленно потребовал план Серого замка из горисполкома и из секретного фонда областного госархива. Одновременно он направил на Пушкинскую своих работников Дольского и Боброва. При помощи глассоскопа — прибора, определяющего на расстоянии материал, из которого сделаны оконные стёкла, Бобров и Дольский должны были проверить, нет ли в окнах соседних с Главураном домов кварцевых стёкол. Кристально чистый кварц позволяет делать через него дальностные снимки, не выходя из комнаты. Язин хорошо знал, как часто шпионские группы прибегают к телефотографированию работников секретных учреждений.

Как и следовало ожидать, городской план здания Главурана не содержал в себе ничего, что могло бы привлечь внимание Язина. Развернув синюю кальку на своём огромном столе, полковник быстро пробежал чертёж. На синем фоне чёткие белые линии рисовали первый этаж, второй и так далее. Однако этот стандартный план не открывал строительных тайн, обязательных для здания секретного главка.

— Шифротелеграмма, — доложил вошедший секретарь.

Телеграмма сообщала, что здание Главурана строил в 1939 году главный инженер облспецстроя Сергей Иванович Зуев. Дав распоряжение в кратчайший срок установить место работы Зуева и пригласить его в Ясногорск, Язин стал рассматривать план, присланный из секретного фонда. Слежавшаяся бумага пружинила и сворачивалась.

«Совершенно секретно», — говорил шифр в верхнем правом углу. Разбирая этаж за этажом, раскладывая всё новые и новые чертежи, Язин изучал здание, срисовывая один за другим потайные ходы, нанесённые на план яркой красной тушью.

Красный цвет говорил, что из аппаратной на первом этаже идёт ход в охранные рвы подземелья. Однако Язин не нашёл многих тайн Главурана. Зная, что действительная планировка не отражена здесь, он всё же более двух часов изучал замаскированные ходы здания, чертил на бумаге отдельные детали галерей, уделив особое внимание подземным рвам и их соединению с аппаратной.

— Вернулся Бобров, — прервал работу Язина вошедший секретарь.

Специалист по глассоскопии Бобров лаконично доложил:

— Дольский проверял дома на север и запад от Главурана, я — на юг и восток. В окнах зданий на запад, север и восток — обычные стёкла. На юг от Главурана в доме 99, по Пушкинской, обнаружен кварц.

— Этаж?

— Шестой. Девятое окно справа. Квартира 118.

— Кто?

— По домовой книге — Козлов, Антон Елисеевич, пенсионер, 65 лет, бывший бухгалтер, беспартийный, вдовец.

Язин задумался, затем вышел из кабинета и направился к Смолину. Отдав ему распоряжение немедленно ехать к прокурору и просить санкцию на установку в квартире Козлова микрофотоаппаратов, Язин вернулся к себе. Спрятав шуршащую вощёную кальку в трубку-футляр и закрыв её в сейф, он вызвал Жукова.

— Когда прибудет Зуев? — спросил он, глядя в живые голубые глаза своего заместителя.

— Зуев возглавляет главк. Министр дал согласие на трёхдневный отпуск. Зуев уже ответил молнией, — и Жуков протянул телеграмму:

Вылетаю реактивным зпт буду завтра утром Зуев

За годы своей работы Язин постепенно отбирал из сотруднихов БОРа наиболее энергичных, проницательных и смелых людей, которые могли бы предвидеть его распоряжения, а зачастую и опережать в инициативе. И сейчас, желая проверить догадливость Жукова, Язин спросил:

— Что предпринято, помимо вызова Зуева?

— Кое-что сделано, — одними глазами улыбнулся Жуков и положил на стол пакет. — Личное дело Зуева. Только что поступило.

Весь вечер и всю ночь с 13 на 14  Язин был лихорадочно занят. Доклад шёл за докладом, задание следовало за заданием. В его просторном кабинете эксперт-химика сменял спектографист, спектографиста — микродактилоскопист, следоскописта — заведующий фотолабораторией. Через стол Язина проходили фотоснимки, десятки оттисков пальцев, документы экспертизы, анализы. В ящик стола поступали личные дела сотрудников спецгруппы, а также Ганина и Скопина. Язин никому не доверял на слово. Он судил обо всём собственными глазами, собственным опытом и умом и с кропотливостью китайского кустаря изучал всех людей, попадавших под мощный объектив его розыскной работы.

В особо важных случаях Язин работал почти без отдыха, завтракая и обедая у себя в кабинете или во время поездки в автомобиле. Бывало, что он спал в сутки не более двух-трёх часов, поддерживая себя жгуче-терпкими семенами дальневосточного лимонника. И сейчас Язин чуть поморщился, раскусывая его горьковатые зёрна. Через два часа наступит желанная бодрость и ясность ума, исчезнет усталость.

Инженер Зуев, построивший Серый замок, прибыл в Ясногорск на следующий день в 10 утра. Это был невысокий коренастый брюнет с ясными карими глазами, сдержанный, скромный. Зуев располагал к себе, сразу вызывая прочное доверие.

За 20 лет работы он сумел подняться от рядового инженера до руководителя одного из управлений министерства. Сейчас Зуев был удивлён неожиданным вызовом в Ясногорск, где он построил всего лишь одно здание. В аэропорту его встретил широколицый, склонный к полноте человек и отрекомендовался:

— Жуков. Мы вас ждём.

Не говоря больше ни слова, он провёл гостя к машине. Те двадцать минут, которые «Волга» неслась к белому зданию на Ростовской, Зуев с волнением смотрел на разросшийся город.

В солнечном кабинете навстречу Зуеву поднялся высокий, привлекательный человек.

— Язин, — представился он. — Работаю в госбезопасности. Извините, что мы отвлекаем вас от работы. Нам, однако, очень нужна ваша помощь.

С этими словами он подвёл инженера к креслу и усадил его. Секретарь уже вносил две чашки дымящегося шоколада. С первых же секунд Зуев отметил, что Язин, хотя и бледен, но исключительно собран. «Лицо, как у учёного», — подумал инженер.

— Мы должны перестроить большой дом, — начал Язин, дружелюбно смотря ему в глаза. — Тот самый, который вы построили здесь несколько лет назад. Без вашей помощи мы рискуем нарушить секретную планировку здания и, скажу откровенно, выдать некоторые тайны.

— Понимаю, — кивнул головой Зуев. — Вам надо показать секреты Главурана. Мне, однако, нужен план. Это ускорит работу.

Когда план был разложен на столе, Зуев, пробегая чертежи, постепенно восстанавливал в памяти деталь за деталью.

— Помощь ваша должна быть самой открытой, — добавил Язин. — Это очень важно для нас.

— Да, да, конечно, — задумчиво говорил Зуев, не отрываясь от чертежей и доставая авторучку.

Его память поразила Язина. Через десять минут Зуев был готов к докладу. Говорил он кратко и ясно. Полковник всё более отчётливо представлял себе запасные ходы, хитроумные приспособления для засекречивания тайных коридоров, разветвлённую систему линий охраны здания.

Слушая, Язин стенографировал важнейшие моменты из доклада Зуева и одновременно просматривал пояснительные схемы, которые быстро набрасывал Зуев. Эти наброски Язин тут же вклеивал между своими заметками в блокноте.

Окончив доклад, Зуев спрятал авторучку, откинулся на спинку кресла и неожиданно сказал:

— Вас не удивило, что я так быстро вспомнил здание, хотя строил его много лет назад? Объяснение очень простое: месяца два-три назад я уже делал доклад об этом же здании одному инженеру в Москве.

Собрав всё самообладание, Язин спросил:

— В связи с чем, если не секрет, делался этот доклад?

— Тогда тоже от вас, из Ясногорска, приезжал инженер по фамилии… — тут Зуев задумался, — по фамилии Некрасов! Ему поручили ремонт здания. У Некрасова было направление к нам из Главурана и рекомендация от МВД.

— Как выглядел этот инженер? — спросил Язин, чувствуя, что летит в пропасть.

— Высокий, плотный, седоват, лет 50. Обходительный, речь вычурна.

Открыв ящик, Язин достал из него фотокарточку.

— Не он?

— Он, он! — радостно кивнул Зуев. — Антон Антонович Некрасов.

— Вы должны понять моё любопытство, — заговорил Язин, стараясь сохранить спокойствие, — мне казалось, что в изучении Главурана я первый. Мне поэтому интересны детали вашего разговора с инженером Некрасовым.

— Помню, Антон Антонович очень спешил: его вызывали в Минск. Для беседы со мной он располагал одним только вечером. Он так торопился, что забыл захватить с собой типовой план здания. Мы провели с ним приятный вечер. Разумеется, немного вина. Обаятельный человек!

— И вы рассказали ему то же, что и мне? — спросил Язин.

— Да, почти. Пожалуй, вам только рассказал больше. Кстати, вопросы у вас одинаковые: секретные ходы здания.

Когда Зуев ушёл, Язин вскочил на ноги и принялся за бешеную гимнастику. Это было его обыкновенным приёмом, чтобы отогнать гнев, волнение, успокоить нервы. Язин всё более ощутимо понимал, что его противник обладает не только смелостью, граничащей с наглостью, не только широким набором фальшивых документов, но и точной информацией. Как никто другой, Язин знал, насколько трудно установить фамилию инженера, строившего секретное здание много лет назад, насколько трудно отыскать его, а затем ещё и обмануть.

Было ясно, что противник долгие месяцы готовился к проникновению в Главуран. И перед Язиным возникли новые и страшные вопросы.

Не фотографировался ли главный журнал прежде и притом многократно?

Не уходили ли за границу атомные тайны Союза?

20. Цитатель Головнина

Отец Головнина, преподаватель гимнастики в институте, приложил много усилий, чтобы воспитать своего сына человеком воли и трудолюбия. Он сумел это сделать. Головнин-младший по одному лишь мысленному приказу накануне легко поднимался точно в 3–4 часа ночи, без видимого усилия мог обходиться три дня без пищи и воды, заставлял себя отказываться от любого удовольствия, в минуты наибольшей физической усталости мог забыть утомление. И уже дважды он вырывал из своей души зародившуюся было любовь.

При всём этом Головнин отличался внешней мягкостью и обходительностью. Редко кто понимал эту глубокую натуру, полную страстей, противоречий, жаждущую развернуть свои крылья во всю ширину. Его давней мечтой было путешествие по странам Европы, Азии, Америки. Ради кругосветной поездки он ничего не пожалел бы.

Проницательный человек, знакомый с людскими страстями, мог бы играть на особенностях его характера и даже использовать его в своих целях.

И Пургин, и Ганин частично подметили эту сложную мозаику духовной жизни Головнина, и именно поэтому он был взят на подозрение. Они знали о его романе с красавицей Гипой из бразильского города-гиганта Сан-Паулу, о тайном чувстве к Ольге Зариной. Наконец, они знал и о его цитадели на восьмом этаже. Но они не подозревали, что глубокая любовь к португалке Гипе временами заполняла его скрытное сердце. Тогда Головнин, глядя на Ольгу, видел сапфировые глаза Гипы, её тонкие ноздри, трепетавшие в минуты ласки, ощущал её словно изваянные из карара округлые плечи.

Василий Николаевич Головнин занимал квартиру из двух комнат на восьмом этаже дома по Кузнецкой. Секретный характер работы в Главуране ограничивал круг его знакомых. Из двух-трёх друзей Головнину более других нравился Воропаев — умный, молодой, но уже поседевший работник спецгруппы. Однако и Воропаева он принимал у себя дома лишь в первой комнате, служившей одновременно и кабинетом и спальней. Вторая комната была всегда на замке, словно запретная зала волшебного замка. Никто не бывал в ней, никто не знал, что там скрывается. Только порой Воропаев бросал шутку, что в таинственной комнате, видимо, обитает экзотическая красавица, которую ревнивый Головнин привез из Бразилии. Но Головнин лишь загадочно улыбался и неизменно переводил разговор на другую тему.

При желании Головнин мог бы стать акробатом в цирке — настолько он был натренирован в сложных гимнастических упражнениях. А ясные голубые глаза, тонкий нос, мужественный подбородок и шапка вьющихся тёмно- каштановых волос сделали б его несомненным любимцем женской половины цирковой публики.

Если существуют люди, которые ведут две жизни, люди, которые, отработав служебное время, разительно меняются и становятся дома теми, кем они являются по натуре, то Головнин был из этой породы людей. Едва только он переступал порог квартиры, как тотчас же сбрасывал одежду и принимал ледяной душ. После сытного ужина из ржаного хлеба, яиц, сливок и фруктов Головнин ложился в постель на 60 минут. Неизменно в 7.30 он вставал, опять принимал душ, растирался жёстким полотенцем. Затем он доставал из тайника в тумбочке ключ от второй комнаты. Если б теперь кто-либо постучался к нему, Головнин не отозвался бы.

Во втором кабинете с потолка свешивались кольца, канат, трапеция, вертикальный шест. С этими гимнастическими снарядами разительно контрастировала остальная обстановка. Здесь стояли три письменных стола. На ближнем к окну, освещённом слева, находились два микроскопа под чехлами зелёного шёлка. В ящиках стола хранились тончайшие инструменты для препарирования насекомых — ланцеты, иглы, зажимы, скальпели, а также приспособления для анализа древесины различных пород, тканей, бумаги. На стеллажах вдоль стен, за светлым шёлком занавесок можно было увидеть блестящие пробирки, банки с реактивами, серебристые и белые порошки, прозрачные кислоты. На отдельной полке сверкали никелем пинцеты, тускло посвечивали платиновые иглы, паяльные лампы, миниатюрные тиски и чернели два электрических трансформатора, совершенно неожиданные здесь.

На стенах кабинета-лаборатории, выкрашенных голубым маслом, не было ни единого украшения. Только на втором письменном столе стояла цветная фотография темноволосой девушки. Снимок запечатлел её безмятежную улыбку, ровный ряд зубов, ямочки щёк. Это была вторая любовь Головнина, которую он скрывал от всех, даже от самой Зариной. Больше на столе не было ничего, кроме массивной чернильницы из зелёного уральского малахита и подставки для книг чёрного лака. В ящиках его хранилась бумага всех сортов, копирка, папки с сотнями исписанных страниц и портативная пишущая машинка.

Уже беглый осмотр стола номер три показывал, что за ним работает опытный фотограф. Чёрный увеличитель, набор ванночек и реактивов, светло-жёлтые и чёрно-зелёные пятна на фанере, которая покрывала стол, были красноречивыми свидетелями. Содержимое ящиков стола окончательно подтверждало, что Головнин знаком с микрофотосъёмкой, телефотосъёмкой и цветной фотографией. Германская «Лейка» с набором объективов Цейса, «Контакс» с микросъёмочными объективами Ченса, и скрытый в потайном ящике крошечный фотоаппарат «Колибри», размером с полспичечной коробки, говорили, что Головнин — технически хорошо вооружённый специалист своего дела.

Повернув ключ и открыв тяжёлую дверь, Головнин не сразу вошёл в комнату, встретившую его тёплым застойным воздухом, а, по своему обыкновению, опустившись на одно колено, внимательно осмотрел, цела ли тончайшая коричневая шелковинка, подобранная под цвет пола и натянутая между косяками. Головнин дважды, утром и вечером, проверял целость этой неприметной для глаза паутины, которая оберегала вход в его лабораторию. Никто не мог проникнуть сюда, не порвав контрольной нити. Сегодня, как и всегда, шелковинка оказалась цела. Она чуть выделялась на фоне блестевшего лаком пола.

Войдя в кабинет, Головнин быстрым прыжком очутился на письменном столе. Как обычно, он был в синих шароварах, белой майке и чёрных носках. Вряд ли Левартовский, сидевший на службе в одном с ним кабинете мог подозревать, что большой и медлительный Василий Николаевич, специалист по торию, знаток урановых руд, изо дня в день молча и методически работающий на электросчётчике, обладает подвижностью рыбы и ловкостью долгорукого гиббона.

Бросившись со стола на кольца, Головнин на мгновение повис на них, пружиня мышцами. Ноги его только что находились в полуметре от пола, но через мгновение идеальная «свечка» подняла их к потолку, а ещё через секунду Головнин словно летал по комнате. Он описывал полукруги, делал переборы, носками ног касался потолка, со всего маха поворачивался спиной к окну и опять смотрел в его сторону. Каждое движение Головнина было точно, смело и математически рассчитано.

Вечернее солнце косыми лучами лило неяркий свет в кабинет Головнина, а он всё летал и летал.

21. В лучах контрразведки

Сидя рядом со своим шефом, Жуков читал вслух материалы по Будину, собранные за эти дни:

— Анкетные данные по Будину таковы: «Будин Николай Николаевич, 1907 года рождения, беспартийный. Отец — учитель сельской школы, мать — фельдшерица. Родился в Имане, Приморского края. Образование высшее. Не судим». Это всё, что он сообщил о себе, прибыв в Ясногорск.

Жуков взял из коричневой папки новую бумагу и продолжал:

— «По командировке из Москвы прикреплен к Ясногорскому политехническому институту. Данные таковы:

Будин, Николай Николаевич, 1907 года рождения кандидат экономических наук, прибыл в Ясногорск в нюне сего года, проживает по улице Песчаная, 40, квартира 24. Работает над докторской диссертацией по командировке финансово-экономического института, научный руководитель — профессор Никольский А.П. Имеет годичный творческий отпуск, цель прибытия — изучение методов статистического учёта передовых учреждений города». Направление приложено, — добавил Жуков и поправил свои золотисто-пшеничные волосы.

— Что ответил институт?

Жуков перевернул несколько страниц и, не меняя интонации, прочитал:

— «Будин Николай Николаевич, 1907 года рождения, доцент кафедры общей статистики, по решению учёного совета командирован в Ясногорск для работы над докторской диссертацией…»

— Фотографии совпадают?

— Фотография, переданная бильдаппаратом, несколько смутна. Однако при визуальном сличении имеется некоторое сходство.

— Что дала экспертиза?

— Спецоптика даёт расхождение фотографий. Экспертиза приложена, — и Жуков достал заключение экспертизы, но Язин спросил:

— Сняли ли копию с личного удостоверения Будина?

— Власов был послан в проходную Купаевского завода, где сейчас работает Будин. Он сфотографировал удостоверение. Копия в папке.

— Что ответила спецчасть института?

— Очень мало: «Заведующий кафедрой, заслуженный работник, беспартийный, член учёного совета, в научной командировке». Приложили фотографию. По тому же бильдаппарату.

— Есть сходство?

— Почти нет.

— Что дал Дутов?

— Будин на знакомство не идёт. Неразговорчив. Сидел за одним столом, сказал лишь несколько фраз: «Какая погода! Духота в зале!» Осторожен, недоверчив. Быстро ушёл.

— Как у Тонкова?

— Провал. На знакомство не идёт.

— Отзыв профессора Никольского?

— Никольский, научный руководитель Будина, сообщил телеграммой, что Будин безукоризненно честный человек, высоко квалифицированный. Телеграмма в папке.

— Провели ли опознание?

— Да. Передали по телефото в Москву два снимка. Один сделал Власов вплотную в проходной будке, второй — Кузьмин телеобъективом. В опознании участвовали директор института, секретарь учёного совета и заведующий спецчастью. Общий вывод: Будин ясногорский и Будин московский — разные люди. Но следует помнить, что телефото может дать искажение.

— Дальше!

— В институте тревога. Спрашивают: «В чём дело?» Пишут, что Будин не шлёт писем, лишь одни телеграммы.

— Дальше!

— Часть материалов даёт вывод: ясногорский Будин — самозванец. В подтверждение имеется, — тут Жуков быстро пересчитал бумаги, — 5 документов.

— Вторая часть материалов, — после паузы объявил Жуков, — сложнее. Наружное наблюдение установлено с 15 июля, не считая ранее начатого контроля со стороны УКГБ. Даю сводку:

«15 июля с 7 до 8 вечера Будин ужинал в ресторане «Дарьял». В 8.05 уходил в гастроном. С 8.30 и до сей минуты не выходил из квартиры, где находится один. Обычные посетители квартиры Будина, по восстановленным данным, — почтальон, доставщики телеграмм, уборщица, прачка. Позавчера утром — это по данным ГБ — на имя Будина пришла телеграмма из Москвы. Её содержание: «Срочно ускорить диссертацию. Кафедра задыхается…»

— «Ускорить диссертацию», — задумчиво повторил Язин. — Ускорить… Телеграмма проверена?

— Проверяется.

— Сколько людей приставлено к Будину?

— Два для наблюдения, третий для связи. Это в одну смену.

— Добавить ещё одного человека. Будин бесспорно дома?

Жуков несколько смутился.

— Из квартиры один выход. По донесениям — дома.

— Здоров?

— Это установить не удалось. К телефону подходил.

В что время вошёл Зайцев, работник Управления госбезопасности.

— Простите, что перебил. Срочный пакет. Доставлен специальным самолётом.

Жуков принял пакет и вскрыл плотный светло-коричневый конверт, прошитый белым шнуром и скреплённый пятью сургучными печатями.

Это был ответ ЦУИ, Центрального управления информации. На шелестящей тонкой бумаге Язин прочитал:

Совершенно секретно

Заместителю начальника БОРа КГБ майору Жукову Ю. И.

Шлём первые ориентировочные сведения. До 1940 года в Риге проживал белоэмигрант Углов Дмитрий Васильевич, 1907 года рождения, сын капитана царской армии, из дворян, сам поручик белой армии. Найдено примерное сходство между присланной для опознания фотографией и Угловым Д. В. Идентификация проведена экспертами Широколобовым и Огорелковым. О пунктах сходства сообщаем:

1. Шея длинная, средней толщины.

2. Форма лица округло-треугольная, основанием вверх.

3. Лоб выступающий, большой, ширина большая.

4. Нос тонкий, средний.

5. Подбородок узкий, видна подбородочная ямка.

6. Правое ухо — раковина малая, прилегание уха полное.

7. Направление бровей косовнутреннее.

Уточнение продолжается. Дореволюционная биография Углова Д. В. и его отца Углова В. Н. высылается шифром. Начальник ЦУИ СССР полковник Снегирёв

Отложив бумагу, Язин продолжал:

—    Есть ли балкон?

—      На квартире Будина есть балкон. Под наблюдением также. Перед балконам клумба. Можно спрыгнуть без ушибов.

—    Сад освещается ночью?

—    Нет.

Доклад Жукова продолжался ещё несколько минут. Тут были и карта маршрутов Будина по городу, и отзыв об этом человеке официанта Маркова из «Дарьяла», и запись о работе Будина в статистическом отделе Купаевского медезавода, и другие бумаги и документы, из которых слагалась примерная картина действий «кандидата наук» в Ясногорске за последние дни.

Передвижения его в городе можно было графически представить так: из небольшого круга — квартиры на Песчаной — выходят четыре стрелы: на «Дарьял», на гастроном, на встречи с Нежиным, благодаря которым Будин и попал в орбиту внимания Язина, и на заводы.

В конце доклада Язин заметил:

—      В нашей информации существенный изъян, Юрий Ильич: ни слова о посещении Будиным своего резидента. Напрашивается вывод: или Будин обходит наблюдение, или визиты шефу запрещены.

И полковник переменил тему:

—   А теперь займёмся Козловым. Что нового?

—    Вчера и сегодня Козлов сидит дома. За покупками посылал швейцара. Механизмы микроаппаратов вчера остановились.

Язин взглянул на часы, было почти 8 утра. Предстояла новая сложная операция, и он сказал:

—    Аппаратура из комнаты Козлова должна быть убрана не позже 8 часов завтрашнего утра. Не позже, — твёрдо повторил он.

22. Синий тарантул

Когда в кабинете Ильина шли тончайшие химические, газометрические и дактилоскопические исследования, когда Язин изучал план Ясногорска и Серого замка, когда Ганин и Скопин анализировали личные дела четырнадцати сотрудников, когда Козлов тайно фотографировал каждого посетителя Главурана, — работник спецгруппы, которому человек с мозолью дал шпионскую кличку «Синий Тарантул», неторопливо шёл на работу.

Пройдя несколько кварталов и завернув за угол, он переждал, пока освободится дорога, занятая потоком грузовиков, затем вышел на Пушкинскую. Впереди показался знакомый тёмно-серый забор, чугунные ворота, чёрный квадрат номера дома с серебряной цифрой «100».

Синий Тарантул вошёл в хорошо знакомый ему коридор проходной будки с огромным, всегда до блеска натёртым стеклом. Предъявив первый пропуск, он двинулся дальше по асфальтовой дорожке среди клумб, засаженных альпийскими цветами. Второй, тёмно-красный пропуск он показал вахтёру в штатском уже в здании. Далее последовали привычные двадцать шагов по мраморному полу, и Тарантул, войдя в лифт, нажал кнопку с цифрой «5». Кабина быстро полетела вверх под лёгкое гудение мотора. На стене висело зеркало, и Тарантул взглянул на себя: сегодня он выглядел заметно утомлённым — лицо было бледно, глаза возбуждённо блестели, голубые тени под глазами выдавали бессонную ночь.

Выйдя из лифта, Синий Тарантул учтиво поклонился Пургану. «Не догадался ли он?» — уже в который раз спросил себя Тарантул, как всегда при встрече с этим непонятным и поэтому страшным человеком. Пройдя коридором и не глядя на номера комнат, человек с кличкой открыл дверь в свой кабинет. Его коллега уже сидел за столом, протирая замшей счётную машину.

Тарантул вынул из кармана ключи, открыл небольшой сейф, вмонтированный в письменный стол, и достал бумаги по оборонным рудам. Вторым ключом он открыл  другой ящик и, вытащив электроарифмометр, включил штепсель.

Началась размеренная будничная работа, требовавшая ясной мысли, точности и находчивости ума. В красном окошечке счётного аппарата замелькали многозначные  чёрные и зелёные цифры. На белоснежных листах бумаги они превращались в первоэлементы статистического учёта, из которых в кабинете Пургина создавалось многоэтажное здание атомной статистики области — первой в Союзе по добыче радиоактивных элементов.

Тарантул заметил, что сегодня его руки чуть влажные, что он не может сосредоточиться на цифрах. Но постепенно под влиянием привычных умственных действий тревожные опасения стали проходить, перестали дрожать руки, на лицо вернулись обычные краски. Теперь счётчик Тарантула не делал ошибок, сильная рука с длинными пальцами в редких тёмных волосках уверенно нажимала на кнопки аппарата, быстро двигала рычаги и переносила бесконечные колонки цифр на листы статистического журнала.

Казалось, Тарантул весь ушёл в вычисления. Но стоило только товарищу по кабинету выйти за дверь, как человек с паучьей кличкой бросил работу. Он глубже уселся на своём большом стуле, несколько раз провёл рукой по волосам и, достав из кармана любимое своё лакомство — кубик рафинада, кинул его в рот, не подозревая, что этот рафинад выдаст его органам госбезопасности.

С тех пор, как став на путь предательства, он повёл вторую жизнь, все размышления Тарантула вращались вокруг трёх точек.

Как сохранить свою безопасность?

Как выполнить новое поручение человека с безжалостными глазами?

Как скрывать дальше те 130 тысяч рублей, которые он получил за истекший год?

И сейчас, раздумывая о деньгах, Тарантул хладнокровно взвешивал свои дальнейшие шаги. На сберегательные книжки нельзя класть больше ни сотни. Покупать облигации трёхпроцентного займа тоже нельзя — город пропитан контрразведкой, словно губка водой. «Они» всё выявляют... И последняя встреча с Пургиным... в его взгляде было что-то странное. Может быть, он что- нибудь подозревает? Но усилием воли Тарантул отбросил страшную мысль.

Целый год он чувствовал себя так, как будто ежесекундно ступал по отточенному лезвию ножа. Постоянный страх и подозрения сказались на здоровье: кровяное давление повысилось.

Предательство и обманное богатство не давались даром!

Решив замаскировать новые 15 тысяч рублей, полученные им вчера, Тарантул подумал было о золотых часах. Но пара дорогих часов уже лежала в потайном ящике его тумбочки. Купить трёхтысячерублевый фотоаппарат? Но уже два «Киева» и одну «Экзакту» он приобрёл в начале этого месяца. Приобрести бриллиантовое кольцо за 19 тысяч? Эта покупка скрыла бы его деньги. Но она была ещё опаснее: люди в Ясногорске не каждый день покупают кольца стоимостью в одноэтажный дом!

Когда Синий Тарантул решил спрятать деньги, купив микроскоп за 11 тысяч, вошёл его товарищ по кабинету. В одно мгновение произошла разительная перемена: Тарантул, склонясь над столом, трудолюбиво углубился в секретные цифры.

Бежали минуты, десятки минут, и на этот раз из кабинета вышел человек с кличкой. Солнце стояло уже высоко. Через матовые стёкла в коридор лился мягкий свет. Пахло воском паркета. Не успел Тарантул сделать и несколько шагов, как из кабинета Пургина вышел невысокий подвижной блондин. Он, видимо, спешил. При виде Тарантула блондин приветливо улыбнулся:

— Здравствуйте!

— Здравствуйте, товарищ Скопин! — ответил Тарантул, дружески пожав протянутую ему руку.

Ему был неприятен этот человек, который сейчас улыбается, подаёт ему руку, а, быть может, час назад дотошно копался в недрах его биографии. Скопин был не только антипатичен, но и опасен. Тарантул много думал о том, как проникнуть в тайны работников госбезопасности, и даже кое-что предпринял.

Остановившись у окна, Синий Тарантул спросил себя: «Что делал капитан у Пургина?» Ему ясно представилась обстановка кабинета начальника; стальная дверь, открывающаяся так же, как дверь в спецчасть; кнопка у плинтуса на гладкой, будто мрамор, стене, нажав которую можно открыть потайной ящик — контрольный бокс.

В это время из поднявшегося лифта вышел медлительный человек с тронутыми сединой волосами и короткими подстриженными усами. «Майор Ганин, — тотчас дал себе сигнал тревоги Тарантул. — Госбезопасность на ногах!» И, натянуто улыбаясь, он приветствовал майора. Ганин приостановился, мягко пожал его руку, но проницательное добродушие, которым было проникнуто квадратное лицо майора, показалось сегодня Тарантулу более опасным, чем всегда.

«Не узнал ли он чего-нибудь?» — подумал человек с кличкой, когда майор зашёл к Пургину. Чтобы успокоиться, он вернулся в кабинет.

Но, видно, этот день сулил ему бесконечный ряд неприятностей. Не прошло и четверти часа, как дверь бесшумно раскрылась, и послышался негромкий голос:

—    Позвольте?

Мышцы спины и живота Тарантула сжались. Вошёл высокий человек в сером костюме и крахмальном воротничке. На его бледном, но приятном лице были разлиты  следы утомления. На носу сидели почти квадратные очки в роговой оправе.

—    Не помешаю? — спросил человек и отрекомендовался: — Сомов. Из министерства. Изучаю ваш опыт работы.

Он уселся близ коллеги Тарантула.

—    Работайте, пожалуйста, будто меня с вами нет, — и Сомов застыл в неподвижности.

Тарантул время от времени украдкой поглядывал на человека из министерства. «Враг или друг?» — спрашивал он себя, и внутри его почему-то рождался страх.

Наблюдая работу статистика, Сомов быстро записывал что-то в блокнот. Вот он придвинул стул и принялся следить за работой Тарантула. Когда Сомов делал заметки, тому казалось, что на него смотрит не один Сомов, а целая группа людей, и каждый замечает мельчайшие приметы его самого, Тарантула, начиная с цвета глаз, манеры держаться, писать и кончая приёмами управлять счётчиком, листать книги.

И уверенность, что Сомов — враг, всё возрастала в нём.

23. Голубой конверт

Нервы Пургина были натянуты до предела. Он не мог спокойно работать, зная, что где-то рядом, быть может, за ближайшей стеной, сидит враг, выдавший государственную тайну, который скрытно следит за ним, здоровается за руку и входит в его кабинет.

«Головнин, Нежин, Чернов. Кто из них?» — уже много раз чуть не вслух повторял Пургин, хмуря густые брови. Ему хотелось самому наблюдать за этими людьми и разоблачить соглядатая! Но инструкция Язина приказывала: «Ни в коем случае не допускать шагов, которые могли бы насторожить заподозренного врага».

И Пургин сдерживался, понимая, что бессилен чем-либо помочь контрразведке.

На столе перед ним лежал главный журнал. Листая его, Пургин вновь и вновь испытывал мучительную неловкость. Всё, что с затратой больших средств, времени и ума собиралось в эту драгоценную книгу в чёрном переплёте, уже похищено и, вероятно, находится на пути к военному атташе иностранной державы.

Часы мягко пробили 6, пробили 7, но Пургин всё также сидел, забыв о работе. «Неукоснительно продолжать заведённый порядок», — вспоминал Пургин слова контрразведчика и читал его инструкцию снова и снова.

Взяв себя в руки и написав Ильину записку, что задержит главный журнал до 9 вечера, Пургин внёс в книгу собранные за день цифры. А затем стал читать шифрованные телеграммы из Москвы, с заводов и рудников.

Осторожно, чтобы не сработали механизмы уничтожения, он вскрывал стальные портсигары и извлекал оттуда драгоценные листки со скупыми цифрами и сводками.  Мысль, что и эти портсигары могут попасть к врагу, вернула его к карусели из трёх фамилий: «Чернов, Нежин, Головнин».

Чтобы несколько отвлечься от навязчивых размышлений, Пургин раскрыл принесённый ещё утром том Брэма. «Тарантулы, — было написано в «Жизни животных», — ядовитые пауки, распространены по всему земному шару. Волосатые ноги этих восьмиглазых животных усыпаны лоснящимися чёрными пятнами. Ноги на своих концах имеют острые когти. Неприятный вид, большая величина, быстрота бега, вероломный нрав, внезапное появление в самых неожиданных местах — способствуют тому, что люди всех стран питают к этой породе пауков непреодолимое отвращение...»

От описания яркоцветных тропических тарантулов, размером со спичечную коробку, от пересказов легенд, окружающих смертоносных пауков, думы Пургина возвращались к случаю в кабинете спецчасти.

Отложив официальную переписку, Пургин стал просматривать местную корреспонденцию. Его внимание привлёк голубой конверт с красной рублёвой маркой.

Несмотря на поздний час, Ганин всё ещё сидел у себя в кабинете, изучая справку, только что полученную из УКГБ. Зазвонил телефон, и майор услышал непривычно  торопливую речь начальника главка.

—    Товарищ майор, говорит Пургин. У меня неприятный случай. Спешу к вам.

«Опять что-то стряслось», — обеспокоенно подумал Ганин и заходил по кабинету.

Не прошло и трёх минут, как появился Пургин. Он был бледен.

—    Вот, пожалуйста, — протянул он голубой конверт. — Читайте.

Адрес был написан твёрдым почерком, печатными буквами: «Ясногорск. Пушкинская, 100. Тов. Пургину». На штампе отправления значилось: «Ясногорск. 16 июля». На штампе поступления — «Ясногорск. 17 июля».

Внутри находился второй конверт из плотной чёрной бумаги, в какую обычно пакуют фотоплёнку. Ганин с неожиданной живостью бросил оба конверта на стол:

—    Отпечатки! — чуть не закричал он. — Сотрём отпечатки пальцев! — и, достав металлический пинцет, майор извлёк им лист плотной бумаги, на котором стояло всего семь слов:

«Вам осталось жить три дня.

16 июля»

Письмо было написано теми же крупными печатными буквами, синими чернилами.

—    Н-да! — только и мог выговорить Ганин.

—    И, заметьте, что написано на бумаге Главурана!

—    Скажу прямо, Аркадий Аркадьевич, — после некоторого молчания произнёс Ганин, — не могу сейчас разобраться. Одно идёт на другое. Перешлём письмо Язину.

По лицу офицера Пургин видел, что положение серьёзное.

Вызвав по телефону Скопина, майор положил письмо в коробку с пробковым дном.

—    Езжай! Охранять тебя будет Синцов!

—    Охранять? — удивился капитан, поймав себя на том, что голос его неестественно громок.

—    Всё это очень неприятно, — продолжал разговор Ганин. — Да, садитесь, прошу, — спохватился он, только сейчас заметив, что начальник главка стоит перед ним. — Видно, начинается каша. Скажу прямо, необходимо спокойствие, — майор чувствовал, что ему самому недостаёт его. — Посмотрим, не придёт ли завтра вторая угроза. Если они пришлют письмо и завтра, приставим к вам человека, или же придётся денька три-четыре побыть «в командировке». Впрочем, вернется Скопин, будет яснее.

Задумавшись на минуту, Ганин вдруг поднял голову.

—    А что, если враг просто хочет выжить вас из вашего кабинета? И как раз на послезавтра? Чтобы провести там какую-то операцию. Конкретно: он хочет, чтобы вас не было в кабинете 19 июля.

Помолчав, Ганин попросил:

—  А теперь, расскажите, пожалуйста, как вы получили письмо.

Пургин положил ногу на ногу, сложил руки на колене и начал:

—    Как обычно. Секретарь принес пачку служебных писем, и среди них это — голубое, с рублёвой маркой. Странно, почему местное письмо отправлено авиаконвертом? Я  вскрыл его — и сразу к вам.

Майор терялся в догадках: «Зачем врагу убивать Пургина? Он шпионов не ищет. Скорее он мог бы убить Скопина, меня, и прежде всего — Язина, если знал бы о его существовании. Нет. Здесь что-то не то».

Забыв о присутствии начальника главка, майор весь ушёл в анализ причин, побудивших врага послать это анонимное письмо. Его разум, привыкший к строгой логике, строил одно умозаключение за другим, и Ганин всё более убеждался, что отправка письма Пургину нелогична, даже несуразна.

И здесь у майора мелькнуло страшное предположение: «А не враг ли Пургин? Он хозяин Главурана. Никто, кроме него, не может открыть стальную дверь в бронированный кабинет. Это письмо он послал себе сам, чтобы отвести от себя даже тень подозрения».

Большим усилием воли отогнав позорную мысль-клевету, Ганин также невольно заметил, что, несмотря на угрозу смерти, Пургин уже совершенно спокоен, даже чуть весел. И безостановочно работающий мозг продолжал безжалостный анализ: «Смотри на указательный палец левой руки! Нет ли там мозоли?» Весь окружающий мир сузился для Ганина до размеров небольшого кружка, в центре которого были руки Пургина.

Но кисть правой руки начальника упорно прикрывала пальцы левой. Ясно, что он сознательно прячет их. Ганин механически повторял:

—    Так, так... Значит, письмо принёс секретарь… — и одновременно выжидал момент, когда откроется левая рука. — Интересно, что скажет Язин... — левая рука всё не открывалась.

«Мозоль на левом указательном пальце»,— вспоминал он слова полковника Язина на совещании, уже не пытаясь снять с Пургина дикое подозрение.

В это время начальник Главурана нечаянно снял правую руку, и обомлевший Ганин увидел, что на указательном пальце левой руки Пургина надет белый резиновый напалечник.

24. Порванная нить

17 июля у Нежина был трудный день. Он только что вернулся от Пургина растерянным и смущённым. Накануне он до поздней ночи знакомился с фрагментами диссертации Будина, удивляясь, как человек, не знающий простейших вещей по статистике, берётся писать докторскую диссертацию. Присев на кровать и всё ещё стыдясь, что не смог признаться Пургину в деньгах, полученных от кандидата наук, Нежин стал подсчитывать, сколько консультационного гонорара взял он за время знакомства с Будиным.

«10 июня, — писал Нежин на обрывке бумаги, — 2 000 рублей. 17 июня — 1 000  рублей. 26 июня — 2 000 рублей. 4 июля — за правку диссертации — 3 000 рублей».

Подытоживая цифры, Нежин всё более и более понимал, что Будин чрезмерно щедр, а он, Нежин, чрезмерно доверчив. Эти суммы очень походили на взятку. «По просьбе Николая Николаевича — не подрывать его авторитет, — говорил себе Нежин, — я молчал о нём перед всеми. Но письмо я напишу! — и сев за стол, он начал было писать Пургину. Тут в нём опять поднялось спасенье: Чем это кончится? Арест? Высылка семьи?» — и боязнь написать правду всё сильнее овладевала им.

Бросившись на постель, Нежин долго ворочался, пока не вспомнил о бутылке шампанского в тумбочке. Выпив два бокала, он вскоре забылся.

В тот же вечер, едва стемнело, в сад перед домом Нежина проник человек в тёмных брюках и тёмной рубахе, Простояв некоторое время за тополем и осмотревшись, он с ловкостью кошки влез на него. Оттуда он осторожно заглянул в открытое окно: Нежин сидел у яркой лампы с зелёным абажуром и что-то писал. Тянулось время.

Но вот Нежин поднялся из-за стола, сложил бумагу и потушил свет. Неизвестный долго ещё прислушивался к шорохам в тёмной комнате. Но вот он осторожно спустился вниз и подошёл к окну. Забросив тонкий шнур с крючком на подоконник, человек забрался на него.

Прежде чем спрыгнуть в кабинет, незнакомец надел перчатки из тончайшей резины и тщательно вытер подошвы резиновых туфель. Спустившись в комнату, он подошёл к письменному столу и увидел бутылку. Затем, не обращая внимания на спящего, извлёк из кармана металлический стержень, размером с карандаш и начал выстукивать им ножки стола. Он ударял тихими, спаренными стуками, внимательно слушая тембр их, временами прикладывая к уху металлический раструб на конце стержня. Если место чем-нибудь привлекало внимание незнакомца, он производил повторное выстукивание.

Он хладнокровно искал тайники, упорно исследуя каждый квадратный сантиметр пола, выстукивая металл кровати, заглядывал под матрац, поднимал тумбочку.

Работу свою человек закончил лишь около трёх часов утра. Осветив Нежина фонарём и убедившись, что он крепко спит, незнакомец спустился по шнуру со второго этажа, сорвав затем крюк ловким и сильным движением. Затерев платком следы под окном, человек исчез.

Одновременно с этими поисками, в другом конце города, на Деповской, 120, разыгралась драма, ставшая в последующие дни сенсацией Ясногорска. Ещё не было часа ночи, а в коридоре шестого этажа Дома специалистов уже царила тишина. Внезапно возникший узкоплечий человек в серых брюках, ступая на носки, неслышно подошёл к двери квартиры 67 и, провозившись несколько секунд у замка, открыл дверь. Очутившись в небольшой прихожей, человек надел резиновые перчатки и платком вытер ручку. Отперев следующую дверь, он прислушался. Из угла комнаты слышался лёгкий храп. Сквозь открытое окно доносилась музыка и редкие гудки автомобилей. В комнате было жарко и душно. Её освещал только рассеянный свет из окон дома напротив.

Различив контуры спящего человека, ночной посетитель притаился у стены, затем, крадучись, двинулся к шифоньеру с одеждой. Он долго искал что-то среди костюмов. Затем осмотрев пиджак и брюки, висевшие на стуле, двинулся прямо на безмятежно спавшего Чернова.

Чернов дышал глубоко и редко. Тень от рамы ложилась на него чёрным крестом, ясно различимым на фоне белой простыни. Незнакомец не спеша надел на себя лёгкий противогаз, извлёк из кармана резиновый баллон, похожий на грушу пульверизатора из парикмахерской...

В это время Чернов шевельнулся и, пробормотав что-то во сне, перевернулся на другой бок.

Однако рука незнакомца уже нагнетала воздух в резиновый шар, и через пульверизатор шёл ядовитый газ сладковато-жгучего запаха. Глотнув бесцветное облако,  окутавшее его лицо, Чернов на долю секунды замер, затем судорожно, во всю силу лёгких глотнул ещё и ещё. Глаза его раскрылись, ноги конвульсивно подтянулись, рука упала с кровати и вывернулась ладонью наружу.

Не прошло и полминуты, как с Черновым всё было кончено.

Перечень событий вечера и ночи 17 июля не будет полным, если забыть о том, что потрясло Головнина, когда он вернулся с работы. В этот день Головнин переступил порог своей квартиры в обычные 6.15 вечера. Приняв ледяной душ, он очистил ананас, выпил стакан сливок с сухарями и, как обычно, лёг отдыхать. Ровно в 7.30 он опять пошёл под душ, растёрся полотенцем и достал из ящика ключ. Открыв дверь заветной комнаты, Головнин, как и всегда, присел на корточки, чтобы всмотреться в шелковинку, натянутую между косяками двери.

Вдруг он вскочил, словно ужаленный, и вскрикнул:

— Порвана нить! Порва-на! — и бросился в комнату.

25. Печать анонима

В 10 часов вечера предыдущего дня Язин без пиджака и галстука сидел в своём кабинете. 120 часов подряд он и сотрудники БОРа работали почти не отдыхая. Глассоскопия, просмотр писем от жителей города, тайные вылазки, изучение планов Главурана и соседних зданий, микроанализы, наружное наблюдение и телефотографирование, микросъёмка и газометрические исследования,— всё это следовало одно за другим.

Язин сидел в своей любимой позе, — положив кулаки на бёдра и выпрямив спину до боли в пояснице. Новая загадка не давала ему покоя с тех пор, как микродактилоскопист Гудин принёс отпечатки резиновых перчаток, снятых с угрожающего письма Пургину. Чутьё Язина говорило, что здесь неуловимая пока нить, которая может привести к разоблачению врага, скрывающегося в Сером замке.

Специальный анализ показал, что резиновые перчатки были отечественного производства — из хлоропренового бензоустойчивого каучука светло-серого цвета, толщиной не более трёх сотых миллиметра. Следовательно, письмо написал не человек с мозолью.

Особенно занимали Язина сто точек-вмятин, которые запечатлелись на бумаге анонимного послания. Дактилоскопист установил, что точки оставлены правым указательным пальцем. При сильном увеличении каждая вмятина казалась лёгким булавочным уколом.

—   С какой целью послано письмо Пургину? — спрашивал себя Язин вслух.

—    Враг полагает, что Пургин ему опасен. Однако в сейф Главурана мог проникнуть только большой мастер шпионажа. Такой не сочтёт себе препятствием начальника главка. Скорее, он должен опасаться Ганина, Скопина. Их он, безусловно, знает от своего агента в Сером замке.

—   Может быть, письмо послал себе сам Пургин? Если он замешан в похищении журнала, тогда эта угроза — доказательство его невиновности.

Погрузившись в размышления, Язин негромко стал насвистывать свой любимый мотив «Далеко, далеко, где кочуют туманы...»

—   Или письмо прислал сообщник врага, находящийся в спецгруппе, измученный страхом? — продолжал Язин после молчания. — Положим, Тарантул заметил опасность, исходящую от Пургина. Тогда в столь демонстративном предупреждении могут быть три цели:

выявить людей, которые станут посещать Пургина после поднятой в связи с анонимным письмом тревоги;

заставить Пургина покинуть Главуран, точнее, свой кабинет, — при этих словах полковник сдвинул тонкие брови и задумался, — наконец, демонстративно убить Пургина, чтобы терроризировать людей, напавших на след.

Эта мысль также привлекла внимание Язина и, не меняя своей строгой позы, он опять сосредоточенно помолчал.

—   Но что оставило эти мелкие точки на бумаге? — думал Язин. — Фабричные царапины? Брак на резине? Шероховатости пальцев?

Дверь кабинета открылась, и появился секретарь:

—    Товарищ полковник, Скопин из Главурана.

—    Проходите, пожалуйста, — сказал Язин в диктофон.

Вошёл Скопин, тяжело дыша, видимо, бегом поднявшись по лестнице. Его светлые волосы растрепались.

—   Садитесь.

Скопин доложил очень кратко:

—    На вахтёрском столике первого этажа только что нашли второй голубой конверт. В нём те же семь слов, но аноним уже предупреждает, что жить Пургину осталось два дня. Вопреки логике две угрозы в день! — он протянул Язину металлическую коробку.

—    Гудину для немедленного исследования! — приказал Язин, вызвав секретаря. — Что говорит вахтёр?

—   Растерян. Появление конверта на столе считает наваждением.

—   Как реагировал Пургин?

—   Взволнован. Выполняя вашу инструкцию, он лично письма не вскрывал. Но содержание угрозы ему сообщено.

—   Повторите мой категорический приказ, — резко сказал Язин, — никому не вскрывать третьего письма! Ни вам, ни Ганину, никому в Главуране! Смерть может таиться в самом конверте, даже в одном прикосновении к нему!

—   Пургин спрашивает, что ему делать?

—    Пусть сейчас же едет за город. Приставьте к нему вооружённого человека. В кабинете Пургина пусть работает Ганин. Секретарю объявить: «Начальник занят, никого не принимает». На телефонные звонки пусть отвечает секретарь! Все должны думать, что Пургин в главке.

Скопин немедленно исчез.

Глядя ему вслед, Язин устало улыбнулся. Этот энергичный молодой капитан импонировал ему умом и дисциплиной. И уже во второй раз он подумал, что Скопина, пожалуй, можно было бы взять в БОР.

Язин возил с собой небольшую радиолу и набор любимых пластинок. Решая трудные задачи, он иногда бросал работу и слушал музыку. И сейчас он включил радиолу, чтобы немного отвлечься.

Полилась тягучая мелодичная песня об Индонезии.

Забыв о Главуране, письме и Пургине, Язин слушал дивную песню южной страны о лакированных вайях, о мириадах сверкающих капель дождя, о свете луны, баюкающем царство жемчужин...

Умолк необыкновенно чистый альт, зашипела иголка, а Язин всё ещё стоял растроганный, и его усталые глаза блестели.

Скоро он вернулся к прерванным размышлениям:

—       Экспертиза говорит, что резина не может оставить на бумаге много следов такой формы. Тогда какова же причина следов?

—       От пальцев анонима?

—       Но что могло быть на его пальцах, чтобы дать сквозь резину столько мелких вмятин?

—    Присыпка. Порошок на пальце.

—   Какой порошок?

—    Табак? Мука? Соль? Сахар? Перец?

—     Но тогда письмо послано женщиной? Обе женщины вне подозрения. Но чем доказано, что Дорофеева — именно та Дорофеева, которая награждена Золотой Звездой? Разве инженер Некрасов — действительно, Некрасов? — и Язин продиктовал секретарю запрос об идентификации Дорофеевой и Зариной.

БОР полагался только на непогрешимые документы органов безопасности.

—    Зарина любит Нежина, но предупредила о странностях в его поведении и о китайской вазе.

Откинувшись на спинку дубового стула, Язин громко спросил:

—    Всё же, виноваты ли женщины?

—    Видимо, нет! — ответил он сам себе, но не остановил запроса о Дорофеевой и Зариной, который уже бежал по проводам.

Достав из стола список, который. Ганин представил ему ещё позавчера, Язин убедился, что никто из работников спецгруппы не готовил себе пищу сам. Но лунки-точки могут быть и от перца. Мужчина сыпал перец в суп, перец остался на пальцах, затем через резину дал вмятины на бумаге.

Отбросив этот вывод, Язин продолжал поиски.

—     Пудра? Соль? Сахар? Йодоформ? Ксероформ? — перебирал он вещества, которые могли бы быть на пальцах неизвестного, пока блестящая мысль не осенила его.

—     Да! Это скорее всего! — прошептал он. — Скорее всего! И до чего просто!

И тотчас же вызвав оперуполномоченных Сергеева и Кривцова, Язин коротко и сухо дал им задание требовавшее большой квалификации, сметки и акробатической ловкости.

26. Смерть Чернова

Утром 18 июля в Главуране было тревожно и печально. Сотрудники главка то и дело подходили к кабинету № 10 на пятом этаже.

—    Что случилось? — спросила Зарина, выйдя из лифта и увидев у кабинета Чернова молчаливую группу из Нежина, Каткова и Огородникова.

Не говоря ни слова, Катков протянул ей свежий номер газеты «Советский Ясногорск».

«Убийство на Деповской» — увидела Зарина обведённую красным карандашом заметку.

Сегодня около двух часов ночи, по вызову жильцов дома на Деповскую, 120 прибыли работники уголовного розыска. По сообщению соседей, из квартиры т. Чернова, сотрудника одного учреждения города, только что крадучись вышел человек. Была заподозрена кража. Однако агенты розыска не могли ни достучаться, ни дозвониться на квартиру. Когда дверь открыли, т. Чернова обнаружили мёртвым в своей постели. Вызванный врач констатировал смерть от удушья. Подозревается убийство. Начато следствие.

—     Ужасно! — только и могла прошептать Зарина. Газета выскользнула из её рук.

—     Ужасно! — повторила Ольга и вспомнила о странностях Нежина, о визитах работников госбезопасности к Пургину. Её быстрый ум мгновенно связал эти звенья с убийством. Зарина украдкой посмотрела на стоящего рядом Вадима. Он был необычайно бледен. «Не замешан ли тут Вадим? — подумала Зарина. — Вадим, конечно, связан. Не убил, нет! Но связан. Откуда у него столько денег?» — и, вдруг заплакав, Ольга бросилась прочь.

Подошёл Алёхин, громадный, как водолаз. Он посмотрел вслед Зариной, молча поднял газету, прочитал заметку, вложил газету в ручку двери и, не вымолвив ни слова, двинулся дальше.

Огородников, обычно весёлый и приветливый, сейчас стоял в коридоре, не зная что ему делать — идти к себе или зайти в кабинет Чернова.

Из лифта показались начальник спецгруппы Попов и Ильин. Они, очевидно, уже знали об убийстве. Поравнявшись с людьми у кабинета, Попов сочувственно пожал каждому руку. Ильин поздоровался на ходу и, не останавливаясь, прошёл к себе. Следы бессонных ночей виднелись на его длинном, обычно румяном лице.

Приоткрылась дверь кабинета, и из неё боком выбрался Вагин — высокий человек в круглых очках. Галстук у него съехал в сторону. Обычная робость Вагина под впечатлением известия о смерти товарища перешла в полную растерянность. Не здороваясь ни с кем, он лишь произнёс:

—       Не могу сидеть! Не могу... Будто вижу Юрия Петровича. Даже стук его машины слышу...

Работа в Главуране началась только около десяти часов. Люди, составляя отчёты, печатая документы, разнося почту, работая на счётных машинах, думали и говорили только об одном — об убийстве их сослуживца, скромного и приветливого Чернова.

Особенно тревожно было на душе у Пургина. По распоряжению Язина он уехал на свою загородную дачу. Сегодня он должен получить третье письмо, именно сегодня ему угрожает смерть.

И вот убит Чернов! Из его главка! Из его спецгруппы! Пургин не был человеком робкого десятка. Однако события последних дней, бессонница, утомление расстроили его нервы. Убийство Чернова явилось для него новым тягостным испытанием.

«Что будет дальше?» — спрашивал себя Пургин, лишь; теперь поняв, какие опасности подстерегают скромных работников госбезопасности на переднем крае борьбы с невидимым и беспощадным врагом.

Ганин и Скопин узнали об убийстве уже в пять часов утра. Скопин немедленно связал его с письмами Пургину. Ганин, находясь во власти необоснованного подозрения против начальника Главурана, считал, что смерть Чернова — одно из звеньев, ведущих к главному журналу. Беспокойство за жизнь Язина наполняло сердце майора. Узнай враг о начальнике БОРа, он начнёт готовить новое убийство.

Сидя за непривычно большим столом начальника главка, он напряжённо ждал дневную почту, а в ней — третий голубой конверт, прикосновение к которому, как сказал Язин, таит в себе смерть. «Письмо не вскрывать», — помнил Ганин приказ начальника БОРа и, раздумывая о судьбе Чернова, понимал, насколько реальна опасность.

Перед ним лежал обычный жёлто-коричневый конверт, полученный от Язина. Содержание письма Скопин и майор знали уже наизусть.

«К убийству Чернова отнестись, как к необходимому шагу. Неукоснительно отмечать всех, интересующихся Черновым».

Ганин посылал капитана на Ростовскую — узнать, что нового вокруг убийства Чернова. Скопин, однако, вернулся ни с чем. Язин был уклончив, даже туманен.

—    К убийству Чернова надо отнестись, как к неизбежному событию, — повторил он.

«Язин, очевидно, знал, что Чернов будет убит, — размышлял Ганин. — Если знал, почему не предотвратил? Неужели допущен промах?»

Но Ганин отбрасывал даже мысль, что начальник БОРа может ошибаться. Загадочные слова: «необходимый шаг», «неизбежное событие» — путали весь ход рассуждений майора.

27. Полковник Лайт

Стоял тёплый вечер середины июля. Неподвижные тучи пологом затягивали небо. Сквозь них лился печальный, желтовато-пепельный свет. Заимка Верхний Камыш, приютившаяся у причудливо изломанных скал, казалась неприветливой и безотрадной.

Неподалеку от неё на плоском камне сидел старик в чёрной косоворотке и чёрных брюках поверх кирзовых сапог. В старике не было ничего примечательного: покрытые лёгкой сединой волосы, загорелое, всё в морщинах лицо, прямой крупный нос. Но каждый, кто вгляделся бы в его глаза, стал бы остерегаться этого человека: глаза были холодные и безжалостные, будто выточенные из блестящего камня.

На валуне сидел бакенщик Волков, — по рассказам работников Алманского пароходства, старик трудолюбивый и замкнутый. Последнее объясняли тем, что в Отечественную войну он лишился жены и двух сыновей. Ежедневно в этот вечерний час он был занят напряжённой работой, которую, кроме редчайших исключений, повторял вот уже более 20 лет.

—       Мацумото Юудзи, Икэда Рэнго, Сайто Дзироо, Фунабара Кацуо, — будто по мановению волшебной палочки потекла чисто японская речь с чуть картавящим «р», отрубленным сочетанием «дз», долгими окончаниями из двух «о». Японец, услышав Волкова, сказал бы, что перед ним несомненный токиец. Голос Волкова, сухой, необычайно ясный, звучал методически монотонно, глаза по-звериному зорко следили, не идёт ли кто.

—     Канда Гороо, Масуда Бунта, Миякэ Забуро... — безостановочно нанизывал фамилии Волков. Остановился он, лишь вспомнив всех 48 известных ему японских  агентов.

Теперь он принялся за перечень английской агентуры. Мгновенно произошло чудесное превращение: Волков заговорил на безукоризненном английском языке.

—    Майкл Бигл, Вильямс Кеннингэн, Джемс Бэйк, Дэррик Кайт, — перечислял он, — Эдвард О-Нэйл, Оскар Пил, Вильям Пэн...

Назвав 19 разведчиков, Волков перешёл к Тайвану, Германии, Египту, Афганистану. С его языка слетали то гортанные щёлкающие звуки страны солнца — Афгани, то носоглоточная китайская речь, то молитвенные напевные модуляции и особое произношение «с», «т», «х», присущее только египтянам.

Казалось, здесь сидит не скромный бакенщик Волков, а профессор-лингвист, владеющий десятком языков. Однако Волков не был профессором, как не был и бакенщиком. В степи сидел офицер генштаба зарубежной страны по фамилии Лайт, по действительному званию — полковник разведотдела.

Повторяя фамилии агентов, хранившиеся в его бездонной памяти, Волков-Лайт одновременно следил за секундной стрелкой, успевая перечислить за минуту 30 фамилий. Ни один крупный разведчик не может запускать тренировку памяти. Память — броня разведчика, его пуля и стилет, сокровищница, недоступная врагу.

После перечня агентуры Волков-Лайт перешел к повторению шифров.

—    «Похищаем генерала» — три, пять, семь, один.

—     «Требуется фальшивый паспорт» — три, восемь, пять, четыре.

—     «Взрываю свою базу» — один, восемь, пять, четыре.

—    «Рассеял сибирскую язву» — два, пять, девять, один, — однообразно бежала его речь. Проверяя себя по астрономическому хронометру, вмонтированному в корпус обыкновенного «Зенита», Волков каждую минуту повторял по 10 кадров шифра.

—    «Убиваю офицера-контрразведчика» — девять, три, пять, семь.

—    «Взрываю электростанцию» — два, пять, девять, три.

Сквозь облака показалось остывшее лилово-жёлтое солнце. Его ослабевшие лучи скользнули по напряжённому, одеревянелому лицу Лайта.

Полковник Лайт тренировал память дважды в день, независимо от обстановки: слушал ли он пение жгучеволосой гейши, пил коктейль в зеркальном холле фешенебельного ресторана или летел на реактивном истребителе.

Ещё лилось мягкое сияние догорающего дня, ещё кричали вороны, когда Волков подошёл к своей бревенчатой избе на три окна. Но прежде чем войти, Лайт, верный инстинкту самосохранения, осмотрелся кругом. Потом он принёс бинокль из избы и ещё раз проверил скалы на берегу Алмана, деревья вдали, камни вокруг, особенно долго вглядываясь в безмолвное поле.

Вернувшись в дом, он принялся за последнюю часть своей ежедневной тренировки. В быстром и чётком темпе Волков ударял воображаемого противника коленом, ногой, нокаутировал его левой, правой рукой, ударял головой в зубы, в сонное сплетение, бежал и прыгал на месте, полз по полу. Чёрная рубаха полковника стала тяжёлой от пота. Волков-Лайт был красен, как земляничное мыло, но дыхание его шло ровно, хотя и стремительно. Три десятка лет упражнений приучили его организм к повышенной физической нагрузке, и каждый, кто знал безобидного старика Волкова, любящего посетовать на старость, на смерть старухи и гибель детей, был бы несказанно поражён, если бы увидел его сейчас.

Два с лишним десятка лет Лайт с неизменным успехом служил в 12 странах и больше всего в Англии, Китае, Японии, а теперь — в СССР. За этот год Лайт убедился, что у русских большое и сложное сердце.

Лайт происходил из старинной аристократической семьи пуритан, бежавших из Англии ещё в 17 веке. Из колледжа Святого Мартина он вынес хорошие манеры, уважение к дружбе, умение держать язык за зубами, играть в рэгби, плавать, драться на рапирах, разбираться в сорока породах собак, стрелять из охотничьих ружей всех калибров. Восемнадцатилетний Дэррик Лайт по решению отца, бригадного генерала, и по собственному влечению поступил в разведку. «Разведка — привилегия аристократов», — любил говорить его отец.

Службу Лайт начал в буцах солдата, испытав всю тягость армейской лямки. Первое задание отца-генерала было несложно, как верёвочная петля: «Узнай психологию простого человека. Научись входить в его доверие».

И молодой Лайт хвалил грубые сорта вина и табака, сиплым голосом пел «Янки Дудл», лихо топал ногами, говорил сальности о толстых женщинах. Двенадцать месяцев задания № 1 сняли с его тела десять фунтов веса, вернув затем все девятнадцать и обогатив его драгоценным уменьем обращаться с людьми, которые, быть может, всю жизнь не поднимутся выше капрала.

Далее Лайт наёмным рабочим убирал кукурузу, овёс, пшеницу. Это задание он также выполнил на предельное число баллов — «десять». Потом шли мастерские, шахта, домна, кочегарная трансокеанского лайнера, поездка по Южной Америке, Азии, Африке, Европе. За пять лет Лайт прошёл многие виды тяжёлой работы с неизменной отметкой —  «десять», что дало ему первое офицерское звание и значок большого орла на фуражку. Но за всё время после выхода из армии он ни разу не надел военной формы. С двадцати трёх лет Лайт в любых условиях и даже при недомогании, пользуясь особыми приёмами запоминания, повторял фамилии людей, цифры кодов, методы тайнописи, тренировался в стрельбе, боксе, применении ядов. Языки он начал учить с четырёх лет под наблюдением экспансивного француза, затем — краснощёкого немца, далее — американизированного японца Сасаки и, наконец, — жёлтого Чуна из китайских кварталов Сан Франциско.

Сейчас, окончив обычную серию своих упражнений, Лайт хотел уже двинуться к реке, чтобы зажечь ацетиленовые фонари бакенов, как вдруг тревожно остановился, резко повернув голову: его внимание привлёк громкий свист, донёсшийся откуда-то со стороны реки.

Несмотря на всю надёжность нервов, Волков был захвачен врасплох. Быстрым шагом он вернулся в комнату и сел за стол.

28. Ночной гость

Свист был условным сигналом тревоги: он предупреждал о чрезвычайном ночном визите, который Волков разрешал своим людям лишь в случае большой опасности.

Быстро перебрав в памяти всех своих подчиненных в Ясногорске, Лайт, наконец, догадался, кто мог быть его неожиданным гостем. Лишь после этого он направился к лодке и, борясь с сильным течением, стал грести от бакена к бакену.

Вернувшись, Волков, не спеша, зажёг керогаз, поставил на него щи и стал резать помидоры. Когда щи сварились, Волков подоил козу. Было совершенно темно, когда где-то у забора раздался сильный свист, напоминающий свист бурундука, но только более резкий и громкий. Большая овчарка Руслан бешено залаяла, бросаясь на калитку. Держа фонарь, Волков, ссутулившись, подошёл к забору:

—    Кого бог послал в такую темень? — условным паролем спросил он.

—    Доброго человека, — паролем же ответил голос Будина.

И, придерживая Руслана за ошейник, Волков пропустил гостя в дом.

—       Доброго житья, Иван Лукич! — начал Будин.

— Здоровьица вам, Николай Николаевич! — говорил Лайт, играя роль бакенщика и сверлящим взглядом окидывая высокого седоватого человека в костюме дачника- рыболова. Перед ним, несомненно, стоял Будин с его неподражаемой манерой держаться.

—       Садитесь, гостем будете, — продолжал Волков, сутулый, широкий старик. — Вот всё один, скучаю. Хорошо, что ко мне заехали, — и вдруг, не спуская неподвижных глаз с лица Будкна, резко спросил: — Зачем пришли?

И, выпрямив спину, расправив плечи, Лайт поднялся во весь рост, придав своей голове горделивую посадку. Теперь перед Будиным стоял невозмутимый, холодный полковник — человек сорока профессий, убийца многих десятков людей, кавалер Ордена Чёрной Волчицы, высшей награды разведчика в стране Лайта. Полковник читал тревогу и неуверенность в глазах своего помощника, видел по всему облику Будина, что тот утратил своё обычное бесстрашие.

—    Иван Лукич, — начал Будин, — есть перебои...

—    Садитесь, — пригласил шеф и подвинул табуретку. — Прошу повечерять со мной.

После ужина, за которым Будин выпил лишь козьего молока и съел чашку ягод с сахаром, разговор продолжался.

—     Видите, шеф, только крайний случай привёл меня к вам.

Это были слова, которые Будин тщательно обдумал.

—    Как добрались сюда?

—      Поездом до станции Граниты. Там переехал на лодке. «Рыбак я, — сказал ребятам. — На утренний клёв собрался».

—    Хвостов не тянулось?

—    Проверял биноклем.

—    Хорошо, — смягчился шеф, отмечая, что Будин не потерял присущей ему ловкости.

Ободрённый Будин продолжал:

—     Только чрезвычайная обстановка, а может быть, и нервы привели меня к вам.

Волков смотрел на Будина и понимал, что длительное жонглирование смертью в тылу русских и двухмесячная разведка в атомном центре натянула нервные волокна этого незаменимого для него человека.

—     Господин Будин, — снова ободрил его Волков- Лайт, — вы сын славного капитана Углова! Ваш последний подвиг утончён и бесстрашен: трёх людей в преисподнюю — и добыта вся дислокация. А чекисты ищут среди амнистированных!

Будин напряжённо улыбнулся.

—     Господин Углов, — мягко говорил Волков, — скоро, скоро. Вилла в Калифорнии — ваша. Сад, апельсиновые деревья, синие ели, пенсия военного министерства — ваши.

И, приняв торжественный тон, Лайт похлопал Будина по узкой руке:

—    Вы знаете, господин Углов, я держу своё слово, как Цезарь. И я говорю: «Прольются на вас щедроты наши, и легка будет жизнь ваша впереди». И ещё я вам говорю: «Обойдём чекистов и на этот раз».

И Лайт дружески приказал:

—    А теперь расскажите, что привело вас сюда.

—     Шеф, я буду краток. Поездка к инженеру Зуеву прошла благополучно. Прочие задания — также; встречи с Козловым — также; первая,- вторая, третья встречи с Нежиным — благополучно. Но в последний раз Нежин был рассеян, плохо рассказывал, точнее говоря «плохо консультировал», — выдавил из себя улыбку Будин. — К тому же, Нежин спросил про расписки: «Я, кажется, что-то писал вам в прошлый раз. Покажите, пожалуйста».

—    Расписки с вами?

—    Здесь.

Будин достал металлический бумажник и протянул шефу три небольших розовых листка.

Не трогая расписок, Волков спросил, указывая глазами на бумажник:

—    Заряжен?

—    Соляной кислотой.

—   Где храните?

—    Не отыщут даже рентгеном.

—    Читайте.

Выслушав, шеф одобрительно хмыкнул:

—     Блестяще! Парень подписал добровольно или под вином?

—    О доброй воле и речи нет.

—   Абулин?

—   Да,

Лицо Волкова стало серьёзным.

—    В наших руках теперь возможность давления. Прочитайте-ка ещё одну расписку.

Будин взял розовый лист, поднёс его ближе к свету и стал читать:

«Я — Нежин Вадим Александрович — настоящим расписываюсь в том, что 4 июля с. г. получил от гр. Будина Н. Н. 3 000 (три тысячи) рублей за предоставление ему совершенно секретной информации о работе спецгруппы Главурана. 

 В. Нежин».

—    Мальчика мы уломаем. Но трогать эти бумаги пока рано.

—    Недавно он не пришёл на консультацию. В другой раз отказался от денег. Пришлось удвоить цифру.

—    Сколько?

—   Три тысячи.

—    Взял?

—    Да.

—   Золотых собачек — денег — не жалейте. Есть ещё?

—   Деньги пока есть. В последний раз он сказал, что консультации пора кончать. Я намекнул на расписки, Нежин испугался и вот тогда-то и попросил показать их. Кстати, у него новый тон: «их главк секретный, охрана строга, за консультации ему влетит от госбезопасности». Но скажу, что деньги ему нужны.

Тут Будин сделал паузу и затем сообщил главное, что привело его к Волкову:

—   За мной следят.

—   Следят? — вскинулся шеф. — И вы едете сюда?

Будин проглотил слюну.

—    Видно, Нежин или попался, или выдал себя, или донёс. К тому же в Главуране тревога. Убит сотрудник. Главк шумит, как гнездо шершней.

—    Кто убит? — стараясь быть равнодушным, спросил Волков и впился взглядом в блестевшие от молока губы Будина.

—    Убит Чернов, сотрудник той же спецгруппы, где работает Нежин. Мотивы неизвестны. Подробности в этой статье, — и Будин вынул из рыбачьей корзины «Советский Ясногорск».

—    Что сообщил «Второй»?

—    Написал записку.

Ни один мускул не дрогнул на лице Лайта, когда он читал газету, а затем нацарапанное впопыхах донесение.

«В Главуране тревога. В группе тревога. Проверка пропусков стала строже. В главке появились незнакомые люди. На траурном собрании по случаю убийства Чернова майор Ганин из группы безопасности сказал: «Преступников ищут и непременно накажут. Тело в морге. О похоронах объявят».

«Второй».

—   Преступников... накажут, — едва слышно повторил Волков.

Будин заговорил опять:

—   С капризами Нежина я ещё не пошёл бы сюда, но со слежкой — дело серьёзно. Кажется, следят трое. Дежурят и ночью. Одного я заметил в саду через бинокль. На Купаевском заводе мой пропуск держали дольше обычного, видно фотографировали.

—     Как добрались сюда? — во второй раз за вечер спросил Волков.

—     Из дому вышел как всегда. Через зеркальце заметил двоих. Зашёл в ресторан. Там трюк с переодеванием. И хотя я остался один, всё же со всего хода заскочил в грузовик. Улица позади была пуста. Затем слез и на такси добрался до Лазарево, там обратно в Ясногорск и на попутном грузовике — в Граниты.

Воцарилось молчание. В эту минуту вдруг раздался сумасшедший захлёбывающийся лай Руслана. Волков схватил фонарь и стремительно бросился за дверь. Вскоре он вернулся.

— Заяц пробежал. Напугал окаянный. Глушь такая, что и медведя ненароком занесёт. Косые у нас — частые гости.

Лайт угостил Будина вином, шоколадом и охотничьей колбасой. За поздним ужином доклад продолжался, и постепенно у Волкова созревал план действий. Шеф понимал: русские что-то обнаружили, и полностью доверял тревоге Будина.

Лайт был заслан в Ясногорск для многолетней разведки по атомной промышленности и не мог бросить свою базу, созданную с таким трудом. «Надо обрезать некоторые нити, — план коротких решительных шагов чётко вырисовывался в его голове.— Надо законсервироваться. Обрасти капсулой...»

Соответственно, Лайт разрешил Будину оставить при необходимости Ясногорск, категорически запретив ему визиты на Верхний Камыш, кроме как по спецзаданию, в детали которого он подробно посвятил Будина.

29. Ставка ва-банк

В эти трудные дни, когда сведения из главного журнала, переснятые на плёнку, быть может, приближались к государственной границе, Язин, хоть и исчислял время на секунды, но не спешил с выводами о подводной пещере. Пещера могла быть убежищем врага, но могла быть и базой тренировки десантников.

Язин понимал, что гипотеза о штабе вражеской разведки — ставка ва-банк, которая принесёт или победу или провал всей операции.

Около полуночи 14 июля он нашёл время, чтобы заняться исключительно пещерой. Выключив из памяти всё остальное и разложив на столе цветную карту Алмана, Язин углубился в изучение Верхнего Камыша и заводи.

Большая крупномасштабная карта с грифом «Секретно» скатертью закрывала стол, свешивалась до пола. Ярко-зелёные пятна низин, светло-коричневая расцветка возвышенностей, голубые и светло-синие тона реки, чёрные квадратики кварталов населённых пунктов делали её пёстрой и яркой. Здесь было нанесено всё — леса, топи распаханные поля, сады, отдельные сооружения, колодцы, реки и озёра, ручейки, мосты, шоссейные дороги и тропинки. Язин тщательно запоминал местность. В бухте он с особым интересом изучил скалу № 3. Наиболее важные места Язин копировал и раскрашивал цветными карандашами. Время от времени он бросал карту, делал по кабинету несколько шагов и опять продолжал работу.

Многие данные подтверждали, что в районе залива возможен тайный штаб резидента. Проверяя эту гипотезу, Язин все эти дни давал поручение за поручением своим помощникам. Уже через несколько минут после возвращения из заводи, когда гнетущий шакалий вой ещё звучал в ушах., Язин вызвал дактилоскописта Шустова.

 — Иван Ильич, вам опасное задание.

—  Ничего, — согласился Шустов, худощавый человек с энергичным лицом.

—  Подробности расскажет Смирнов. Он же объяснит дорогу. Поедете с ним на Алман. В пещеру проберётесь подводным ходом. Там надо снять отпечатки пальцев и следы. Самое страшное — возвращаться надо тем же подводным путём, — и в серых глазах Язина пробежало сочувствие Шустову. — Возьмёте маску с двойным запасом кислорода. Ещё раз говорю, путь очень опасен. И всё же я жду скорейшего доклада.

А через полчаса были посланы запросы о жителях Верхнего Камыша и в первую очередь района бухты. Затем Язин вызвал трёх работников наружного наблюдения, поручив им ехать на Верхний Камыш с биноклями и рациями и через местных жителей исподволь разузнать обстановку вокруг заводи.

Текли долгие часы сосредоточенной работы. Язин чертил диаграммы, делал выписки из личных дел, каждые десять минут вызывал секретаря, звонил прокурору, принимал очередные доклады, слал приказы по радио во все части Ясногорска, где находились его люди и люди УГБ. Незаметно прошло двенадцать часов с того времени, как Шустов получил приказ проникнуть в подводную пещеру. Дактилоскопист вошёл в кабинет едва держась на ногах, поддерживаемый Смирновым.

Шустов был бледен, почти зелен. Его лихорадило.

—    В пещеру... пробрался, — с трудом доложил он. — Отпечатки, следы... снял.

И дрожащей от озноба рукой он протянул чёрную папку.

Вечером из поездки на Верхний Камыш один за другим вернулись люди наружного наблюдения. Выслушав их доклады, Язин позволил себе двухчасовой отдых.

Около полуночи он опять изучал место будущей схватки, облокотившись на ту же карту. Из новых данных он знал, что пещера не является гнездом какой-либо шайки или банды. Вариант обучения там десантников также отпадал: об этом говорил ответ окружного штаба.

Оставался один вывод: пещера — хорошо замаскированное убежище неизвестных преступников особого типа, быть может, диверсантов длительного оперирования. Впрочем, ничто пока не указывало, что пещера имеет отношение к Главурану, кроме поступившей в БОР копии с записи в судовом журнале парохода «Достоевский».

Отчёты людей, побывавших на Верхнем Камыше, говорили, что близ бухты находятся две заимки. Одна — пасечника Никитина, старика 80 лет, который почти глух и с трудом передвигается. Другая — бакенщика Волкова, которому уже под шестьдесят лет. Волков работает в Алманском пароходстве, изредка бывает в Ясногорске.

Немедленно в Бассейновое управление пароходства полетел запрос о Волкове, такой же запрос пошел в УКГБ.

В папке, переданной Шустовым, находились отпечатки пальцев и следов человека, посещавшего пещеру. Отдельно шли отпечатки и следы Смирнова. Но пока эти снимки были ценны лишь тем, что непререкаемо утверждали: пещеру посещает только один человек.

— Допустим, что близ залива живёт разведчик врага, — вслух рассуждал Язин, не отрываясь от карты. — Но что говорит за то, что он связан с Главураном?

—     Быть может, он следит за другими учреждениями? — наносил себе контрудар Язин. — Быть может, пещера — его тайный приют на случай провала?

—     А если гипотеза с пещерой лишь фикция, уводящая БОР на 180 градусов от истины?

Достоверных материалов, чтобы повернуть БОР на Верхний Камыш, не было. Язин стоял перед выбором — идти ли ему на ва-банк, целясь только на пещеру, или ждать, собирая информацию?

Бассейновое управление Алманского пароходства работало чётко и скоро. Несмотря на поздний час, все материалы по бакенщику Волкову, Ивану Лукичу, 62 лет, русскому, уроженцу города Тюмени, беспартийному, были доставлены Язину уже в половине первого ночи. Однако они ничего не дали начальнику БОРа. Но когда на следующий день связной доставил дело Волкова из УГКБ, когда Язин начал листать анкеты, характеристики, проверочные данные Волкова, ему бросилась в глаза одна бумага. Через минуту секретарь писал под диктовку Язина просьбу начальнику управления пароходства:

«Прошу вас, товарищ Гагарин, под абсолютно благовидным предлогом, вызвать к 2-м часам дня 19 июля бакенщика Верхнего Камыша — Волкова Ивана Лукича, якобы, для оформления документов на повышение заработной платы.

Начальник УВД полковник Берёзов».

30. Верхний Камыш

Не успел ещё служебный катер увезти Волкова из Ясногорска, куда его вызывало пароходство, как из-за скалы чуть выше бухты, выглянул человек в одежде рыбака. В сильный бинокль он хорошо видел на корме катера старика в чёрной рубахе и в картузе.

Продолжая наблюдение, рыбак негромко свистнул. Тотчас же свист повторился рядом в траве. Уже не скрываясь, Язин встал во весь рост, за ним поднялись Жуков и ещё двое. Все четверо цепью двинулись к бревенчатому дому с серой шиферной крышей. Пятый из группы наблюдал с другой стороны заимки.

Когда Язин и Жуков подошли к закрытым изнутри воротам, раздался бешеный лай собаки. Приходилось лезть через двухметровый забор. От досок дышало теплом. Солнце вытопило из них липкую ароматную смолу. Со спины Жукова Язин сел верхом на забор. Огромный серо-чёрный пёс, скаля облитые слюной клыки, почти допрыгивал до Язина. Держась левой рукой, контрразведчик достал газовый пистолет и, опустив его вплотную до зубатой пасти, выстрелил. Собака шарахнулась назад и, взвизгнув, упала на спину. Судороги пробежали по её мышцам. Не прошло и минуты, как животное оцепенело, чтобы проснуться от наркоза не ранее, чем через два часа.

Когда Жуков перелез вслед за шефом в чисто подметённый, аккуратный двор, Язин уже возился около двери, запертой на тяжёлый треугольный замок. Фланец над скважиной был хитроумно застрахован едва заметным шариком из воска. Осторожно сняв коварную ловушку и пометив белым карандашом место её прикрепления, Язин положил замок на пол.

Жилище бакенщика представляло собой просторную светлую горницу с глухой стеной против двери. Посреди комнаты белела большая печь, в углу слева стояла деревянная кровать под шерстяным одеялом, рядом — массивное самодельное кресло и скамейка для ног. В углу справа — простой стол и ещё одно самодельное кресло. К стене была прибита полка с книгами. У входа лежали дрова, висел фонарь с красным и зелёным стеклом, ножовка, пара запасных вёсел, верёвки.

Пока Язин осматривал помещение, Жуков установил штатив с ватерпасом и миллиметровой рейкой и стал делать масштабные снимки избы при молниеподобных электронных вспышках.

Внимание Язина привлекла крышка подполья. Подняв её, он увидел глубокую яму, которую Жуков немедленно сфотографировал. В яме стояли полупустые ящики с овощами. Время от времени Язин посматривал на часы. Он обследовал кровать и тяжёлые кресла, осмотрел потолок, изучая его широкие закопчённые доски. Ничего не нашёл он и на книжной полке, где стоял справочник речника, История ВКП(б), томик Джека Лондона, поваренная книга, альбом с открытками, чистые тетради и чернильница с ученической ручкой. Всё говорило, что бакенщик живёт скромно и небогато. Самый придирчивый осмотр не дал ничего, что намекало бы на вторую жизнь Волкова. Когда Жуков кончил фотографипование, Язин сказал:

—    Впереди ещё час. Пустим УЗ.

И в его руках появился ультразвуковой аппарат, размером с телефонную трубку, похожий на сильно вытянутый колокол. В плоском ранце на спине Жукова хранились самые неожиданные вещи. Сейчас он извлёк оттуда походное динамо, поставил его на пол и при помощи хитроумного приспособления пустил в ход, двигая ногами складной рычаг. Пошёл ток, и ультразвуковой щуп ожил. Его стрелка, чувствительная, как усики бабочки, задрожала, зашевелилась, и чудесный прибор, отыскивающий пустые места в дереве, металле, глине, был готов нести верную службу. Под рокот динамо Язин прикладывал раструб УЗа к ножкам и спинке кровати, кресел, к половицам. Но стрелка прибора только дрожала, не давая скачков. Язин тщетно пытался найти хотя бы один тайник, хотя бы одну каверну в мебели Волкова.

Не было потайных мест и в печи, в самодельной, грубо сколоченной тумбочке, в полке для книг. Оставалось тридцать минут. Язин с неослабевающим упорством тщательно проверял стол бакенщика — массивный и громоздкий. Но и здесь всё было в порядке. Лишь когда УЗ приблизился к одной из ножек, короткая стрелка прибора вдруг рванулась влево, и на чёрном циферблате загорелся предупреждающий красный свет. Быстро набросав в блокноте рисунок стола, Язин тёмными штрихами отметил первый тайник. Видя, что Жуков выбился из сил, вращая динамо, полковник сказал:

— Перерыв на минуту. Проверю собаку.

Большая овчарка, с брюхом в тёмных подпалинах, уже дышала чаще, дико вращая мутными глазами. Хвост её изредка судорожно вздрагивал и бил по траве. На вывалившемся языке виднелись красные пятна. Собака приходила в себя, надо было спешить.

Вернувшись в избу, Язин продолжал осмотр стола. В нём оказалось ещё два тайника. Четвёртый тайник он обнаружил около подполья, пятый — в углу под ящиком с инструментами. Нанеся всё это на бумагу, Язин и Жуков вышли во двор. Закрыв дверь на замок, они поставили на прежнее место восковую ловушку. Пёс уже стоял на расползавшихся в стороны лапах и тупо смотрел на чужих людей. Взяв собаку за голову, Язин натёр её чёрный и горячий нос куском смолистого вещества, лишив её тем самым обоняния на несколько часов.

Вскоре Язин, Жуков, а за ними и вся группа, шагали к берегу Алмана, стараясь как можно скорее скрыться из района Верхнего Камыша.

Но когда катер уносил людей БОРа от берега, на вершине скалы близ залива поднялся человек со шрамом на лице. Он прятался среди выветренных и обитых непогодой камней и видел всё.

Это был часовой от Волкова-Лайта.

На его шее висел бинокль, тот самый, который занимал место на стене у изголовья бакенщика. Часовой засел в скалах по приказу Волкова за час до его отъезда в Ясногорск. Когда двое неизвестных перелезли через забор и, открыв дверь, вошли в дом, человек со шрамом растерялся. Волков вернётся только к шести часам! Надо ждать, ждать. А пока часовой, стиснув зубы, запоминал внешность людей, особенно того высокого, который первым перелез через забор и, видимо, был главным в группе.

Когда все пятеро двинулись на катере вниз по реке, часовой вылез из засады и сел на траву, раздумывая, как бы заранее предупредить хозяина.

В это время к дому бакенщика, прячась за малейшую неровность местности, полз человек в зелёной одежде. Он притаился у большого камня, между избой Волкова и скалой, на которой находился караульный.

31. Первый арест

Это был Язин.

Уже закончив операцию, он заметил мелькнувший на скале зайчик от стёкол бинокля. «Не помощник ли Волкова там?» — подумал Язин. Спустившись к катеру, скрытому за тальником, он приказал набить травой свой пиджак и надел на чучело свою шляпу. Обманув караульного, полковник, скрываясь за камнями, сумел подползти близко к нему.

Язин понимал, что часовой может быть вооружён. Контрразведчик успел проанализировать положение. Если неизвестный на скале, действительно, караульный от Волкова, и если он будет задержан, — бакенщик получит предупреждение по отсутствию своего человека. Если же его оставить, то бакенщик тем более будет предупреждён. И в том и в другом случае операция окажется рассекреченной, и резидент врага исчезнет бесследно.

Язин терпеливо ждал. Но всё было тихо. Слышался шелест травы да режущие ухо голоса речных чаек. Над головой зигзагами летали стрекозы.

Но вот послышались шаги. Кто-то в тяжёлой обуви шёл, припадая на одну ногу. «Походка тренированная, — заметил Язин, — по долготе переступа — рост велик».  Полковник чуть приподнялся на колено, словно готовясь к старту на 100 метров, и достал небольшой пистолет. Когда шаги были совсем рядом, Язин выскочил из засады, негромко приказав:

—    Ваши документы! — и одновременно выстрелил сигнальной ракетой. Заряд вылетел в воздух, оставляя за собой широкую дугу из чёрного густого дыма. Это был приказ группе — спешить на помощь.

Перед Язиным в мгновенном испуге и замешательстве застыл высокий мужчина с грубым загорелым лицом, перерезанным лилово-красным шрамом. Рукава его серой рубахи были закатаны выше локтей, на груди висел бинокль.

—    Вы задержаны, — спокойно добавил Язин и опустил пистолет.

В тот же миг человек со шрамом упал на спину и молниеносным ударом ноги выбил пистолет из рук полковника. Оружие упало на траву, и в следующую долю секунды человек уже лежал на нём. Невообразимо быстро вскочив на ноги, неизвестный с пистолетом в руке угрожающе шагнул к Язину. Изуродованное лицо его перекосила злобная усмешка. Контрразведчик видел глубокие орбиты светлых глаз, рыжеватую щетину на лице.

—    Вы задержаны, — передразнил незнакомец Язина.

Полковник невозмутимо достал из кармана второй пистолет.

—    Ещё одна такая шутка, — твёрдо сказал Язин, — и я стреляю.

Нажав гашетку и лишь щёлкнув сигнальным пистолетом, человек со шрамом растерянно сник.

Задержав помощника Волкова, Язин лихорадочно искал выход, как ему поступить, чтобы не провалить операцию на заимке. Один план сменялся другим. Но лишь к возвращению группы Язин нашёл способ нейтрализовать человека со шрамом и в то же время не спугнуть бакенщика.

Вернувшись в шестом часу вечера на Ростовскую, Язин принял ледяной душ и перевязал правую руку, которая распухла и ныла от удара сапогом в вену.

Истекали седьмые сутки напряжённой работы БОРа. Люди были измотаны. Шустов лежал в больнице. Но только сегодня должно было решиться, правильна ли гипотеза о пещере. С минуты на минуту Жуков доложит, совпадают ли отпечатки пальцев Волкова, только что снятые на заимке, с отпечатками, добытыми Шустовым. А пока Язин изучал материалы об усадьбе Волкова и с несвойственным ему нетерпением посматривал на часы.

В кабинет вошёл Смолин и звонко доложил:

—     Техника из квартиры Козлова убрана. Приказ выполнен с опозданием на сутки. Козлов эти дни квартиры своей не оставлял.

Опоздание нарушило сложные расчёты Язина, но на его лице не появилось и тени недовольства.

—   Как проведена операция?

—  Без происшествий. Козлова вызвали в банк по делам пенсии. Работал с Петровым. Плёнка проявляется. Можно посмотреть начальные кадры в мутатор.

Язин с уважением пожал руку своего молодого помощника, «человека дела», как он его звал: без Смолина выемка микроаппаратов могла бы и не осуществиться. А это сорвало бы ход расследований БОРа. Оба контрразведчика прошли в фотолабораторию, где стоял мутатор — аппарат, показывающий негативы в виде позитива.

В лаборатории было темно. Наладив объектив, оператор произнёс:

—    Внимание! Начинаю.

На небольшом серебряном экране Язин увидел комнату, снятую с потолка. В стене напротив виднелись два окна, слева стояла этажерка с книгами, темнела часть какого-то чёрного предмета. Прошли десятки снимков без единой живой души. Но Язин не впервые просматривал кадры фотонаблюдения. Он знал, что микроаппараты, автоматически делающие дневные снимки через каждые пять минут, нередко дают сотни холостых кадров, и только единичные из них раскрывают суть дела.

И он терпеливо ждал, пока, наконец, на фотографиях не показался человек, сначала в профиль, затем со спины и в анфас. Это был сутулый старик с приятным усатым лицом. Он растирался щёткой, читал газеты, что-то писал. И вдруг в его руках оказалась чёрная коробка фотоаппарата. На следующем снимке Козлов уже стоял у окна, а на чёрном ФЭДе виднелся непомерно длинный объектив-насадка. «Телеобъектив», — понял Язин.

—    Номер кадра?

—    Сорок восьмой.

Просмотр ленты показал, что Козлов фотографирует что-то через окно, вынимает плёнку из аппарата и прячет её затем в ножку пианино. Против квартиры Козлова находился только Главуран, следовательно, он снимал Главуран и его сотрудников.

Вернувшись в кабинет, Язин вызвал Жукова.

—    Ну, — приподнято сказал Язин, и заместитель понял, что в деле Серого замка есть известный успех, — начинаем. Немедленно соберите все доказательства на Козлова. Включите кадр фотонаблюдения № 48 — и к Багрецову. Просите первый ордер на арест.

Язин перечеркнул красным карандашом страницу в блокноте.

—    Пусть Козлова арестует Кривцов! На квартире произвести обыск с УЗом. Установить там дежурство: две человека внутри и два — снаружи. Выслеживать каждого, кто навещает Козлова. Сообщаться по радио. Результаты докладывать немедленно.

Через два часа юркий газик высадил в разных местах Пушкинской улицы трёх людей, смешавшихся с толпой. Было ещё светло. Завидя Козлова, шедшего с покупками подмышкой, Кривцов направился к нему:

—    Гражданин Козлов, следуйте к машине.

Тот удивился.

—   Следуйте к машине! — чуть громче приказал Кривцов.

По лицу старика пробежала жалкая улыбка.

—    Вы ошиблись! — воскликнул он. — Я пенсионер. Вы ошиблись...

Кривцов показал своё удостоверение.

—    Вы меня арестовываете? — чуть не истерично вскрикнул Козлов.

—    Именно так. К машине, пожалуйста.

—    Но за что? За что? — чуть не плакал Козлов.

Однако он сразу стих, когда Кривцов, приложив к глазу воображаемый фотоаппарат, стал выразительно «щёлкать» им, будто делал снимки.

—    Вот за это.

32. Последняя встреча

Ярко-малиновый закат занимал полнеба, отражаясь во всей шири реки. Вода пылала. Но человек на катере не замечал ослепительных красок. Он всматривался в берег, откуда должен был появиться Нежин.

Нежин пришёл поздно. Он твёрдо решил, что сегодня — последняя встреча с Будиным. Высокие гонорары, неисчерпаемый запас денег, остро нацеленные вопросы Будина — всё это пугало Нежина, вызывая в нём недоверие к ученику знаменитого Никольского. Пугал и мрачный блеск, иногда мелькавший в глазах Будина. Вадим уже в который раз успокаивал себя: «Николай Николаевич — учёный, живет в Москве. У него высокая зарплата, поэтому и не дрожит за копейку».

И всё же Нежин чувствовал безотчётную тревогу.

Недружелюбие Зариной, с которой он только что виделся, вызов к майору Ганину, смутное воспоминание о подписанных у Будина бумагах — всё это было связано между собой. И Нежину казалось, что над ним висит огромный камень, который вот-вот обрушится. Если сегодня он шёл на встречу с Будиным, то только для того, чтобы решительно отказаться от дальнейших консультаций.

Усевшись на корме катера, Нежин спросил:

—    Ваш?

—   Товарищи по заводу одолжили, — и, заведя мотор, Будин дал полный газ. — Собираюсь уезжать. Хочу прокатиться с вами в последний разок.

Нежин не уловил скрытой угрозы в его словах.

Неожиданный отъезд кандидата наук был на руку Нежину, он решил не говорить об отказе от консультаций. Катер шёл вниз по реке. Глядя на стремительно бегущие за винтом белые волны, Вадим инстинктивно забеспокоился. Ему захотелось вернуться.

Как бы угадывая его настроение, Будин с чувством проговорил:

—    Как прекрасна река! Какой воздух! Куда лучше, чем у меня на даче под Москвой. И аромат трав, и горизонт, и речная свежесть! — Он достал бинокль и вслух восхищаясь пейзажем, проверил, не следят ли за ними.

—   Николай Николаевич, — робко попросил Нежин, — сегодня... я занят. Мы недолго, хорошо?

Будин сделал вид, что не слышит. Он вёл катер на полной скорости.

Мягкие, тёплые сумерки заметно сгустились. Где-то стучали лопасти парохода. Навстречу промчался запоздалый глиссер. На большой высоте с шипеньем пронёсся реактивный самолёт. Вдали на тёмном берегу мерцали светляки вечерних огней.

—    Взгляни, Вадим, какова река! — говорил Будин. — Живёшь здесь, а на катере, видно, ночью не ездил, — и он раскрыл коробку с мармеладом. — Угощайся! Померанцевый, из Москвы.

С этими словами Будин кинул в рот кусок мармелада. Взял мармелад и Нежин. Конечно, он не знал, что быстро опьянеет от подмешанного в сладости снадобья.

Мощный катер всё ещё мчался вниз по реке, поднимая носом две водяные завесы, будто вылитые из тёмного стекла. Когда ночь плотным пологом окутала всё кругом,  Будин круто повернул и взял курс на заимку Волкова.

—    Всё вверх, да вверх, — улыбнулся он в темноте умышленно сбивая с толку Нежина, у которого уже кружилась голова. — Проедемся немного и вниз.

Будин управлял катером легко и свободно, как первоклассный моторист. Он весело рассказывал, как красиво Подмосковье, хвалил Ясногорск, декламировал стихи.

Нежин пьяно молчал. Один раз он попытался было что-то сказать, но речь не сошла с его одеревеневших губ.

Катер летел прямым курсом на Верхний Камыш. Нежин, не понимая, что с ним происходит, тряс головой. Быстрое движение, приятный ветер постепенно выдували опьянение, но он не мог понять, где находится — на воде, в поле, на самолёте?

Река стала более узкой. Течение усилилось. По берегам побежали тёмные скалы. Катер промчался в бухту, где из воды поднимались большие каменные бивни. Осторожно причалив к берегу и вытерев ноги о разостланную на пайолах тряпку, Будин спрыгнул на песок.

—     Выходи, мой друг, — крикнул он Нежину. — Давай руку! — и взяв его за плечо, он заставил Нежина наступить на тряпку, пропитанную анольфом. — Мы, возможно, в последний раз вместе, — ласково говорил Будин тоном мясника, который манит быка под смертельный удар.

На небе ярко мерцали звёзды. Тёмно-синий свод его дышал лаской и теплом. Нежин постепенно протрезвлялся от отравленного мармелада, походка его становилась твёрже.

—   Знаешь что, Вадим, — самым добродушным тоном предложил Будин, — давай завершим нашу прогулку ночным визитом, а? Здесь живёт удивительный пасечник. Поздно, правда. Уже, наверно, спит старик, но зайдём к нему. Растолкаем пчеловода, попробуем мёда — свежего, степного.

Не ожидая согласия Нежина, мычавшего что-то в ответ, Будин взял его под руку. Дойдя до кучи из трёх камней, черневшей при неяркой луне, он условно засвистел бурундуком. Чтобы не насторожить Нежина, он тут же озорно воскликнул:

—Какая природа, Вадим! Охота бегать, дурачиться! — и засвистел ещё громче, извещая Волкова, что жертва доставлена.

Когда до скал, высившихся впереди подобно островерхим готическим соборам, оставалось метров сто, Будин, как бы невзначай, бросил:

—  Здесь, говорят, опасно.

Нежин бессознательно замедлил шаг и осмотрелся.

—    Стой! — вдруг раздался окрик из темноты, и откуда-то сверху спрыгнул человек в надвинутой на глаза большой кепке.

Нежин вздрогнул.

—   Стой здесь! — рявкнул бандит на Будина. — А ты, длинный, шпарь вперёд! — и Нежин почувствовал у лопаток остриё ножа.

Нападение, грубый окрик, нож испугали и в то же время окончательно протрезвили Нежина. Он дрожал, боясь оглянуться, чтобы узнать о судьбе Будина. Человек в кепке, не отнимая ножа, повёл его в узкий проход между чёрных скал. Напрягая все силы только-только заработавшего ума, Нежин запоминал дорогу: «Старик- пасечник. Скалы. Вниз по реке. Редкий лес, узкая расселина».

Вскоре Нежину пришлось карабкаться круто вверх, затем нагнуться и войти в высокую гулкую пещеру. Большой керосиновый фонарь, какие носят железнодорожники при  обходе пути, осветил каменное убежище, и Нежин увидел настил из досок и грубое кресло.

33. Ошибка Язина

20 июля Воропаев опять работал один. Стрелка часов подходила к двенадцати, но Нежин ещё не приходил. Добродушный, не по возрасту седой Воропаев в душе считал, что такому таланту, как Нежин, конечно, можно делать исключения. Но участившиеся опоздания его друга, явное пренебрежение к порядкам больно задевали исполнительную душу Воропаева.

Нежин не пришёл и к перерыву. А когда он не явился и к трём часам, Воропаев встревожился и пошёл к Попову. Начальник спецгруппы немедленно позвонил Нежину  на квартиру. Ему ответила сестра:

—    А сегодня утром звонил Воропаев, сказал: «Вадим у нас». И вчера он звонил: «Не беспокойтесь о Вадиме. Он у меня на именинах».

Слова эти изумили Воропаева: он никому не звонил ни вчера, ни сегодня. Попов торопливо спустился к майору Ганину.

Съездив на квартиру Нежина, майор выяснил, что Вадим ещё вчера ушёл из дому, сказав, что вернётся поздно. Первый телефонный звонок был около полуночи.

—        Чертовщина! — выругался Ганин, досадуя, что в дни, когда дорога каждая секунда, он прозевал опоздание Нежина.

Пальцы его автоматически набрали телефон Язина.

—    Товарищ полковник, сможете меня принять?

—    Жду.

Выслушав майора, Язин коротко приказал:

—   Начинайте выяснять обстоятельства исчезновения Нежина. Работайте открыто, демонстративно, шумно! — подчеркнул Язин. — Вызывайте людей, спрашивайте о Нежине. Если он объявится, немедленно везите его сюда

Оставшись один, Язин всецело переключился на Нежина. Он задавал себе четыре вопроса: «Нежин запил? Убежал? Похищен? Убит?»

Исключив первое, полковник спросил сам себя: «Бежал или похищен?» По долгому опыту он знал, что чем прочнее уложились в памяти события и материалы, тем легче идёт их анализ и обобщение. Поэтому Язин никогда не спешил с выводами. И сейчас, прочитав свои записи по донесению Ганина, он вышел из-за стола, прошёлся несколько раз по кабинету и лишь после этого стал изучать положение.

Прежде всего он ещё раз прочитал личное дело Нежина, где было собрано всё, начиная с его аттестата зрелости и кончая отзывами о нём Пургина, людей охран-группы и официанта «Дарьяла» Маркова. Перед Язиным всё яснее вставал противоречивый облик Нежина: «Красив, талантлив, умён, излишне доверчив. Тяготеет к вину, женщинам. Падок до денег, предан семье. Порывист, щедр, изобретателен. Робкого десятка».

«Приходил к Пургину, — размышлял далее Язин, — хотел в чём-то признаться. Говорил, что готов понести кару. Значит, хотел открыть тайну. Но с чем может быть связана эта тайна? С китайской вазой? С встречами с Будиным? Ещё быть может с чем-то, пока неизвестным?»

И продолжая цепь рассуждений, Язин говорил уже вслух:

—    Однако, решившись выдать Пургину свою тайну, Нежин всё-же не пошёл на саморазоблачение. Испугался. Значит, трус, значит, может сбежать. Но почему бы Нежину бежать?

—    Чтобы избежать наказания? Или же, если он шпион, то по приказу своего шефа?

—    Но бегство из боязни суда противоречит здравому рассудку. Нежин знает, что не сможет скрыться от органов безопасности.

—    Значит, похищение! — и Язин обдумал этот вариант. — Похищение могло иметь место по следующим причинам: наказание за невыполнение приказа, месть за измену, наконец, для личного опроса, чтобы собрать сведения, которых врагу недостаёт.

—    Но, может быть, убийство?

Версия убийства вырисовывалась теперь всё рельефнее и чётче. Возможно, враг пошёл напролом, решив исчезнуть из Ясногорска или законсервироваться на долгое время. Отсюда следовал неприятный вывод: в ближайшие дни за Нежиным исчезнет и Будин. И Язин безжалостно спрашивал себя: как после предупреждения Зариной, Каткова, после записки Пургина о визите к нему Нежина он оставил Нежина в Главуране! И вот заподозренный исчез, быть может, убит!

И Язин признавал, что совершил промах, когда в горячке поисков оставил Нежина даже без наружного наблюдения.

Полковник встал, сделал круг по кабинету, достал термос с чаем. Выпив чашку, он положил на стол руки, на них свою большую голову и четверть часа отдыхал. Лишь после этого он принялся за дальнейший анализ, всё более убеждаясь, что Нежин убит или на грани смерти. Должно быть, его увезли на Верхний Камыш.

Жуков принёс два голубых листка от Ганина. Это была записка Зариной о том памятном дне, когда Нежин подарил ей китайскую вазу, а также о вчерашней их встрече в парке. Услышав об исчезновении Нежина, она слово в слово изложила разговор с ним и передала записи Ганину.

Читая простой рассказ, как Нежин просил её руки, Язин обратил особое внимание на слова: «Нежин говорил, что без меня ему грозит опасность, может быть, гибель. И вот теперь он, конечно, убит!»

Эта мысль, подсказанная женской интуицией, совпадала с предположением Язина.

34. Пытка

Изнеженный и избалованный с детства Нежин никогда не знал физической работы. Мать лелеяла мечту сделать из него скрипача, холила его руки, оберегала даже от домашнего труда. Увлечение искусством, работа в Главуране, требовавшая большого умственного напряжения, ещё более утончили его нервы и вкусы. Нежин не мог переносить резкой речи, его коробило от криков и громкого радио, он избегал шума. И переживания последнего месяца — неразделённая, по его мнению, любовь к Зариной, знакомство с подозрительным Будиным, неспокойная совесть, смерть Чернова, пристрастие к вину — всё это легло на него непосильной тяжестью.

Сидя в подземном логове, Нежин трясся в нервном изнобе: нападение, нож, бесцеремонность бандита, отрава в мармеладе, сырая пещера окончательно повергли его  в страх и недоумение.

Человек в кепке, необычайно широкий, морщинистый, спрятал нож и скомандовал:

— А ну, Нежин, сядь-ка сюда! — и бесцеремонно толкнул его в спину.

Нежин оказался на досках, у самых ног незнакомца. Обхватив колени руками, Вадим исподлобья боязливо смотрел на него. Опьянение уже совершенно улетучилось, и Нежин думал: «Откуда он знает мою фамилию?»

Воцарилось короткое молчание. Нежин слышал, как стучит его сердце, как шипит фитиль в фонаре, как скрипят сапоги неизвестного.

—    Меня зовут Смерть, — вдруг сквозь зубы процедил тот. — Слышишь, Господин Смерть!

Нежин молчал.

—    Слы-ш-шишь? — и громовой голос, удесятерённый высокой пещерой, парализовал волю Нежина.

Почти шёпотом он ответил:

—    Слышу...

—    Привыкай, Нежин из Главурана! — похвалил его незнакомец и, вдруг, вкрадчивым, донельзя чётким змеиным шёпотом проговорил: — У тебя, Нежин, сегодня положение пиковое — либо ты мне всё расскажешь, либо...

Тут Волков выразительно посмотрел на него.

— А теперь скажи, сколько человек у вас в спецгруппе?

Уже при упоминании о Главуране у Нежина зародилось подозрение, что во всём виноват Будин. Когда Лайт спросил о секретной спецгруппе, о которой Вадим не говорил никому, кроме «кандидата наук», это подозрение укрепилось. «Неужели Будин шпион? — мучительно соображал Нежин. — Неужели он не из Москвы? Неужели это он завёл сюда, а нападение — лишь инсценировка?»

Едва коснувшись вражеской разведки, этого страшного котла, который купает прозелитов в тошнотворной смеси из предательства, лжи, лицемерия и фальши, в смеси золота, смерти, шантажа и угроз, Нежин чувствовал омерзение.

—    Сколько людей, спрашиваю тебя, в спецгруппе?

—    Четырнадцать, — машинально ответил Нежин.

—    Кто начальник главка?

—    Пургин

—    Чем занимается спецгруппа?

—    Атомная промышленность, учет сырья

—   Чем занимаешься ты ?

—   Статистика по урану, церию, бериллию, — угнетённо отвечал Вадим, которого всё больше уязвлял тон Лайта. Тот достал из кармана записную книжку, авторучку, по всем правилам приступая к допросу. Наглая самоуверенность врага вызвала в Нежине злость, ту злость, которая, не боясь ни пытки, ни смерти, позволяет совершать человеку такое, чего он никогда и не подозревал в себе.

—    Давно работаешь в Главуране?

—    Два года.

—    Добыча урана в этом году превышает прошлый год?

—    Этого я не знаю.

—    Не увиливай! — ткнул его кулаком в грудь Волков.

—     Не знаю! — повторил Нежин. Решимость его всё возрастала.

—    С каких заводов идут документы по урану?

—    Это мне совсем неизвестно, — твёрдо сказал Нежин, чувствуя, что все меньше боится человека в кресле.

—     Врёшь! — Волков вскочил с кресла. — Для других шпионишь! Будину всё говоришь! А мне ничего! — Он выхватил из бумажника три расписки. — Читай! — и поднёс фонарь к лицу своей жертвы.

Рефлекторно взяв расписки, Нежин вскинулся, словно ужаленный. На бумаге его собственной рукой было написано:

«Сегодня, 27 июня, я, Нежин Вадим Александрович, совершенно добровольно изложил Будину Н. Н. крайне секретные данные по работе спецгруппы Главурана, получив за это 2 000 (две тысячи) рублей, в чём даю настоящую расписку.

В. Нежин».

Теперь уже не было сомнений, что Будин — шпион. Вадим смутно помнил, как писал что-то Будину, сидя у него в гостях и выпив перед этим необычайно горького вина. Его мозг, отравленный тогда абулином, средством временно лишающим человека воли, не мог восстановить потом содержание расписок. И сейчас они в руках врага!

—    Таких расписок ты дал три штуки, — Волков внимательно наблюдал за гаммой переживаний Нежина. — На, читай! — и он протянул ещё два розовых листка.

Пот выступил на лбу Вадима. Сердце его то замирало, то давало бешеные рывки.

Немного выждав, Волков примирительно заговорил:

—      Теперь уж поздно. Лучше говори всё, тогда выйдешь живым, да и озолочу я тебя. — Он покровительственно похлопал Нежина по плечу.

—    Урана, конечно, в этом году добыли больше? Вспомни, на сколько процентов, — Волков протянул Вадиму плитку шоколада.

—    Подкрепись.

—    Этого я знать не могу, — не шевельнулся Нежин. — Через меня проходят лишь крупицы учёта.

— Кому ж тогда знать?!

Нежин молчал.

—    Вошь тифозная! — тяжело поднялся Волков.

Он туго стянул ноги Нежина верёвкой и продёрнул её сквозь кольцо в потолке камеры.

—     Скажешь? Не скажешь? — несколько раз повторил шпион. И, потеряв терпение, резко дёрнул за конец верёвки.

Нежин повис вниз головой, весь натянувшись, как струна. С этой секунды до тех пор, пока он мог что-либо чувствовать, Вадим сквозь все муки пронёс то великое, что нежданно родилось в его душе.

35. Камера 40

Тёмной облачной ночью к высокому кирпичному забору тюрьмы с чёрным полукругом ворот, подъехала автомашина. Когда она очутилась во внутреннем дворе, охранники выпустили из неё трёх людей. Один из них, высокий в светлом пальто, был бледен тем нездоровым цветом гриба из подполья, который говорил о нарушении функций организма. Он сутулился, плечи его обвисли. Ноги человек переставлял тяжело, сгибая их сначала в коленях, затем чуть падая вперед, так что временами спутники брали его под руки.

И хотя ему был прочитан приказ об аресте, и он машинально расписался на ордере, до сознания человека ещё не доходило то, что с ним произошло.

В полное нарушение тюремных правил его не обыскали, не опросили, не произвели записей в учётную карточку, не провели в баню и не переодели, а сразу отвели на второй этаж в камеру № 40.

Язин приказал охранять этого человека самым тщательным образом, и поэтому Кривцов и Сергеев, два работника БОРа, вошли вместе с ним в четырёхместную камеру.

Вскоре больной лежал под одеялом.

Только сейчас он, видимо, понял, где находится. Посмотрев на толстую решётку окна, на людей, сидевших рядом, он испуганно расширил тёмные глаза и попытался приподняться на локтях.

—    Воды! — едва слышно попросил он и, запрокинув голову, упал на подушку.

Сергеев постучал о круглый глазок железной двери.

—    Просят воды, — распорядился он, и вахтёр кинулся выполнять.

Приказ начальника тюрьмы говорил, что любая просьба из камеры 40 должна быть удовлетворена немедленно.

Поздно ночью Язин сидел в кабинете, размышляя, зачем Волков на долгие часы уединяется в тайной пещере. Уже в который раз полковник сравнивал отпечатки пальцев, приведённые Шустовым из Верхнего Камыша, и отпечатки пальцев Волкова, добытые из его избы. Они полностью совпадали.

В том, что Волков — замаскированный иностранный разведчик, Язин был убеждён незыблемо. Но связан ли он с Главураном? Не угодила ли в сети БОРа посторонняя рыба? Слежка за Будиным убеждала в обратном.

Представляя, как Шустов в ледяной воде полз по узкому каменному горлу, Язин испытывал гордость за своих скромных помощников.

—    Как здоровье Шустова? — спросил он секретаря в диктофон.

—    Температура 40,8. Острое воспаление лёгких.

—    Будут ли к утру розы? — спросил Язин, зная, что дактилоскопист — садовод и страстный любитель роз.

—    Да.

Полковник опять углубился в пачки блестевших глянцем дактилоснимков. Бесчисленные извилистые линии, напоминающие волокна древесин, образовали дуги, дельты, завихрения, извивы — те сложные неповторимые узоры, которые делают непохожими отпечатки пальцев разных людей. «Пальцы большие, плоские, — читал Язин дактилохарактеристику на Волкова. — Тип пальцевых узоров — дуговой, вид — шатровый...»

Достав свои записи, Язин прочёл: «Измерение пальцев по методу Пучкова говорит, что у неизвестного толстые, массивные пальцы с мозолью на левом указательном пальце». Однако ни один снимок из заимки и пещеры не показывал, что у Волкова есть мозоль на левом указательном пальце.

Все эти дни Язина мучила также загадка истошного воя. Учёный-зоолог, которого посетили Язин и Смирнов, расспросив о характере вопля, допускал, что они, скорее всего, слышали шакала, но категорически утверждал, что в бассейне Алмана и дальше на юг нет ни гиен, ни шакалов.

Неразрешённая тайна досаждала Язина тем назойливее, что он по складу своего ума и характеру работы не терпел ничего необъяснимого.

Было уже совсем светло, когда Жуков принёс папку с протоколом допроса Козлова.

Вначале Козлов запирался, но когда ему предъявили фотоаппарат «Кодак», замаскированный под ФЭД, телеобъектив и плёнку со снятыми на неё людьми Главурана, Козлов понемногу стал раскрывать детали своей работы.

Четыре скупых страницы допроса говорили, с каких пор Козлов фотографировал Главуран, докладывали о 3 000 рублей ежемесячной платы, о приказе не отходить от окон, начиная с 12 июля, о Карамазове — человеке с низкими надбровными дугами.

Солнце поднялось ещё выше, когда Язину доставили материалы по идентификации Ольги Павловны Зариной и Татьяны Сергеевны Дорофеевой. Вошёл Жуков и, зная, что особенно интересует Язина, подняв над головой руку с бумагой, сказал:

— С Верхнего Камыша!

Отправив людей следить за заимкой Волкова, Язин распорядился, чтобы они слали по радио регулярные сообщения о передвижениях Волкова. Очередная радиограмма говорила:

«Верхний Камыш. 6.05.

Бакенщик в лодке. Гасит фонари. Посетителей не было. Людей в зоне нет.

Курков».

Ночной визит Будина на Верхний Камыш также не ускользнул от наблюдателей Язина, и на Ростовскую уже поступило сообщение о нём. Однако никто из наблюдателей не знал в лицо Будина. Темнота и собака бакенщика затрудняли слежку. Всё же, когда около часа ночи Будин и Волков, крадучись, вышли на берег, радио информировало Ростовскую, куда направилась их лодка.

Высадив Будина чуть выше водопроводной станции (где его, наконец, опознали), бакенщик взял обратный курс, и вскоре его лодка слилась с чёрной водой Алмана.

Именно этого звена недоставало Язину! Выходило, что бакенщик Волков — замаскированный шеф Будина, того Будина, который встречается с Нежиным. Стало быть, плёнку с фотографиями страниц журнала следовало искать на заимке! Большим усилием воли Язин подавлял торжество — опасное для контрразведчика чувство.

Полковник по радио вызвал Власова, старшего по слежке за Будиным. Язин знал, что никто лучше маленького плотного Власова не выследит человека на улице, в здании, в самом людном и, что особенно трудно, в самом пустынном месте. Но сейчас полковник не был уверен, что даже Власов не упустил Будина.

Глядя в карие плутовские глаза своего подчинённого, Язин спросил:

—    Где Будин?

—    На квартире. Вошёл вчера в 4.30 дня, с той поры не выходил. Дверь и окно под наблюдением.

—   Вы уверены, что он на квартире?

—    Решительно, не будь я Власов.

—    Вы уверены, что именно Будин вошёл вчера на квартиру?

Власов почувствовал, что теряет уверенность.

—    Мы арестовываем Будина, — раздельно и веско произнёс Язин. — Добейтесь через Жукова санкции, и если человек под вашим наблюдением — действительно Будин, арестуйте его. Стрелять только в ноги. Если не Будин — рассеяться по городу и искать его всюду. Берите столько людей, сколько потребуется. На всякий случай, передайте мой приказ в лабораторию — отпечатать тридцать фотографий Будина, размер 6 на 9.

Пробило 10 часов утра. Теперь Язин мог отвезти розы в больницу.

36. Фальшивый паспорт

Было четверть первого дня, когда Власов и уполномоченный Сизов в сопровождении трёх человек поднялись на второй этаж и остановились у квартиры № 24.

Позвонив, Власов чуть отошёл от двери. Прошло десять, двадцать секунд, никто не открывал. Понимая, что Будин может наблюдать за ними в замочную скважину, работник БОРа нажал кнопку ещё раз. Но всё было тихо. Ещё звонок, и на этот раз Власову послышались шаги, будто прошёл человек в носках. Тогда Власов кивнул своему помощнику, и через три секунды дверь была открыта.

Вооружённые люди вбежали в комнату, но Будин, видимо, предвидел это наступление и успел спрятаться.

Осторожно ведя дверную ручку, Власов быстрым рывком раскрыл дверь налево и бросился внутрь. Но и здесь не оказалось никого. Солнце, пробиваясь сквозь тюль, освещало туалетный стол, пустую кровать, диван и этажерку с книгами. Заглянув под кровать, ощупав матрац, контрразведчики убедились, что в комнате нет никого. Но тут опять послышался лёгкий шум, будто скрипнула планка паркета. Будин, видимо, прятался на кухне: там из-за печки можно было безопаснее стрелять.

Работники БОРа на носках подошли к кухне. Они были насторожены до предела. Распахнув дверь, Власов прыгнул в сторону. Этот приём не раз спасал его от верной пули.

Но кухня оказалась пустой.

Оставалась последняя комната — кабинет Будина. Сизов тихо постучал, но никто ему не ответил. Нажав плечом на дверь, Власов убедился, что она на замке.

Проникнув в кабинет, они увидели большой письменный стол и широкую софу. На ней лежал Будин. Грудь его поднималась редко и едва заметно. Лицо было мертвенно бледным.

«Самоубийство!» — понял Власов и, повернувшись к Сизову, торопливо проговорил:

— Врача! Мигом!

В карманах Будина находились спички, папиросы, платок, бумажник, тюбики грима и паспорт на имя Василия Ульяновича Дёмина, 1905 года рождения, по профессии актёра. Власов удивился ловкости шпиона: предчувствуя опасность, тот успел сменить документы. «Настоящий актёр», — заметил про себя Власов.

Осмотр кабинета не дал ничего нового. Только на столе стояла пустая бутылка из-под вина. Закрыв её пробкой и завернув в газету, Власов сунул бутылку в карман. Это сэкономило Язину час дорогого времени.

Будин время от времени стонал.

Когда прибывший врач стал осматривать самоубийцу, Сизов шепнул Власову:

—    Приказано везти в тюремный госпиталь. Тебе, Рыжову и мне находиться при нём неотступно.

Через сутки, после ареста Будина, майор Горбатов, дежурный по областному управлению милиции, сидел в просторной комнате, записывая в журнал очередное происшествие. Ветер от вентилятора трепал его волосы. На столике рядом чернела батарея телефонов.

Раздался звонок, и майор услышал приятный взволнованный голос:

—    Говорит Зубкова, Галина. Я живу на Дзержинской, 48.

—    В чём дело?

—    Я мыла окна, которые выходят на улицу. На другой стороне у нас тополя. В них трансформаторная будка. Часов около десяти, вижу, монтёр открыл будку, зашёл внутрь и заперся. Думаю, зачем он закрыл дверь? Что ему делать там в темноте? Вот уже час прошёл, а он всё так и сидит. Прошу проверить. Мой адрес: Дзержинская, 48, между Ленина и Батарейной.

Горбатов тотчас вызвал Гагаркина и Пятакова:

—   Берите двух людей и мигом к дому 48, по Дзержинской. Напротив дома трансформаторная будка. Толька что звонила женщина, говорит: в будке прячется человек. Возьмите оружие. Машина заказана.

Вскоре газик мчал Гагаркина и Пятакова и ещё двух людей в штатском на улицу Дзержинского. На указанном месте, действительно, стояла железобетонная будка, в стене которой чернела дверь с белым знаком черепа и скрещённых костей.

Не успели люди из милиции разделиться на две партии, как к ним подбежала миловидная девушка лет 19 в косынке:

—       В этой будке, — показала она на трансформатор.

Немного волнуясь, Пятаков достал ключ, подошёл к будке и, раскрыв дверь настежь, отскочил в сторону. Одновременно Гагаркин и человек в штатском крикнули в один голос:

— Чем занимаетесь?

Высокий пожилой человек в робе, с лицом вымазанным маслом, прятался в будке, припав спиной к чёрному трансформатору. Внезапно открывшаяся дверь, лучи слепящего света ошеломили его. Испуганно вскочив, он несколько секунд беспомощно мигал, но, опомнившись, хотел сунуть руку в карман. Однако Гагаркин предупредил его движение, и плоский пистолет иностранной марки с металлическим звуком упал на цементный пол.

37. Неуловимый лайт

Кропотливая работа БОРа, Управления госбезопасности и МВД, помощь жителей Ясногорска приблизили дело Серого замка к завершению. Уже были арестованы Козлов и Будин, уже в камере 40 под особой охраной сидел человек с тёмными глазами.  Но главная задача — арестовать Волкова и найти плёнку с секретными цифрами главного журнала — не была ещё выполнена. Она требовала большой точности действий: в минуты ареста крупные разведчики нередко кончают с собой. Самоубийство Волкова явилось бы непоправимым ударом для всей операции.

Подготовку ареста усложняла неприятная новость: задержанный «Будин» на деле оказался Дёминым, актёром областного театра драмы. Фотографии, опознание, протокол допроса работников театра, снятый с лица грим — с непререкаемой убедительностью говорили, что Будин ловко провёл группу сыщиков и скрылся.

Эта неудача сердила утомлённого Язина, мешала ему сосредоточиться. Как показал допрос Дёмина, Будин поступил до гениальности просто. Он предложил Дёмину, с которым познакомился в «Дарьяле», пари — сможет ли тот, загримировавшись, в одежде Будина, пробраться на его квартиру, обманув швейцара? Дёмин принял пари и вёл за собой людей Язина. На Песчаной Дёмин заснул от подмешанного к вину барбитурата.

Было ясно, что ловкий преступник сообщит Волкову о слежке за ним. Поэтому начальник БОРа отдал распоряжение незаметно оцепить Верхний Камыш, скрытно патрулировать Алман в районе бухты, и, при появлении Будина, немедленно арестовать его, не допустив к Волкову.

Язин почти был уверен, что Волков не оставит своего места, считая себя надёжно законспирированным, и это говорило, что время ещё есть.

Вошёл секретарь:

—   Депеша.

—   Читайте!

«Волков осматривает бакены, посетителей в зоне нет. Перед выездом на реку долго смотрел вокруг в бинокль.

Курков».

Сон человека особенно глубок от двух до четырёх часов ночи. И это было то время, на которое Язин наметил арест бакенщика. Но из головы его всё не выходила собака. Она может спугнуть Волкова, может испортить всю операцию. В прошлом собаки не раз доставляли Язину и его людям много хлопот.

Постепенно начальник БОРа предусмотрел всё: и высокий забор вокруг избы, и пещеру, и бухту, и реку ниже Верхнего Камыша, и овчарку, и подполье в избе бакенщика, и чердак его дома, радиосвязь и оптику, и даже возможное самоубийство Волкова.

Когда план был готов и изложен на бумаге, Язин отправился к генералу Долгову. Начальник Управления безопасности и Язин просидели над схемой предстоящей операции больше четырёх часов.

После того как план был утверждён Москвой, Долгов и Язин наметили день ареста.

В назначенный день Язин получил шесть донесений. Они говорили, что утром Волков не выходил из дому, что на скалах вокруг нет караульных, что бакенщик вышел и около часа сидел на камне в степи, разговаривая сам с собой, затем зажёг бакены и в 9.30 вернулся домой. Последнее сообщение было о том, что в доме его горит свет.

К 11 часам вечера Язин расставил людей оперативной группы у пещеры, на скалах, в бухте, на берегу. Имелся ещё резерв на катере и водолазы особого назначения. Погода благоприятствовала операции: дул лёгкий ветер, бежали низкие мохнатые тучи, накрапывал мелкий дождь.

Поздней ночью заимку оцепили. Во внутреннем кольце приходилось по два человека на сторону забора, во внешнем — на восемь человек больше.

Дав по рации сигнал наступления, Язин и Жуков двинулись к усадьбе с подветренной стороны, осторожно раздвигая мокрую высокую траву. Сняв дождевик и забравшись на зубчатый забор, Язин всмотрелся в непроницаемую темень двора. В окнах тускло горел свет, занавески скрывали внутренность избы. Приняв от Жукова небольшие куски варёного мяса, Язин бросил их во двор и на огород. Одновременно приманка летела через забор и с трёх других сторон.

Собаки всё не было слышно.

Теперь оставалось ждать, когда она съест хотя бы один кусок усыпляющей приманки. Накрывшись капюшоном дождевика, Язин сел прямо на землю рядом с Жуковым.

Прошло полчаса. Свет всё горел. Язин встал и отдал приказ в микрофон портативной рации, висевший под его подбородком:

—    Первая линия, вплотную к забору!

Бросив дождевики, Язин и Жуков первыми преодолели забор. Спрыгнув на грядку, они по щиколотки увязли в мягкой земле. На случай, если собака не съела мясо, Язин держал наготове бесшумный пистолет. «Только б не залаяла», — думал он. От этого зависел теперь успех всей операции.

Разросшиеся кусты картофеля цеплялись за ноги, мешали идти. По-прежнему стояла глубокая тишина. Уже до избы оставалось двадцать шагов, как вдруг откуда-то сбоку чёрной тенью выскочила огромная овчарка и с громким лаем кинулась на Язина. Мгновенно два газовых заряда угодили ей в пасть. Упав на полном бегу на передние лапы, собака ударилась головой о землю и захрипела. Но было поздно. Волков получил предупреждение.

—    В траву! — скомандовал Язин и грудью упал в мокрый холодный картофель.

Несколько минут прошло в томительном напряжённом ожидании. Все так же горел огонь в окнах, всё так же шумел дождь, но никто не вышел из избы. Выждав ещё, Язин передал по радио:

—  Собака обезврежена. Все через забор!

Не успел он опустить микрофон и сделать первый шаг, как воздух прорезал невыразимо страшный протяжный вой, быстро перешедший в душераздирающий хохот разнузданного психопата. Похолодев от ужаса, Язин застыл, точно вкопанный. Жуков выронил пистолет.

Также внезапно мерзостная какофония оборвалась.

Всё было тихо, только по листьям картофеля шуршали капли дождя.

— Что? Что такое? — опомнившись, едва смог выговорить Жуков.

Язин терялся в догадках. Если лай собаки вызвал эти страшные звуки, то они, конечно, спугнули Волкова. Конечно, он теперь начеку, тем более, что, судя по свету в окнах, ещё не спал. «Но почему Волков должен думать, что лай собаки был вызван человеком? Может быть, собака лаяла на зайца? И почему Волков не выходит?»

Придя в себя, Язин пополз вперёд, за ним двинулся Жуков. Через забор бесшумно перебирались чёрные, едва различимые тени. Они двигались к избе Волкова со всех сторон, беря её в кольцо. Люди падали в грязь, ползли по картошке и залегали у самых бревенчатых стен.

Волков всё не выходил. Свет не погас, и ничто не говорило, что бакенщик слышал лай собаки или адские вопли гиены. Добравшись до окна, Язин осторожно приподнялся над  занавеской и заглянул в комнату.

Комната была пуста.

38. Нежин

Кроме собаки, Волкова мог предупредить сигнал тревоги от забора. Бакенщик, видимо, спрятался в подполье или на чердаке. Скорее же всего он исчез через потайной ход, не обнаруженный в прошлый раз. В том и в другом случае он может взорвать дом. Язин уже не раз встречался с самовзрывами крупных разведчиков. Он приказал:

—    Рыжов, Гудов, Дедов, бегом в помещение! Даётся две минуты на обыск!

Потом повернулся к Жукову:

—        Не скрываю, Юрий Ильич, опасно. Дом, возможно, минирован. Ищите Волкова внутри при полном свете. У вас две минуты, не больше.

Сорвавшись с места, Жуков побежал к входу, где Рыжов и Дедов успели уже вскрыть дверь.

—    Седов, Рябов, Банин, — летела новая команда, — на чердак! Лестница с восточной стороны. При полном освещении искать человека! Даётся две минуты. Возможен взрыв.

Тренированные люди действовали быстро и чётко, не мешая друг другу, не создавая сутолоки.

Они проникали в избу, по скользкой и шаткой лестнице взбегали на чердак, обыскивали каждый угол горницы, каждый закоулок подполья, вытряхивали мешки, переворачивали овощные ящики. Всюду мелькали бегающие лучи электрических фонарей.

Каждая секунда была на счету: условно считалось, что враг с минуты на минуту взорвёт свою базу.

Хотя бакенщик и исчез, Язин был уверен, что он где-то близко. Полковник не спускал глаз с секундной стрелки.

—    Остаётся 80 секунд, — сообщил он по радио.

—    Топор! Где топор?! — выбежав из дома, закричал Жуков и, схватив топор с поленницы, бросился обратно.

—   70 секунд. Всем во дворе отойти к забору. Лечь на землю! — распорядился Язин.

Беспокойство за жизнь людей всё сильнее охватывало его.

Из дома неслись частые удары топора: Жуков рубил ножки стола, который оказался привинченным к полу.

—    40 секунд, — предупредил Язин.

Не слыша ничего, Жуков продолжал неистово рубить твёрдое дерево, в котором находились тайники.

—    30 секунд!                                                                 ;

Стук топора не прекращался.

Весь превратившись в нервную пружину, Язин отсчитал последние секунды и громко скомандовал:

—    Всем выходить!

И тотчас люди торопливо побежали из избы. Они выпрыгивали из раскрытых окон, скатывались по лестнице, спрыгивали с крыши, вылезали из подполья.

—     На чердаке никого. Подполье пусто. В доме ни души, — слышались радиодонесения.

В минированной избе остался один Жуков.

—   Жуков, немедленно выйти! — резко приказал Язин.

В ответ послышался звон стекла, и во двор полетел чёрный предмет, от которого все метнулись в стороны. Это была ножка стола. Вслед за ней полетела вторая. В душе одобряя своего помощника, Язин повторил:

—    Жуков, вы слышите приказ?

Но тот, словно осатанев, всё рубил и рубил. Прошла минута после назначенного срока. Не владея собой больше, полковник кинулся в разорённую избу, силой оторвал Жукова от покосившегося стола и вытащил наружу.

Едва успели они отбежать и упасть в хлюпкую грязь, как тяжело ухнул взрыв. Стены странно вспучились, разделились на брёвна и медленно осели, окна перекосились. От второго взрыва со страшным скрежетом рухнула крыша. По искалеченным доскам и брёвнам побежали огненные языки. Они росли, шипели, щёлкали пузырившейся смолой.

Вдруг Жуков стремительно вскочил на ноги и ринулся в пламя.

Взрыв подтвердил, что враг жив и находится где-то поблизости. Даже опасаясь за жизнь своего заместителя. Язин не мог терять ни секунды. Распорядившись собрать ножки стола, он приказал:

—   Седов, Гудов, помочь Жукову! Рыжов, Дедов, Рябов, за мной!

Освещённые багровыми отблесками пожара все четверо бросились к воротам. На бегу Язин успел оттащить, в безопасное место лежавшую в наркозе собаку: до неё уже дотягивались огненные щупальцы.

Проскочив калитку, работники БОРа побежали прямо к пещере. В темноте люди спотыкнись о камни, падали. Ветер усилился. Впереди у берега чернели скалы.

—    Стой! Кто идёт? — несколько человек окружили Язина, выросши словно из-под земли.

—    Оперативная группа, — ответил по радио полковник, поняв, что это засада, посланная им к пещере. Затем уже без микрофона он сказал:

—  Никого?

—   Никого.

У входа в пещеру Язин тихо скомандовал:

—    Пистолеты!

Камни закрывали вход, и это было плохим признаком: значит, Волков не здесь. В спешке он не стал бы тратить время на маскировку и оставил бы камни разбросанными А, может быть, он всё-таки взорвался в избе? Или сидит в пещере?

Обдирая руки о камни, контрразведчики разбросали заграждение и вошли под гулкие мрачные своды. Полковника интересовало сейчас, на месте ли кислородные маски? Если они целы, значит, Волков бежал другим, не подводным путём.

—    Свет! — приказал Язин.

Вспыхнуло четыре фонаря. Все замерли: в пещере висел человек, подтянутый за ноги к потолку. Он был мёртв.

Язин, вскочив на спину Рыжова, мгновенно срезал веревки с окровавленных ног страдальца, а Рябов и Дедов бережно приняли труп. Никто не мог бы сразу узнать, что перед ними Нежин. Толстые, в мизинец вены безобразили его лоб, глаза сочились кровью.

—    Изверги! — тихо проговорил Дедов, вытирая искажённое лицо Нежина краем рубахи. Что с человеком сделали...

«Целы ли маски?» — было следующей заботой Язина.

Обе маски лежали нетронутыми.

—    Рыжов, охраняйте пещеру снаружи! Опасность ожидать со стороны входа! Рябов! Быстро на катер! Привести врача!

И он один пополз по узкой щели, во второе подземное логово, из которого шёл ход в реку. Только сейчас, двигаясь по кромешной темноте по острым камням подземного лаза, Язин почувствовал, что силы его на исходе. Сказывались почти две недели без достаточного сна, ежеминутное напряжение. Взрыв избы, опасения за Жукова исчезновение Волкова, подвешенный за ноги человек, шакалий хохот, пожар, возможный провал операции — всё это мешалось в голове Язина. Он напрягал всю силу воли, чтобы в самую ответственную минуту группа не осталась без командира.

Язин осветил пещеру, но всё было пусто и здесь. Отражая лучи света, блестели мокрые стены. Вода внизу казалась чёрным зеркалом.

Полковник бросился к выходу.

—      Рыжов, Дедов! — командовал он в микрофон. — Охранять пещеру снаружи! При появлении чужих — стрелять газом!

—      Лейтенант Иванов! — приказал Язин капитану торпедного катера. — Человек скрылся. Обследуйте дно реки с водолазами в зоне залива и ниже.

—      Краснов, Петров, Топорков! — называл он людей, сидевших в засаде. — Подняться во весь рост! Шумно искать человека в направлении к берегу! Включить все фонари!

Таиться теперь было незачем. Надо гнать Волкова в реку, где его ждали водолазы. У шпиона, конечно, где-то есть запасная кислородная маска.

—    Червяков, Дорохин, Ланцев! — Подняться во весь рост! Шумно искать человека в направлении к берегу! Включить фонари!

—     Басов, Радин, Лузянин! — искать человека в направлении к степи! Зажечь все фонари!

Когда группа была нацелена на прочёсывание района Верхнего Камыша, Язин кинулся к заимке.

Задыхаясь, он добежал до пожарища. Огонь горел с ещё большей силой, тысячи гигантских раскалённых лепестков то взмывали вверх, то стлались по земле. Клубился густой дым.

Язин дважды обошёл вокруг пожарища, но Жукова не было нигде.

39. Чёрный Лотос

23 июля Долгов, Пургин и другие участники первого совещания снова собрались в кабинете Язина.

Часы пробили 2. Председательствующий Долгов предоставил слово начальнику БОРа.

Язин встал. За время поисков он осунулся, глаза его ввалились. Но голос полковника был как всегда звучным и ясным.

—    Товарищи, — начал он, — вы приглашены сюда, чтобы выслушать сообщение о материалах, которые общими усилиями собраны за эти одиннадцать дней. Думается, что дело Серого замка можно считать законченным, хотя ещё и предстоят поиски ряда лиц. Я должен сообщить вам о многом и поэтому заранее прошу извинить, что в своём изложении буду краток и порой непоследователен.

Около года назад руководству Комитета госбезопасности стало известно, что в СССР для проникновения в нашу атомную промышленность заслан крупный иностранный шпион. В то время, кроме этой краткой информации, мы ничем большим не располагали. Позже в Бюро особых расследований попали обрывочные сведения о том, что в некоем крупном атомном центре нашей страны работает «Чёрный Лотос». А ещё через некоторое время мы узнали, что «Чёрный Лотос» представляет собой шпионскую группу, куда входит ряд иностранцев и их местные агенты. Эти данные мы получили, рассекретив перехваченные шифрограммы. Отмечу, что цветок лотоса никогда не бывает чёрного цвета. БОР перебрал по картотеке всех больших иностранных разведчиков, которые любят давать своим агентам или группам агентов пышные названия и клички. Такие разведчики нашлись, немного правда, но всё же нашлись.

В день прибытия в Ясногорск мы предприняли следующие шаги: запросили детальный план Ясногорске и Главурана; провели аэрофотосъёмку с птичьего полёта зданий, окружающих Главуран; добыли секретный план самого главка. Я просил также через министерство, чтобы инженер, строивший здание Главурана, прилетел в Ясногорск.

Слушая полковника, Ганин испытывал смущение: почему он сам не догадался предпринять те же простые и естественные шаги?

—    В Ясногорске мы получили самую действенную и оперативную помощь от людей товарища Долгова, товарища Берёзова, от товарищей Ганина и Скопина. Очень много нам помогли водолазы, сторож Егоров, экономист Зубкова, работники спецгруппы Зарина и Катков.

Рассказав, каким образом был обнаружен Козлов, Язин продолжал:

—    Даже не получив ещё никаких данных из квартиры пенсионера, мы предположили следующее: «Чёрный Логос» работает именно в Ясногорске; его шефом является тот крупный разведчик, который любит цветистые названия групп и агентов; Козлов — один из мелких технических исполнителей группы.

Арестовав Козлова, мы упустили связных, забиравших у него плёнку. Эта спешка была ошибкой, вся ответственность за которую падает только на меня.

Перехожу к спецчасти. На нашей общей встрече 13 июля я уже сообщал данные, касающиеся кабинета Ильина, сейфа и главного журнала. Кратко повторю их: журнал сфотографирован, враг смел и умён, физически очень силён, работает новейшей техникой, маскируется под человека физического труда, на левом указательном пальце мозоль.

Тут Ганину показалось, что Язин украдкой взглянул на Пургина.

— Далее я говорил, что неизвестный нам шпион живёт в Ясногорске или где-то близ него, что шпионом может быть никем не заподозренный человек. Однако в этих предварительных исследованиях имелся тогда большой пробел: мы не знали, впервые ли сфотографирован главный журнал или же кражи производились многократно.

Нет нужды говорить, что дело Главурана имеет чрезвычайный характер для обороны наших атомных тайн. Лучшее тому доказательство то, что председатель Комитета госбезопасности лично интересуется нашими поисками через генерала Долгова.

Вот почему БОР учитывал все, даже мельчайшие факты, которые могли, бы дать что-либо для дальнейших поисков. Люди полковника Берёзова, например, доставили нам такую записку:

  «Выдержка из судового журнала парохода «Достоевский» 12 июля.

Сегодня в 7.45, несмотря на яркое утро и обычную аккуратность бакенщика 19-го створа, предупредительные фонари правого и левого берегов не были потушены. На 19-м створе такой случай наблюдаю впервые.

Дежурный Юков».

Деталь эта очень нам помогла, сразу нацелив нас на Верхний Камыш, как ещё называется 19-й створ.

А сейчас перейдём к Синему Тарантулу — лицу новому для нас и пока не фигурировавшему в наших поисках.

40. Письмо Нежина

Примерно год назад в 50 километрах от Ясногорска Н-ская войсковая часть перехватила кодированную радиограмму. Командир части передал её в госбезопасность. Радиограмму расшифровали и тогда впервые узнали, что существует «Синий Тарантул».

Кличка немедленно попала в картотеку БОРа.

Выезжая сюда, я ещё раз посмотрел списки иностранной агентуры. Это дало тонкую и, правда, ненадёжную нить от Синего Тарантула к большому международному разведчику, который известен как номер «105-й». Он имеет обыкновение давать кличку «Тарантул» своим лучшим агентам.

Известно, что у «105-го» работал Жёлтый Тарантул, Чёрный Тарантул, Золотой Тарантул. Возник вопрос: не «105-й» ли действует в Ясногорске? Не его ли агент Синий Тарантул?

Я тогда же интересовался, почему «105-й» называет агентов, словом «Тарантул», прибавляя к нему тот или иной цвет? Почему данный агент близ Ясногорска получил эпитет «Синий»?

Полагая, что здесь есть реальная основа, БОР проверил цвет любимых платьев, костюмов, галстуков, глаз и других признаков почти всех работников Главурана и, главным образом, спецгруппы. В орбиту нашего внимания попало 9 человек, в том числе одна женщина.

После беседы с инженером Зуевым, построившим Серый замок, стало известно, что враг знает секретный ход в Серый замок; что впервые он мог проникнуть в спецчасть после визита Будина к Зуеву, то есть не ранее двух-трёх месяцев назад; выяснилось, что Будин имеет прямое отношение к главному журналу.

Рано утром 13 июля я направил дактилоскописта Шустова под землю, чтобы изучить эти скрытые ходы и проверить, пользовался ли кто ими. В подземном рву он встретился со старшим вахтёром Синцовым. Создалось непредвиденное положение: Шустов не мог выдать наших планов и поэтому не мог назваться Синцову; в то же время Синцов, приняв дактилоскописта за врага, мог ранить или убить его. Поэтому Шустов выстрелом погасил лампу, рассчитывая, что Синцов бросится за помощью.

Когда старший вахтёр скрылся, Шустов вышел через потайной ход. К чести инженера Зуева, вы сами могли убедиться, насколько хорошо замаскирован этот выход.

Язин сделал паузу и провёл тыльной стороной руки по лбу.

— На этом этапе работы Катков и Зарина сообщили важные данные по Нежину, которые и помогли нам установить, что Синий Тарантул — не Нежин.

В самом деле, первая встреча Будин—Нежин состоялась 10 июля. Синий же Тарантул появился год назад. Кроме того, Нежин недавно навестил Пургина на квартире, чтобы рассказать ему о «кандидате наук». Однако, выпив вина, он испугался и уклонился от решения. Всё же Нежин поступил достаточно мужественно, сделав письменное признание. Мать Нежина обнаружила в столе сына конверт, адресованный управляющему Главураном, и доставила его лишь несколько часов назад. С вашего позволения я прочитаю это письмо.

«Товарищ Пургин!

Мне стыдно, что у меня не хватило духа признаться в своей возможной подлости. Подвело шампанское. Этим письмом хочу доказать, что я не изменник.

10 июля я познакомился с Будиным Николаем Николаевичем, кандидатом технических наук. Был у него дома. Пили вино, играли на скрипке, опять пили. Он просил консультировать его по докторской диссертации. Я согласился, взял аванс в 2 000 рублей. 16 июня опять пили у него на квартире. Рассказал про торий, уран. Будучи нетрезв, опять взял у него 1 000 рублей. На встрече с Ганиным о знакомстве с Будиным умолчал. Думал: «Будин москвич, кандидат, потому и щедр». К тому же он просил не подрывать его научного авторитета, не рассказывать, что ищет на стороне соавторов для научной работы.

Я просмотрел часть диссертации Будина и подумал: «Как мало он смыслит в статистике». Всё же я дал ему подробный анализ. Он вручил мне ещё 3 000 рублей, говоря, что у него денег куры не клюют. Денег у него, действительно, много. Опять пили. На этот раз он попросил: «О деньгах молчите. Пусть это будет нашей тайной».

Однажды он сказал: «Нужна твоя помощь. Встретимся завтра до работы на берегу Алмана, на скамье, у купальни». Я пришёл, и он тоже, но ему нездоровилось. Мы просидели рядом молча, и он ушёл, не сказав ничего.

Мы встречались ещё, каждый раз пили. Он расспрашивал о Сухановском заводе, о Куштуевском, о шахте Циркон-Бис, Уран-Три, Торий-Восемь. Я всё рассказывал,  нарушая подписку. Получил еще 1 500 рублей. Теперь он твёрдо назначал встречи. Этот человек легко может убить. Себя я не жалею. Я заслужил наказание. Но что страшнее всего — пьяным я, кажется, дал ему расписку или письменное обещание чего-то. Не могу вспомнить. Знаю что мне не место в управлении.

 В. Нежин»

—     Поясняю, товарищи, что вызов Нежина на берег имел цель — показать его шефу. В то утро главный разведчик незаметно познакомился с объектом будущей вербовки. Он по внешнему виду хотел решить, годен ли Нежин ему или нет.

Теперь относительно Будина. Открыл его нам работник спецгруппы Катков, сообщив о нём Пургину. Немедленно с 4 часов дня 13 июля мы взяли Будина под наблюдение. Первые сведения о нём были весьма скудны: кандидат наук, учёный в командировке. Опуская детали расследования, сообщу, что шпион воспользовался документами настоящего Будина, который исчез по пути из Москвы в Ясногорск.

Мы стали наблюдать за ним, спрашивая: «Не он ли «105-й?» Не он ли глава Чёрного Лотоса?»

Вскоре выяснилось, что Будин — в прошлом офицер белой армии. В нашем опыте ещё не встречалось, чтобы иностранная разведка назначала русского главой шпионской группы для работы среди русских же. Значит, Будин — не «105-й»! Сообщу ещё, что в процессе слежки Будин самым непостижимым образом исчезал из-под наблюдения наиболее квалифицированных слежчиков БОРа. Всё же мы не шли на его арест, ожидая, что Будин наведёт нас на Чёрный Лотос или на своего шефа.

Тут у меня возникла необходимость лично познакомиться с людьми спецгруппы, особенно с заподозренными в содействии врагу. Я очень признателен товарищу Пургину и охрангруппе, что мог под видом Сомова обойти Главуран. Насколько это было возможно, я изучил Нежина, Чернова, Головнина. Скажу, что у меня сложилось определённое впечатление об этих людях и что визит в известной степени помог мне в дальнейших поисках.

А теперь о событиях 13 июля.

41. Приподнятая завеса

Следует дать детали нашей беседы с инженером Зуевым: он рассказал о вертикальной щели в главной стене, идущей на пятый этаж. В этой щели укреплены скобы, по которым можно подняться в потайную камеру на пятом этаже, площадью в один квадратный метр. Из этой камеры имеется ход прямо в кабинет спецчасти.

Обследовав с дактилоскопистом эту щель, мы на скобах, укреплённых в стене, нашли следы. Экспертиза показала, что человек в резиновых перчатках из натурального каучука «парагумми», в резиновых же туфлях № 43 поднимался и спускался по этому ходу. Причём пользовался им только раз. Сразу же возник вопрос: не этим ли путём проник шпион к Ильину ночью 12 июля?

Ход в спецчасть, как показала та же следоскопия, открывался кем-то до нас и только раз. Так или иначе, отсюда шёл неприятный для нас вывод: при вторичном посещении Главурана — в ночь на 13 июля (уже после похищения сведений из журнала) «105-й» проник в главк, очевидно, другим путём! Через ворота, тщательно охраняемые, в Главуран попасть невозможно.

Я выдвинул гипотезу: шпион проник в здание по воздуху. Но как? По лестнице с вертолёта? Но вертолёт привлёк бы к себе внимание даже ночью. Значит, шпион попал в главк через крышу.

Поэтому с моим неизменным помощником Жуковым мы забрались на Главуран. И мы были вознаграждены сторицей, найдя вот это.

В руках Язина появилась медная коробка величиной со школьный пенал. Положив её на край стола близ сейфа, вмонтированного в стену, Язин продолжал:

—    Все мы знаем о существовании высококоэрцитивных сплавов, или супермагнитной стали. Она обладает притяжением в десятки раз более мощным, чем обыкновенный магнит. Такой супермагнит мы и нашли на крыше Главурана.

Язин показал на медный футляр.

—    Притяжение его настолько велико, что лишь человек исключительной силы может оторвать его от металла, к которому прилипнет магнит. Он изолирован сейчас медью этой коробки. Познакомьтесь, что он из себя представляет.

Полковник осторожно открыл коробку и отодвинулся. В то же мгновение удлинённый кусок чёрного металла зашевелился, скользнул в сторону сейфа и, всё быстрее набирая скорость, полетел к стальному сундуку. Ударившись с резким лязгом о нижнюю дверцу сейфа, сверхмагнит прочно прилип к ней.

—    Товарищ Скопин, попробуйте оторвать!

Но как Скопин ни старался сорвать чёрный металл с сейфа, сверхмагнит не сдвинулся с места.

—    Нужна большая сила, — сказал Язин, — чтобы оторвать этот магнит. Мы можем теперь представить себе, какие мышцы у человека, пробравшегося в Главуран.

Язин описал, как неизвестный проник в главк.

—     Работники БОРа, — продолжал полковник, — нашли в доме водников по улице Шевченко на стропилах чердака свежие следы-прожимины, будто от стальной проволоки. Обнаружили также следы резиновых туфель номер 43 и перчаток из «парагумми». Цель этой дерзкой демонстрации — отвлечь нас от потайного хода, который бы мы рано или поздно стали искать. Для этого шпион умышленно оставил магнит, срезал печать. Вместе с тем визит этот указал нам, что, добыв ценные сведения, «105-й» мог пренебречь Главураном на долгое время. Логика фактов говорила, что он должен перейти в наступление на другой объект атомной промышленности, лишь поддерживая свою агентуру в спецчасти.

Далее Язин рассказал, как проницательность Егорова, сторожа райтрансконторы, помогла людям госбезопасности обнаружить тайную базу врага.

—   Здесь я должен сообщить о вещи, ещё неразгаданной нами, — полковник обвёл глазами присутствующих, — о страшном хохоте-крике, который, признаться, перепугал меня и Смирнова в день обследования пещеры. Этот вой похож на шакалий, хотя зоолог Сысоев говорит. что в области и далеко вокруг нет ни шакалов, ни гиен. Можно, однако, предположить, что это кричит сам «105-й».

Подводная пещера послужила наводящей стрелой к бакенщику Волкову. Мы имели ещё одно донесение о не потушенных огнях бакенов. Вспомним, что неизвестный фотографировал журнал в Главуране ночью с 12 на 13 июля. И если это был Волков, то, конечно, он не мог потушить бакенов на реке 13 июля утром.

Поэтому я предположил, что Волков — не кто иной, как замаскировавшийся «105-й».

Такова вторая стрела, ведущая к Волкову.

Мы исследовали также жирные пятна, о которых сообщил в своё время Егоров. Это было антифризовое масло. Само собой рождалось предположение: Волков натирается антифризовым маслом, предохраняющим человека от охлаждения в воде, и тренируется в заводи, выходя из пещеры подводным путём.

Эта гипотеза была третьей стрелой, ведущей к Верхнему Камышу.

В содействии «безобидному» бакенщику мы подозревали Нежина, Чернова, Головнина. С разрешения прокурора Багрецова три наших работника при помощи специальной аппаратуры негласно изучили квартиры заподозренных. Тайники мы обнаружили только у Головнина. У него же в секретной комнате мы нашли снаряды для акробатической тренировки, химическую и фотографическую лабораторию. Таким образом, у нас появилось два акробата — «105-й» в туфлях № 43 и Головнин, который носит обувь того же размера.

Полковник подробно описал сцену осмотра заимки, подчеркнув, что положение усложнилось тогда тем, что караульный Волкова заметил работников БОРа.

— Предупреди часовой бакенщика — и птичка улетела бы! — воскликнул Язин. — Непредвиденный случай мог свести на нет всю секретную операцию. Я не буду долго рассказывать, скажу лишь, что мы поймали этого человека. Это был Пегачёв, только что освобождённый из лагеря заключённых. Волков взял его к себе якобы охранять усадьбу и огород. Совершенно искренне Пегачёв принял нас за шайку воров.

Создалось положение, в любом случае опасное для наших поисков: арестовав Пегачёва, мы выдали бы себя Волкову; оставив караульного на свободе, мы позволили бы ему предупредить бакенщика. Выход всё же мы нашли: Пегачёв был задержан, а в избе Волкова мы инсценировали кражу. Волков попался на удочку, решив, что бывший заключённый обокрал его, не выполнив поручения. Должен добавить, что мы не обнаружили потайного хода из избы, хотя обыскали в ней каждый квадратный дюйм. События сегодняшней ночи показали, что такой ход существовал.

Это пока всё о «105-м». Расскажу, как Синий Тарантул, допустив грубую ошибку, выдал себя с головой.

42. Ошибка Тарантула

В самый разгар наших поисков в дело Серого замка вклинилось совершенно инородное тело — анонимные письма Пургину. Я говорю «инородное» потому, что крупный разведчик, избрав важный объект для проникновения, — а Главуран для «105-го» — учреждение исключительной важности, — до поры до времени не совершает там убийств, тем более не угрожает смертью столь демонстративно, как это сделал аноним.

Короче, совершенно ясно, что «105-й» не мог слать столь легкомысленных угроз в столь неподходящее время и столь неподходящему лицу. Стало быть, появился новый человек, скорее всего, агент «105-го», давший нам несколько штрихов о самом себе. А именно: он неспособен к точным выводам в вопросах разведки; не дисциплинирован, ибо действует без санкции шефа; он работает уже длительное время, ибо нервы его напряжены до предела; морально готов пойти на убийство; располагает к тому техническими возможностями.

Этот агент, видимо, заметил поиски в Главуране, принял их на свой счёт и, считая Пургина своим главным врагом, решил убить его. Угроза, содержавшаяся в этих письмах, — Язин достал из синей папки три конверта, — очень серьёзна и реальна. Если первое и второе письмо были совершенно безобидны, то в третьем содержался плоский микробаллон с вотулином — ядом генштабистов. Мгновенная смерть для каждого, кто открыл бы конверт!

Человек, пославший анонимную угрозу, настолько вошёл в доверие шефа, что вместо обычной синильной кислоты, получил от него даже вотулин. Однако нет худа без добра. Именно эти письма и помогли разоблачить Синего Тарантула.

Исследуя в ультрафиолетовых лучах бумагу анонимки, наши эксперты обнаружили на её поверхности десятки микроскопических вмятин. Выяснилось, что они образовались от сахарной пыли, оставшейся на пальцах правой руки. Те же следы оказались и на втором письме. Тарантул, оказывается, сладкоежка! Он носит с собой рафинад, сосёт его, пальцы его всегда присыпаны сахаром. С помощью майора Ганина мы выяснили, что в спецгруппе два любителя сладкого, причём один из них категорически вне подозрений.

Язин умолк на минуту, перебирая папки.

— Далее начались неудачи: исчез Будин, пропал Нежин. Нужно было спешить.

Рассказывая о последней операции на заимке, Язин особенно отметил смелость Жукова. Рискуя жизнью, он вытащил из огня ножки стола, где находились тайники. Жуков сильно обжёгся и лежит сейчас в больнице. Зато были получены важные материалы о «105-ом» и Синем Тарантуле. Кроме того, при осмотре пожарища нашли обгорелую рацию и микродвигатель большой мощности.

— Обследуя зону девятнадцатого створа, — добавил Язин, — мы обнаружили в пещере мёртвого человека, повешенного вниз головой. Это был Нежин, товарищи...

—    Ещё смерть! — растерянно пробормотал Пургин.

Скопин и Ганин окаменели. Берёзов и Долгов тяжело молчали.

—   Смерть Нежина, его письмо Пургину — лучшее доказательство невиновности Нежина, не говоря уже о сроках его знакомства с Будиным. Детали его гибели выясняются. Больше я ничем не могу дополнить этот печальный случай.

В пещере мы нашли ящик с концентрированным горючим, равным примерно 600 литрам бензина. Следов Волкова мы не обнаружили. Кислородные маски были целы. Водолаз, карауливший подводный выход из пещеры, никого в воде не встретил. Это означало, что ловкий разведчик имел второй путь для бегства, через который и скрылся, выйдя из окружения почти тридцати человек.

Огорчу вас ещё и тем, что до сей минуты плёнка с фотографиями страниц главного журнала не обнаружена. Очень боюсь, что за прошедшие тринадцать дней Волков успел передать плёнку по назначению.

В дальнейших поисках нам помогла экономист Зубкова. Замеченный ею в трансформаторной будке подозрительный человек оказался Будиным. При аресте у него обнаружены документы на имя Глотова, монтёра облэлектромонтажа, 9 тысяч рублей в сотенных купюрах, рация в карманных часах, яд для отравления воды, ампула с синильной кислотой, достаточная, чтобы убить десяток людей, верёвочная лестница в виде катушки ниток.

В самое трудное для нас время гражданка Зубкова обнаружила матёрого шпиона, водившего вокруг пальца большую группу людей. Мы привезли Будина сюда. Как полагаете, товарищи, опросим Будина? — спросил полковник.

—    Надо взглянуть, — сказал Долгов.

—    Тогда прошу извинить, но немного маскировки, — и, надев светлый парик, Язин водрузил себе на нос большие очки. Усевшись в кресло, около которого он стоял в течение доклада, Язин приказал ввести Будина.

В кабинет вошёл высокий человек в тёмно-серой рубахе и в таких же брюках, заправленных в кирзовые сапоги. Правая рука его была на перевязи. Быстро осмотрев присутствующих, Будин заметил, что Язин замаскирован, и несколько дольше остановил на нём взгляд.

—   Садитесь! — указал Язин на приготовленный стул. — Фамилия, год рождения?

—    Углов, Дмитрий Васильевич, — браво ответил Будин. — 1907-й.

—    Социальное происхождение?

—    Столбовой дворянин. Офицер Российской императорской армии.

—   Когда и как попали в Советский Союз?

—  В 1955 году, на подводной лодке, через Сахалин.

Уже на предварительном допросе Будин понял, что следователь знает, кто он в действительности, и поэтому сейчас говорил правду под давлением необходимости.

—  Профессия?

—  После революции военный инструктор при фельдмаршале Чан Кай-ши, музыкант на Гавайях, владелец игорного казино на Филиппинах, совладелец кабаре «Ницца», учитель русского языка в Сан-Корино, диктор радиостанции «Голос истины», переводчик в штабе «Многоугольник», офицер разведки «Многоугольника».

—   Объясните, что такое «Многоугольник»?

Будин промолчал.

—   Цель приезда в СССР?

—    Борьба за свободу России.

—   Ваш руководитель Волков?

—  Никакого Волкова я не знаю, — проговорил Будин, закрыв глаза и запоминая голос человека в светлом парике и больших очках.

—    Где бы мог скрываться Волков?

Будин опять промолчал.

—  Нежин ваш подчинённый?

—  Это хороший талантливый человек.

—  У вас, товарищи, будут вопросы к Углову? — спросил Язин и, с общего молчаливого согласия, приказал в диктофон:

—   Вывести!

Когда сухая, с покатыми плечами фигура Углова-Будина скрылась за дверью, Язин сделал паузу и сказал:

—   Теперь будем снимать завесу с Головнина.

43. «105-й»

Язин без парика и очков опять встал. Он немного порозовел от волнения.

— Чтобы проверить, есть ли в спецгруппе агентура «105-го», — начал он, — силами УКГБ и БОРа мы по возможности тщательно изучили явную и тайную жизнь Головнина, Чернова, Нежина.

На квартире Головнина мы обнаружили, помимо химической и фотографической лаборатории, технически совершенную аппаратуру для микро- и телефото. Об этом хорошо известно и охрангруппе. Встали вопросы: «Не Головнин ли проявляет плёнки, поступающие от Козлова? Не Головнин ли «105-й» или один из его ближайших людей? Не он ли Синий Тарантул? И, наконец, зачем у Головнина вторая фамилия «Елов»?

Расследование показало, что Головнин — известный учёный, зоолог, ботаник и географ «Елов», интересные и умные статьи которого мы читаем в центральных журналах. Вспомним «Историю гранитов реки Алман» или «Новый вид синего папилио в алманских степях». Скрывая свою любимую работу, он создал себе лабораторию, которую мы и обнаружили совместно с охрангруппой.

На основании имеющихся у нас материалов я заверяю вас, что Головнин — труженик науки, человек большой честности, но немного эксцентрик. Из списка заподозренных его следует вычеркнуть раз и навсегда.

—       Товарищ Язин, — послышался металлический голос из диктофона, — к генералу Долгову курьер с пакетом. Позволите войти?

—        Пожалуйста.

Лейтенант вручил генералу письмо.

—          Товарищ Язин, — обратился Долгов, — это для вас.

И генерал хитро прищурился. Взяв пакет из пергаментной бумаги, Язин быстро пробежал скупые строчки.

—          За это большое спасибо, — улыбнулся он и продолжал доклад:

—          Собрав группу для ареста Волкова, я упустил важную вещь: на случай исчезновения бакенщика и для поисков его в воде требовался специальный радиолокатор. Мой недосмотр восполнили люди из Управления госбезопасности. Они вместе с водолазами стерегли Волкова ниже бухты и не только стерегли, но и прощупывали воду специальным радаром.

И вот поздно ночью, после пожара на заимке, радар обнаружил в воде какой-то предмет, медленно двигавшийся вдоль берега. Нетрудно, предположить, что это был человек, в кислородной маске. На него бросился водолаз Клестов. Но тот ловким ударом перерезал дыхательную рубку на шлеме Клестова. Однако водолаз, захлёбываясь водой, всё же обеими руками вцепился в неизвестного. Подводная схватка была замечена в тот же радар, и на помощь кинулся второй водолаз.

Неизвестный оказался Волковым.

При крупных шпионах, как правило, бывает яд, оружие, деньги. Вот почему Волкова обезвредили, засунув ему в рот кляп, связав ноги и надев наручники. То, что эти меры были необходимы, подтвердил обыск, давший больше, чем мы могли ожидать.

Обыск Волкова мы поручили группе специалистов, куда входили врач, рентгенолог, оператор с Узом. Я прочту результаты обыска:

«В большой бородавке, обнаруженной в правой подмышечной ямке, замаскирована ампула с вотулином. Под эмалитовой коронкой нижнего зуба найдена вторая ампула с вотулином, достаточная для умерщвления нескольких десятков человек.

Из аппендицитного шрама извлечён золотой стержень в 70 граммов. Едва различимые шрамы в паховой области обеих ног вскрыты оперативным путём под местным наркозом. Извлечено 4 бриллианта чистейшей воды...»

Язин прервал чтение, достал из стола небольшую коричневую коробку и высыпал на стол драгоценные камни. Отражённый свет тотчас же забегал в их гранях, играя тысячами горячих разноцветных искр.

Язин продолжал:

—           Только после этого обыска мы знаем, что Волков обезврежен, хотя я лично ожидаю от него ещё каких-нибудь сюрпризов. С ним в камере три человека для охраны и  наблюдения. После недавней операции Волков ещё не совсем здоров, но полагаю, что мы коротко допросим его сейчас.

Сначала сообщу, что найдено в тайниках в ножках стола бакенщика. Прежде всего эти две рации в карманных часах. Точно такие, какая изъята у Будина при аресте. Код для шифрованных передач. Небольшой прибор неизвестного назначения, который изучают эксперты. Многократно уже фигурировавшие перчатки из «парагумми».

И, наконец, некоторые подробности о Волкове. Данные беру из картотеки БОРа. Настоящая фамилия — Лайт Аристократ, сын бригадирного генерала, профессиональный разведчик, владеет семью языками, которые начал изучать с пелёнок. В своё время он выкрал в Германии чертежи «невидимых линкоров», сфотографировал в Англии беспромаховую зенитку. «Неуловимый Лайт», как он известен за границей — один из немногих награждённых Орденом Чёрной Волчицы. За свою жизнь Лайт убил не один десяток людей, если даже не одну сотню. Он много раз умирал под разными фамилиями в Египте, Китае, Иране, Афганистане, Германии, чтобы потом воскресать с повышением в звании и вновь браться за очередную операцию. «Золотой 105», «Великий Лайт», «Лоуренс 20 века» — таковы те напыщенные прозвища, которые длинным шлейфом тянутся за ним по свету. И хотя сейчас эта птица поймана, она ещё бьётся, и с ней будет много хлопот.

Язин обратился к генералу Долгову:

—     Товарищ генерал, допросим?

—      Надо допросить.

—       Ввести Волкова!

Через несколько минут фельдшер и медсестра в белых халатах вкатили больничное кресло. В нём сидел Волков — широкий, загорелый человек с крепкой шеей, наголо бритый. Нависшие брови, выгоревшие и почти смыкавшиеся с ресницами, придавали ему сумрачный вид. Не поворачивая головы, он обводил глазами присутствующих, запоминая лица и приметы, изредка двигая при этом левой рукой. Человека в парике и маскировочных очках он не удостоил взглядом.

— Фамилия и год рождения?

—         Дваэ Джемсон Лайт, — сильным голосом ответил Волков, совершенно спокойно, будто он разговаривал с кем-нибудь из своих подчинённых, — 1910-й.

—         Национальность?

—         Англо-сакс.

—         Звание?

—         Полковник.

—         Как попали в Советский Союз?

—         По маршруту: Япония, Корея, Маньчжурия, Амур.

—         Где именно на Амуре?

—         Это военная тайна, — нахмурился Волков.

—         Профессия?

—         Офицер Второго управления.

—         Цель приезда в СССР?

—         Кругосветное путешествие.

—         Вы прибыли по визе?

—         Для граждан моей страны мир открыт всюду.

—         Кто ваш руководитель?

—         Вы не имеете права допрашивать меня! — вспылил Волков.

—         Сколько у вас подчинённых в СССР?

—         Запросите «Многоугольник».

—         Нежин ваш человек?

—         Такого я не знаю.

Волков опёрся о кресло левой рукой, пытаясь привстать, и раздражённо закричал:

—          Ваши врачи пытают меня! По какому закону меня, гражданина великой страны, обрили наголо?! Вырвали мне зуб! Вскрыли шов аппендицита! Сделали операцию ног! Это пытка медициной! Правительство уже знает с моём задержании и заявит протест!

—         На вашей голове, полковник Лайт, были интересные цифры, — спокойно парировал Язин. — А в вашем зубе — страшный яд. Скажите, у всех людей вашей профессии такие змеиные зубы?

—        Это инквизиция! — не останавливался Лайт. — Прошу освободить меня! Даю 24 часа! Иначе строжайший протест! Иначе моя страна объявит Советам войну!

—        Скажите, где плёнка фотографий главного журнала?

—        Я вас не понимаю.

—        Объясните, кто кричит по-шакальи?

—        Я сам.

—        Фамилия Синего Тарантула? — чуть громче спросил Язин и поднялся с кресла.

При этом имени Лайт, не дрогнув ни единым мускулом, ответил:

— Я вас не понимаю.

Достав из синей папки большую фотографию человека в светлом костюме, Язин поднёс её Волкову.

— Не этот ли человек Синий Тарантул?

Лайт молчал. Но его остекленевший взгляд красноречиво подтвердил, что Язин прав.

—    Полковник Лайт, я должен вас огорчить, — иронически сказал Язин, — группа Чёрного Лотоса находится в том же помещении, где сейчас остановились вы. И даже эта вещь у нас.

Язин показал пакет, который лейтенант доставил Долгову.

—    Полное поражение, господин полковник!

Лайт был совершенно ошеломлён. С его губ непроизвольно скатилось:

—    Как? Откуда?

Нажав кнопку диктофона, Язин приказал:

—   Вывести!

Лишь только кресло Волкова оказалось за дверью, Язин, не снимая очков и парика, сказал:

—    Наш доклад близится к концу. Будин, «105-й» уже были в этом кабинете. Быть может, допросим и Синего Тарантула?

—    Введите! — сорвалось у Пургина.

Полковник, видимо, возбуждённый допросом Лайта несколько громче обычного проговорил в диктофон:

—    Введите человека из шестого кабинета!

Никого из группы Чёрного Лотоса собравшиеся не ожидали с таким нетерпением и напряжённым вниманием. А когда открылась дверь и Синий Тарантул появился: на пороге, все застыли в неописуемом изумлении.

44. Сорванная маска

В кабинете стоял высокий тонкий человек. Чуть выставив одно плечо вперёд, он принял позу скромную и жалкую. Подобие испуганной улыбки-гримасы дрожало на его гладко выбритом красивом лице. Тёмно-синие глаза, однако, смотрели холодно и расчётливо. Руки были нервно напряжены — одна по шву, другая чуть впереди.

—    Чернов! — мог только вымолвить Пургин, совершенно растерявшись.

—    Чернов! — воскликнул Скопин, чувствуя, что земля уходит из-под его ног.

Даже громадный Берёзов смотрел на человека с синими глазами с нескрываемым интересом.

— Подойдите ближе!

Будто ступая по раскалённым плитам, Чернов сделал шаг, другой...

Воцарилось молчание. Кроме изумления и оторопи все ощущали физическую гадливость, с которой человек рассматривает обезвреженную опасную змею.

Чернов понимал, что стоит у позорного столба. Лице его помертвело.

—      Фамилия?

—      Чернов, — голос прозвучал глухо и невнятно.

—      Давно работаете в Главуране?

—      Третий год.

—      Когда познакомились с полковником Лайтом?

—      Это, видимо, Карамазов. Весной истекшего года.

—      Где?

—      За рекой.

—      Когда стали агентом и как?

Чернов слово в слово повторил то, что сказал на предварительном допросе:

—        Я познакомился с ним за рекой. Мы выпили. Он предложил мне лёгкую работу и 10 тысяч рублей в месяц, не считая наградных. Я спросил: «Какая работа?» Он ответил: «Неважно. Требуется только согласие». Я отказался. Карамазов сказал: «Тогда вы умрёте!» — и насильно сделал мне укол. Тут же пояснил: «Противоядье только у меня. Без него умрёте. Если сообщите в ГБ, никогда не увидите меня. Это верная смерть», — и ушёл. Уже вечером у меня поднялась температура до 40. На второй день я горел, как в огне.

—        Вы сообщили тогда в госбезопасность?

—        Нет. Боялся, что лишусь противоядья.

—        Вы боялись смерти?

—        Да.

—        Дальше.

—        Вечером Карамазов позвонил: «Согласны или смерть?» Я едва держал трубку и согласился, но без денег. Ночью он был у меня и сделал второй укол, оставив 10 тысяч рублей.

—        С той поры вы и стали выполнять «лёгкую работу»?

—        Да.

—        Что это за работа?

—        Он спрашивал всё о Главуране, о людях, об атомных рудах, о цифрах...

—        Вы не думали заявить в органы?

—        Вначале думал, потом уж боялся.

—       Вы сообщили Карамазову-Лайту, как открывать двери в спецчасть?

—        Я.

—       Вы знаете, что Карамазов — полковник генштаба одной капиталистической страны?

—        Нет, — тут Чернов поднял глаза, но, увидев пристально-острый взгляд Пургина, снова потупился.

—        Почему вы решили убить Пургина?

—        Я не собирался этого делать.

—        Зачем вы послали Пургину три анонимных письма? Вот эти, — Язин достал из  синей папки голубые конверты.

—        Я не слал писем.

—        Установлено, что вы автор этих угроз. Не запирайтесь! — Язин чуть повысил голос.

—        Я не слал.

—        В часовом кармане ваших брюк обычно находится сахар. Это так?

—        Так, — нехотя согласился Чернов, не понимая, куда клонит человек в больших очках.

—        Опустите пальцы в часовой карман брюк! Вот так. А теперь посмотрите, есть ли на пальцах сахарная пыль?

Просунув два пальца в узкий карман брюк, предназначенный для часов, Чернов вытащил их, и всё ещё не понимая Язина, стал рассматривать белую пудру, приставшую к пальцам,

—    Когда вы, надев хирургические перчатки, писали письмо-угрозу, эта сахарная пыль продавила резину перчаток и дала отпечатки ваших пальцев на бумаге. — Вот эти, — и Язин показал Чернову снимок. — Приборы зафиксировали следы и точно воспроизвели отпечатки ваших пальцев. Взгляните! — и он протянул Чернову новый снимок.

Чернов искоса посмотрел на карточки.

—   Так зачем вы хотели убить Пургина вотулином?

При слове «вотулин» Чернов чуть съёжился.

—      Не бойтесь правды. Пургин жив, убийства не произошло.

Эти слова приободрили Чернова. Собравшись с мыслями, он хрипло сказал:

—       Мне было страшно. Я взял много денег, выдал много тайн. Каждый день мне было страшно. «Расстрел, расстрел», — говорил мне кто-то. «Расстрел, расстрел», — снились сны. И когда новые люди стали ходить по этажу, когда майор один раз, капитан два раза зашли в мой кабинет, я понял: «Скоро расстрел. Их послал Пургин». Тогда я решил: «Надо напугать их всех! Лишь тогда они бросят искать. Напугать и только смертью! Карамазов дал мне ампулу, плоскую, как бритва, сказал: «На пятерых хватит». Её я и приспособил.

—        Как вы отправили третье письмо в срок, находясь уже в камере?

—        Первые два письма я отправил в один день. Одно — почтой, второе — подбросив у вахтёра, чтобы страшнее было. «Но всё может быть», — думал я, и третье письмо просил кинуть на другой лень уборщицу Нину. Она малограмотна.

—        Вы знали свою кличку «Синий Тарантул»?

—        Знал.

—        Вывести! — распорядился Язин и вернулся к докладу.

—        Поясняю ещё, что полковник Лайт в «Многоугольнике» занимает кабинет № 105, отсюда и его псевдоним. Думаю, что вы простили мне оперативный приём с мнимым убийством Чернова. Но это толкнуло Лайта пойти на ряд чрезвычайных шагов и помочь нашим поискам. Так, после исчезновения Чернова, Лайт был вынужден дать повышенную нагрузку второму своему агенту в Главуране. Материалы по нему в этой папке. Но надо прямо сказать, что полный состав Чёрного Лотоса нам пока не известен, и впереди ещё много работы, чтобы выловить всю группу.

Вы можете спросить: «Почему Лайт назвал своих агентов словом: «Тарантул», прибавляя к нему тот или иной цвет?» По данным БОРа, объяснение таково: всю работу Лайт вёл, пользуясь только агентурой из предателей, и в нём укоренилось презрение к людям этого сорта. И чем большей хитростью отличался агент, тем, очевидно, ниже было его моральное падение. Таких он именовал словом «Тарантул». Чернова он окрестил «Синим» по цвету глаз.

—        И, наконец, о самом главном. Всех, конечно, беспокоит, где плёнка?

Если плёнка ушла за границу, то наши поиски ничего не стоят.

Язин сделал паузу.

—        Могу, однако, обрадовать вас, друзья! Плёнка находится в этой металлической коробке, — и открыв пакет, доставленный генералу Долгову, Язин извлёк из него небольшой металлический цилиндр, величиной с катушку ниток.

—        Должен признаться, что люди генерала Долгова обошли на этот раз работников БОРа. Генерал направил водолазов для чрезвычайных поисков во время операции на Верхнем Камыше. На месте, где задержан Лайт, началось обследование каждого квадратного сантиметра дна. О результатах лучше меня расскажет [лакуна]. Позвольте, товарищ генерал, прочитать?

—        Надо ознакомить людей, — улыбнулся Долгов.

Начальник группы водолазов писал:

«Товарищ генерал, обшарили [лакуна] каждый миллиметр. Никакого результата. Но [лакуна] начале так полагали, поэтому захватили [лакуна] давай копать со дна землю и песок да просеивать грунт [лакуна] попалась баночка. Вскрыв её, нашли плёнку [лакуна] шлём, а поиски, на всякий случай, продолжаем.

                                В.Ростовцев»

—        Итак, товарищи, — закончил Язин, — попытка врага пробраться в Главуран ликвидирована. Дело «Серого замка» пополняет наш опыт борьбы против иностранных разведок, которые хотят проникнуть в оборонные тайны Союза.

И сдержанно улыбнувшись, Язин вышел из-за стола.