По лезвию бритвы

( Низкий город - 1 )

Дэниел Полански

Ригус — блистательная столица могущественной империи. Низкий город — зловонное гетто, рассадник порока, в котором среди мусора цивилизации обитают отбросы общества. Но все живущие в Империи помнят о Черном доме, где расположена самая могущественная карающая сила планеты.

Когда-то Смотритель был лучшим сыщиком Черного дома, агентом элитного подразделения. Теперь же он один из обитателей Низкого города, преступник и наркоман, не щадящий никого, кто стоит на его пути.

Однако когда в столице начинаются ритуальные убийства, похищающие у жертв не только жизнь, но и душу, а из пустоты между мирами, из самого сердца бездны, появляется таинственное чудовище, именно Смотрителю придется противостоять Злу…

Дэниел Полански

«По лезвию бритвы»

Моим родителям посвящается

1

В первые дни Великой войны, в битвах при Апре и Ивесе, я научился прогонять дремоту морганием глаз. Привычка была насущной необходимостью, ибо любители крепко поспать имели все шансы ощутить на себе гостеприимство дренского диверсанта с траншейным ножом. Пожалуй, эту подробность моего прошлого я опущу, принимая во внимание все прочие обстоятельства. Положение вещей редко требует восприятия всеми органами чувств, и в целом мир кажется гораздо лучше, если видишь его только в приглушенных тонах.

Взять хотя бы комнату, где я проживал, — конура, видеть которую лучше всего в полудреме или хмельном исступлении. Лучи позднего осеннего солнца просачивались сквозь пыльное окно, выставляя и без того убогую обстановку в еще более неприглядном свете. Даже по моим достаточно скромным меркам комната была мусорной свалкой. Из мебели — только старый посудный шкаф, побитый по углам стол, пара стульев да простая кровать. Стены и пол покрывал слой въевшейся грязи. Мочился я в судно, а мусор выбрасывал прямо на улицу.

Жизнь Низкого города била ключом. Старые торговки рыбой оглашали улицы визгливыми криками, пытаясь сбыть дневной улов грузчикам, несущим поклажу на север, в сторону Старого города. На рынке, в нескольких кварталах к востоку, купцы отпускали посредникам неполновесный товар за порченые медяки, а чуть дальше, на Светлой улице, беспризорники подкарауливали неосторожных толстосумов и аристократов, нечаянно забредших в эту часть города. На углах улиц и в переулках мальчишки-зазывалы вторили старым рыботорговкам, хотя кричали тише и назначали более высокую цену. Измученные шлюхи, что вышли в раннюю смену, тащились по мостовым, подзывая прохожих вялыми взмахами рук в надежде заработать на дневную выпивку. Опасные люди в основном еще спали, держа вложенные в ножны клинки у постели. Но по-настоящему опасные люди уже давно поднялись, взявшись с новыми силами за перья и учетные книги.

Схватив с пола карманное зеркальце, я повернул его к себе в вытянутой руке. Даже при наилучших обстоятельствах, надушенный и с маникюром, я похож на урода. Одутловатый нос висел под огромными глазами, рот — словно косая рана, оставленная ножом. Дополнением моему природному очарованию служило скопление шрамов, которые посрамили бы мазохиста. Рубец нездорового цвета бежал вверх по щеке в том месте, где меня зацепил осколок артиллерийского снаряда, едва не сразив насмерть. Рваная мочка левого уха напоминала об уличной драке, в которой я занял второе место.

Пузырек амброзии на ветхом деревянном столе с искушением пожелал мне доброго утра. Я выдернул пробку и втянул аромат. Приторно-сладкие испарения заполнили ноздри, принеся с собой знакомое жужжание в ушах. Я взболтал бутылочку — наполовину пустая, ее содержимое быстро заканчивалось. Надев рубашку и башмаки, я достал из-под кровати свою заплечную сумку и спустился по лестнице навстречу позднему утру.

В «Пьяном графе» было тихо в эти часы, и посреди пустого зала за барной стойкой заметно выделялась громадная фигура Верзилы Адольфуса, моего партнера, с которым мы вместе владели трактиром, и трактирщика по совместительству. Несмотря на высокий рост — а он был на голову выше моих шести футов, — бочкообразное тело Адольфуса было до того обширным, что на первый взгляд производило впечатление исключительной тучности, однако при более близком рассмотрении полнота моего компаньона оказывалась гармонией жира и мускул. Адольфус был уродлив еще до того, как дренская стрела лишила его левого глаза, так что и черная повязка, закрывшая пустую глазницу, и грубый шрам на рябой щеке ничуть не улучшили положения. Через свое уродство и медленный пристальный взгляд Верзила мог показаться бездумным убийцей и полным болваном, и, хотя он не был ни тем ни другим, внушаемое им впечатление заставляло посетителей заведения вести себя благоразумно в его присутствии.

Когда я вошел в зал, Адольфус намывал барную стойку, жалуясь на несправедливости времени одному из самых рассудительных завсегдатаев нашего заведения. Обычное занятие, когда мало работы. Я протиснулся между стойкой и рядом стульев и уселся на самое чистое место.

Адольфус был слишком увлечен решением стоящих перед народом проблем, чтобы позволить банальной вежливости прервать его монолог, и в качестве приветствия он лишь удостоил меня небрежным кивком.

— И ты, конечно, согласишься со мной, что его светлость потерпел полный провал на посту верховного канцлера. Уж лучше бы снова отправлял на виселицу смутьянов, как Исполнитель Королевского правосудия, по крайней мере, эта задача ему по зубам.

— Если честно, не пойму, о чем ты толкуешь, Адольфус, — ответил я. — Всякому известно, что наши правители столь же мудры, как и честны. И кстати, не слишком ли я припозднился для тарелки яичницы?

Адольфус повернул голову к кухне и проревел:

— Женщина! Яичницу! — С этими словами он снова повернулся к своему полутрезвому собеседнику поневоле. — Пять лет я отдал Короне, пять лет и свой глаз. — Адольфус любил упомянуть в обычной беседе о полученном ранении, очевидно исходя из того убеждения, что оно было недостаточно заметно для окружающих. — Пять лет по горло в дерьме и грязи, пять лет банкиры и аристократы богатели на пролитой мною крови. Ползолотого в месяц не так уж много за пять лет войны, но я его заслужил, и будь я проклят, если позволю им забыть об этом. — Трактирщик швырнул тряпку на стойку и указал на меня своим похожим на сардельку пальцем в ожидании одобрения. — Кстати, и ты заслужил его, дружище. Что-то ты слишком спокоен для человека, забытого королевой и страной.

Что я мог бы ответить на это? Верховный канцлер все равно будет поступать по-своему, и никакие громкие речи одноглазого ветерана-копейщика не переубедят его. Я уклончиво проворчал. Аделина, в противоположность своему мужу-гиганту тихая и невысокая, вышла из кухни и с застенчивой улыбкой поднесла мне блюдо с яичницей. Приняв тарелку, я улыбнулся в ответ. Адольфус продолжал разглагольствовать, но я не обращал на него внимания и принялся за еду. Десять с половиной лет мы оставались друзьями, потому что я прощал ему его словоохотливость, а он извинял мне мою неразговорчивость.

Силы возвращались ко мне. Нервы постепенно крепли, зрение становилось острее. Я закинул в рот кусок обжаренного черного хлеба и обдумал свои планы на предстоящий день. Надо было навестить своего человека в таможне — тот еще две недели назад обещал сделать чистые документы, но до сих пор не сдержал слова. Затем, как обычно, нужно обойти перекупщиков, что брали у меня товар, теневых барменов и временных торговцев, зазывал и толкачей. А вечером предстояло еще заглянуть на вечеринку на Корских высотах — я обещал Йансею Рифмачу, что зайду перед его выступлением.

Тем временем пьянчужка у стойки воспользовался шансом прервать поток невразумительного светского злословия:

— Не слышно ли каких новостей о малышке?

Мы с Верзилой обменялись удрученными взглядами.

— От гвардейцев нет никакого толку, — ответил Адольфус и вновь принялся драить прилавок.

Три дня назад дочь портового грузчика исчезла, в последний раз ее видели в переулке по соседству с домом. С тех пор Маленькая Тара сделалась чем-то вроде знаменитости среди жителей Низкого города. Гильдия рыбаков объявила награду тому, кто найдет девочку, в церкви Прачеты решили служить молебны за ее благополучие, и даже гвардейцы позабыли на время привычную апатию и принялись обходить дома и обыскивать колодцы. Однако девочку не нашли, а затеряться на семьдесят два часа в самом густонаселенном квартале Империи — чересчур долгий срок для малолетнего ребенка. Шакра даст, с девочкой все будет в порядке, только я не поставил бы на это даже не назначенного мне ползолотого в месяц.

Упоминание о потерянном ребенке каким-то чудесным образом заставило Адольфуса замолчать. Покончив в тишине с завтраком, я отодвинул тарелку и поднялся.

— Если будут какие-то вести — я вернусь после заката.

Адольфус на прощание помахал мне рукой.

Покинув трактир, я тут же окунулся в полуденную круговерть улиц и первым делом направился к городской гавани, что расположена в восточной части Низкого города. В квартале от «Графа» я ненадолго остановился и, подперев стенку, начал с серьезным видом скручивать сигарету, когда внезапно заметил пять с половиной футов Малыша Мака, сутенера и отъявленного головореза. Его карие глаза над старыми побледневшими шрамами пристально глядели на меня; одежда, от широкополой шляпы до серебряной рукояти рапиры, была безукоризненна, как всегда. Он вытянулся во весь рост с видом, сочетавшим в себе одновременно физическую угрозу и глубокое безразличие.

За годы, прошедшие с тех пор, как он поселился у нас в квартале, Мак сумел расчистить для себя маленькую территорию с помощью искусства обращаться с клинком и безграничной преданности своих шлюх, каждая из которых была влюблена в него, точно мать в своего первенца. Мне часто казалось, что во всем Низком городе не сыскать более простой и легкой работы, чем у него. Можно было подумать, будто его задача по большей части сводилась только к тому, чтобы не допустить кровопролития между своими работницами, готовыми поубивать друг друга, лишь бы заслужить симпатию патрона. Хотя хмурое выражение его лица вряд ли внушило бы вам такое мнение. Мы с Маком водили знакомство с тех самых пор, как он открыл дело, обменивались информацией и время от времени оказывали друг другу услуги.

— Мак.

— Смотритель. — Он предложил мне сигарету.

Запалив спичку о свой ремень, я прикурил.

— Как твои девчонки? — поинтересовался я.

Высыпав табаку из кисета, Мак начал скручивать себе новую сигарету.

— Исчезновение ребенка переполошило их, как цыплят. Рыжая Энни ныла полночи, не давая никому спать, пока Ефимия не приласкала ее кнутом.

— Какие они у тебя ранимые. — Я вынул из сумки приготовленный для Мака сверток с товаром и украдкой передал ему в руку. — Есть новости о Вонючке Эдди? — Я напомнил Маку об одном из его соперников, которого неделю назад вытурили из Низкого города.

— Работает в двух шагах от головной управы и думает, что ему за это ничего не будет? Эдди слишком глуп, чтобы жить. Готов биться об заклад — ему не дожить до конца зимы.

Одной рукой Мак докрутил сигарету, другой — сунул сверток в задний карман.

— Я бы так не сказал, — возразил я.

С глумливой усмешкой Мак взял сигарету в рот. Мы курировали отправку товара с нашего участка.

— Уже получил новые пропуска? — спросил он.

— Как раз иду повидать своего человека. Скоро достану что-нибудь и тебе.

Он буркнул в ответ нечто похожее на согласие, и я повернулся, чтобы уйти.

— Тебе следует знать, что ребята Заячьей Губы торгуют к востоку от канала. — Мак затянулся сигаретой и пустил в чистое небо ряд ровных колец. — На прошлой неделе девчонки несколько раз видели его людей.

— Я слышал. Будь осторожен, Мак.

И он снова принял угрожающий вид.

Остаток дня я провел, разнося товар и бегая по разным мелким делам. Мой человек из таможни наконец сподобился сделать для меня пропуска, однако, учитывая скорость, с которой развивалось его пристрастие к амброзии, оказанная им услуга могла стать последней.

Я управился с делами только к началу вечера и остановился у любимого уличного лотка, чтобы взять горшочек говядины в соусе чили. Мне надо было еще успеть повидаться с Йансеем до его выхода на сцену. В тот вечер он выступал перед какими-то напыщенными аристократами неподалеку от Старого города, а туда нужно было еще добраться. Так что я пошел переулками, чтобы выиграть время, как вдруг увидел нечто такое, что заставило меня задержаться. Я остановился так резко, что едва не оступился и не упал.

Свидание с Рифмачом теперь могло подождать. Передо мной лежало тело ребенка, страшно изуродованное и завернутое в простыню, которая стала мокрой от крови.

Все как будто говорило о том, что я нашел Маленькую Тару.

Остатки ужина пришлось выбросить в сточную канаву. Аппетит вдруг куда-то пропал.

2

Я быстро оценил ситуацию. Крысы в Низком городе водились в неимоверном количестве, но тело ребенка пока оставалось нетронутым, стало быть, девочка пролежала недолго. Я присел и опустил ладонь на крошечную детскую грудь — холодная. По всей вероятности, ребенка выбросили на улицу уже мертвым. Наклонившись чуть ближе, я смог лучше разглядеть увечья, нанесенные девочке ее мучителем, и с содроганием немедленно отпрянул назад, почуяв при этом необычный запах. Тело источало не удушливо-сладковатое зловоние гниющей плоти, а какой-то резкий алхимический аромат, от которого у меня запершило в горле.

Я вернулся на главную улицу и подозвал двух мальчишек, что неподалеку сидели без дела под навесом. Среди людей низкого сословия мое имя имеет небольшой вес, потому оба пострела тут же подбежали ко мне, явно рассчитывая, что я предложу им некое выгодное дельце. Они были рады воспользоваться таким случаем. Вручив медную монету мальчишке, более глупому на вид, я отправил его на поиски стражника. Как только малой исчез за углом, я повернулся к тому, что остался со мной.

Я поставляю девок и разбавленное пиво половине гвардейцев Низкого города, так что с ними обычно не возникает трудностей. Однако убийство подобного сорта потребует от сыщика большей бдительности, и подозрения могут пасть на меня, если он окажется глуп. Мне следовало избавиться от товара.

Бледнокожий мальчонка уставился на меня глубоко посаженными темно-карими глазами. Как и большинство уличной детворы, он был полукровкой, черты трех коренных народностей Ригуна смешались в нем с чертами безвестного числа прочих иноземных рас. Даже по меркам беспризорников мальчишка был неимоверно тощим, лохмотья едва скрывали выступы его костлявых плеч и локтей.

— Знаешь меня?

— Ты Смотритель.

— Знаешь, где трактир «Пьяный граф»?

Мальчуган ответил кивком, его глаза стали шире, но по-прежнему светились ясным, бесхитростным взором. Я протянул ему свою сумку.

— Отнеси это туда и передай циклопу за стойкой. Скажи ему, что он должен тебе серебреник.

Мальчишка потянулся за сумкой, и я схватил его пальцами за тонкую шею.

— Я знаю всех шлюх, карманников, нарков и каждую улицу Низкого города. И я запомнил твое лицо. Если по возвращении я не найду там свою сумку, то разыщу тебя. Уяснил? — Я ослабил хватку.

Мальчик не испугался.

— Я человек слова, — ответил он.

Его голос поразил меня своей холодной уверенностью. Я выбрал того, кого надо.

— Тогда вперед. — Я передал ему сумку, и мальчишка в мгновение ока исчез за углом.

Я вернулся назад в переулок и выкурил сигарету, дожидаясь блюстителей порядка. Они объявились позже, чем я предполагал, учитывая серьезность ситуации. Как же все-таки неприятно убеждаться в очередной раз, что стражи закона не заслуживают даже того невысокого мнения, которое у тебя сложилось о них. Я успел выкурить две сигареты, прежде чем появился первый мальчишка, притащив за собой двух гвардейцев.

Об этой парочке я имел смутное представление. Один из них был новичком, прослужив в силах правопорядка всего полгода, хотя второго я много лет прикармливал взятками. Теперь оставалось только проверить, чего стоили мои старания, если дело начнет принимать крутой оборот.

— Привет, Венделл. — Я протянул ему руку. — Рад нашей встрече, даже несмотря на такие скверные обстоятельства.

Венделл энергично потряс мне руку.

— Я тоже, — ответил он. — Я всю дорогу надеялся, что мальчишка водит меня за нос.

Мне ни о чем не пришлось говорить. Венделл опустился на колени у тела, полы камзола упали на грязную землю. Молодой напарник за его спиной заметно побледнел, явно намереваясь изрыгнуть рвоту. Взглянув на него через плечо, Венделл с укоризной прикрикнул:

— Эй, возьми себя в руки. Ты же гвардеец. Прояви-ка немного мужества. — Он снова повернулся к мертвому телу, будто не зная, что предпринять. — Похоже, надо посылать за агентом, — произнес он, как бы спрашивая меня.

— Думаю, ты прав, — согласился я.

— Беги назад в управу, — велел Венделл напарнику. — Скажи, чтобы послали за обморознем. Лучше даже за двумя.

Гвардейцы следят за соблюдением городских обычаев и законности, когда им не платят, чтобы смотрели в другую сторону, но расследование тяжких преступлений не совсем по их части. Если убийца не стоит над своей жертвой с окровавленным ножом в руке, пользы от гвардейцев бывает мало. В случае когда преступление совершено против лица с положением, дело передается агенту Короны, официально назначенному отправлять королевское правосудие. Обморозни, морозильники или серые дьяволы — зовите их как угодно, только обязательно склоняйте пониже голову, когда они проходят мимо, и немедленно отвечайте на их вопросы, ибо обморозни не бестолковые стражники, и во всех силах правопорядка опаснее неграмотного агента может быть только сведущий агент. Мертвое тело, обнаруженное в Низком городе, редко удостаивается внимания с их стороны — а число убийств у нас поистине баснословно, — однако в данном случае дело касалось не утопшего в луже пьяницы и не зарезанного ножом нарка. Ради такого случая пришлют агента.

Прошло еще несколько минут, и на место преступления прибыл отряд гвардейцев. Некоторые из них начали обходить соседние улицы. Остальные обступили с важным видом мертвое тельце. Вряд ли можно было назвать их действия эффективными, но мне не хватало духу сказать им об этом.

Наконец, то ли устав от ожидания, то ли желая произвести впечатление на вновь прибывших, Венделл решился попробовать свои силы в следственном деле.

— Наверно, еретик какой-нибудь, — изрек он, почесывая двойной подбородок. — Шел через порт в Кирен-город, увидал девчушку, ну и… — Он резко рассек воздух рукой.

— Да, я слышал, такое случается сплошь и рядом, — согласился с ним его коллега с глуповатым лицом, источающим яд, и тяжелым дыханием. — Или островитянин. Сам знаешь, какие они.

Венделл глубокомысленно кивнул. Он, разумеется, об этом знал.

Я слышал, что в некоторых новейших лечебницах для душевнобольных врачи сажали умалишенных и дураков от рождения за тупую работу, поручая пришивать на ткань горы пуговиц, поскольку однообразный труд действует как бальзам на их поврежденный разум. И порой мне кажется, что и гвардия задумана как продолжение такой практики, но в гораздо большем масштабе, как продуманная социальная программа, смысл которой в том, чтобы создать у служащих низкого ранга иллюзию важности.

И все же, ради блага самих пациентов, разрушать ее было бы несправедливо. Будто пораженные внезапной догадкой, Венделл и его подручный впали в молчание.

Канун осени прогнал остатки дневного света за горизонт. Гул честного торга, насколько подобная вещь существует в Низком городе, сменился гнетущей тишиной. В доходных домах по соседству разводили огонь, и дым горящих поленьев почти заслонил уродство мертвого тела. Я скрутил новую сигарету.

Вы можете почувствовать их прибытие прежде, чем увидите их: плотные людские массы Низкого города разбегаются с их пути, словно обломки и мусор, смытые наводнением. Пара мгновений — и вы уже можете различить их в толпе. Обморозни гордятся единообразием своей амуниции, и каждый из них — универсальный солдат малого воинства, что контролирует город и большую часть государства. Бледно-серый плащ с воротником, поднятым к серой широкополой шляпе. Короткий, с серебряной рукоятью меч на ремне — одновременно чудо искусства и совершенное орудие смерти. Темный полупрозрачный камушек в оправе из серебра на шейной цепочке — Око Короны, символ их законных полномочий. Каждый дюйм — воплощение порядка, сжатый кулак в бархатной перчатке.

И хотя я никогда не говорил об этом вслух, хотя даже самая мысль об этом была мне противна, признаюсь: мне страшно хотелось еще раз надеть эту чертову форму.

Криспин узнал меня, хотя нас разделял почти квартал. Заметив меня, он тотчас нахмурился, но шагу не сбавил. Пять лет не оставили на нем почти никаких отпечатков. Тот же благородный взгляд буравил меня из-под полы серой шляпы, все та же прямая осанка — свидетельство юности, проведенной в танцевальных классах и на уроках этикета. Темные волосы утратили былое великолепие, но орлиный, изогнутый нос по-прежнему возвещал о долгой родословной своего хозяина каждому, кто осмеливался смотреть на него. Я знал, что Криспин клянет судьбу за то, что на месте преступления оказался именно я, как и я сожалел о том, что вызвали именно его.

Второго агента я не признал, должно быть, новенький. У него был такой же длинный и заносчивый нос, как у Криспина, но волосы были настолько светлые, что издали казались белыми. В остальном, пожалуй, лишь эта серебристая шевелюра и отличала его от самого обычного агента Короны: подозрительный, но не проницательный взгляд голубых глаз, крепкие мускулы под одеждой, внушающие опасение, если, конечно, вы не знаете, чего от него ожидать.

Оба агента остановились в начале переулка. Взор Криспина промчался по месту преступления, ненадолго задержался на прикрытом трупе и упал на Венделла, который внимательно ждал распоряжений, стараясь изо всех сил изобразить выражение, приличествующее королевскому стражу закона.

— Гвардеец, — произнес Криспин, подзывая его резким кивком.

Второй агент, я все еще не знал его имени, пока не сказал ни слова и только стоял, плотно скрестив на груди руки и кривя губы в некоторое подобие ухмылки. Уделив должное внимание протоколу, Криспин обратился ко мне:

— Ты нашел ее?

— Сорок минут назад, но до этого она уже пролежала здесь какое-то время. Убийца кинул ее тело сюда после того, как закончил с ней.

Криспин медленно обошел место преступления. Чуть дальше по переулку стоял заброшенный дом, и Криспин задержался возле его двери, положив на нее руку.

— Думаешь, он вышел из этой двери?

— Необязательно. Такое крошечное тело легко можно спрятать — достаточно маленькой корзины или пустого пивного бочонка. На закате здесь мало прохожих. Можно выкинуть и спокойно продолжить свой путь.

— Дело синдиката?

— Ты сам прекрасно все знаешь. На плантациях Букирры за невинного ребенка дают пятьсот золотых. Ни один работорговец не станет лишать себя дохода. Если бы это преступление совершили они, то нашли бы более подходящий способ избавиться от трупа.

Уважение, проявленное незнакомцу в лохмотьях, напарнику Криспина показалось явно чрезмерным. Он приблизился к нам, сгорая от надменности, которая передалась ему вместе с врожденным чувством превосходства, упроченным обладанием публичной властью.

— Кто этот человек? — спросил он. — При каких обстоятельствах обнаружил тело? Что он тут делал? — Агент взглянул на меня с глумливой ухмылкой.

Должен сказать, он знал, что такое насмешка. Несмотря на свою прозаичность, она не из числа тех выражений, что в совершенстве даются каждому. Но я оставил ее без внимания, и он обратился к Венделлу:

— Вы нашли у него что-нибудь? Что показал обыск?

— Господин офицер… — начал Венделл, моментально позабыв о своем низкогородском говоре. — Судя по тому, что он заявил о трупе, мы подумали… то есть… — Венделл утер нос тыльной стороной пухлой руки и дал четкий ответ: — Мы не обыскивали его, господин офицер.

— Так-то гвардейцы проводят расследование? Подозреваемый стоит возле трупа ребенка, а вы, значит, ведете с ним задушевные беседы прямо над телом? Выполняйте свои обязанности и обыщите этого человека!

Бледное лицо Венделла раскраснелось. Пожав плечами, он с выражением извинения двинулся вперед, чтобы обшарить меня.

— В этом нет необходимости, агент Гискард, — вмешался Криспин. — Этот человек… бывший коллега. Он вне подозрений.

— Могу заверить вас только в этом. Агент Гискард, кажется? Непременно, агент Гискард, обыщите меня. Никогда нельзя быть ни в чем уверенным полностью. Кто сказал, что я не похищал девочку, не насиловал и не пытал ее, не выкинул тело на улицу, часок подождал, а потом вызвал гвардейцев? — (Физиономия Гискарда немного порозовела, необычно контрастируя с цветом его волос.) — Довольно умно, не правда ли? Полагаю, такая изобретательность скорее типична для людей вашего сословия.

Гискард сжал руку в кулак. Я подавил усмешку.

Криспин встал между нами и начал давать распоряжения.

— Прекратить. У нас полно работы. Агент Гискард, возвращайтесь в Черный дом и велите прислать гадателя-скрайера. И если вы поспешите, то, возможно, он еще успеет что-нибудь обнаружить. Остальным оцепить место преступления. Через десять минут здесь будет полсотни горожан, а я не хочу, чтобы они затоптали улики. И, во имя милости Шакры, один из вас должен разыскать родителей несчастного ребенка.

Гискард сверкнул в меня беспомощным взглядом и удалился. Вытряхнув табаку из кисета, я начал скручивать новую сигарету.

— Новый партнер весьма полезен. Чей он племянник?

— Графа Гренвика, — чуть улыбнувшись, ответил Криспин.

— Рад видеть, что ничего не меняется.

— Он не настолько плох, как кажется. Ты спровоцировал его сам.

— Его было легко спровоцировать.

— Когда-то ты сам был таким.

В этом Криспин, возможно, был прав. Годы смягчили меня, или, по крайней мере, мне хотелось так думать. Я предложил сигарету своему бывшему напарнику.

— Бросил — стало трудно дышать.

Я зажал сигарету в зубах. Годы дружбы пролегли между нами шатким мостком.

— Если что-нибудь узнаешь, обращайся прямо ко мне. Сам ничего не предпринимай, — сказал Криспин тоном, похожим на нечто среднее между просьбой и приказанием.

— Я не расследую преступления, Криспин, потому что я не агент. — Я чиркнул спичкой о стену и прикурил. — Ты позаботился об этом.

— Ты позаботился об этом сам. Я только наблюдал за твоим падением.

Моя задержка в пути чересчур затянулась.

— Труп издавал странный запах, — вспомнил я. — Теперь он, наверное, уже испарился, но стоит проверить. — Мне трудно было заставить себя пожелать ему в этом удачи.

Когда я покидал переулок, толпа зевак уже начала собираться, человеческое несчастье всегда популярное зрелище. Поднялся ветер. Я плотнее укутался в куртку и прибавил шагу.

3

Я вернулся в трактир «Пьяный граф». Закончилась трудовая неделя, и торговля там шла полным ходом, приветствия Адольфуса то и дело гулко отражались от стен. Я протиснулся сквозь плотные ряды завсегдатаев и занял место у стойки. Адольфус наполнил бокал пивом и передал его мне, наклонившись поближе.

— Мальчишка принес твой пакет. Я отнес его тебе в комнату.

Я почему-то не сомневался, что малец выполнит поручение.

Изуродованное лицо Адольфуса имело смущенный вид.

— Он рассказал о том, что ты нашел.

Я сделал маленький глоток пива.

— Если хочешь поговорить…

— Не хочу.

Пиво было густым и темным, и я выпил еще с полдюжины глотков, силясь выкинуть из головы воспоминания о переломанных руках и кровоподтеках на бледной коже. Вокруг меня бушевала толпа фабричных рабочих, закончивших трудовую смену, и местных гуляк, искавших себе развлечения на ночь. Наше совместное дело всегда напоминало мне о том, почему я стал совладельцем, однако веселая толпа босяков, глотающих дешевое пойло, была мне не по нутру.

Я опустошил свою кружку и встал из-за стойки.

Отодвинув посетителя в сторону, Адольфус подошел ко мне.

— Уходишь?

Я утвердительно буркнул. Должно быть, вид моего лица предвещал драку, поскольку Адольфус положил мне на плечо свою могучую лапу, когда я повернулся, чтобы уйти, и добавил:

— Тебе нужен нож? Или напарник?

Я покачал головой, и Адольфус только пожал плечами и вернулся к разговору с клиентами.

Я собирался нанести визит Танкреду с тех пор, как полмесяца назад заметил, что его толкачи сбывают сон-траву на моей территории. Танкред, прозванный за свою внешность Заячьей Губой, был мелким дельцом, которому удалось занять некоторое положение путем омерзительной комбинации подлости, насилия и коварства. Однако он не смог бы удерживать завоеванную позицию дольше нескольких сезонов. Он будет недоплачивать своим ребятам, или попытается хитростью уменьшить долю гвардейцев, или встанет на пути синдиката и умрет с кинжалом в брюхе где-нибудь в глухом переулке. И я даже не видел особой нужды торопить его встречу с Той, Которая Ожидает За Пределами Всего Сущего, но в нашем деле ошибки недопустимы. Торговать на моей территории означало бросить мне вызов, и по всем правилам этикета мне полагалось дать на него ответ.

Заячья Губа оттяпал себе небольшой кусок земли к западу от канала, возле Изворота, и руководил действиями своей шайки из второсортного кабака, жалкой дыры под названием «Кровавая девственница». Танкред извлекал барыши в основном из того, что сбывал змия в мелкую розницу да выколачивал из окрестных торговцев жалкие суммы под предлогом защиты. На такое не позарились бы ребята из синдиката, считая занятия подобного сорта либо мелочью, либо мерзостью, о которую не стоит и руки марать. Путь до его поганого заведения был долог, зато у меня появилось время выветрить из головы хмель. Я сходил к себе за пузырьком амброзии и двинулся в путь.

В западной части Низкого города царило спокойствие, купцы разошлись по домам, и ночная жизнь переместилась южнее, к причалам, так что я прошагал с десяток кварталов до канала почти в одиночестве. В час позднего вечера обветшалый Бюстовый мост смотрелся зловеще, его мраморные рельефы стали неразличимы от времени и бытового вандализма. Оббитые руки каменных Дэвов скорчились в мольбе к небесам, тонкие черты лиц стерлись, превратив их в физиономии с выпуклыми глазами и раскрытыми ртами. Под мостом размеренно и спокойно текли воды реки Андела, величественно унося с собой в море городские отходы. Я продолжил свой путь и остановился у входа в здание неопределенного вида в полумиле к западу от моста.

Со второго этажа дома доносился шум. Я втянул в ноздри пары амброзии, сделал еще один вдох, и еще, и еще, пока склянка не опустела, и в голове не зашумело так, будто рой пчел загудел возле ушей. Разбив пузырек о стену, я помчался по лестнице, перескакивая через ступеньку.

«Кровавая девственница» принадлежала к числу тех притонов, покидая которые немедленно возникает желание хорошенько отмыть щелоком кожу, — по сравнению с ним атмосфера «Графа» казалась великосветским чаепитием при королевском дворе. Факелы бросали тусклый свет на убогую обстановку внутренних помещений, нескольких комнат под трухлявой деревянной крышей, которые Заячья Губа сдавал по часам вместе с командой печального вида шлюх. Последние, словно каторжные, вырабатывали по две нормы, и даже при скудости освещения было ясно, что женщины обречены на длительное служение своему ремеслу.

Оценив ситуацию сквозь отверстие в стене, служившее окном, я подозвал взмахом руки одну из подавальщиц.

— Ты знаешь, кто я? — спросил я у нее. Служанка с вытянутым лицом и коричневатыми волосами кивнула в ответ, посматривая на меня тупым и безмятежным взглядом раскосых глаз. — Принеси-ка мне что-нибудь, куда не плевали, и доложи своему хозяину, что я здесь. — Я кинул ей медяк, и утомленная трудами служанка медленно удалилась.

Я дышал резкими, отрывистыми глотками и плотно прижимал кулаки к телу, чтобы не дать рукам задрожать. Я с подозрением озирался на посетителей и размышлял о том, как хорошо спланированный поджог заведения мог бы поспособствовать облагораживанию округи.

Через несколько минут служанка вернулась с большой кружкой пива.

— Хозяин скоро будет, — сообщила она.

Пиво было сильно разбавленным. Я с трудом проталкивал его в горло, стараясь не думать об убитом ребенке.

Дверь у дальней стены отворилась, Заячья Губа и двое его ребят вышли в зал. Танкред получил верное прозвище: глубокая щербина на его лице разделяла губы ровно посередине, и даже густая борода не могла скрыть этот природный недостаток. Помимо этой подробности, я мало что о нем знал. Когда-то он завоевал репутацию жесткого человека, но, по-моему, это ужасное впечатление скорее внушалось людям его увечностью.

Двое его спутников выглядели грубыми и тупыми — пара дешевых уличных забияк, которыми Танкред так любил себя окружать. Первого, которого все называли Пауком, я знал — наполовину островитянин, пухлый коротышка с подпорченным зрением от частых стычек с гвардейцами. В прошлые времена он вместе с ватагой второразрядных речных крыс нападал ночами на торговые баркасы и драпал с награбленным добром. Второго я никогда раньше не видел, но его рябое лицо и скверный запах свидетельствовали о низком происхождении так же явно, как и о его окружении и выборе поприща. Я допускал, что оба они были вооружены, хотя я заметил оружие только у Паука — кинжал отвратительного вида, заткнутый за ремень.

Они обступили меня с трех сторон.

— Привет, Танкред, — начал я. — Есть хорошие новости?

Он ухмыльнулся в ответ, хотя трудно было сказать наверняка, что это усмешка — мешал разрез на губе.

— Слышал, что у твоих людей возникли трудности с компасом, — продолжил я.

Теперь у меня не осталось сомнения в том, что он ухмыляется.

— Какие еще трудности, Смотритель? Что ты этим хочешь сказать?

— Танкред, канал служит границей между нашими владениями. Тебе известно, что такое канал. Это та большущая канава к востоку отсюда, наполненная водой.

Танкред улыбнулся, и разрез между его верхней губой и носом растянулся, обнажив гнилые десны.

— Граница?

— В нашем деле, Танкред, важно помнить о своих обязательствах. И если у тебя возникают трудности, то, возможно, пора подыскать занятие более подходящее твоим природным талантам. Из тебя вышла бы замечательная хористка.

— У тебя колючий язык, — огрызнулся он.

— А у тебя змеиный, но мы такие, какими нас создал Творец. Правда, я здесь не затем, чтобы обсуждать теологию. В данный момент меня больше занимает география. Так, может, все-таки ты напомнишь мне, где проходит наша граница?

Заячья Губа отошел на шаг, его парни придвинулись ближе ко мне.

— Сдается мне, пора перекроить нашу карту, — ответил он. — Не знаю, какие у тебя дела с синдикатами, и мне наплевать на твою дружбу с гвардией, только у тебя кишка тонка, чтобы удержать свой участок. Насколько могу судить, ты независимый делец, а в наше время для независимого частника не осталось места.

Он продолжал говорить, подзадоривая себя к надвигавшейся стычке, но я едва слышал его сквозь шум в голове. Да и детали его монолога не имели большого значения. Я пришел сюда не ради дискуссий, и Танкред вывел свою шайку не для переговоров.

Звон в ушах ослаб, как только Танкред закончил выдвигать свой ультиматум. Паук положил ладонь на рукоять кинжала. Безымянный головорез прищелкнул языком в зубастой ухмылке. Почему-то эти двое вообразили себе, что справиться со мной будет легко, и я сгорал от желания разочаровать их.

Допив остатки пива, я бросил кружку на пол левой рукой. Звон осколков отвлек внимание Паука, и я резко ударил его кулаком, втопив его нос в его глупую физиономию. Прежде чем напарник Паука успел вынуть оружие, я обхватил его руками за плечи и вылетел вместе с ним в открытое окно за его спиной.

Полсекунды я не слышал ничего, кроме потока ветра и бешеного биения своего сердца. Потом мы грохнулись на землю, и я всем своим весом в сто восемьдесят фунтов придавил тело противника, окунув его лицом в грязь. Глухой треск дал понять, что от падения бугай сломал себе несколько ребер. Я скатился с него и поднялся на ноги. Во мраке улицы луна казалась ослепительно-яркой. Я глубоко втягивал воздух, чувствуя, что с головы сочится кровь. Парень с рябым лицом попытался привстать, но я ударил его ногой по голове. Он простонал и перестал шевелиться.

Я смутно сознавал, что в результате падения повредил себе лодыжку, но был еще слишком взвинчен, чтобы чувствовать боль. Надо было спешить и завершить дело прежде, чем мое тело начнет стонать от причиненного ему вреда.

Когда я снова вошел в «Девственницу», Паук, с разбитым в кровь носом и кинжалом в руке, уже стремительно спускался по лестнице. Он огрызнулся и отчаянно накинулся на меня — явная глупость с его стороны, но Паук относился к числу людей, которых приводит в ярость малейшая боль. Я ринулся вперед и бросился ему под ноги, ударив его плечом по коленям, и Паук покатился вниз по ступеням. Обернувшись назад с намерением довершить дело, я увидел белый осколок кости, торчащий из руки Паука у запястья, и понял, что дальнейшее применение силы бессмысленно. Паук поддерживал поврежденную руку и визжал, точно новорожденный младенец.

Наверху большинство посетителей заведения жались к стенам в ожидании исхода драки. Пока я был занят внизу, Танкред обзавелся тяжелой деревянной дубинкой и теперь воинственно постукивал ею по растопыренной пятерне. Его увечное лицо скривилось в злобную маску смерти, по рукояти дубинки бежала длинная полоса углублений под пальцы, но в глазах был заметен испуг, и я знал, что легко совладаю с ним.

Я нырнул вниз, и деревянная палица просвистела над моей головой, затем я ударил его кулаком в брюхо. Танкред зашатался и попятился назад, тяжело дыша и беспомощно размахивая дубинкой. Со второго броска я схватил его за запястье и яростно скрутил руку, подтягивая его к себе. Танкред взвыл от боли и выронил оружие. Я поймал его взгляд. Рваные губы Танкреда дрожали от злобы, и я сокрушил его мощным ударом, от которого у Танкреда подогнулись колени.

Он лежал у моих ног и жалобно скулил. Небольшая толпа зевак сверлила меня застывшими взглядами: раздутые от пьянки носы и тупые миндалевидные глаза, зверинец рожденных в близкородственном браке уродцев, дышащих через рот пропойц и прочей швали. Меня так и подмывало схватить дубину Танкреда и обрушиться на них, поколотить эти бестолковые головы — трах-трах-трах, — пропитать древесину их кровью. Я сдержался, сказав себе, что мое желание вызвано только парами амброзии. Пора было с этим кончать, но не так быстро. Довершить дело следовало театрально. Мне хотелось, чтобы это отребье разнесло молву о том, что они видели здесь.

Я подтащил безвольное тело Танкреда к соседнему столу и растянул одну его руку на деревянной столешнице. Прижав к ней его ладонь своей левой рукой, я крепко схватился правой за его мизинец.

— Где наша граница? — спрашивал я, загибая назад его палец до хруста.

Танкред скулил, но молчал.

— Где проходит граница? — продолжал я, ломая следующий палец. Танкред залился слезами, с трудом глотал воздух и едва не лишился способности говорить. Но ему стоило попытаться. Я загнул еще один палец. — Вторая рука пока осталась у тебя целой и невредимой! — рассмеялся я. Не знаю, было ли это действием разыгранной пьесы. — Где наша граница?

— Канал! — провизжал Танкред. — Граница идет по каналу!

Только его стенания нарушали молчание зала. Наслаждаясь моментом, я повернулся к зрителям и продолжил речь негромким голосом. Достаточно было, чтобы мои слова слышали первые ряды публики.

— Ваша деятельность заканчивается у канала. Забудете об этом снова — и по нему поплывут ваши тела.

Оттянув Танкреду последний палец, я отпустил его. Танкред рухнул под стол, я развернулся и медленно зашагал к выходу. Паук скорчился у подножия лестницы и, когда я проходил мимо, отвел взгляд.

Пройдя несколько кварталов к востоку от убежища Танкреда, я остановился возле уличной стены и оперся о нее рукой. Амброзия выветрилась, и меня долго рвало, пока, едва дыша, я не сполз вниз по стене, в грязь и рвоту. Некоторое время я стоял там на коленях, дожидаясь, пока пульс не придет в норму. По дороге к дому нога разболелась, и мне пришлось купить костыль у одного из мнимых уличных калек, чтобы как-то проковылять остаток пути.

4

Я проснулся с головной болью и опухшей лодыжкой, точно поденщик с рыболовецкой шхуны за десять золотых в час. Я попытался встать, но в глазах замерцали круги, а желудок возвестил о готовности исполнить на бис вчерашнее представление, так что я снова присел на кровать. Силы небесные! Скоро совсем пропаду, если больше ни разу не вдохну аромата амброзии.

Поток солнечного света, бивший в мое окно, означал, что часы давно пробили полдень. Я всегда придерживался того мнения, что если пропустил утреннюю зарю, то можешь оставаться в постели до вечера, однако у меня были еще дела. Я привел себя в вертикальное положение, затем оделся и спустился вниз.

Как обычно, я занял место у стойки. Адольфус забыл надеть повязку на глаз, и прорезь в его башке взглянула на меня с укоризной.

— Для яичницы слишком поздно. Даже не проси, — (Я подозревал, что час пополудни — довольно позднее время для завтрака, и горько сожалел о том, что мои подозрения подтвердились.) — Мальчишка, который приходил вчера вечером, уже три часа ждет, когда ты проснешься.

— Кофе хотя бы есть? И где именно мой юный друг?

— Кофе нет, а мальчишка в углу.

Я обернулся и увидел, как подросток, с которым мы познакомились прошлым вечером, отделился от дальней стены. Похоже, он обладал особым талантом оставаться незамеченным, или же просто мое похмелье было сильнее, чем я представлял.

— Я бы не стал слоняться попусту под твоей дверью пол-утра, — сказал я. — Чего тебе нужно?

— Работу.

По крайней мере, он был прямолинеен и краток — само по себе это уже кое-что. У меня раскалывалась голова, и я напрягал извилины, пытаясь сообразить, где раздобыть себе завтрак.

— И чем же ты можешь мне быть полезен?

— Я мог бы выполнять ваши поручения. Как прошлым вечером.

— Похоже, ты решил, что я часто натыкаюсь на трупы пропавших детей. Только то, что произошло вчера, — редкий случай. Боюсь, я не смогу позволить себе содержать постоянного работника, который будет сидеть и ждать, когда такое снова случится. — Мое возражение, казалось, мало поколебало его намерения. — Чем, по-твоему, я занимаюсь?

Мальчишка лукаво улыбнулся, словно он совершил какую-то гадость и теперь был рад случаю признаться мне в этом.

— Вы держите в своих руках весь Низкий город, — ответил он.

О, каким сладким было это местечко!

— Гвардия могла бы с этим поспорить, — парировал я.

Малец фыркнул. Надо сказать, не без оснований.

— У меня была долгая ночь. Я не в духе обсуждать этот бред. Скройся с глаз моих.

— Я могу быть на посылках, передавать вести, все, что потребуется. Я знаю все улицы как свои пять пальцев, я умею драться, и никто не увидит меня, если только я этого не захочу.

— Послушай, шкет, это работа для одного. И если бы я и решил завести помощника, то первым делом нашел бы такого, у кого яйца отвисли.

Оскорбление едва ли смутило его. Он слыхал выражения и похлеще, уж это наверняка.

— Разве вчера я не справился? — ответил он.

— Вчера ты прошел шесть кварталов и не подвел меня. Я мог бы этому научить любую собаку, и мне не пришлось бы ей даже платить.

— Тогда дайте мне новое поручение.

— Я задам тебе хорошую трепку, если ты не слиняешь отсюда, — ответил я и изобразил рукой жест, словно намереваясь отвесить ему оплеуху.

Судя по реакции мальчика, угроза не произвела на него впечатления.

— Клянусь Заблудшим, ты маленькая надоедливая бестия. — Спуск по лестнице разбудил дикую боль в лодыжке, и вся эта болтовня лишь усиливала агонию пустого желудка. Я порылся в кармане и вынул оттуда серебреник. — Живо отправляйся на рынок и принеси мне два красных апельсина, миску абрикосов, моток веревки, кошель для монет и нож для подрезки деревьев. И если я не получу назад полсеребреника сдачи, значит, ты или плут, или слишком туп для того, чтобы суметь выторговать справедливую цену.

Мальчишка умчался с такой прытью, что я было засомневался, запомнил ли он все, о чем я просил. В этом подростке было что-то особенное, отчего я не рискнул бы поставить против него. Я развернулся и принялся ждать свой завтрак, но вскоре мое внимание привлекла хмурая верхушка каланчи Адольфуса.

— Хочешь что-то сказать?

— Не знал, что тебе нужен напарник.

— А чего ты хотел от меня? Чтобы я надавал ему тумаков? — Я медленно растирал двумя пальцами виски. — Есть новости?

— Через несколько часов начнутся похороны Тары у церкви Прачеты. Думаю, ты не пойдешь?

— Думаешь неправильно. Есть еще что-нибудь интересное?

— Ходят слухи о твоей встрече с Заячьей Губой, если ты спрашиваешь об этом.

— Об этом, об этом.

— Тогда я все сказал.

Именно в эту минуту мой мозг словно решил, что настало самое время вырваться из многолетнего заточения, и начал яростно, хотя и безуспешно, пробиваться наружу. Аделина издали заметила мои мучения и поставила на огонь котелок с кофе.

Меня отпаивали второй чашкой темного и сладкого напитка, когда вернулся мальчишка. Он водрузил мешок с покупками на прилавок и положил рядом сдачу.

— Осталось семь медяков, — сказал я. — Что ты забыл купить?

— Я принес все, что вы просили. — Он не то чтобы улыбался, однако линия его губ заметно приподнялась. — Я стащил нож.

— Так ты карманник? Мои поздравления. Подходящая компания. — Я вынул из мешка апельсин и начал чистить его. — У кого брал фрукты, у Сары или у Ефета-островитянина?

— У Ефета. У Сары наполовину гнилье.

Я съел одну дольку плода.

— Кто у него сегодня в помощниках, сын или дочь?

— Дочь. Сына уже несколько недель нет в городе.

— Какого цвета у нее сегодня рубашка?

— Она сегодня в серой фуфайке, — последовал ответ после непродолжительной заминки. Полуулыбка мальчишки вернулась. — Но вы бы все равно не узнали, говорю ли я правду, потому что вы еще не выходили сегодня на улицу.

— Я бы узнал, лжешь ты мне или нет. — Прикончив апельсин, я бросил кожуру на прилавок и ткнул сорванца двумя пальцами в грудь. — Я всегда все узнаю.

Он кивнул, не сводя с меня глаз.

Я сгреб мелочь в кошель, который мальчишка купил для меня, и соблазнительно держал его в руке перед собой.

— У тебя есть имя? — спросил я.

— Ребята зовут меня Воробьем.

— Считай это остатком недельной платы. — Я бросил ему кошель. — Потрать часть денег на новую рубаху, а то ты похож на пугало. И будь вечером тут. Возможно, ты мне понадобишься для дела.

Мальчишка принял свое повышение без ответа и проявления чувств, будто оно и вовсе не имело для него значения.

— И прекрати воровать, — добавил я. — Если работаешь на меня, значит, не тянешь из бюджета соседей.

— Что значит «тянуть из бюджета»?

— В данном смысле — не воровать. — Я кивнул головой на выход. — Пошел, — (Мальчонка направился к двери, хотя и без особой спешки. Я вытащил из мешка второй апельсин. Лицо Адольфуса вновь приняло хмурое выражение.) — Хочешь мне что-то сказать?

Он покачал головой и снова принялся намывать стаканы, что остались с прошлого вечера.

— Ты такой же притворщик, как подушка из камня. Выкладывай, что у тебя на уме, или прекрати метать в меня колючие взгляды.

— Ты же не плотник, — ответил он.

— Тогда какого черта мне понадобился этот нож для подрезки деревьев? — спросил я, помахивая инструментом. Грубые губы Адольфуса продолжали кривиться. — Ты прав, я не плотник.

— И не кузнец.

— Кто бы в этом сомневался.

Адольфус резко поставил большую пивную кружку, вспышка гнева напомнила мне случай в Апре, когда эти громадные руки расплющили череп дренца с такой легкостью, с которой я раздавил бы яйцо, кровь и мозги фонтаном выплеснулись наружу.

— И если ты не плотник и не кузнец, тогда какого дьявола тебе брать мальчишку в ученики?

Последнюю фразу Адольфус выпалил в меня с изрядным количеством слюны.

Пустота в том месте, где когда-то у него сидел глаз, давала ему несправедливое преимущество, и я потерял контакт.

— Я не осуждаю тебя за твое ремесло, — сказал он. — Но оно не из тех, которым следует обучать ребенка.

— Что дурного в том, что он принес мне завтрак?

Адольфус недоверчиво пожал плечами.

Разделавшись со вторым апельсином, я принялся за абрикосы в относительной тишине.

Ужасно, когда Адольфус не в духе. Меня это огорчает. Отчасти оттого, что всякий раз, когда с ним это случается, требуются усилия половины города, чтобы улучшить ему настроение, но главным образом оттого, что просто противно смотреть на то, как киснет здоровый бугай.

— У тебя сегодня поганое настроение, — начал я.

— Ребенок, — ответил он.

Он явно подразумевал не того, который только что вышел за дверь.

— Мир болен, и это не первое тому свидетельство.

— Кто станет стараться ради ребенка?

— Гвардия займется расследованием, — ответил я, хотя и сам понимал, какое это слабое утешение.

— Гвардия не смогла бы отыскать и шлюху в борделе.

— Они призвали на помощь Корону. Двух расфуфыренных агентов. Послали даже за гадателями. Что-нибудь найдут.

— Ребенок-то может рассчитывать на правосудие, но душа ее никогда не обретет покоя.

Единственный глаз Адольфуса задержался на мне. На этот раз я не отвел взгляда.

— Это не мои трудности, — сказал я.

— Ты позволишь мучителю девочки спокойно разгуливать по земле? — Следы скитанского говора у Адольфуса проявлялись сильнее во времена его меланхолии. — Дышать нашим воздухом, отравлять воду в наших колодцах?

— Он где-то рядом? Дай-ка его сюда, я найду что-нибудь тяжелое и проломлю ему башку.

— Ты мог бы начать его поиски.

Я выплюнул абрикосовую косточку на пол.

— А кто сказал, что я теперь нарушаю законы?

— Смейся, смейся. Шути, прикидывайся дурачком. — Адольфус снова грохнул кулаком по прилавку, сотрясая толстые деревянные доски. — Только я знаю, почему вчера вечером ты ушел, и помню, как я тащил тебя с поля у Гискана, когда все уносили ноги, и небо дышало смертью, — (Доски стойки пришли в равновесие.) — Не притворяйся, будто тебя это не волнует.

Трудность со старыми друзьями состоит в том, что они помнят о том, о чем сам предпочитаешь забыть. Разумеется, я не обязан был сидеть здесь и предаваться воспоминаниям прошлого. Последний абрикос исчез у меня во рту.

— У меня еще есть дела. Выброси эту чушь из головы и накорми мальчишку ужином, если вернется.

Внезапное окончание нашей ссоры лишило гиганта сил, гнев потух, единственный глаз потускнел, лицо осунулось. Когда я покидал трактир, он бессмысленно протирал тряпкой прилавок, едва сдерживая слезы.

5

Из «Графа» я вышел в подавленном настроении. Обычно я рассчитываю получить от Адольфуса заряд утренней бодрости, и теперь мне не хватало ее, чтобы быть во всеоружии. Да и погода стояла скверная, и я уже начинал жалеть, что не остался верным своему принципу и не провел остаток дня в постели, покуривая сон-траву. Радовало только то, что день клонился к концу.

Неожиданная находка прошлого вечера помешала моим намерениям навестить Рифмача, и мне требовалось загладить вину. Он, конечно, простил бы мне мое отсутствие, причина которого, вероятно, была ему уже известна, но все же нам надо было поговорить. В такое время Рифмач обычно либо давал представление в порту, либо репетировал у себя на чердаке, в доме матери. Его мамаша имела привычку сводить меня с женщинами своей округи, поэтому я решил поискать Йансея сначала на пристани и поковылял в том направлении. Боль в ноге не желала оставить меня в покое, как и похмелье.

Йансей, возможно самый талантливый музыкант в Низком городе, был, кроме того, и чертовски полезным знакомым. Я подружился с ним в свою бытность агентом. Рифмач тогда был членом труппы островитян, вместе с которыми выступал на балах придворных и аристократов. Однажды я спас его от ареста, и взамен он стал снабжать меня информацией: передавать грязные подробности, сплетни, негласные разговоры. Хотя он никогда ни на кого не доносил. Однако позднее мы начали двигаться в противоположных направлениях по лестнице успеха, и в наши дни его таланты пользовались спросом в самых изысканных кругах столицы. Его уши по-прежнему были открыты для меня, хотя цели, к которым я прилагал его дарования, изменились.

Ирония судьбы, которую понимали мы оба.

Я нашел его у западного причала. В окружении горстки равнодушных слушателей он исполнял концерт для барабана кпанлого и декламировал стихи, за которые и получил свое прозвище. Несмотря на его таланты, я, признаться, не встречал уличного музыканта хуже, чем Йансей. Он не принимал заявок, выбирал малолюдные места и грубо обходился со зрителями. Обычно день проходил удачно, если ему удавалось заработать несколько медных монет — поистине скромная награда для человека его способностей. Впрочем, я никогда не видел его унылым, и мне думается, он находил удовольствие уже в том, что выставлял свои неземные таланты напоказ неблагодарной публике. В любом случае он получал достаточно серебра, ублажая своей игрой слух высшего света, чтобы не считаться с доходами от уличных концертов.

Я скрутил сигарету. Йансей не выносил, когда его прерывали посреди выступления, ни при каких обстоятельствах. Однажды мне пришлось оттаскивать его от одного придворного, который имел неосторожность засмеяться во время его концерта. Йансей отличался непредсказуемым правом, свойственным маленьким людям, тем особенным гневом, который вспыхивал так же быстро и яростно, как и угасал.

Пару минут спустя он закончил свой стих, и немногочисленная публика ответила ему слабыми аплодисментами. Посмеявшись над недостатком восхищения у слушателей, Йансей обратил свой взор на меня.

— Ба, Смотритель собственной персоной! Наконец удосужился навестить старого друга Йансея? — произнес он густым, сладкозвучным голосом.

— Обстоятельства задержали меня.

— Слышал. — Он печально покачал головой. — Скверное дело. Пойдешь на похороны?

— Нет.

— Ну а я иду, так что помоги мне собрать инструменты. — Йансей начал разбирать свой набор крошечных кожаных барабанов, убирая каждый из них в отдельный хлопчатобумажный мешочек. Я взял наименьший из барабанов и проделал с ним то же самое, одновременно вложив внутрь пайку товара, предназначенную для Рифмача. При обычных обстоятельствах Йансей, скорее всего, нанес бы какое-нибудь увечье человеку, опрометчиво решившему прикоснуться к его инструментам, однако Рифмач знал о моих намерениях и потому позволил мне это сделать, не говоря ни слова. — Твое отсутствие прошлым вечером огорчило аристократов.

— О, их печаль лежит тяжким грузом у меня на душе.

— Клянусь, ты потерял сон. Если желаешь наверстать упущенное, то можешь прийти в имение герцога Илладора во вторник вечером, около десяти.

— Ты же знаешь, как важно для меня мнение пэров. Полагаю, ты рассчитываешь получить как обычно?

— Если только у тебя нет желания добавить.

Такого желания у меня не имелось. Мы продолжали собирать инструменты в молчании, пока зрители не отошли достаточно далеко, чтобы не слышать нас.

— Говорят, ее нашел ты, — сказал Йансей.

— Правильно говорят.

— Тебя это не трогает?

— Пытаюсь не думать об этом.

Йансей сочувственно кивнул.

— Плохие дела. — Он закончил складывать инструменты в толстый холщовый мешок и закинул его на плечо. — Поговорим об этом позже. Хочу занять приличное место на площади. — Мы ударили кулаками. И он пошел прочь. — Не суетись.

Причалы практически обезлюдели. Привычные для этого времени дня толпы рабочих, торговцев и покупателей ушли на похороны, довольные возможностью пораньше закончить работу под предлогом участия в спектакле публичного траура. С уходом людей на гавань опустилось немое спокойствие, столь отличное от повседневной суеты этих мест. Убедившись, что никто не видит меня, я потянулся за пузырьком амброзии. Головная боль успокоилась, боль в ноге начала отступать. Я наблюдал за тем, как серое небо отражается от водной глади, и вспоминал тот день, когда стоял на пристани вместе с пятью тысячами других юношей, готовясь взойти на палубу военного корабля, что отправлялся в Гуллию. Тогда мне казалось, что униформа мне очень к лицу, а мой стальной шлем ярко блестел в лучах солнца.

Я решил выкурить сон-травы, но передумал. Раскисать и разводить сантименты никуда не годилось — действие травки часто только усиливает твои тревоги, вместо того чтобы притуплять их. Одиночество оказалось плохим лекарством, и ноги сами собой потащились на север, в сторону церкви. В конце концов и я как будто решился пойти на похороны.

К тому времени, когда я добрался до места, служба уже началась и площадь Щедрости была так плотно забита людьми, что едва был виден помост. Я обошел основную толпу, протиснулся в переулок, ведущий к площади, и уселся там на груду корзин. Я сидел слишком далеко, чтобы слышать слова первосвященника церкви Прачеты, но уверен, что говорил он очень красноречиво, — вам ни за что не достичь того жизненного положения, когда люди будут обсыпать вас золотом, если вы не умеете говорить красивые слова в нужный момент. А кроме того, поднялся ветер, и большинство пришедших все равно не слышали его речь. Поначалу они проталкивались вперед и напрягали слух, чтобы разобрать смысл слов. Когда это не помогало, они раздражались, дети тянулись к родителям, рабочие топали ногами, чтобы согреться.

На помосте, примерно в десяти шагах позади священника, сидела мать девочки. Несмотря на расстояние, я узнал женщину по выражению ее лица. Во время Войны я видел такое на лицах юношей, потерявших конечности, — выражение страдания от полученных ран, от которых они должны были умереть, но судьба пощадила их жизнь. Такое выражение со временем оседает, словно влажная штукатурка, постепенно въедаясь в кожу. И, глядя на нее, я подозревал, что несчастная женщина уже никогда не расстанется с этой маской печали, и однажды холодной ночью, когда тяжесть муки станет невыносимой, она не вскроет вены стальным ножом.

Священник достиг кульминационной части, или, во всяком случае, мне так показалось. Я по-прежнему ничего не слышал, однако его торжественные жесты и благоговейное бормотание толпы вроде бы указывали на приближение финала. Я попробовал прикурить сигарету, но ветер задувал огонь, и, уничтожив полдюжины спичек, я отказался от своего намерения. Такой вот выдался день.

Вскоре все кончилось: речь произнесена, молитвы исполнены. Первосвященник поднял над собой золоченый образ Прачеты и сошел с помоста, процессия с гробом двинулась следом за ним. Часть толпы присоединилась к процессии. Но большинство разошлись по домам. Все-таки на улице было холодно, а до кладбища путь неблизкий.

Подождав, пока толпа на площади поредеет, я поднялся с места. Во время речи священника, из которой не слышал ни слова, я решил нарушить свое добровольное отлучение и вернуться в Гнездо. Я хотел поговорить с Синим Журавлем.

Чертовы похороны. Чертова мать. Чертов ребенок.

6

Гнездо царит над Низким городом, как Шакра Перворожденный царит над Чинватом. Изумительно стройный столп, темно-голубой на фоне серых доходных домов и складов, устремленный в бесконечность. Не считая королевского дворца, с его хрустальными бастионами и широкими воротами, это самое необычайное строение в городе. Вот уже тридцать лет башня штурмует небосклон, являя разительный контраст окружающим ее трущобам. Казалось таким утешением иметь наглядное свидетельство того, что видишь еще не все, что можно увидеть, и где-то существует иная жизнь, не изгаженная зловонием и испражнениями. Так думал я в юности.

Надежда, разумеется, оказалась ложной, но в этом не виноват никто, кроме меня самого. Много воды утекло с тех пор, и башня давно перестала служить мне напоминанием о расточительных обещаниях. То были лишь глупые надежды несмышленого юноши.

Чтобы освободить место для площади Торжества, как теперь называлось пространство вокруг Гнезда, целый квартал сровняли с землей, но никто не возражал. Это случилось в мрачные годы после великого поветрия, когда население Низкого города сократилось до жалкой доли того, что было в прежние времена. На месте снесенных домов построили белокаменный лабиринт. Башню со всех сторон окружили причудливо-замысловатой паутиной стен, высота которых едва доходила до пояса, и любой, кто пожелал бы выставить себя идиотом, мог перебраться через них вскачь. В детстве я часами развлекался здесь игрой в кошки-мышки, прячась за рядами гранита или носясь на цыпочках вдоль стен.

Похоже, площадь оставалась единственным местом Низкого города, которое пока еще не изуродовали его обитатели. Несомненно, репутация Синего Журавля, как одного из величайших магов нашего государства, способствовала в какой-то мере обузданию вандализма, однако в действительности жители Низкого города все как один преклонялись перед своим покровителем и просто не потерпели бы осквернения его твердыни. В любом кабаке между каналом и портом грязные высказывания в адрес волшебника грозили вам по меньшей мере побоями, а то и ударом ножа под ребро. Синий Журавль был нашим кумиром, самой обожаемой личностью, ценимой превыше королевы и патриарха, вместе взятых. Он не скупился на благотворительность, поддерживая деньгами полдюжины сиротских приютов, и раздавал милостыню, радостно принимаемую благодарной публикой.

Я остановился перед домом моего старейшего друга и прикурил сигарету. Ветер немного стих, позволив мне это маленькое удовольствие. Пять лет я не виделся со своим наставником, чему имелись веские основания, и я пускал табачный дымок в прохладный воздух, складывая в стопку причины нашей разлуки, пока они не нависли над блажью, что привела меня в такую даль. Я мог бы еще положить конец этой глупости, вернуться в трактир «Пьяный граф», зажечь сон-траву и проспать до утра. Мысль о мягкой постели и разноцветном дымке угасла, едва я переступил порог первой арки, и ноги медленно понесли меня вперед вопреки моим собственным предчувствиям, на которые я, должно быть, в последнее время обращал мало внимания.

Я пробирался все дальше сквозь лабиринт, полузабытые воспоминания вели меня то вправо, то влево. Сигарета потухла, но мне не хватало сил запалить ее вновь, и я просто сунул окурок в карман своей куртки, чтобы не оставлять мусор во владениях Журавля.

Последний поворот — и я очутился у входа, перед очертаниями двери в высокой лазурной стене, без дверного молоточка и прочих приспособлений для доступа внутрь. В нише над дверью сидела горгулья из того же белого камня, что лабиринт, с выражением, похожим скорее на самодовольную улыбку, нежели на звериный оскал. Пробегали секунды. К счастью, вокруг меня не было свидетелей моей трусости. Наконец я решил, что не напрасно прошел лабиринт, и ударил дважды по двери.

— Приветствую тебя, молодой человек. — Голос, созданный Журавлем для своего привратника, плохо сочетался с его миссией, так как был мягче и дружелюбнее, чем можно было бы ожидать от уродливой твари. Ее каменные глаза медленно осмотрели меня сверху вниз. — Теперь, пожалуй, уже и не такой молодой. Хозяин предупрежден. Он примет тебя в верхней комнате башни. Мне дано распоряжение пропускать тебя в любое время.

Щель на фасаде начала раздвигаться, камни заскользили по камням. Морда горгульи скривилась в ухмылку — вовсе не такой уж пустяк для существа, изваянного из куска минерала.

— Хотя я начал уже сомневаться, что когда-нибудь доведется исполнить его, — добавила горгулья.

Не в первый раз я задавался вопросом о том, что в целом свете побудило Журавля наделить свое творение чувством сарказма, в коем человеческая раса не испытывала ни малейшего недостатка. Я вошел в башню, не получив ответа.

Нижний холл был небольшим, немногим шире платформы длинной винтовой лестницы, бегущей вверх до самого неба. Я начал подъем. Мой путь освещали расположенные на равном расстоянии друг от друга стенные фонари, ронявшие чистый белый свет. Я сделал остановку на полпути, чтобы перевести дух. В детстве восхождение давалось намного проще, и я бежал по крутым ступеням с легкостью, неизвестной заядлому курильщику, которым я стал. После передышки я продолжил подъем, с каждым новым шагом сопротивляясь сильному желанию повернуть назад.

Просторная гостиная занимала большую часть верхнего этажа Гнезда. Мебель была опрятной и строгой по стилю, ее малочисленность компенсировалась тонким изяществом отделки. Два широких больших кресла стояли напротив камина, встроенного в простенок, что отделял гостевое пространство от личных покоев Учителя. Внутреннее убранство, казалось, не менялось с тех пор, как я впервые побывал здесь, и непрошеные воспоминания зимних вечеров у огня и почти позабытого детства захлестнули мой разум.

Темная фигура Учителя стояла возле огромного стеклянного окна, обращенного на юго-восток, в сторону гавани. На такой высоте зловоние и шум Низкого города уступали место далекому бескрайнему океану.

Учитель повернулся ко мне и накрыл сухими ладонями мои руки. Я боялся взглянуть на него и хотел отвести глаза.

— Как давно это было, — произнес он.

Годы взяли свое. Синий Журавль всегда был сухопарым, тело его казалось слишком худым, чтобы поддерживать такой рост, редкие пучки белесых волос торчали на голове и тощем подбородке. И вместе с тем он всегда обладал некой чудесной энергией, которая будто маскировала истинный возраст. Теперь я едва мог бы его определить. Кожа, тонкая, словно бумага, обтянула кости, в глазах появился желтоватый оттенок. По крайней мере, не изменились его привычки в одежде: скромное платье того же ярко-синего цвета, как и все прочее в его цитадели.

— Приветствую вас, Магистр, — начал я. — Благодарю за то, что приняли меня без назначения встречи.

— Магистр? Так-то ты приветствуешь человека, который натирал тебе мазью оцарапанные коленки и варил шоколад, чтобы согреть?

Было очевидно, что слова давались ему нелегко.

— Я боялся, что проявлю непочтительность, если позволю себе прежние вольности.

Маг принял хмурое выражение и крепко скрестил на груди руки.

— Вижу, к тебе вернулась былая сдержанность. Даже в детские годы в тебе было больше гордости, чем у половины королевских придворных. Но не думай, будто я мог бы отречься от тебя. Даже после того, как ты ушел с королевской службы и… взялся за новое ремесло.

— Хотите сказать, после того, как меня лишили ранга и я начал торговать дурью на улице?

Старик вздохнул. Я все еще помнил, как он издавал этот звук, когда я приходил к нему с подбитым во время драки глазом или когда он понимал, что я играю с новой игрушкой, которую украл.

— Я положил годы, чтобы отбить у тебя эту привычку.

— Какую привычку?

— Привычку принимать все за оскорбление. Это признак дурного воспитания.

— Я действительно дурно воспитан.

— Мог бы больше поработать над тем, чтобы научиться скрывать это. — Маг улыбнулся, и я поймал себя на том, что делаю то же самое. — Ерунда, ты вернулся, и я ужасно рад тебя видеть, но не могу не спросить, чем обязан возвращению блудного сына? Разве что он не явился спустя целых пять лет лишь затем, чтобы справиться о моем здоровье?

В годы моего детства Журавль был моим благодетелем и покровителем, проявляя ко мне столько доброты и тепла, сколько мог принять самый дерзкий мальчишка Низкого города. Служа агентом, я часто обращался к нему за советом и помощью. Несмотря на прежнюю дружбу, новая просьба едва не застряла у меня в глотке.

— Мне нужна ваша помощь.

Его лицо напряглось. Естественная реакция на мольбу о помощи от человека, с которым маг не виделся полдесятка лет, и в особенности от человека, стоящего по ту сторону закона.

— И какая же тебе требуется от меня помощь?

— Я нашел Маленькую Тару, — ответил я, — и думал спросить, а вдруг вы разузнали что-нибудь о ней по своим каналам. Если есть какой-то магический способ, который мог бы помочь, я прошу вас сделать это, не ставя в известность ни Черный дом, ни соответствующее министерство.

Возможно, он предположил, что я обратился к нему ради денег или чего-нибудь незаконного. Во всяком случае, моя просьба не вернула ему привычного расположения духа, доброжелательного и чуточку озорного.

— Похоже, я неверно осведомлен о круге твоих новых обязанностей.

— Боюсь, я не совсем понимаю, что вы хотите этим сказать, — ответил я, хотя, конечно же, понимал его.

— Я попробую выразиться яснее. Каким именно образом поиски детоубийцы вписываются в границы твоих нынешних полномочий?

— Каким образом помощь преступнику вписывается в круг полномочий Первого мага королевства?

— Ха! Первый маг! — Журавль кашлянул в руку влажным и неприятным звуком. — Я не бывал при дворе с юбилея королевы. Даже не знаю, где теперь мои платья.

— Те, которые расшиты золотой нитью и стоят полгавани?

— Проклятые воротники натирали мне шею. — Синий Журавль залился смехом, и, поскольку день начал клониться к закату, лучи солнца упали на старого утомленного человека. — Сожалею, друг мой, но, боюсь, ничего не могу тебе предложить. Вчера вечером, узнав о преступлении, я послал весточку своему человеку в Министерстве магии. Мне ответили, что они дали поручение гадателю по стеклу, но усилия скрайера не принесли результата. И если они не смогли ничего узнать, сомневаюсь, что мне удастся достичь большего успеха.

— Как такое возможно? — удивился я. — Магический кристалл был замутнен?

— Полностью замести за собой следы смог бы лишь исключительно одаренный мастер своего дела. Во всем Ригусе наберется не более двух десятков магов, способных справиться с такой сложной задачей, и я не могу представить, кто из них мог бы совершить подобную гнусность.

— Сила не служит гарантией порядочности, чаще даже наоборот… но я согласен с вами в том, что маг с такими возможностями нашел бы более простой способ удовлетворения своих желаний, склонись они в том направлении. — Я почувствовал, как вновь заработали старые мускулы, пробуждаясь от долгих лет спячки. Прошло много времени с тех пор, как я занимался расследованием своего последнего дела. — Что, помимо магии, могло бы помешать вашему скрайеру обнаружить следы?

Взяв с каминной полки графин с зеленой жидкостью неприглядного вида, Журавль налил зелья в высокий бокал, что стоял рядом с графином.

— Мое лекарство для горла, — пояснил он и выпил жидкость одним быстрым глотком. — Если бы тело девочки очень тщательно вытерли или обработали каким-нибудь химикатом. Или если бы одежда, которая была на ней, соприкасалась бы с ее телом только короткое время, гадатель тоже не нашел бы следов. Это не моя сфера. Я не совсем уверен.

Запах, который я учуял на теле девочки, мог быть очистительным химикатом. Конечно, он мог означать массу других вещей, но хотя бы было уже от чего оттолкнуться.

— Для начала хотя бы что-то. — Собравшись с духом, чтобы развернуться и тронуться в обратный путь, я вдруг поймал себя на том, что не хочу уходить. Какая-то часть меня желала погрузиться в мягкое синее кресло, выпить чашку чая с моим старым учителем и поболтать о прожитых днях. — Благодарю за помощь. Очень признателен вам за то, что приняли меня. Я дам вам знать, если найду что-нибудь.

— Надеюсь, ты отыщешь человека, который совершил это, и надеюсь, это не последний твой визит. Я скучал по тебе… и неприятностям, которые ты приносил к моим дверям, точно приблудный кот с мертвым голубем в пасти.

Маг улыбнулся. Я тоже ответил ему улыбкой и двинулся к выходу, но неожиданно строгий голос старого наставника остановил меня:

— Селия хочет повидаться с тобой, пока ты не ушел. — Кажется, я все-таки вздрогнул при упоминании ее имени, хотя и старался держать себя в руках. — Она в оранжерее. Должно быть, ты не забыл дорогу.

Разумеется, не забыл.

— Как она? — поинтересовался я.

— Готовится к получению мага первого ранга через пару недель. Это большая честь.

Маг первого ранга — высшая степень, которую может получить маг. Высоким званием обладало лишь десятка два искуснейших чародеев королевства, каждый из которых отличился особыми заслугами перед страной либо оказал нужную услугу нужным людям. Журавль был абсолютно прав: получить такую высокую степень было подлинной честью, особенно в возрасте Селии. Но я спрашивал не о том.

— Как она поживает?

Журавль отвел глаза в сторону, и я получил тот единственный ответ, который хотел услышать.

— Хорошо, — сказал маг. — У нее все… хорошо.

Я спустился на этаж ниже и остановился перед дверью с мутным стеклом. Как ни велик был соблазн достать из-под куртки пузырек амброзии, я все же сдержался. Лучше сделать все быстро и на трезвую голову.

Оранжерея была прекрасна, как и все в Гнезде. Садовые растения, привезенные отовсюду из Тринадцати Земель, буйно росли в теплой и влажной среде, цветы различных оттенков добавляли живости однообразию стен из синего камня. Ярко-лиловые конусы королевских пальчиков выступали на фоне оранжевых метелок гусиных лапок, пышные гроздья цветов Дэвы наполняли своим ароматом все помещение, да и многие другие заморские растения процветали во влажном зное теплицы.

Селия слышала, как я вошел, но не оставила своего занятия, продолжая колдовать с филигранным серебряным кувшином в руке над маленьким папоротником в углу оранжереи. Голубое платье плотно натянулось на пояснице склоненной фигуры, приоткрыв бедра, но, как только Селия выпрямилась, оно легко опустилось до самых колен. Она повернулась ко мне, и я увидел ее лицо, такое знакомое, несмотря на годы разлуки, и мягкие каштановые волосы над карими миндалевидными глазами. Изгибы нежно-медовой шеи обнимало простенькое ожерелье, лакированный деревянный медальон на нитке, расписанный спереди киренскими буквами.

— Ты вернулся. — По ее тону я не мог разобрать, что она чувствует, рада ли нашей встрече. — Дай-ка взглянуть на тебя. — Она протянула руки к моему лицу, будто собираясь приласкать меня или дать мне пощечину. И то и другое было бы уместно. — Постарел, — произнесла она наконец, отдав предпочтение первой возможности, и ее пальцы прикоснулись к моей загрубевшей коже.

— Говорят, время берет свое, — ответил я.

Неумолимый бег времени иссушил мою душу и оставил следы на моем лице, однако Селии изменения пошли только на пользу.

— Да, так говорят. — Она улыбнулась, и я снова увидел в ней ту девушку, какой запомнил ее: тот же открытый и добрый взгляд, та же легкость, с которой она простила мое исчезновение, и тот же знакомый свет, который она излучала бессознательно и без раздумий. — После того как ты ушел из Черного дома, я каждый день бегала в «Пьяного графа», хотела увидеть тебя. Адольфус говорил, что тебя нет дома. И так продолжалось месяц. Потом я перестала искать с тобой встреч.

Я молчал, не желая вдаваться в объяснения ухода с королевской службы и своего исчезновения.

— Ты бросаешь нас на пять лет, пропадаешь бесследно, не сказав ни слова, даже не известив нас. — Казалось, Селия больше не сердится на меня, рана на ее сердце уже зажила, но остался заметный рубец. — И теперь ты даже не хочешь ничего объяснить?

— У меня были на это причины.

— Эти причины были нелепы.

— Возможно. Я принимаю множество нелепых решений.

— С этим я не буду спорить. — В ее словах была немалая доля правды. — Я очень рада видеть тебя, — наконец произнесла она, обдумывая каждое слово, словно хотела сказать что-то еще.

Я опустил глаза и уставился на свои башмаки. Но они не поведали мне ничего нового.

— Слышал, скоро тебя произведут в маги первого ранга. Мои поздравления.

— Я не уверена, что достойна такой чести. Не сомневаюсь, Учитель приложил все усилия, чтобы подмазать мое восхождение.

— Значит, теперь ты можешь разрушить любое творение архитектуры, если сочтешь его безобразным, и обратить непослушных слуг в грызунов?

Лицо Селии приняло натянутое выражение, которое я часто наблюдал у нее, когда девочкой она не могла понять шутку.

— Я приучала себя следовать по стопам Учителя и потому изучала предметы, в которых он преуспел: алхимию, защитную и лечебную магию. Учитель никогда не имел желания учить заклинания, с помощью которых можно наносить вред окружающим, и у меня даже в мыслях не было следовать теми путями, которых он предпочел избегать. Даже практика темных сторон Искусства требует от человека определенных качеств. Ни один из нас не способен на такое.

Каждый способен на все, что угодно, подумал я, но ничего не сказал.

— Он необыкновенный. Боюсь, в детстве мы едва ли это осознавали. Получить честь учиться у его стоп… — Селия положила крохотные ручки на грудь и покачала головой. — Понимаешь ли ты, что значат его обереги для этого города? Для этой страны? Сколько людей умерло от чумы? И сколько еще умерло бы, если бы его заклинания не защищали нас по сей день? До его открытий крематорий в летние месяцы приходилось топить круглые сутки только затем, чтобы не выбиваться из графика, — и это тогда, когда чума не достигла еще своего пика. Ну а когда красная лихорадка разразилась в полную силу, некому было даже собирать тела с улиц.

Воспоминание о тех событиях закралось мне в мозг. Мальчик шести-семи лет робко перешагивает через тела соседей, стараясь не наступать на их распростертые руки, и напрасно взывает о помощи.

— Я знаю, что значит для всех нас работа Учителя.

— Не знаешь. Боюсь, этого не понимает никто. Мы не представляем себе, сколько погибло людей в Низком городе, среди островитян и портовых рабочих. В тех санитарных условиях, что были прежде, могла вымереть треть населения, половина и даже больше. Благодаря Учителю мы выиграли Войну. Без него не осталось бы достаточно живых мужчин, чтобы собрать нужное войско. — Ее глаза благоговейно поднялись кверху. — Мы всегда будем перед ним в неоплатном долгу.

Когда я ничего не ответил, она слегка покраснела и смутилась.

— Ну вот, по твоей милости я начала снова. — Ее непринужденная улыбка обнажила тонкую паутинку морщин на коже, морщинок, что так разительно отличали ее от девочки, живущей в моих воспоминаниях, в образах, которые могут отойти в прошлое, но навсегда останутся дороги сердцу. — Полагаю, ты вернулся не затем, чтобы выслушивать мои избитые дифирамбы Учителю.

— Не совсем за этим.

Слишком поздно я понял, что мой полуответ позволил ей вывести собственное заключение о причине моего визита.

— Разве мы на допросе? Может быть, мне привязать тебя и силой выпытать ответ?

Я не планировал рассказывать ей, но, в конце концов, я вообще не планировал видеться с Селией. Разумнее было раскрыть ей истинную причину моего появления, нежели поощрять ее склонность к фантазиям.

— Ты слышала о Маленькой Таре?

Селия побледнела, игривая улыбка улетучилась вмиг.

— Мы живем не настолько далеко от города, как ты думаешь.

— Вчера я нашел ее тело, — продолжил я. — И решил зайти и узнать, не известно ли чего-нибудь об этом Учителю.

Селия по привычке нервно покусывала нижнюю губу. Хотя бы что-то сохранилось в ней со времен нашего детства.

— Я поставлю свечку Прачете с тем, чтобы она даровала утешение семье девочки, и еще одну — Лизбен, чтобы помогла ее душе отыскать путь домой. Но, признаться, не пойму, какое тебе до этого дело. Предоставь расследование Короне.

— Знаешь, Селия, звучит так, будто это сказал я.

Смутившись от стыда, она снова залилась краской.

Я подошел к высокому буйноцветущему растению, привезенному из какого-то дальнего уголка земли. Его аромат был тяжел и приторно-сладок.

— Ты счастлива здесь, следуя заветам Учителя?

— Мне никогда не достичь его мастерства, я не смогу овладеть Искусством так же виртуозно, как он. Но быть преемницей Журавля — это высокая честь. Я учусь день и ночь, чтобы стать достойной такой привилегии.

— Метишь на его место?

— Конечно же нет. Никто не смог бы занять место Учителя. Но ведь и он не вечен. Кто-то должен продолжать его дело. Учитель осознает это, и отчасти поэтому меня повышают в звании. — Она приподняла подбородок — самоуверенность, граничащая с властностью. — Когда придет время, я буду готова защитить жителей Низкого города.

— Одна в этой башне? Похоже на затворничество. Возраст Журавля перевалил за половину, когда он уединился здесь.

— Способность к самопожертвованию — часть ответственности.

— Что насчет твоей службы в Министерстве магии? — поинтересовался я, намекая на пост, который она занимала в то время, когда я виделся с ней в последний раз. — Помнится, место тебе очень нравилось.

— Я поняла, что имею более высокие цели и не желаю провести остаток дней в конторе, перекладывая бумажки с одного стола на другой и пререкаясь с невеждами и бюрократами. — Ее взгляд стал ледяным, являя досадный контраст нежности, с которой она смотрела на меня прежде. — Ты знал бы больше о моих целях, если бы последние пять лет не избегал встреч со мной.

С этим было трудно поспорить. Я снова повернулся к цветам.

Гнев Селии испарился, и через мгновение она опять повеселела.

— Хватит об этом. Впереди у нас еще столько лет, чтобы все наверстать. Чем теперь занимаешься? Как поживает Адольфус?

Продолжение разговора никому из нас не сулило ничего хорошего.

— Был рад повидать тебя. Приятно узнать, что ты все еще присматриваешь за Учителем. И то, что он все еще заботится о тебе.

Селия блеснула улыбкой.

— Так ты придешь завтра? Приходи на обед. Мы накроем для тебя, как в прежние времена.

Я щелкнул пальцем по лепестку цветка, на который долго смотрел, и крошечные частички пыльцы разлетелись по воздуху.

— Прощай, Селия. Будь благополучна и счастлива.

Я ушел прежде, чем она успела ответить. Я мчался вниз к подножию лестницы, почти не чувствуя под собой ног, одним рывком отворил входную дверь башни и выскочил в сумрак раннего вечера.

Пробежав полквартала от площади Торжества, я прислонился к стене в переулке и нащупал в кармане пузырек амброзии. У меня обессилели руки, и я испугался, что не сумею вытащить пробку. Хотя и с трудом, но мне это все-таки удалось, и я быстро поднес горлышко к носу. Долгий, глубокий вдох, еще один.

Нетвердой походкой я возвращался в трактир «Пьяный граф» и мог бы стать легкой жертвой любого грабителя, который отважился бы напасть на меня, окажись он на моем пути. Но грабители мне не встретились. Я шел в одиночестве.

7

Мальчишка сидел за столом напротив Адольфуса. По широкой улыбке и размашистым жестам гиганта я уже издали смог догадаться, что он рассказывает одну из своих полуправдивых историй.

— А лейтенант говорит: «С чего это ты взял, что восток в том направлении?» А тот отвечает: «Потому что или это утреннее солнце слепит мне глаза, или меня ослепило ваше сияние. И если бы я ослеп, то вам пришлось бы научиться пользоваться компасом», — Адольфус залился громким смехом, и его огромная физиономия скривилась в гримасу. — Можешь себе представить? Сказать такое перед всем батальоном! Лейтенант прямо и не знал, как быть: то ли наделать в штаны, то ли отдать его под трибунал!

— Эй, парень, — вмешался я. Воробей неспешно поднялся со стула, словно давая понять, что рассказ Адольфуса о нашей военной службе не пробудил в нем рвения к армейской дисциплине. — Насколько хорошо ты знаешь Кирен-город?

— Я найду дорогу везде, куда бы вы меня ни послали, — ответил мальчик.

— Пойдешь по Широкой улице мимо Фонтана Путников. С правой стороны от тебя будет кабак с вывеской в виде синего дракона. За прилавком увидишь жердяя с рожей, как у битого дурака. Скажешь ему, чтобы передал Лин Чи, что тебя прислал я. Вели также передать Лин Чи, что завтра я появлюсь на его территории. Скажи, что это не связано с торговлей. Скажи, что я сочту это за услугу. Он тебе ничего не скажет — эти люди не любят давать скорый ответ, — но этого и не потребуется. Просто передай на словах и возвращайся.

Воробей кивнул и скрылся за дверью.

— И принеси мне чего-нибудь поесть на обратном пути! — крикнул я мальчику вслед, надеясь, что он услышит меня. — Я повернулся к гиганту. — Прекрати рассказывать мальчишке военные истории. Незачем забивать ему голову небылицами.

— Небылицами! В той истории каждое слово — правда! Я даже помню, как ты ухмылялся, когда он уходил.

— Что стало с тем лейтенантом?

Улыбка слетела с лица Адольфуса.

— Он вскрыл себе вены на следующую ночь после того, как провел атаку на Ривес.

— Мы нашли его в лужи крови, когда он не явился к побудке, так что больше ни слова о добрых старых временах. Добрыми они не были даже наполовину.

Адольфус выкатил на меня свой единственный глаз и поднялся.

— Клянусь Перворожденным, ты не в настроении.

Он был недалек от истины.

— Сегодня выдался трудный день.

— Хватит дуться, давай-ка налью тебе пива.

Мы подошли к стойке, и Адольфус протянул мне плоскую бутыль эля. Я потягивал горький напиток, дожидаясь начала вечернего наплыва завсегдатаев нашего заведения.

— А мальчонка мне нравится, — вдруг произнес Адольфус, будто понял это только сейчас. — Ничего не пропускает, все видит, хотя держит язык за зубами. Как думаешь, где он спит?

— Полагаю, на улице. Уличные мальчишки имеют обыкновение жить там.

— He будь таким сентиментальным — на прилавке останутся пятна от слез.

— Ты хотя бы представляешь, сколько в Низком городе бездомных детей? И этот ничем не отличается от других. Он мне не родня. До вчерашнего вечера я вообще не знал о его существовании.

— Ты действительно так думаешь?

События дня тяжелым грузом легли мне на плечи.

— Адольфус, я слишком устал, чтобы спорить с тобой. Хватит петлять, говори прямо, чего тебе надо.

— Я собирался предложить ему спать у нас в задней комнате. Аделине он тоже приглянулся.

— Трактир твой, Адольфус. Ты волен распоряжаться им, как тебе заблагорассудится. Но готов поставить золотой на то, что мальчишка сделает ноги вместе с твоей постелью.

— Решено. Скажи ему, когда вернется. Я буду занят работой.

Посетители понемногу прибывали, и Адольфус вернулся к своим обязанностям. Я сидел и попивал пиво, погрузившись в сентиментальные мысли. Некоторое время спустя мальчик вернулся, принеся маленькую чашку говядины в соусе чили. У мальчишки был острый слух. Мне стоило это запомнить. Я взял чашку и принялся за еду.

— Адольфус кормит тебя? — спросил я.

Мальчик кивнул.

— И все равно голоден? В твоем возрасте мне всегда хотелось есть.

— Я в порядке. Стянул кое-что с рыбного воза по дороге назад, — ответил он так, словно этим поступком можно было гордиться.

— Я же дал тебе денег утром?

— Дал.

— Уже потратил?

— Ни одного медяка.

— Тогда тебе незачем красть еду. Без нужды крадут только недоумки. Если желаешь идти этим путем, можешь убираться ко всем чертям. Я не собираюсь давать поручения какому-то идиоту, который тащит кошельки только потому, что это будоражит ему нервы.

Судя по его гримасе, мои сравнения не слишком понравились сорванцу, хотя он и ничего не сказал в ответ.

— Где ты ночуешь?

— По-разному. Когда было тепло, спал под набережной. Последнее время ночую на заброшенной фабрике возле Бреннока. Там есть сторож, но он делает обход только после заката и перед рассветом.

— Адольфус сказал, что ты можешь спать у него в задней комнате. Аделина, наверное, приготовит тебе постель.

Детские глаза тут же скривились в злобные щелки: домашний уют — крайнее оскорбление для уличного дикаря.

— Я просил только работу и не нуждаюсь в вашей благотворительности.

— Пора тебе уяснить, сопляк, на случай, если не хватает мозгов понять самому: благотворительность не по моей части. Мне наплевать, где ты спишь. Можешь ночевать хоть в Анделе, если тебе так нравится. Я только передаю тебе предложение Верзилы. Желаешь принять его, принимай. Не хочешь, к утру я забуду о нашем разговоре.

В подтверждение своих слов я приложился к бутылке, и через миг мальчишка исчез в толпе.

Закончив с ужином, я поспешил подняться к себе, пока пивная окончательно не заполнилась публикой. Где-то по пути от Гнезда к дому боль в подвернутой ноге снова дала о себе знать, и короткое восхождение по лестнице оказалось неприятнее обычного.

Я лег на кровать и скрутил длинный косяк сон-травы. Вечер просачивался в открытое окно, принося запах мускуса. Запалив скрутку, я погрузился в думы о планах на завтра. Запах, который шел от тела убитой девочки, был крепким, сильнее любого средства для кухни и ванной. И простого средства для чистки было бы недостаточно, чтобы сбить со следа скрайера. Возможно, какой-нибудь сильный растворитель с мыловарни или одной из клеевых фабрик, расположенных в Кирен-городе. Киренцы получили монополию на производство такого сорта, потому я и отправил сегодня мальчишку объявить их главарю о своем визите. Как бы только вся эта затея не навредила моему основному занятию.

Задув лампу, я пускал в воздух колечки разноцветного дыма. Смесь была отличного качества, сладковатая на вкус и крепкая, пробирающая до самых легких. Вся комната наполнилась прозрачными прядями меди и жженой охры. В полудреме я затушил сигарету о дно кровати и закрыл глаза, легкая эйфория растекалась по моему телу, заглушая шум завсегдатаев трактира.

В своих снах я был снова ребенком, без родни и без крова, моих мать и отца унесла чума, младшая сестренка погибла во время хлебных бунтов, уничтоживших остатки гражданской власти. Так я впервые попал на улицы Низкого города. Там я научился рыться в отходах в поисках пищи и ценить нечистоты за то тепло, которым они могут согреть тебя во время сна. Там я впервые увидел, как низко может пасть обычный человек, и там познал, чего можно достичь, падая еще ниже.

Я спал, свернувшись калачиком, в дальнем углу аллеи, когда их голоса разбудили меня.

— Урод. Эй, урод! Что ты делаешь на нашей территории? — Их было трое, старше меня всего на несколько лет, но этих нескольких лет хватило бы им. Щадить детей — пожалуй, самая удивительная особенность красной лихорадки. Вполне возможно, что эти трое были самыми взрослыми представителями человеческой расы на десять кварталов вокруг.

У меня не было ни одной ценной вещи. Одежда превратилась в лохмотья, которые разошлись бы по швам, как только их попытались бы снять, и я потерял ботинки в хаосе прошлого месяца. Я не ел полтора дня и спал в яме, которую вырыл под стеной дома. Но этим троим от меня ничего и не было нужно. Они просто были рады возможности совершить надо мною насилие, окружавшая обстановка обострила природную жестокость детей до болезненной страсти.

Я поднялся с земли, голод так обессилил меня, что даже это простое действие далось с трудом. Трое мальчишек, в таких же лохмотьях, такие же грязные, как и я сам, медленно приближались. Судя по гнойным язвам на лице предводителя, он перенес чуму, одержав победу над смертью. В остальном он мало чем отличался от своих спутников, голод и нужда сделали их почти неразличимыми отощалыми потребителями отбросов и падали.

— У тебя еще хватило наглости, сосунок, заявиться в наш квартал, не спросив положенного разрешения.

Я стоял молча. Даже ребенком я сознавал всю нелепость пустой болтовни, что предшествует драке. Почему бы сразу не перейти к делу?

— Тебе нечего мне сказать?

Предводитель повернулся к своим, словно пораженный моей неучтивостью, затем нанес мне удар сбоку по голове, и я полетел на землю. Я лежал в ожидании побоев. Я знал, что сейчас меня начнут избивать. Я слишком привык к этому, чтобы рассуждать о несправедливости мира, слишком привык, чтобы оказать сопротивление, и мог только истекать кровью. Парень ударил меня ногой в висок, и в глазах помутнело. Я не кричал. Наверное, у меня просто не было на это сил.

Должно быть, мое молчание сильнее разозлило его, и внезапно он бросился на меня, колени прижали мою грудь к земле, рука сдавила мне шею.

— Ублюдок! Мерзкий ублюдок!

Я слышал, как издали доносились возгласы спутников моего мучителя, пытавшихся образумить его, однако их старания не имели успеха. Я пробовал оказать сопротивление, но он снова ударил меня по лицу, прекратив мои робкие попытки самозащиты.

Я лежал на земле, его локоть давил мне на горло, мир бешено вращался вокруг меня, кровавая каша облепила язык, и мне уже казалось, что вот-вот за мной придет смерть. Но смерть долго не шла. На мое счастье, у Той, Которая Ожидает За Пределами Всего Сущего, вероятно, были какие-то дела в Низком городе в том году, а я был еще совсем ребенком. За такую незначительную оплошность ее можно было простить, тем более теперь, когда она явилась исправить ошибку.

Свет начал меркнуть.

Мои уши наполнились шумом, похожим на рев водопада.

Затем моя рука нащупала что-то твердое и тяжелое, и я занес камень над головой мальчишки и ударил его. Груз, сдавивший мне шею, ослаб, а я бил снова и снова, пока не оказался верхом на противнике. Я слышал крики, его и свои, но продолжал наносить удары, а потом кричал уже только я.

В тишине я поднялся над телом подростка, и его друзья больше не заливались смехом. Теперь они смотрели на меня так, как никто никогда еще не смотрел на меня, и, хотя их было двое и они были выше меня, оба боязливо попятились а затем обратились в бегство. Глядя им в след, я понял, что мне понравилось выражение страха, которое я видел в их глазах, и был доволен собой. И если ради такого пришлось немного запачкать руки в липкой мозговой жиже, не беда, всего лишь малая цена победы — совсем даже и не цена.

Дикий ураган смеха подкатил из утробы к горлу, и я изрыгнул его в окружающий мир.

Я проснулся с тяжестью в груди и сдавленным, частым дыханием. Поднялся с кровати и привел сердце в нормальный ритм, считая удары: раз-два, раз-два. Рассвет почти наступил. Я оделся и спустился вниз.

В пивной царила тишина. Наши клиенты разошлись по домам, чтобы поколотить жен или проспаться. Я опустился на стул у крайнего стола в ряду и несколько минут просидел в темноте, затем направился в заднюю комнату.

Поленья в печи догорели до углей, и в комнате было холодно. На полу возле очага стояла стопка неиспользованного постельного белья. Никаких следов пребывания здесь бездомного мальчика не было.

Я вышел за дверь «Пьяного графа» и прислонился к стене, скручивая сигарету дрожащими от холода руками. До наступления утра оставалось еще несколько минут, и в предрассветных сумерках город казался серым, словно в дыму. Промозглость осени вызвала во мне кашель, и его громкий грохот прокатился эхом по пустым улицам. Я прикурил сигарету, чтобы успокоить его. Где-то вдали петух пропел зорьку.

Как только найду насильника девочки, сотворю с ним такое, что расправа над Заячьей Губой покажется ласками новой любовницы. Я поклялся всем святым на земле, что эта гнида будет умирать долго.

8

Спустя восемь часов и потратив шесть золотых, я не продвинулся ни на шаг к своей цели. Без маковой росинки во рту я обошел все цеха, где изготавливается или используется растворитель, от Широкой улицы до Светлой. Нескольких медных монет обычно достаточно для того, чтобы получить нужные сведения. Если это не помогало, я показывал бумагу с подтверждением того, что я состою на гвардейской службе, и задавал свои вопросы менее вежливо. Получить ответы оказалось довольно просто. Всегда легко получать ответы, которые никуда не ведут.

Воробей догнал меня вскоре после того, как я вышел из «Графа», не дав мне никаких объяснений своего исчезновения. Он вообще ничего не сказал, просто шел следом за мной и молчал. Мальчишка начинал нервничать. Видимо, не ожидал, что работа со мной окажется такой скукой. Мне самому нравилось наше занятие ничуть не больше. Чем дольше продолжались поиски, тем более абсурдной казалась моя убежденность в успехе нашего предприятия, и я часто вспоминал о том, что одно из достоинств моего ремесла состоит в том, что люди разыскивают меня, а не наоборот. Но мысли о мертвой девочке и мое природное упорство гнали меня вперед, и, вопреки всем уговорам здравого смысла, я надеялся, что удача еще улыбнется мне.

Старушка за прилавком, таким же обшарпанным, как и она сама, ни на полдюйма не изменилась в лице за все время нашего разговора. Никто из ее работников не отлучался последние три дня. И было их всего двое, обе женщины, и работали они шесть дней в неделю от зари до полуночи. История старухи оказалась не слишком интересной, чтобы оправдать три медяка, которые я заплатил ей.

Из маленькой мастерской я вышел на улицу, когда день уже угасал, и подумал, что пора прекратить бесплодные поиски, вернуться домой и восстановить силы, как вдруг ветер сменил направление, принеся знакомый запах. Улыбка растянула мне уголки губ. Заметив ее, Воробей посмотрел на меня с любопытством.

— Что случилось? — спросил он, но я оставил его вопрос без ответа и пошел против ветра.

Мы прошли два квартала, и едкий запах сделался крепче. Еще несколько шагов — и вонь стала почти невыносимой. Пройдя немного вперед, я понял почему. Перед нами стояла большая клеевая фабрика, каменные ворота выходили на просторный двор, где кучка киренцев топила в бурлящих котлах хрящи и кости. Я был близок к цели. Я открыл калитку и вошел внутрь. Воробей не отставал, держась в полушаге за моей спиной.

Быстро мелькнула в воздухе моя фальшивая грамота, и управляющий принял вид дружелюбной услужливости. Я завел разговор по-киренски намеренно хуже, чем умел.

— Рабочие, все здесь последние три дня? Кто-нибудь нет? — Я положил на стол серебряную монету, и глаза управляющего просветлели. — Важные сведения, большая цена.

Его совести потребовалось полсекунды, чтобы одобрить продажу чужеземцу своего соотечественника, монета исчезла, и он указал на человека среди рабочих на фабричном дворе.

Он был выше меня, выше любого из киренцев, которых мне доводилось видеть. Еретики обычно низкорослые и жилистые. Киренский великан тащил огромный мешок порошка к бурлящим котлам, и было что-то бестолковое и вялое в его движениях. На правой щеке великана имелись бледные синяки, какие могла бы оставить девушка, неистово защищая себя от насильника. Разумеется, синяки могли бы остаться от чего угодно.

Но только могли бы.

И я почувствовал, как внутри меня пробуждается былое волнение, поднимается через грудь и наполняет руки. Это был он. Безжизненные глаза лишь отдаленно напоминали его собратьев, склад лица даже на таком расстоянии выдавал его преступную сущность. Особенная ухмылка, какой не бывало на моем лице с тех пор, как меня выставили с королевской службы, появилась вновь. Я глубоко вдохнул отравленный воздух и спрятал улыбку.

— Ты, парень, возвращайся в трактир. Ты заслужил ночной сон.

Проведя столько времени в поисках, Воробей явно желал увидеть развязку.

— Я останусь, — ответил он.

Киренец теперь смотрел на меня, поэтому я продолжал говорить, не сводя с него глаз.

— Мы не равноправные партнеры, парень, ты мой холоп. Если я говорю тебе проглотить горячую головешку, ты мчишься за ней к ближайшему огню. Если я велю тебе исчезнуть, ты исчезаешь. Теперь — исчезни.

Немного поколебавшись, Воробей повернулся, чтобы уйти. На миг я задался вопросом, отправится ли мальчишка обратно в трактир или в отместку за мое оскорбление растворится на улицах города, но мне было решительно все равно.

Тем временем киренец пытался разгадать, чем вызван мой к нему интерес. Непрошеные воспоминания его преступлений теперь терзали его, и разум пытался успокоить душу уверениями в том, что мои намерения безобидны, что они должны быть такими, ибо я не мог ни о чем знать.

Я положил на стол еще один серебреник и сказал управляющему на смеси киренского и своего родного:

— Меня тут не было.

Начальник раболепно поклонился, и монета исчезла в складках его одежды, пустая улыбка распласталась на его лице.

Я улыбнулся в ответ, не упуская из виду свою цель. Еще несколько секунд я пристально глядел на киренца, чтобы растревожить ему нервы, потом повернулся и вышел за ворота.

Операции такого рода лучше проводить хотя бы вчетвером, по одному на каждый выход и еще один человек просто для надежности. Но я не беспокоился об этом. Тот, кого я ждал, вряд ли рискнул бы раньше уйти с работы. Я даже представил, как он терзается теперь на пыльном фабричном дворе, пытаясь убедить себя в том, что его страхи необоснованны, что я всего лишь наивный гуай-ло, к тому же он был осторожен, хорошенько позаботился о теле и даже не поленился очистить его кислотой, украденной из мастерской. Никто не видел. Он непременно отстоит смену.

Я уселся на бочку напротив главного выхода и стал ждать наступления сумерек. Однажды, в бытность агентом, я, переодевшись нищим, проторчал у борделя восемнадцать часов и, когда нужный мне человек вышел, не упустил шанса огреть его костылем по затылку. Но тогда я был в полной боевой готовности — терпение принадлежит к числу навыков, которые быстро теряются, когда ими не пользуешься. Я боролся с желанием скрутить сигарету.

Прошел час, другой.

Наконец долгожданный звон колокола над воротами прозвучал, возвестив об окончании рабочего дня, и киренцы начали спешно покидать фабрику. Подняв свое усталое тело с бочки, я побрел в хвосте толпы. Моя цель заметно возвышалась над своими земляками, облегчая мою задачу преследования, хотя я и так справился бы. Толпа двигалась в южном направлении, втекая в кабак с незнакомыми киренскими письменами. Я уселся снаружи и скрутил сигарету. Несколько минут ушло на перекур. Я затушил окурок и вошел внутрь.

Заведение было, как и у всех еретиков: широкий и тусклый зал, заставленный рядами длинных деревянных столов. Грубые, неуслужливые половые подавали чашки горького зеленого кисваса каждому, у кого в кармане водились монеты. Я уселся на стул у задней стены, понимая, что я здесь единственный некиренец, однако меня это мало тревожило. Ко мне подошел половой с плоским, будто сплющенным дубовой доской лицом, и я заказал порцию популярного среди еретиков напитка. Его принесли на удивление быстро, и, потягивая из чаши, я принялся разглядывать публику.

Мой киренец сидел в одиночестве, что не удивило меня. Он был словно отмечен пороком такого сорта, который люди обычно чувствуют на расстоянии. Его сослуживцы, конечно, не объяснили бы это такими словами. Они предпочли бы назвать его странным или замкнутым, сказали бы, что у него гнилые зубы и он никогда не моется, но под этим они все равно понимали бы что-то ненормальное в этом человеке, нечто такое, что можно почувствовать, но нельзя назвать. По-настоящему опасные люди научились скрывать свои пороки в окружающем их море банальной безнравственности. Этот же экземпляр не отличался умом, необходимым для таких дел, а потому одиноко сидел за длинным столом, скучная фигура среди развеселых компаний работяг.

Он делал вид, будто не замечает меня, хотя быстрота, с которой он глотал свой напиток, опровергала его спокойствие. По правде сказать, его хладнокровие впечатлило меня. Удивительно, что ему вообще хватило мозгов следовать привычному распорядку занятий после трудовой смены. Я проверил, на месте ли опасная бритва, которую носил в своей сумке. Как оружие, лезвие было бы малопригодно, но вполне подошло бы для дела, которое я задумал. Я махнул киренцу рукой. Он побледнел и отвел взгляд.

Пришло время действовать. Я допил остатки кисваса, скорчив гримасу от кислого вкуса, и вышел из-за стола, чтобы присоединиться к намеченной жертве. Как только киренец догадался о моих намерениях, его губы скривились, взгляд уткнулся в чашку. Люди из его окружения тревожно уставились на меня, неприязнь к земляку уступила инстинктивной ненависти людей одного цвета к чужаку другого оттенка кожи. Я обезоружил их широкой улыбкой, глуповатым смешком и притворным похмельем.

— Кисвас, хао чи! Кисвас, хорошо, — промычал я и погладил живот.

Подозрения толпы рассеялись, люди заулыбались мне, довольные тем, что белый человек выставляет себя на посмешище. Они что-то отвечали мне, но слишком быстро, чтобы я смог разобрать слова.

Моя жертва не разделяла всеобщего веселья и пока не разгадала моей уловки. Я плюхнулся на лавку, заняв место напротив киренца, и повторил свою мантру:

— Кисвас, хао чи! — Растянув губы в тупую улыбку, я продолжал: — Ну рен — маленькая девочка — хао чи ма? — Отчаяние заструилось ручейком пота по его желтоватой коже. Я заговорил громче: — Кисвас, хао чи! Ну рен, хао хао чи!

Киренец-исполин резко поднялся, пытаясь проскочить в узкий проход между столами. Я тоже встал и преградил ему путь, подойдя достаточно близко, чтобы почувствовать едкий дух его немытого тела и чтобы он услышал мой приговор, вынесенный ему на ломаном, но понятном киренском.

— Я знаю, что ты сотворил с девочкой. Не пройдет часа, как ты умрешь.

Он толкнул меня в грудь, и я неуклюже повалился на стол. Толпа залилась смехом, я присоединился к ней, строил гримасы и громко смеялся, наслаждаясь своим лицедейством и разыгранным представлением. Я лежал, слушая насмешки еретиков, и наблюдал сквозь обращенные в сторону двери широкие окна, как убегал киренец. Как только он скрылся из виду, я сполз со стола и помчался к черному ходу, спотыкаясь о грязные столы в кухне и бурча по пути что-то насчет вреда пьянства. Очутившись снаружи, я пустился бежать со всех ног в надежде перерезать ему путь в том месте, где переулок смыкался с главной дорогой.

Я домчался до перекрестка и спокойно пристроился к уличной стене, будто стоял там весь день. Киренец обогнул угол и обернулся назад. Когда он увидел меня, его кожа до того побелела, что теперь его можно было принять за руэндца. Я прикусил язык, чтобы не засмеяться, от бедняги разило страхом, точно крепкой, вонючей брагой. Клянусь Шакрой, мне этого не хватало. Некоторые радости преступная жизнь доставить все-таки не способна.

Я кивнул, когда он проходил мимо, и отделился от стены. Киренец был уже на грани срыва, осознание вины и ужас сдавили его. Не зная, идти или бежать, он выбрал способ передвижения, которому не хватало сразу и скорости, и грации. Я шел тем же шагом, обгоняя редких прохожих, но не старался догнать его.

Пройдя пару кварталов, киренец свернул на широкую улицу, и теперь он был в моих руках. Он пошел по одной из тех загадочных и многочисленных в Кирен-городе улиц, что заканчиваются тупиком в центре квартала, не оставляя иного выбора, кроме пути назад. Улыбка закралась мне на лицо. Даже имея в распоряжении несколько дней и все средства, которые предоставляла мне королевская служба, я не смог бы подготовить операцию лучше. Замедлив шаг, я начал обдумывать, как буду брать киренца.

Он был высок, как Адольфус, хотя и не такой широкий. Но, как и большинство крупных людей, он наверняка никогда не учился драться, не умел просчитать реакцию противника и определить слабое место в его теле, над которым Создатель потрудился спустя рукава. И все-таки отсутствие у киренца боевой техники не дало бы мне преимущества, окажись его громадные лапищи на моей шее. Я заметил, что он бережет правую ногу, — буду иметь это в виду.

Когда я миновал последний поворот, киренец отчаянно озирался по сторонам, ища путь к спасению. Подобно большинству людей с такими наклонностями, как у него, мерзавец испытывал панический страх перед опасностью, хотя громадное тело и подстрекало его вступить в бой, когда не осталось другого выбора. Киренец повернулся ко мне, и я понял, что здравомыслие и самообладание покидают его. Брызжа слюной, он прокричал что-то злобное и ударил могучим кулаком себя в грудь. Неотвратимость поединка стала для меня очевидна, отступать нам обоим теперь было некуда. Не теряя бдительности, я начал осторожно приближаться к нему, заходя слева, чтобы вывести его из равновесия.

Но тут мне в спину внезапно повеяло сильным холодом, принесшим зловонный запах испражнений и гнилой плоти. Все мое тело словно оледенело, и я неуклюже отскочил в сторону, прикрыв нос рукой, чтобы не разбить его о старую кирпичную стену.

Существо было ростом в восемь или девять футов, хотя определить точнее его высоту было трудно, поскольку оно не двигалось по земле, а парило в нескольких футах над ней. С виду существо было уродливой имитацией двуногих созданий, и все же оно достаточно отличалось от них, чтобы принять его за кого-либо из представителей человеческой расы. Грязные длинные руки болтались вдоль его тела, и каждая заканчивалась огромными, похожими на грабли кистями величиной с мою голову. Разглядеть его лучше не представлялось возможным, поскольку его тело большей частью было скрыто под неким подобием плаща, оказавшимся при более тщательном наблюдении похожим скорее на загадочный панцирь. Под ним я заметил скелет — крепкий и белый, как кость.

Я и не предполагал, что вновь увижу его, — очередная молитва к Шакре, оставленная без ответа.

Лицо существа было уродливой пародией на мое собственное: жесткая кожа, плотно намотанная на череп, и злобный, свирепый взгляд. Я почувствовал острую боль в груди и повалился на землю. Агония, овладевшая мной, была столь мучительной, что долгая история моих ран казалась лишь пустым звуком в сравнении с ней. Вопль застыл на моих губах. В тот жуткий миг я готов был предать лучшего друга, снести любое оскорбление над собой, совершить самое гнусное преступление, лишь бы облегчить свои муки. Затем существо отвернулось и поплыло вперед, и страшная боль отступила так же внезапно, как началась. Лишенный сил, я остался лежать на земле.

В нескольких шагах от великана ужасная тварь остановилась. Ее нижняя челюсть зашевелилась и опустилась на полфута вниз, обнажив глубокую пурпурную пустоту.

— Дитя не заслужило скверного обращения. — Голос чудища задребезжал, точно разбитый фарфор. — Страдала она, теперь страдать будешь ты.

Киренец продолжал глядеть с ужасом, не подавая признаков здравомыслия. Казавшееся прежде медлительным, существо теперь одним молниеносным движением схватило когтистыми пальцами киренца за глотку. Без видимых усилий оно оторвало его от земли и подняло в воздух.

За полдесятка лет, проведенных в окопах, и долгие часы усмирения преступников в узницах Черного дома я уверился в мысли, что более не существует такого выражения боли, которое мне было бы неизвестно. Но ничто не могло бы сравниться с криком киренца. Вопль, который он испустил, проник в самую глубь моего мозга, словно ржавые гвозди. Я сдавил уши руками так крепко, что едва не лопнули перепонки.

Кровь потоком хлестала из ноздрей киренца, будто из открытой, глубокой раны, и он неистово мотал головой взад и вперед, сопротивляясь смертельной хватке. Он до того отчаянно пытался вырваться на свободу, что изодрал руку в кровь, цепляясь за жесткую черную мантию чудовища. Правый глаз киренца лопнул от внутреннего напряжения, и громкие вопли отозвались гулким эхом в моей голове.

Затем крики стихли, немое курлыканье и раздутая глотка дали понять, что в отчаянной борьбе киренец откусил себе язык и теперь безуспешно пытался его проглотить.

За свою жизнь я повидал много зла, но не помнил подобного ужаса.

Наконец облаченная в черную мантию тварь встряхнула то, что осталось от тела, словно терьер мертвую крысу. Раздался резкий хруст, и труп упал на землю, кровавое месиво рваных ран и разодранной плоти. Выполнив свою миссию, уродливое существо развернулось, словно лист на ветру, и, промчавшись мимо меня, исчезло. Боль, которую я пережил, до того изнурила меня, что мне не хватило сил даже на то, чтобы проводить его взглядом.

Лежа под кирпичной стеной, я смотрел на изувеченное тело человека, которого выслеживал половину прошедшего дня, и думал о том, что я хотя бы не ошибся в киренце. За всю свою жизнь я не видел более страшной смерти. Какие бы муки ни испытывал он теперь, самое худшее было для него уже позади.

9

Похоже, от волнения я не придумал ничего лучше, чем лишиться сознания в самое неподходящее время, а потому не знаю, кто вызвал гвардейцев, и когда появилась кучка агентов, что окружали меня во время моего пробуждения. Должно быть, зверское убийство насильника демоном пробилось даже сквозь прочно укоренившееся среди еретиков отвращение к властям.

Разумеется, ни о чем таком я и не думал в тот миг, когда меня грубо растолкали и мое внимание сосредоточилось на более близких предметах. Первым из них была недружелюбная физиономия моего бывшего коллеги по Черному дому. Второй — его кулак перед моим лицом.

Потом я почувствовал боль в скуле, и человек в бледно-серой форме начал криком задавать мне вопросы, всякое воспоминание нашего общего прошлого было погребено под жаждой насилия, свойственной властям предержащим во всех Тринадцати Землях или, по крайней мере, в тех, где мне довелось побывать. К счастью, их пыл охладили мое положение у стены и преувеличенное число агентов. Я надел достаточно наручников на негодяев, а потому хорошо знал, что группа из более чем троих представителей Короны — простая рисовка. Тем не менее их ретивость стала не лучшим продолжением и без того мрачного вечера.

Оттащив от меня своих сослуживцев на достаточное расстояние, Криспин помог мне подняться и опереться на катафалк. На повозке лежало ничем не прикрытое тело киренца. Несмотря на кровотечение изо рта и безумство пережитого вечера, я оставался в хорошем и необычно торжественном настроении.

— Эй, партнер! — крикнул я. — Скучаешь по мне?

Криспин явно не собирался шутить. На миг мне показалось, что он готов обрушить на мое израненное лицо все худшее, что было в его натуре, но, как хороший солдат, сдержал свой гнев.

— Именем Хранителя Клятвы, что тут произошло?

— Я бы сказал, что здесь свершилось божественное правосудие, но я не настолько плохого мнения о Дэвах. — Я наклонился вперед так, чтобы нас больше никто не услышал. — То, что лежит рядом с нами, — оболочка человека, на совести которого недавно обнаруженный мною труп. Что до убийцы этого человека, то, если это существо имеет название, я не знаю его. Но если бы убийцей был я, то вы не нашли бы его останков и уж точно я не упал бы в обморок рядом с трупом. — С некоторым сожалением я заметил, что оставил на плаще Криспина кровавую полосу.

У входа в тупик собралась толпа еретиков, они что-то громко щебетали, бросая на нас взоры, полные страха и ненависти. Обморозням надо было как следует прикрыть тело, выставить надежное окружение и сделать все это быстро. Во что же превратился Черный дом с тех пор, как я ушел с королевской службы? Конечно, можно немного поколотить подозреваемого, но нельзя забывать о своих профессиональных обязанностях. Кем только они себя возомнили?

Годы, проведенные вместе в поисках подонков общества среди мусора цивилизации, убеждали Криспина в благонадежности моих показаний, однако для высших чинов свидетельств разжалованного агента, перешедшего на сторону преступности, было бы мало.

— У тебя есть доказательства?

— Никаких. Но если узнаете его имя и где он жил, то найдете там какой-нибудь предмет, оставленный им на память, что-нибудь из ее одежды, к примеру. Возможно, таких вещей найдется там даже больше.

— Ты даже не знаешь его имени?

— Криспин, на такие пустяки у меня просто нет времени. Я теперь работаю в частном секторе.

А между тем толпа становилась все возбужденнее, гневные крики перелетали через рыхлый кордон гвардейцев, преградивших вход в улицу, но я не мог разобрать смысл слов. Быть может, за убийство одного из своих киренцы требовали мою голову? Или известие о преступлениях убитого разошлось каким-то образом по округе? Или же честные и благоразумные люди пытались только выразить свое презрение к силам правопорядка? Как бы там ни было, а дело принимало крутой оборот. Я видел, как одному из гвардейцев даже пришлось усмирять людей, водворяя кого-то из киренцев на прежнее место в толпе и осыпая их ругательствами, задевающими национальные чувства.

Криспин заметил мое беспокойство.

— Агент Эйнгерс, возьмите Мэйрата и успокойте этих ослов, пока они не наделали глупостей. Теннесон, вы остаетесь за старшего. А мы с агентом Гискардом отведем подозреваемого в управу. — Он снова обернулся ко мне и застенчиво произнес: — Я должен заковать тебя в цепи.

Новость не потрясла меня, но и восторга я не испытывал. Я выпрямился во весь рост, и Криспин сковал мне руки, твердо, но без лишней жестокости. Не проронив ни слова, Гискард занял место впереди меня. Его отвратительный нрав смягчился, и я с удивлением заметил, что он не принимал участия в злоупотреблениях своих товарищей.

Оба провели меня к началу улицы, где двое агентов безуспешно пытались утихомирить толпу. Гискард, действуя в качестве клина, пытался расчистить нам путь, однако еретики, обычно покорные властям, не подчинялись. Положение казалось безнадежным и, во всяком случае, складывалось не в мою пользу. В особенности когда руки в цепях.

Криспин держался за рукоять клинка, грозного, но благоразумного.

— Данной мне властью агента Короны требую немедленно разойтись. В противном случае лишитесь королевской защиты.

Но толпа не унималась, грубость стражей порядка и неуважение к покойному довели их до открытого неподчинения. Хотя природная склонность еретиков к повиновению удерживала их от прямого нападения на нас, они не сдвинулись ни на шаг, чтобы исполнить распоряжения Криспина.

Криспин сжал висящую на его шее гемму. Затем он на мгновение закрыл глаза, и камень в оправе засиял мягким голубым светом, сочившимся сквозь пальцы. На сей раз его речь не допускала ни малейшего ослушания.

— Данной мне властью агента Короны требую немедленно разойтись. В противном случае вы лишитесь королевской защиты. Уступите дорогу или считайте себя врагами Короны.

Хотя он не повышал голоса, его слова разнеслись эхом над сборищем разъяренных людей, и толпа киренцев рассыпалась и в почтительном молчании прижалась к каменным стенам.

Око Короны — еще одна вещь, по которой я очень скучал с тех пор, как оставил королевскую службу.

Криспин кивнул двум гвардейцам, что защищали нас с флангов во время движения к главной улице. Когда мы прошли полквартала и скрылись из виду киренцев, Криспин оперся рукой о ближайшую стену и остановился.

— Я сейчас, — произнес он, задыхаясь и жадно глотая воздух ртом.

Око забирает силы своего владельца, и даже такой опытный агент, как Криспин, не в состоянии использовать магию камня, не изнурив себя самого.

Мы нервно ждали, пока Криспин восстановит дыхание. Я начинал беспокоиться. Нам бы сильно не повезло, если бы киренцы опомнились и всей толпой снова напали на нас раньше, чем мы выбрались бы из западни узкого переулка. Гискард опустил руку на плечо командира.

— Нам надо продолжать путь, — решительно произнес он.

Криспин сделал последний глубокий вдох и встал в строй.

Меня провели через полгорода, словно важного сановника с почетным эскортом, правда, раньше я что-то не замечал, чтобы они были связаны. Это был второй раз, когда меня доставили в Черный дом в цепях. И последний привод был куда менее приятным, чем первый.

Черный дом, если честно, внушал куда менее сильное впечатление, чем следовало. Приземистое, непривлекательное, похожее скорее на торговый склад, нежели на главную управу самой могущественной карающей силы планеты, здание управы разместилось на пересечении многолюдных дорог, жирно обозначивших границу между Старым городом и Вормингтонским предместьем. Трехэтажное здание с подземным лабиринтом тюремных камер служило горожанам напоминанием о том, что недремлющее око властей наблюдает за ними. Сооружение было почти лишено украшений и снаружи не производило особо устрашающего впечатления.

Здание, однако, было выкрашено в черный цвет, отчего и получило свое название.

Когда мы достигли мрачных ворот из черного дерева, Криспин отправил гвардейцев назад, к месту преступления, затем они с Гискардом провели меня внутрь. Мы удалялись все дальше от главного входа, пройдя мимо безымянной двери, ведущей в подземелье, где и проводят по-настоящему пристрастный допрос, и я незаметно вздохнул с облегчением. Я совсем не горел желанием оказаться там вновь, ни в качестве палача, ни в качестве его жертвы. Мы достигли главного зала, и здесь Криспин покинул нас, видимо, для того, чтобы доложить начальству, поручив Гискарду одному вести меня дальше. Я приготовился к измывательствам, но руэндец не проявлял никакого желания возвращаться к нашей недавней ссоре.

Он открыл дверь в арестантскую — безликое каменное помещение, пустое, не считая простейшего деревянного стола и тройки неудобных стульев. Гискард усадил меня на один из них.

— Криспин скоро будет, — сообщил он.

Я заметил, что кровь наконец спеклась под моим носом.

— Не желаете начать сами? — предложил я.

— Мертвый мужчина — это он убил девочку?

Я кивнул.

— Откуда ты знаешь?

— Все знали, — ответил я. — Просто ничего не говорили об этом вам.

Гискард закатил глаза и вышел.

Часа полтора я просидел в одиночестве на проклятом стуле, ежась от головной боли и пытаясь сообразить, сколько у меня было сломано ребер. Я подозревал, что сломали по меньшей мере три штуки, но без помощи пальцев трудно было судить наверняка. Я подумывал о том, чтобы выпутаться из цепей, выразив таким путем свое презрение к Криспину и всей его своре, только это походило на жалкую месть и, скорее всего, привело бы к новым побоям.

Наконец дверь отворилась, и Криспин, с мрачным лицом, вошел в арестантскую. Он занял место напротив меня.

— Они не станут касаться этого дела, — произнес он.

Я туго соображал в тот момент, что вполне объяснимо, учитывая обстоятельства.

— Как это понимать, черт возьми?

— Насколько это касается Черного дома, дело закрыто. Чжан Цзу, фабричный рабочий и наемный убийца, совершил убийство Тары Потжитер и еще нескольких девочек, личность которых предстоит выяснить. Его убило лицо или лица способом, который тоже еще предстоит установить. Ты случайно встретил неизвестного человека или лиц, замешанных в убийстве, но тебя лишили сознания, прежде чем ты смог установить личность убийцы или убийц.

— Неизвестного человека или лиц? Ты в своем уме? Думаешь, киренца избили до смерти? Ты понимаешь не хуже меня, что тут попахивает Искусством.

— Понимаю.

— Даже наверху не настолько глупы, чтобы думать иначе.

— Не настолько.

— В таком случае что значит — дело закрыто?

Криспин потер виски, будто пытаясь облегчить скрытую боль.

— Ты проработал здесь достаточно долго, так неужели я должен повторить каждое слово по буквам? Ни у кого нет желания заниматься подобной гадостью, тем более разбирать показания какого-то там торговца дурью. Киренец убил Тару, теперь он мертв. Дело закончено.

Давно не сталкивался я со случаем вопиющего безобразия, с которым не желал мириться, даже несмотря на усталость.

— Понятно. Никому нет дела до замученного до смерти ребенка — зачем беспокоиться, ведь это всего лишь девочка из трущоб. Но в Низком городе появилось нечто необузданное, извергнутое из самого сердца бездны. Люди должны знать.

— Никто ни о чем не узнает. Тело сожгут, а ты будешь держать рот на замке. Пройдет немного времени, и все забудется.

— Если ты считаешь, что все на этом закончилось, значит, ты такой же болван, как и все твое руководство.

— Тебе так много известно?

— Я разузнал достаточно, чтобы найти убийцу Тары, в то время как вы прохлаждались здесь, гоняя блох.

— Тогда почему бы тебе не рассказать мне в подробностях, как это произошло. Или я должен поверить, что ты слонялся без дела по задворкам Кирен-города и случайно наткнулся на человека, виновного в смерти ребенка, тело которого ты обнаружил два дня назад?

— Нет, Криспин, разве не ясно, что я вычислил его? Не думал, что тебе, агенту элитного сыскного подразделения, надо все объяснять на пальцах, как глупенькому мальчику.

Верхняя губа Криспина скривилась.

— Я же сказал тебе не искать убийцу.

— Я решил не следовать твоему совету.

— Это был не совет, а распоряжение законного и полномочного представителя Короны.

— Твой распоряжения мало что значили для меня, когда я служил агентом, и последние полдесятка лет не подвигли меня на то, чтобы придавать им больше значения.

Криспин перегнулся через стол и ударил меня в скулу, довольно небрежно, но достаточно сильно, так что я едва удержал равновесие. Черт возьми, у этого человека еще оставалась былая сноровка.

Я облизал языком расшатавшийся зуб, смягчая боль и надеясь, что не потеряю его.

— Пошел ты. Я ведь тебе ничего не должен.

— Я потратил сорок пять минут на то, чтобы убедить капитана не отдавать тебя в руки Особого отдела. Если бы не я, сейчас тебя уже расчленяли бы скальпелем. — Неловкая ухмылка закралась ему на лицо. По природе своей Криспин не находил удовольствия в чужих несчастьях. — Знаешь, как жаждут эти животные вернуть тебя под свою опеку?

«Просто мечтают об этом», — вообразил я. Некоторое время перед уходом с агентской службы я работал в Особом отделе — подразделении для решения задач, лежащих за пределами обычной правовой практики. Выходное пособие для его служащих обычно состоит из насильственной смерти и безымянной могилы, так что избежание сей несчастливой доли означало нечто большее, чем простое везение, на которое здравомыслящий человек не может рассчитывать дважды. Я был в долгу перед Криспином за свое спасение, и даже моего сверхразвитого чувства неблагодарности было недостаточно, чтобы отрицать это.

Вытащив из-под плаща листок бумаги, Криспин перекинул его мне через стол.

— Твои показания. Запрещенные товары, найденные на месте преступления, предположительно принадлежат убитому Чжану Цзу и будут уничтожены в соответствии с законом.

Все верно. Похоже, нашли мою сумку. Теперь я должен был Криспину и за это. Дури на десять золотых хватило бы, чтобы упечь меня на пять лет в трудовой лагерь, а это на целых три года больше обычного срока, который протягивают там заключенные.

— Поставь свою подпись внизу, — велел Криспин.

Я немного помедлил, растирая запястья, чтобы восстановить кровообращение.

— Рад, что дело завершено, правосудие свершилось, справедливость торжествует и все такое.

— Я не в большем восторге, чем ты. Если бы все зависело от меня, мы бы перевернули дом киренца вверх дном и приложили бы все силы, чтобы исследовать твою историю. Это… — Он горько покачал головой, и я вновь увидел в нем того юношу, которого повстречал десять лет назад, когда он представлял свою службу Короне высоким служением и надеялся на то, что всякое живущее на свете зло можно победить крепкой рукой добродетельного человека. — Это не правосудие.

Несмотря на крепость ума и физическую сноровку, по прошествии времени Криспин не слишком преуспел на службе. Его фантазии о том, какой она должна быть, ослепили его, мешая разглядеть ее истинное лицо, и, как следствие, он так и не поднялся выше среднего ранга, хотя и принадлежал к одному из старейших родов Ригуса и служил Короне верой и правдой. Правосудие? Я едва удержался от смеха. Агент не вершит правосудие, он поддерживает порядок.

Правосудие — ради Заблудшего, что ответить на это?

У меня не было сил читать ему очередную лекцию по гражданскому праву, да и спор этот был давнишний. Проведя детство среди гобеленов с изображением своих предков, ведущих неравную битву с врагами, он научился произносить слова, которые ничего не значат. Я размашисто написал свое имя на документе.

— Киренец получил свое, об остальном судить Перворожденному. На данный момент меня больше заботит другое. Что будет, когда вернется та тварь, которая убила киренца?

— На твоем месте я бы молился о том, чтобы она не вернулась, поскольку с этого момента ты единственное звено. Пока она не вернется, никто о тебе даже не вспомнит. Но если вдруг она начнет показываться снова, то Особый отдел подыщет тебе теплое местечко в подземелье, и я уже ничем не смогу помочь.

Трудно было представить более приятную ноту для завершения разговора.

— Что ж, до начала тех прекраснейших дней, — сказал я, кивнув на прощание.

Криспин никак не ответил на мой жест и, опустив глаза, бесцельно уставился в центр стола.

Я покидал Черный дом со всей быстротой, на которую был способен, надеясь избежать прилива воспоминаний и грубого выражения недовольства моим нынешним поприщем бывшими товарищами по службе. Во втором я преуспел больше, чем в первом, и к тому времени, когда выскочил на городские улицы, мое настроение приближалось к полному отчаянию. Я шел к дому, сожалея о том, что не имею при себе заначки и не могу успокоить нервы.

10

По возвращении в трактир я выпил бутыль эля и проспал почти полтора дня, поднявшись с постели лишь раз, чтобы перехватить тарелку яичницы и вкратце поведать Адольфусу о своем приключении. О том, что именно произошло с киренцем, я рассказывал довольно туманно. Чем меньше народу знает, тем лучше для всех. Разумеется, мой рассказ создал у Адольфуса должное впечатление.

Следующую неделю я посвятил работе и ходил по своим делам, стараясь соблюдать всю возможную осторожность. Я оглядывался по сторонам и путал следы на случай, если за мной следят, но, насколько я мог судить, никому до меня не было дела. Никаких неземных существ, никаких темных призраков не попадалось в поле моего зрения — лишь обычная накипь над гадкой клоакой Ригуса, называемой Низким городом, бурлила во всем своем зловонном великолепии.

Я уже начинал думать, что все так и будет. Я провел несколько долгих ночей в размышлениях о монстре, но даже если бы я захотел заняться его поисками, мне не от чего было оттолкнуться. И, по правде говоря, игрой в сыщика я был сыт по самое горло: прикидываться агентом оказалось делом даже менее приятным, чем быть им.

Затем банда Колотого Кинжала объявила войну шайке островитян из окрестностей порта, и у меня не оставалось времени думать о чем-то еще, кроме спасения собственного предприятия. Целыми днями я вынужден был объяснять тупорылым еретикам, почему не обязан платить им мзду со своих операций, а вечерами приходилось уверять компанию испорченных наркотой грубиянов, что я не сошел с ума и не собираюсь вторгаться на их территорию. В общем, времени на внеклассные занятия не хватало.

Что же до остального Ригуса, то важные люди предали вопрос забвению, а маловажные люди просто не брались в расчет. Лед сковал крепкой печатью все это дело. В народе бродили слухи о черной магии и демонах тени, и на некоторое время даже возник небывалый спрос на защитные амулеты сомнительного свойства, особенно среди киренцев, людей по природе своей суеверных. Но жизнь Низкого города состоит из повседневных забот и труда, и с наступлением зимы дело об убийстве Тары Потжитер кануло в царство мрачных воспоминаний.

Я думал нанести очередной визит Синему Журавлю и рассказать о том, что произошло. Сделать это я посчитал своим долгом, но затем понял, что задолжал ему слишком много, а поскольку мне никогда не удалось бы рассчитаться сполна, то решил списать и этот последний свой долг. Журавль понял бы, даже если бы не поняла Селия. Если долго ковырять болячку, она начинает кровоточить. Эта глава моей жизни была закончена. Что касается меня, то я считал нашу встречу лишь случаем.

Несмотря на уговоры Аделины, Воробей отказывался оставаться всю ночь в стенах «Пьяного графа». Точно свой полуручной тезка, он прилетал поклевать крохи и снова выпархивал на волю, не говоря ни слова. Однажды я поймал его на воровстве из соседней лавки, и мальчишка исчез на неделю, заставив Аделину переживать и дуться на меня, но потом как-то вечером он опять объявился, проскользнув через заднюю дверь, как ни в чем не бывало.

Хотя оседлая жизнь не прельщала мальчишку, он всегда был рядом, когда я нуждался в нем, и сделался хорошим, если не сказать ценным помощником в моем деле. Я не подпускал его близко к тайнам своего ремесла и не давал серьезных поручений, однако пара молодых ног оказалась полезной, когда надо было передать сообщение, и я понемногу привыкал к его едва заметному присутствию. Он принадлежал к числу тех редких личностей, которых не обременяет нужда наполнять окружающее пространство риторическим словоблудием.

Адольфус предложил научить мальчика биться на кулаках, и, как ни трудно было Воробью признать, что существует еще искусство, которому ему надо учиться, мальчишке достало ума принять предложение гиганта. Воробей проявил талант к бою, и иной раз я с удовольствием наблюдал за их тренировками, покуривая косячок, в то время как Адольфус демонстрировал основные движения ног. И вот в одну из таких праздных минут начавшегося вечера Аделина, не сознавая того, направила мои стопы на путь гибели.

— Легче принять пять ударов в грудь, чем один в голову, — объяснял Адольфус; его жирное лицо заливал пот, когда во двор вошла его жена. — Никогда не опускай руки, — продолжал он, и рядом Воробей копировал его действия в миниатюре.

Голос у Аделины был такой тихий, что в тех редких случаях, когда она повышала его громче шепота, он казался почти что криком.

— Пропала еще одна девочка, — сказала она.

Я напомнил себе, что надо выдохнуть дым. Адольфус опустил руки.

— Когда? Кто? — спросил он низким сдавленным голосом.

— Вчера вечером. Мне сказала об этом Энн из булочной. Гвардейцы ищут ее сейчас. Девочку я не знаю. Энн сказала, что ее отец — портной, который живет рядом с каналом.

Адольфус бросил на меня хмурый взгляд, потом повернулся к Воробью.

— Тренировка окончена. Умойся и помоги Аделине.

Я заметил недовольство мальчика тем, что его исключили из разговора, но Адольфус мог проявить суровость своего нрава, и потому Воробей предпочел придержать язык за зубами.

Мы продолжили разговор, лишь оставшись с Адольфусом наедине.

— Что ты об этом думаешь? — спросил Адольфус.

— Возможно, девочка потерялась, когда играла в «крысу в норе». Или приглянулась какому-нибудь работорговцу и теперь сидит в бочке, которую везут на восток. Возможно, отец избил дочь до смерти да спрятал где-нибудь тело. Могло случиться все, что угодно.

Его единственный глаз уставился на меня, выполняя, как всегда, двойную работу.

— Все, что угодно, отлично. Это они?

Обычно лучше допустить самое худшее и исходить из этого.

— Возможно.

— Что ты намерен делать?

— Ничего. Я не стану совать свой нос в это дело.

Правда, я сомневался, что сделаю такой выбор. Если это работа той же компании, что убила Тару Потжитер, быть неприятностям. Корона непременно позаботится об этом. Возможно, властям нет дела до мертвого ребенка из рабочей семьи Низкого города, но ясно как день, что они захотят узнать, кто вызывает существ из потустороннего мира. Только Короне позволено развлекаться темным искусством — привилегия, которую охраняют с особым тщанием. И так как отныне я был единственной связующей нитью с тем, что убило киренца, этого одного было достаточно, чтобы заслужить аудиенцию в подземельях Черного дома.

— Думаешь, убийцы девочки станут преследовать тебя? — спросил Адольфус.

— Я наигрался в законника.

— И думаешь, твои бывшие товарищи позволят тебе легко от них отделаться?

Я промолчал. Адольфус сам знал ответ.

— Прости, что толкнул тебя на это.

Мне стало очень неловко перед сединой в его бороде и проплешинами в шевелюре.

— Думаю наведаться в Гнездо, может, удастся найти выход из положения. Пришло время побеседовать с Журавлем.

Я оставил Адольфуса во дворе и поднялся к себе взять свою сумку. Хотел захватить клинок, но передумал. Если девочку найдут мертвой в водах канала, то законники непременно посетят меня, и тогда мне больше уже не видать того, что я ношу при себе. Кроме того, как я успел заметить, сталь едва ли поможет против чудища, которое я видел. Покинув трактир, я пошел быстрым шагом, вспоминая свою первую встречу с тварью, что убила киренца. Как же хотелось мне верить, что наша первая встреча станет последней.

11

Война почти закончилась, и мы предвкушали радость победы. Дренская гадина была повсюду повержена, ее укрепления пали, замки остались под защитой вооруженных гнутыми копьями стариков да безбородых юнцов. Из семнадцати областей, некогда составлявших Соединенные Провинции, только четыре оставались в руках дренцев, и, как только мы возьмем Донкнахт, дни этих последних будут уже сочтены. Пять долгих лет моей службы, убийств, истекания кровью и переходов по сто ярдов в день были почти на исходе. Среднезимье мы все будем праздновать дома, попивая теплый пунш возле растопленных очагов. В тот самый момент Вильгельм ван Агт, штатгальтер Дренской Республики, как раз готовился заключить перемирие в качестве прелюдии к полной капитуляции.

К сожалению, весть о разрешении конфликта, похоже, еще не дошла до самих дренцев, которые стояли на страже своей столицы, как рычащие львы, бросая дерзкий вызов силам Альянса. Пять лет подготовки и улучшения осадной тактики позволили дренцам создать, возможно, самую совершенную линию обороны, какую только знала долгая история человеческих войн. Казалось, защитники столицы не слышали о голоде и болезнях, сразивших их армию. Они будто не ведали ни о страшных потерях под Карском и Ловенгодом, ни о безнадежности их положения в целом, но если и знали, то это ничуть не уменьшало их решимости.

Именно эту коллективную непримиримость, граничащую со слабоумием, я винил в том, что меня подняли среди ночи и отправили выполнять секретную операцию. В том же, что я и мой отряд остались без необходимого обмундирования во время выполнения боевого задания, я винил глупость наших военачальников.

Внутренне, по крайней мере. Внешне командиры проявляли стойкость и не жаловались на промахи военного руководства даже тогда, когда эти просчеты грозили им смертью.

Рядовой Каролинус сомневался в своей правоте меньше других.

— Лейтенант, как можно ждать от нас выполнения ночного боевого задания, когда у нас нет даже маскировочной краски? — сердито спросил он, будто бы у меня имелось для него объяснение или под скаткой был припрятан бочонок краски.

Каролинус, выходец из Северного Руэнда, был рыжеволосым и розовощеким, типичным представителем той породы людей, предки которых три столетия назад наводнили Ваал и больше не покидали его. Коренастый и крепкий, как уголь, что добывают в шахтах на его родине, Каролинус был так же склонен к жалобам, как и к лидерству. По правде говоря, он был постоянным источником раздражения, но после отправки домой негодного к службе Адольфуса я считал руэндца единственным человеком, способным принять командование в случае, если меня сразила бы шальная стрела.

— Лейтенант, у дренцев глаза, как у сов. Нас изрешетят стрелами, если на нас не будет краски.

Я затянул покрепче ремни на своих кожаных доспехах, проверил, чтобы оружие было на месте, и траншейный нож висел сбоку.

— От тебя, рядовой, не ждут ничего. Но я приказываю тебе заткнуть свой вонючий рот и шевелить задницей, потому что через четверть часа ты полезешь на стену хоть нагишом, хоть измазанный сажей. И можешь не беспокоиться о противнике, насколько я слышал, они стреляют только в мужчин.

Отряд рассмеялся, и даже Каролинус скривился в ухмылке, но их веселье, и мое тоже, было притворным. И дело не только в отсутствии маскировочной краски — я даже не знал сам, что нам предстоит, когда сорок минут назад адъютант главнокомандующего грубо поднял меня с постели и велел собрать команду из лучших бойцов и доложить майору.

Если честно, то все это мне казалось неправильным. Несгибаемый Донкнахт, столица Дренских Штатов, стоял полторы тысячи лет и не знал иноземного ига. Когда остальные дренские провинции оказались поглощенными их соседями, лишь Донкнахт сохранял независимость. И, когда семьдесят лет назад подъем дренского самосознания объединил эти жалкие государства в единую мощную конфедерацию, Донкнахт стал точкой, вокруг которой сформировалось содружество.

Не знаю, как обстояло дело в других провинциях, но те солдаты, что противостояли нам по ту сторону полумили ничейной земли, самоотверженно гибли в самоубийственных операциях, проклиная наших матерей. Овладеть их укреплениями было бы невозможно без широкомасштабного наступления, подготовленного артиллерийским огнем и магией, но даже тогда успех стоил бы нам половины дивизии. Эти ублюдки не сдали бы город без боя и сражались бы с нами за каждую улицу, за каждый дом. Как и все остальные, я надеялся, что слухи о перемирии правдивы и наше продвижение закончится здесь, на равнинах вокруг столицы. Как бы там ни было, а мне не терпелось увидеть, что может сделать пятерка пехотинцев, чтобы изменить положение, с маскировочной краской или без нее.

Я обратился к Сааведре, нашему наводчику с тех пор, как шальное пушечное ядро снесло полбашки несчастному Доннели. Карие глаза и суровые черты лица выдавали его ашерское происхождение, хотя никто не знал, почему он записался в наш разнородный отряд вместо того, чтобы служить в полку своих соплеменников. Сааведра отказывался обсуждать это, как, кстати, и многое другое, а ребята из Первого столичного пехотного полка не имели привычки подробно изучать бумаги бойца, если только он не выбивался в передовики. Несмотря на свою добровольную ссылку в наши языческие ряды, Сааведра хранил верность обычаям своей расы, оставаясь молчаливым и скрытным, и при этом был лучшим игроком в карты и грозой в бою на коротких мечах. Наверняка припрятав где-то немного маскировочной краски, он измажет себе лицо, но в том, что ее не хватит на двоих, я был уверен так же твердо, как и в том факте, что единственный бог его народа — божество гневное.

— Проследи, чтобы все были готовы. Я доложу майору.

Как всегда молча, Сааведра кивнул. Я направился к центру нашего лагеря.

Наш майор Циреллус Гренвальд был глуп и труслив, но не был полным безумцем, и только за одно это свойство его стоило причислить к лучшей половине офицерского корпуса. Если главный талант майора состоял в умении держаться на верхушке лестницы, то, по крайней мере, ему было откуда падать. Он говорил с человеком в кожаном плаще с серебристой каймой, который на первый взгляд показался мне гражданским лицом.

Майор приветствовал меня улыбкой. Именно эта улыбка более всех его реальных способностей содействовала его продвижению по службе.

— Лейтенант, я как раз рассказывал о вас магу третьего ранга Адлвейду. Вот командир самого отчаянного взвода в нашей дивизии. Он обеспечит надежное прикрытие вашему… предприятию.

У мага Адлвейда было бледное лицо и стройное тело, хотя на нем и имелся тонкий слой лишнего жира. Маг нашел-таки время, чтобы заправить иссиня-черные, доходящие до плеч волосы в дорогой обруч, украшение, которое вместе с золоченой ременной пряжкой и серебряными запонками казалось совершенно неуместным в сложившейся обстановке. Он не понравился мне. Еще меньше мне понравилась новость о том, что моя миссия состоит в прикрытии его персоны. За исключением Журавля, я ненавидел магов. В армии все рядовые не выносили их, и не просто потому, что чародеи любили поважничать и поскулить да к тому же по первому требованию обеспечивались магическим инвентарем, тогда как нам приходилось рыться в руинах и мусоре, чтобы добыть кусок кожи на сапоги да горсть просяных зерен. Нет, любой рядовой ненавидел магов за то, что каждый солдат мог, не выбирая выражений, рассказать о гибели своих товарищей, когда какой-нибудь чародей небрежно направлял боевое заклинание, обращая половину отряда в брызги крови и мяса. Военное командование, разумеется, считало их добрыми малыми и было убеждено в том, что каждая предложенная магами новинка станет секретным оружием, которое принесет нам победу.

Однако я не мог позволить враждебным чувствам отразиться на моем лице. Я строго по форме приветствовал мага отданием чести, на что тот ответил вялым жестом руки. Тем временем майор Гренвальд продолжил:

— Итак, вы задействованы в операции «Вторжение». Добро пожаловать, лейтенант! Вам поручено следующее. Вы со своими людьми проводите мага Адлвейда на четыреста ярдов в глубь нейтральной полосы и остановитесь в том месте, которое выберет маг. С этого момента он начинает свою работу. Вы выделяете одного человека для защиты мага, а сами с остальными бойцами приближаетесь еще на две сотни ярдов к позициям дренцев, где установите вот этот талисман, — майор передал мне маленький черный камень в оправе, — на высоте в пределах видимости с вражеских укреплений. Вы должны удерживать эту позицию до тех пор, пока маг Адлвейд не завершит свою часть операции.

Сложив расстояния, я получил неутешительную сумму в шестьсот ярдов, что ближе к позициям дренцев, чем к нашим; там нас легко могли обнаружить даже ближние патрули врага. Не ушло от моего внимания и то обстоятельство, что Гренвальд ни словом не обмолвился о времени, которое потребуется чародею на выполнение своей задачи. Хватит ли ему десяти минут? Двадцати? Или потребуется целый час? И если на то пошло, как могли мы все быть уверены в том, что скользкий кусочек черного стекла вообще будет работать? Насколько я знал Искусство, эта вещица могла запросто взорваться в моих руках.

С моей стороны было бы глупостью задавать эти вопросы, ибо ответов я все равно бы не получил. Вместо этого я отдал Гренвальду честь, молясь о том, чтобы не пришлось делать это в последний раз, и обратился к Адлвейду:

— Сэр, наш отряд собран в передовом окопе. Прошу следовать за мной.

Маг вяло кивнул майору и молча пошел следом. Я воспользовался случаем и заметил:

— Сэр, полагаю, самое время снять все снаряжение, имеющее отражающую поверхность. В особенности заколку для волос. Первый же дренский стрелок, на которого мы нарвемся, заметит ее.

— Благодарю за совет, лейтенант, но все останется на своем месте, — ответил Адлвейд елейным голосом, как я и ожидал, и высокомерно потер браслет на руке. — Наша миссия невыполнима без этих вещей. Кроме того, мне бы не хотелось вернуться в лагерь с победой и обнаружить, что какой-нибудь пехотинец удрал вместе с моими запонками, которые мне вручил глава ордена Витого Дуба.

Все же лучше, чем не вернуться вообще, подумал я, и лучше, чем приносить меня и моих ребят в жертву своего безмерного тщеславия. Хотя маг был прав: кто-нибудь точно стащил бы их.

К тому времени, когда мы вышли к границе лагеря, мои люди уже занимали исходную позицию: оружие приготовлено к бою, доспехи плотно облегают тело. Пятеро бойцов встали вокруг меня, и я повторил приказ. Было ясно, что ребят не радовали ни задание, ни компания Адлвейда, но они хорошо знали свое дело, и никто не возражал. Закончив с объяснением нашей задачи, я распорядился в последний раз проверить готовность оружия, и мы поднялись из окопа и двинулись в путь по пустынной земле, отделявшей нас от позиций дренцев.

— С этой минуты идти без света и говорить только в случае крайней необходимости.

Я кивнул Сааведре, чье лицо, как я и предполагал, было зачернено. Он перешел на мягкий шаг, и уже через пятнадцать секунд я не мог различить его в темноте. Каролинус пошел за ним следом, далее — маг Адлвейд, в паре шагов от него — я.

Позади меня шел наш арбалетчик Миллиган, светлый, добронравный тарасаинец, который со ста шагов мог попасть в рельеф королевы на золотой монете. Я, правда, не знал точно, какая нам могла быть от него польза. Стояла довольно темная ночь, чтобы пускать стрелы. Но по крайней мере, он был надежен и сохранял хладнокровие в рукопашном бою.

Строй замыкал Зильерс, великан ваалец с суровым лицом. Он редко улыбался, а говорил еще реже. В нашей компании он был почти единственный, кто прихватил с собой не только траншейный нож, но и фламбергский меч, который нес за спиной. Обоюдоострый клинок переходил от отца к сыну с тех далеких времен, когда предки Зильерса еще не принесли клятву верности Ригусу. Фигура ваальца была слишком объемной для секретных операций, но его двуручный клинок очень пригодился бы нам, если бы пришлось защищаться на открытой местности.

Годы войны превратили некогда цветущую страну в голую пустыню. Бомбардировки, артиллерия и магия истребили почти всю растительность и животных, отличных от грызунов. Изменилась даже топография местности — взрывы сровняли с землей холмы и взамен нагромоздили горы обломков. Не говоря уже об эстетике, окружающая нас территория предлагала нам мало мест для укрытия. Без маскировочной краски в лунную ночь мы были уязвимой мишенью для любого дозора на расстоянии пятидесяти ярдов.

Мы должны были двигаться быстро и двигаться тихо. Однако нашему магу и то и другое давалось с трудом, его тяжелая поступь скорее подошла бы утренней прогулке, чем нашей секретной миссии. Я вздрагивал каждый раз, когда лунный свет касался его серебряных украшений, и заметил, что Миллигана это пугало не меньше меня. Если бы кому-то из нас пришлось пролить кровь из-за того, что этот болван отказался снимать свои побрякушки, боюсь, я не смог бы удержать ребят от колких любезностей в его адрес. Думаю, я бы даже не пытался.

Пройдя четверть мили, я приблизился к Адлвейду и прошептал:

— Четыреста ярдов. Покажите, где остановиться.

Чародей указал на невысокий холмик и ответил почти в полный голос, будто нарочно желая выдать наше присутствие:

— Вон тот бугор вполне подойдет. Отведите меня туда, а сами вводите в действие талисман.

Я дал сигнал Сааведре, и наша колонна повернула к указанной высоте. Отдавая должное Адлвейду, надо признать, что этот сукин сын знал свое дело. Едва мы достигли вершины, он вынул из сумки свой мистический инвентарь и принялся чертить на земле замысловатые символы короткой веточкой черного дуба. Движения чародея были уверенными и непринужденными. Я знал достаточно много об Искусстве, чтобы понимать, как трудно начертить правильную магическую фигуру в кромешной тьме, когда ошибка может предать тебя силам, способным испепелить твой мозг. Прервав ненадолго свое занятие, маг обратился ко мне:

— Продолжайте выполнение операции, лейтенант. Тут я управлюсь сам.

— Рядовой Каролинус, обеспечьте прикрытие мага. Если мы не вернемся через три четверти часа, возвращаетесь с магом в лагерь.

Вынимая левой рукой траншейный нож, рядовой Каролинус отдал честь правой. Сааведра снова возглавил колонну, и мы вчетвером двинулись дальше в глубь территории дренцев.

Еще двести ярдов — и мы оказались на гребне небольшого крутого склона. Судя по его рваному контуру, это был край воронки, оставленной пушечным ядром. Вдали уже показались передовые линии вражеских окопов, за ними горели огни дренских костров. Дав ребятам сигнал к сбору, я вытянул из кисета магический камень и бросил его на землю. Я чувствовал себя полным идиотом.

— Это все? — прошептал Миллиган. — Просто забраться на холм и оставить на вершине камень?

— Рядовой, заткните свой рот и глядите в оба.

Я понимал беспокойство солдата. Эта сторона нашей миссии мне нравилась меньше всего, впрочем, я не был в восторге и от всей операции в целом. На этой высоте мы были легкой мишенью для первого же патруля дренцев, причем они находились бы ближе к своим основным частям и могли бы рассчитывать на скорое подкрепление. Глухой ночью и при таких обстоятельствах в каждой тени мерещится снайпер и каждая вспышка света кажется блеском стали, так что я не был уверен, что зрение не обманывает меня, пока Миллиган не подал сигнал. Мы прильнули к земле, стараясь как можно лучше укрыться за тем малым, что могла предоставить вершина. В двадцати ярдах от подножия холма один из дренцев заметил нас и криком предупредил остальных. Я понял, что мы крепко влипли.

Миллиган пустил стрелу в первого из них, но она бесследно умчалась в ночь, дренцы бросились вверх по склону, и мы приготовились встретить их боем. Сааведра взял на себя первого, мне достался второй, а потом трудно было уже уследить за общим развитием стычки, мое внимание сосредоточилось на отдельных деталях.

Мой противник был молод, даже недостаточно взрослый, чтобы доставить удовольствие женщине, и его неопытность испугала меня. Пять лет беспощадной резни людей в серой форме побороли во мне всякое естественное отвращение к убийству совсем еще ребенка, и моим единственным желанием было прикончить его быстро. Один ложный выпад сбоку, блок, отразивший его неуклюжий удар, и кровавая струя вырвалась из глубокой раны на его животе.

Хорошо, что я так скоро уложил его, ибо победа не обещала быть легкой. Зильерс наглядно объяснял одному из врагов, почему он никогда не расстается с оружием предков, в то время как Сааведра оставался самим собой, сдерживая атаки сразу двоих дренцев хладнокровным мастерством фехтовальщика. Но Миллигану приходилось туго: дородный дренец с траншейным ножом в одной руке и топором в другой упорно теснил его к склону холма. Я отцепил от доспехов метательный нож и запустил им в спину противника Миллигана, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы уравнять шансы. Ничего лучше я сделать не мог, поскольку один из врагов, которым противостоял Сааведра, оторвался от него и направился в мою сторону. Я тверже взялся за рукоять ножа и свободной рукой отцепил с ремня боевую дубинку.

Мой новый противник оказался опытнее прежнего, мне даже незачем было разглядывать шрам, разделявший его нос на две неравные доли, чтобы зачислить его в ветераны нашего военного противостояния. Дренец разбирался в искусстве ближнего боя, и осторожное хождение кругами сменялось серией быстрых выпадов, затем последовал удар левой рукой, которым он пытался завершить дело. Но и я был не новичок, и мой нож держал его на острие, а жезл с шипами в левой руке дожидался момента.

И этот момент настал. В попытке нанести колющий удар противник совершил чересчур длинный выпад, и моя дубинка тяжело приласкала его запястье. Дренец издал грозный вопль, но не выронил оружия. Сукин сын был крепок, как чугунная чушка, однако его удивительный стоицизм не помог сохранить ему жизнь. С поврежденной рукой он лишился прежней сноровки и спустя полминуты упал, сраженный двумя смертельными ранами.

На миг мне показалось, что мы еще сможем выиграть бой, но потом раздался звон тетивы, и я увидел, как объемное тело Зильерса падает навзничь — стрела пронзила его мощную грудь. Я слишком поздно заметил его убийцу — взойдя на гребень холма, тот уже заряжал лук для нового выстрела, с фланга его прикрывал могучий, под стать Адольфусу, дренец с боевым топором в руке. Бросив дубинку, я со всех ног помчался к лучнику и сбил его с ног. Выронив оружие, дренец покатился вместе со мной по склону холма, и мы сцепились в смертельной схватке. Когда наше падение закончилось, я подмял врага под себя и колотил его по голове рукоятью ножа, пока не почувствовал слабину дренских рук. Как только его хватка ослабла, я смог поменять направление удара, и острое лезвие прошлось по его глотке.

Переведя дух, я бросился назад, вверх по склону холма. Когда я достиг вершины, из наших в живых остался лишь Сааведра, но и он едва стоял на ногах. Дренский великан напирал, утонченный стиль ашерца проигрывал яростному размаху противника. Впрочем, стойкость Сааведры достаточно отвлекала внимание дренца, позволив мне подойти ближе и подрезать гиганту поджилки. Мой товарищ не растерялся и мгновенно воспользовался заминкой противника, отправив нашего последнего врага к праотцам одним быстрым ударом по глотке.

Мы оба стояли, глядя друг другу в глаза, но потом Сааведра повалился на землю, и только теперь я понял, что он ранен: кровавое пятно проступило на его кожаных доспехах. Сукин сын стойко переносил боль, не подавая виду до окончания боя.

— Сильно ранен? — спросил я.

— Сильно, — ответил он с тем непроницаемым взглядом, который обеспечивал ему выигрыш в половину жалованья отряда.

Я осторожно снял с него доспехи. Сааведра корчил лицо, но молчал.

Он сказал правду: рана была глубокой. Пика боевого топора распорола кожаный панцирь и вошла в живот. Сааведра мог выжить, если бы я доставил его назад в лагерь. Я усадил его, прислонив спиной к склону, и проверил своих ребят.

Все были мертвы — неудивительно. Дренская стрела прикончила Зильерса, принеся бесславный конец такому отважному воину. Я думал забрать его фламбергский меч в лагерь, думал как-нибудь передать оружие его родственникам. Зильерс одобрил бы мой поступок, но клинок был тяжелым, а мне надо было еще тащить на себе Сааведру.

Пока я был занят вражеским лучником, Миллигану проломили башку. Он никогда не был силен в ближнем бою. По крайней мере, я был доволен, что мы позаботились об ублюдке с боевым топором. Добродушный коротышка всегда нравился мне. По правде говоря, я всегда любил их обоих.

Сааведра читал молитвы на своем нескладном родном языке — почти единственный случай, когда можно было услышать, как он говорит. Меня это беспокоило, мне хотелось, чтобы он замолчал, но я не мог ничего сказать, не желая лишать умирающего человека возможности оправдаться перед своим богом.

Я присел на корточки у вершины и начал рассматривать горизонт. Появится новый дозор — и мы пропали. Я думал взять самострел Миллигана, но было темно, а я всегда плохо обращался с этой штукой. Жаль, что у меня не имелось с собой черного порошка. Скорее бы начинал действовать талисман.

Пробегали минуты. Сааведра продолжал свой чудной монолог. Я начинал задаваться вопросом, что, если дренский отряд растерзал Каролинуса и мага, оставив меня дожидаться развязки, которая не наступит. И тут за моей спиной раздался необычный звук, за которым последовал удивленный вздох Сааведры. Я повернулся на пятках.

Воздух над талисманом разверзался неким подобием раны, отверстие во вселенной, истекающее по краю странным ихором. Прежде я видел чудеса магии, начиная с потешной софистики Журавля и заканчивая разрушительным огнем боевых заклинаний, но видеть что-либо подобное мне никогда не доводилось. Расселина испустила громкий, похожий на вопль свист, и я, вопреки себе, заглянул в открытую бездну.

Оттуда на меня смотрело нечто необыкновенное и ужасное, широкие мембраны глаз вращались в неистовом бешенстве, голодные пасти скрежетали зубами в бесконечно глубокой тьме, возбужденно смыкались и размыкались жерла, щупальца сворачивались в клубок и вновь разворачивались в вечной ночи. Гнусавый вой говорил со мной на невразумительном языке, обещая отвратительные дары и требуя взамен еще более омерзительных подношений.

Шум стих так же внезапно, как начался, и черная слизь просочилась наружу сквозь щель. Она выплеснулась из бездны в действительность, распространив вокруг такой смрад, что меня едва не стошнило, гнилое зловоние, неподвластное пониманию и более древнее, чем камни. Постепенно слизь начала стягиваться, черные одеяния медленно облегали белый, похожий на кость каркас. Сааведра издал нечто среднее между криком и вздохом, и я понял, что жизнь ушла из него. Я поймал взгляд существа, глаза, словно из осколков стекла, над многими рядами острых зубов.

Затем тварь умчалась, плывя на восток, в сторону дренских позиций. Она передвигалась без видимых признаков усилий, будто некая внешняя сила несла ее тело. Но зловоние сохранилось.

Мой разум пытался вернуться на твердую почву незыблемых законов существования. Положение было опасным. В любое мгновение мог появиться новый дренский патруль, и подозрение о том, что сочувствие дренцев моему замутненному разуму при виде их убитых собратьев будет иметь предел, наконец-то побудило меня начать движение.

Секундная проверка подтвердила мое предположение о том, что Сааведра мертв. Он был нелюдимым злюкой, но умер как настоящий мужчина, и в конечном счете я не имел претензий к его поведению или скверному нраву. Ашерцы верят, что смерть в бою — единственный путь к спасению; в данном случае их грозное божество оказалось весьма полезным.

Оплакивать товарищей не было времени, да и редко бывает, чтобы оно было. Девять мертвецов на земле, и к ним добавился бы еще и десятый для ровного счета, задержись я подольше. Заткнув траншейный нож за ремень, я отправился проведать волшебника.

Плотно скрестив руки на бедрах, Адлвейд стоял на вершине невысокой дюны, важный, как селезень, и расфуфыренный, точно павлин.

— Вы видели это? Вы не могли не видеть — вы находились у самого эпицентра. Вам удалось заглянуть в царства, что лежат за пределами нашего мира, вы своими глазами увидели призрачно-тонкие стены между нашим миром и соседней сферой. Вы хоть понимаете, как вам повезло?

На низком сером валуне лежало тело Каролинуса. Он умер по меньшей мере несколько минут назад. Двое дренских солдат распластались в паре шагов от него, последовав за своим врагом.

— Что с ним? — спросил я, не рассчитывая получить ответ.

Мечтательный восторг Адлвейда мигом исчез.

— С кем? А-а, мой телохранитель. Он мертв. — Маг повернул ко мне свое раскрасневшееся лицо, голос его зазвучал восторженно, лишь теперь он, пожалуй, напоминал человека. — Но жертва была не напрасной! Моя миссия завершилась успехом, и сквозь эту пустынную равнину я чувствую, что и мои товарищи потрудились на славу! Вы благословенны вдвойне, лейтенант, ибо вам дарована честь видеть крушение Дренской державы!

Я ничего не ответил, и маг повернулся в сторону своих творений, наблюдая, как время от времени вспышки молний озаряют равнину. Вдали виднелись тени существ, плавно летящих по небу на восток. Адлвейд был прав. С далекого расстояния казалось, что нечто неземное и даже по-своему нечто прекрасное было в этих творениях. Но воспоминания о невыносимом зловонии и жутком возгласе, который издал Сааведра в последний миг жизни, были еще свежи, и я вовсе не разделял самонадеянного убеждения Адлвейда, будто виденное мною чудище было чем-то иным, нежели святотатство перед Хранителем Клятвы и Дэвами.

Затем стали слышаться крики — хор криков и стонов загремел за линией дренских укреплений. Голоса смерти смешались с ревом сражений, вопли раненых сплетались с лязгом металла и грохотом артиллерийских орудий. Но никакой шум не мог утопить предсмертные возгласы дренцев, в тысячу раз ужаснее любого прочего звука. Адлвейд расплылся в улыбке.

Я присел на колени возле тела Каролинуса. Исполнив свой долг, он истекал кровью, пока чародей довершал свое черное дело под покровом ночной темноты. Сломанный траншейный нож лежал на земле у мертвого тела, глаза остались открытыми. Опустив Каролинусу веки, я сжал в руке осколок его ножа.

— Теперь, когда вы вызвали этих существ, ваша миссия завершена?

Адлвейд по-прежнему смотрел на восток, наблюдая за разрушением, которое несли его творения, и на лице мага выразилось нечто среднее между страстью и гордостью.

— Призванные сюда, эти создания выполнят свою миссию и вернутся в свой мир, — ответил он.

Маг был так увлечен побоищем, что не заметил, как я подошел к нему, и, быть может, едва ли даже почувствовал, как обрубок клинка Каролинуса вонзился в его превосходно сшитый костюм. Гул, шедший с дренских позиций, поглотил крик Адлвейда. Вынув клинок, я швырнул его наземь, а тело мага неуклюже скатилось по склону холма.

Кто-то должен был заплатить за смерть Сааведры и остальных ребят, и раз более высокие чины были недосягаемы для меня, сгодится и чародей. И еще я подумал, что без Адлвейда мир будет лучше.

Я вернулся в наш лагерь и доложил об успешном выполнении задания, хотя и ценой нескольких жизней. Майора не интересовали ни наши потери, ни гибель моих людей и мага. Была великая ночь, канун последней атаки, что сломит хребет Дренской Республики, и на майора свалилось много забот. На рассвете я выстроил взвод для всеобщего наступления. Еще вчера нам противостояло бы десятитысячное войско, но теперь его оборонительная линия была растерзана на куски, целые участки вражеских окопов наполнились трупами солдат, зверски искореженными телами, причина смерти которых была неизвестна. Рассеянные и павшие духом остатки дренской армии больше не могли оказывать сопротивления.

К вечеру того же дня генерал Борс принял капитуляцию дренской столицы, а на следующий день он же принял безоговорочную сдачу в плен Вильгельма ван Агта, последнего и величайшего штатгальтера Дренских Штатов.

Не так рассказывают об этом теперь, в День поминовения, и я сомневаюсь, что когда-нибудь об этом напишут в исторических книгах, но я был там, и таким был конец Войны. Я получил медаль — весь взвод получил медаль за то, что первым вошел в Донкнахт, — чеканную золотую медаль с копьеносцем над сраженным дренским орлом. Я продал ее за бутылку лучшей ржаной водки и ночь с нестрийской шлюхой. И по-прежнему держусь мнения, что я не продешевил.

12

С интересом дослушав повесть о том, что произошло со мной в последние дни Войны, Синий Журавль налил в бокал своей горькой микстуры, сделал несколько медленных глотков, поежился. Похоже, моя история нисколько не испугала его, отчего мое ближайшее будущее казалось мне мрачным.

— Ты уверен, что монстр Адлвейда и та тварь, которая убила киренца, — одно существо?

— У меня сохранилось яркое воспоминание.

— Существо из внешней пустоты разгуливает по улицам Низкого города. — Волшебник через силу допил остатки микстуры и вытер губы костлявой рукой. — Упаси нас Хранитель Клятвы.

— Можете что-нибудь рассказать об этом?

— Я слышал легенды. Говорят, будто Атрум Ноктал, монах-самозванец из Наркассии, умел заглядывать в пустоту между мирами, и существа, которых он видел там, отвечали на его зов. Шестьдесят лет назад мой учитель Роан Хмурый повел магов королевства против ордена Квадратного Круга, чьи преступления против Высших законов были столь вопиющими, что все записи об их деятельности впоследствии уничтожили. Что же касается непосредственного опыта… — пожал плечами Журавль. — У меня его нет. Изучение Искусства — это извилистый путь и со многими ответвлениями. До учреждения Академии развития магических искусств мы учились тому, чему наши наставники могли обучить нас, и изучали то, к чему имели склонность. Роан избегал общения с тьмой, и я, хотя и покинул его, остался верен его заповедям.

На лице Журавля появилась улыбка, и я с некоторым удивлением вдруг заметил, что он улыбается впервые с того момента, как я пришел. Клянусь Шакрой, старик быстро сдавал.

— Для меня Искусство никогда не служило способом достижения власти или проникновения в таинства, скрытые там, где ничего живого не существует. — Его руки замерцали мягким голубым светом, который постепенно собрался в искрящийся шар и застыл в воздухе. Волшебник часто исполнял этот фокус для нас с Селией, когда мы были детьми, пуская синий клубок скакать под столами и перепрыгивать через стулья, совсем рядом с нами, но всегда на таком расстоянии, чтобы мы не смогли достать до него. — Я пользовался своими дарованиями, чтобы давать исцеление и приют, чтобы защищать слабого и нести облегчение уставшему от забот. Я никогда не желал большего.

Раздались два резких удара в дверь, и в комнату вошла Селия. Голубой светящийся шар поблек, затем исчез.

Журавль быстро перевел взгляд на Селию.

— Селия, радость моя, посмотри, кто вернулся!

Голос старика показался мне немного странным.

Селия прошла по комнате, бледно-зеленое платье слегка раскачивалось, вторя ее движениям. Я чуть наклонился вперед, и она поцеловала меня в щеку, проведя руками по моему лицу. На ее указательном пальце сверкало серебряное кольцо с крупным сапфиром — знак ее признания магом первого ранга.

— Какая приятная неожиданность. Учитель подозревал, что мы больше не увидим тебя, что твой прошлый визит был всего лишь счастливой случайностью. Но я в это не верила.

— Да, ты была права, радость моя! Абсолютно права! — Скупая улыбка растянулась на его старческом лице. — И теперь мы снова вместе, как в прежние времена. — Он протянул руки, легонько обняв нас обоих. — Как нам и суждено было быть.

Селия высвободилась из объятий, позволив и мне стряхнуть руку Учителя. За это я был благодарен ей. Легкий изгиб ее губ, возможно, подразумевал улыбку.

— Полагаю, твой визит носит сугубо светский характер, однако любопытно, о чем это вы тут шептались перед моим приходом?

Я посмотрел на Журавля неодобрительным взглядом, надеясь сохранить содержание нашей беседы в тайне, но старик как будто не понял намека или намеренно проигнорировал мою просьбу.

— Наш друг желает узнать побольше о том существе, которое напало на него. Говорит, что видел его на Войне. Сдается мне, наш друг намерен стать новым Гаем Непорочным, истребителем врагов Шакры с мечом из священного пламени! — Деланый смех волшебника захлебнулся в удушливом кашле.

Селия выхватила из рук Журавля пустой бокал, снова наполнила его снадобьем из зеленого графина и отдала старику.

— Я уж было подумала, что ты наигрался в героев. Лишь некоторые из них переживают встречу с пустотой, и тот, кто остается в живых, редко стремится повторить опыт.

— Я пережил многое. Милостью Перворожденного переживу и еще.

— Твое мужество достойно восхищения. Обязательно закажем сочинить о тебе поэму, чтобы прочесть над гробом с твоим изуродованным телом.

— Почему бы не положить слова еще и на музыку. Мне всегда казалось, что я заслужил оду.

Я надеялся, что мое предложение вызовет хотя бы ухмылку, но Селия не повела и глазом, а Журавль, казалось, вообще не слушал меня.

— Возможно, это не мое дело, — сказал я. — Только исчезла еще одна девочка.

Новость вывела Журавля из забытья, его затуманенный взор пробежал по моему лицу и остановился на Селии.

— Я не слышал об этом. Думал, что… — Старик замолчал и выпил остатки снадобья. Из чего бы ни была сделана эта стряпня, к утру крепкий сон все перемелет.

Положив руку на спину Учителя, Селия подвела его к креслу. Старик вздрогнул от ее прикосновения, но позволил усадить себя на мягкую кожу и уставился в пространство. Селия склонилась над ним и погладила старика по голове. Деревянное ожерелье свесилось над глубоким вырезом ее платья и снова прижалось к коже, как только Селия выпрямилась.

— Печальное известие, — произнесла она, — но я не пойму, какое отношение оно имеет к тебе.

— Корона знает, что я нашел убитую девочку и причастен к смерти киренца. То, что мне начнут задавать вопросы, — лишь вопрос времени, и если мне нечего будет ответить… все может кончиться плохо.

— Но ты ведь не имеешь никакого опыта обращения с магией! Они должны понимать. Ты сам был когда-то агентом! Им придется выслушать тебя!

— Я не вышел в отставку с почетом — меня выгнали и лишили звания. Там будут рады пришить мне что-нибудь только для того, чтобы залатать брешь, — (Странное все-таки у правящих классов представление об отправлении правосудия.) — Доброта душевная вовсе не их конек.

Когда Селия заговорила вновь, ее слова были полны твердой решимости.

— Отлично. Если это дело коснулось тебя, значит, оно коснулось и нас. Каким будет наш следующий шаг?

— Наш?

— Можешь сколько угодно тешить свое самолюбие игрой в одинокого волка, но ты не единственный, кого волнует судьба Низкого города. Быть может, в это трудно поверить, только время в Гнезде течет так же, как и снаружи. — Она приподняла руку к свету, привлекая внимание к своему кольцу. — Учитывая характер твоего расследования, возможно, вполне разумно рассчитывать на помощь первого мага королевства.

— Возможно, — допустил я.

Селия задумчиво сжала губы. Я старался не замечать ее зрелости, пытался обмануть себя, будто не вижу, как помада на губах подчеркивает цвет ее глаз.

— Подожди-ка, — сказала она. — У меня есть кое-что, что может тебе помочь.

Я проводил ее взглядом и повернулся к Журавлю.

— Ваша подопечная быстро осваивается с новыми обязанностями.

— Она уже не та девочка, которой была раньше, — не взглянув на меня, ответил Журавль.

Я хотел продолжить наш разговор, но в меркнущем свете дня лицо старика показалось мне таким болезненно-бледным, что я решил молча дождаться возвращения Селии.

— Снимай рубашку, — велела она.

— Я знаю о своей неотразимой привлекательности, но, кажется, сейчас не время наслаждаться ею.

Селия закатила глаза и сделала рукой нетерпеливый жест. Я бросил свою куртку на соседний стул и стянул рубаху через голову. Раздетый, я почувствовал сквозняк в комнате. Хотелось надеяться, что в намерения Селии не входила пустая трата моего времени.

Она запустила руку в карман платья и достала оттуда сапфир кристально-синей воды размером с ноготь на моем большом пальце.

— Я заговорила камень. Если он нагревается или причиняет тебе боль, значит, вблизи тебя действует черная магия, сам колдун или его сообщник.

Она прижала камень к моей груди, чуть пониже плеча. Мне сильно обожгло кожу. Как только Селия отпустила сапфир и отвела руку, камень остался висеть на моем теле. Я вскрикнул и потер место на коже вокруг сапфира.

— Почему не предупредила меня, что собираешься делать? — возмутился я.

— Подумала, будет лучше, если для тебя это окажется неожиданностью.

— Глупости, — возразил я.

— Я дала тебе чудодейственный дар, а ты жалуешься на укус пчелки, который необходим, чтобы вживить камень?

— Ты права. Спасибо. — Я чувствовал, что должен был сказать больше, но благодарность — это то чувство, которое я редко выражал открыто, и перемена в наших обычных позициях смутила меня. — Спасибо, — снова произнес я неуверенно.

— Ни к чему благодарности. Ты же знаешь: я все сделаю ради тебя. — Ее взгляд скользнул по моей обнаженной груди. — Все.

Я надел рубашку и потянулся за курткой — лучшее, что я мог сделать, чтобы скрыть свое неумение произносить речи.

— Что дальше? — деловито спросила Селия.

— Есть некоторые соображения. Я загляну к вам на днях и расскажу, как продвигается дело.

— Не забудь. А я свяжусь кое с кем из своих знакомых в Министерстве магии, вдруг им что-то известно.

Журавль прервал свое молчание новым приступом кашля, и я решил, что мне пора уходить. Я поблагодарил Учителя, и тот, не прекращая кашлять, быстро махнул мне рукой на прощание.

Селия проводила меня до двери.

— Не пренебрегай помощью камня, — добавила она очень серьезно. — Он выведет тебя на виновного.

Спускаясь по лестнице, я обернулся назад. Кашель Синего Журавля грохотал эхом вдоль синих стен, а Селия, стоя в дверях, провожала меня взглядом. Ее лицо наполняла тревога, глаза потемнели.

13

Какие бы неприятности ни случились со мной в последнее время, я зарабатываю на скромную жизнь торговлей дурманом, и попытки скрыться от агентов Короны не имели бы смысла, если бы в результате я лишился важного источника своих доходов. Кроме того, в новых обстоятельствах даже простой сбыт товара, казалось, идеально приводил в порядок мой разум. Йансей просил меня зайти в имение одного аристократа, для которого он исполнял номера. При этом Рифмач намекнул на деньги. Я остановился у тележки островитянина около гавани и быстро перехватил тарелку пряной курятины перед началом пути.

Прямо на север от центра — и ты выходишь к Корским высотам, где старая аристократия и нувориши возвели райский сад вдали от взглядов толпы. Вонь железоплавильных мастерских и портовая грязь уступают тут место чистому воздуху, а узкие улочки и тесные хибары сменяются широкими аллеями и великолепными особняками. Я не любил бывать здесь, в этом мире, которому не принадлежу, но тогда я толком не расспросил, с чего это вдруг какому-то патрицию приспичило повидаться со мной за пределами «Пьяного графа». Я сунул руки в карманы и прибавил шагу, стараясь не создавать впечатления, будто проворачиваю некое дельце сомнительного свойства.

Придя по указанному Йансеем адресу, я остановился у входа. За коваными железными воротами моему взору открылись акры аккуратных лужаек, и даже в тусклом вечернем свете бросались в глаза сонные цветочные клумбы и искусно подстриженные кусты и деревья. Я направился вдоль кирпичной стены к заднему входу в имение — джентльмены моей профессии редко пользуются парадной дверью. Пройдя несколько сотен ярдов, я оказался у скромных и уродливых ворот для прислуги.

При входе в имение меня встретил привратник — краснощекий тарасаинец с необычной для обитателей болотистых равнин шевелюрой огненно-рыжих волос, продолженной до самого подбородка густым кольцом бакенбард. Поношенная униформа привратника, как и облаченный в нее человек, имела опрятный вид. Должно быть, ему перевалило за пятьдесят, главным доказательством чему служила небольшая выпуклость над ремнем.

— Я друг Йансея Рифмача, — представился я. — У меня нет приглашения.

К моему удивлению, привратник приветливо протянул мне руку.

— Дункан Баллантайн, и у меня тоже нет приглашения.

Я пожал его пятерню.

— Кажется, привратнику приглашения не требуется.

— Чтобы войти, приглашения не требуется вообще, во всяком случае для того, за кого ручается Йансей.

— Он уже здесь?

— Без Рифмача не было бы и праздника для высокорожденных. — Привратник огляделся по сторонам с видом преувеличенной секретности. — Конечно, лучшее из своего арсенала он припас на перерыв между выступлениями. Думаю, его можно найти снаружи — добавляет дымка кухонному чаду. — Он подмигнул мне, и я засмеялся.

— Благодарю, Дункан.

— Ерунда, ерунда. Быть может, еще свидимся на обратном пути.

Я направился на задворки имения по выложенной камнем тропинке через зеленый луг. До меня долетали звуки музыки, прохладный вечерний ветерок приносил знакомый аромат сон-травы. Насколько я мог судить, музыка звучала на вечеринке гостей, но благовонным дымком веяло от темнокожей фигуры, затаившейся в тени трехэтажного кирпичного особняка и ритмично бормотавшей что-то себе под нос.

Йансей передал мне свою самокрутку, не прерывая потока идеальных синкопальных рифм. Травка Рифмача, как всегда, была хороша, вязкий сорт, хотя и недостаточно крепкий, и я пустил в ночной воздух серебристую струйку.

Йансей дотянул последнюю ноту.

— Сто лет жизни, — поприветствовал его я.

— И тебе, брат. Рад, что ты смог прийти. В последнее время выглядишь немного вялым.

— Много сплю. Я пропустил твое выступление?

— Первое, сейчас выступает оркестр. Мама в недоумении. Спрашивает, почему не заходишь к нам. Я сказал, это оттого, что она не оставляет попыток найти тебе спутницу жизни.

— Ты, как всегда, проницателен, — отозвался я. — С кем я должен увидеться?

Его глаза сузились, и Рифмач взял из моей руки сигарету.

— Разве не знаешь?

— В твоем послании был только адрес.

— С самим королем шутов, братец. С герцогом Роджаром Калабброй Третьим, лордом Беконфилдом. — Йансей осклабил белые зубы, ярко блестевшие на фоне его смуглой кожи и наступающей ночи. — С Веселым Клинком.

Я тихонько присвистнул, жалея о том, что слегка опьянел от дури. Веселый Клинок — видный придворный, прославленный дуэлянт и enfant terrible.[1] Говорили, что он в хороших отношениях с кронпринцем, и еще он признавался самым грозным шпажистом после Каравольо Непревзойденного с тех пор, как последний лет тридцать назад перерезал себе вены, потеряв возлюбленного юношу во время красной лихорадки. Йансей выступал главным образом перед отпрысками мелкой знати и аристократов средней руки. Рифмач в самом деле шел в гору.

— Как ты с ним познакомился?

— Тебе известны мои таланты. Человек видел где-то мое выступление и расчистил для меня местечко возле себя. — Йансею была незнакома излишняя скромность. Он выдохнул через нос струю дыма, и серое облачко растеклось по его лицу, окутывая голову прозрачным нимбом. — Вопрос в том, почему он ищет встречи с тобой?

— Должно быть, хочет прикупить немного дури, а ты сказал ему, что я именно тот человек, которого он ищет. Если он пригласил меня в такую даль для уроков танца, боюсь, мы оба сильно его огорчим.

— Я подал тебе реплику, но не ввел в игру. Интересовались именно тобой. Честно говоря, если бы я не знал, что я гений, то наверняка подумал бы, что меня наняли именно для этой роли.

Последнего откровения было достаточно, чтобы поставить крест на веселье, вызванном действием сон-травы. Я не знал, зачем герцог хотел видеть меня, не знал, каким образом ему вообще стало известно обо мне. Однако тридцать пять лет попыток удержаться за подбрюшье ригунского общества заставили меня понять одну истину: никогда не привлекать к себе внимания высокорожденных. Лучше оставаться бледным пятном в безликой армии народа, сотворенного Шакрой для удовлетворения их прихотей, полузабытым лицом, подпертым плечом собрата по безымянному клубу.

— Будь осторожен с ним, брат, — предупредил Йансей, стряхивая пепел с окурка.

— Опасен?

Последние пять минут он говорил с подчеркнутой важностью.

— И не только из-за своей шпаги.

Рифмач провел меня через заднюю дверь и просторную кухню, где суетилась маленькая армия поваров, каждый из которых занимался своей батареей блюд, изысканных и аппетитных. Я пожалел, что по пути перехватил пряной куры, хотя, с другой стороны, никто не обещал пригласить меня за праздничный стол. Сутолока слегка задержала нас, но при первой же возможности мы с Йансеем вошли в главный зал.

На подобных светских вечеринках я бывал много раз благодаря связям Йансея, и, надо сказать, эта была одной из лучших. Гости были из той породы людей, что смотрят с таким видом, будто просто достойны получить приглашение на праздник жизни, что не всегда так.

Хотя своим впечатлением я, возможно, был обязан архитектуре. Размеры гостиной раза в три превосходили пивной зал «Пьяного графа», но, помимо пространства, здесь мало что могло бы даже сравниться со скромным заведением Адольфуса. Деревянные стены, покрытые замысловатой резьбой, поднимались над киренскими коврами тонкой ручной работы. С позолоченного потолка свисала дюжина стеклянных люстр на сто восковых свечей каждая. В центре всего этого великолепия группа аристократов развлекалась причудливыми фигурами контрданса, ритмично двигаясь под звуки оркестра, игравшего после выступления Йансея. Со всех сторон вокруг главного ядра приглашенных рассыпались мелкие кучки знатных гостей, занятых веселой и непринужденной болтовней. Возле них сновала туда и сюда услужливая прислуга, разнося мелкую закуску и всяческие напитки.

Йансей наклонился ко мне.

— Доложу важному человеку, что ты пришел, — сказал он и исчез в толпе.

Пользуясь случаем, я сцапал бокал шампанского с подноса проходившего мимо слуги, на что тот презрительно фыркнул в ответ. Высокомерие черни, с которым она глядит на тебя от имени своих господ, всегда потешало меня. Глотая понемногу шипучку, я пытался припомнить, за что ненавижу этих людей. Это давалось с трудом. Все они казались такими милыми и как будто все замечательно проводили время, а я напрасно силился возбудить в себе классовую неприязнь в окружении веселья и праздничных красок. Да и травка ничуть не содействовала моим усилиям, приятный дурман лишь притуплял застарелую злобу.

Среди позолоты и блеска бросалась в глаза фигура в углу — точно сломанный палец на ухоженной ручке. Это был грузный и полный коротышка. Казалось, ему решительно все равно, во что превратилось его тело. Складки жира свисали через ремень, распухший нос с ломаными линиями багряных вен говорил о более чем близком знакомстве с выпивкой. Одежда лишь добавляла незнакомцу загадочности. О том, что герцог не стал бы нанимать на службу особу, чей облик явно свидетельствовал о большом недостатке воспитания, можно было только предположить, но я был абсолютно уверен, что он ни за что не позволил бы коротышке надеть такой несуразный костюм. Когда-то этот костюм стоил приличных денег, хотя никогда не был в моде: черная рубашка от вечернего костюма и черные штаны, причем покрой и шитье — результат работы искусного мастера. Однако старания портного пропали втуне из-за небрежности владельца, пятна грязи покрывали его кожаные сапоги до отворотов, не в лучшем состоянии была и туника.

Не будь именно я приглашен на званый вечер, то, наверное, принял бы этого человека за поставщика дури и своего соперника. Повстречай я его на улицах Низкого города, посчитал бы его жуликом или каким-нибудь второсортным толкачом травки и не взглянул бы на него во второй раз, однако здесь, в окружении сливок ригунского общества, этот тип заслуживал внимания.

К тому же он без толики стеснения таращился на меня с того момента, как я вошел в зал, не скрывая насмешки на губах, будто бы знал обо мне нечто постыдное и наслаждался своим преимуществом.

Кем бы он ни был, я не собирался отвечать на его неприкрытое любопытство хотя бы коротким взглядом, и мои наблюдения были сделаны краем глаза. И все же я держал его в поле зрения и видел, что незнакомец потихоньку идет ко мне, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу.

— Часто бываешь здесь? — поинтересовался он, похрюкивая от удовольствия.

Он говорил с выраженным провинциальным акцентом, и у него был отвратительный смех в сравнении со всем, что окружало его. Я ответил ему полуулыбкой, с которой смотрят на попрошайку, отказывая тому в паре монет.

— Чего молчишь? Или мое происхождение недостаточно высоко, чтобы вести со мной разговор?

— Дело не в вас. Это я глухонемой.

Незнакомец вновь залился смехом. Способность воспринимать шутку — по крайней мере, безобидная, если не забавная черта характера большинства людей. Но этот тип принадлежал к той их породе, чье ржание режет слух, как грубое полотно натирает больную мозоль.

— А ты весельчак. Просто шутник.

— Всегда рад скрасить вечер.

Незнакомец оказался моложе, чем я предположил вначале, моложе меня. Скверная жизнь преждевременно состарила его, обесцветив кожу и наложив складки морщин на лицо и руки. На пухлых пальцах поместилось необычное собрание колец из чистого серебра, усыпанных разноцветными каменьями до того яркими и блестящими, что у меня не возникло и тени сомнения насчет их достоинства — все были подделкой, пустыми безделицами, которые в очередной раз намекали на состояние, растраченное без малейшего признака вкуса. Их владелец не закрывал рта, втягивая воздух сквозь ряд неровных, пожелтевших зубов, часть которых заменило поблекшее золото. Дыхание незнакомца отдавало отвратительной смесью соленого мяса и водки.

— Знаю, о чем ты думаешь, — сказал он.

— В таком случае надеюсь, что вы не обидчивы.

— Думаешь: и как это мне теперь привлечь внимание прекрасного пола, когда этот мерзкий ублюдок ездит мне по ушам?

На самом деле ни о чем таком я не думал. Я пришел сюда по делу, а даже если и не по делу, то все равно казалось сомнительным, что я, с таким положением и моим внешним видом, буду иметь хоть какой-то успех у здешних дам. Разумеется, если бы я и надеялся найти компаньонку, стоявший рядом жердяй вряд ли мог бы мне в этом помочь.

— Так я разочарую тебя: этих блядей, — он погрозил указательным пальцем перед моим лицом, как строгий школьный учитель, — такие, как мы, не интересуют. Для них мы недостаточно хороши.

Его речь была отвратительна даже по моим меркам. Так или иначе, следовало положить конец нашей беседе.

— У нас с вами так много общего?

— Когда дело касается женщин, у нас много общего, — ответил он, проговаривая каждое слово медленно и серьезно.

— Было исключительно интересно, — ответил я. — Но, если не возражаешь, сделай одолжение — отвали.

— К чему такая неучтивость? Я пришел поговорить с тобой, как с человеком, а ты мне от ворот поворот. Ты такой же, как и все эти избалованные твари, любители задирать нос. А я-то думал, что мы можем стать друзьями.

Понемногу мы начинали привлекать внимание окружающих, которого обычно стараешься избежать, если приходишь в чужой дом с целью сбыть дурь.

— Друзей у меня хватает, полно товарищей и давно исчерпана квота приятелей. Свободные места остались только для незнакомцев и для врагов. Советую тебе остаться в числе первых, если не желаешь, чтобы я занес тебя в список последних.

До сих пор я считал этого человека хотя и грубым, но безобидным и думал, что мне не составит труда припугнуть его. Однако мои слова не возымели должного действия, разве что вызвали у него угрожающий блеск в налитых кровью глазах.

— Так ты этого хочешь? Что ж, я не против. Меня часто заносили в списки врагов, хотя всегда не надолго.

Я пожалел, что не мог проиграть сцену всей нашей встречи заново, но вызов был брошен и отступать уже было некуда.

— Ты говоришь так, будто сегодня за весь день никто еще не приласкал тебя, — сказал я, заметив, что Йансей машет рукой из толпы, подзывая меня. — Но сейчас не время выяснять отношения.

— У тебя еще будет такая возможность! — прокричал он мне в спину, достаточно громко, чтобы привлечь внимание гостей. — Не сомневайся на этот счет!

Скверная интерлюдия, казалось, предвещала мне лишь дальнейшие неприятности, но я выбросил тревожные мысли из головы и стал осторожно пробираться сквозь толпу для встречи с герцогом, стараясь не задевать патрициев, занятых флиртом на этом празднике жизни.

Если человеческая раса и создавала некий институт разведения интеллектуальных и моральных калек более совершенный, чем аристократы, значит, мне еще предстоит познакомиться с ним. Возьмите потомство от полувековой череды кровнородственных браков, троюродных родственников и разносчиков гемофилии. Взрастите их с помощью нескольких поколений разжиревших кормилиц, пьяных наставников и неудавшихся академиков, ибо и Шакре известно, что маменька и папенька слишком заняты при дворе, чтобы растить свое чадо. Проследите за тем, чтобы всякое полезное знание, которое они получают, не включало ничего более бестолкового, чем фехтование и зубрежка языков, на которых давно не говорят. Выделите им целое состояние на достижение зрелости; поставьте их за рамки всякого уложения законов, более совершенного, нежели дуэльный кодекс; добавьте сюда общечеловеческую склонность к лености, жадности и фанатизму; все тщательно перемешайте — и вы получите аристократию.

На первый взгляд лорд Беконфилд казался до кончиков ногтей произведением этой адской социальной машины. Его волосы были причесаны, надо полагать, по последней придворной моде, и весь он благоухал густым ароматом меда и розовой воды. На щеках его горели румяна, изящная козлиная бородка была до того превосходно подстрижена, что внушала впечатление нарисованной. От яркого, до тошноты, наряда, украшенного разноцветной отделкой, буквально рябило в глазах.

И все же в лорде имелось нечто такое, что не позволяло мне судить о нем как о полном ничтожестве, пронзительный взгляд его глаз будто намекал на то, что его пышный костюм — наполовину маска притворства. Быть может, на меня повлияли движения его руки вокруг эфеса рапиры, заботливо ухоженной и на удивление простой в сравнении с его одеянием. Быть может, на меня произвел впечатление тот факт, что под кружевами герцога чувствовалась твердая стройность тела, скорее закаленная потом, чем изнеженная духами. А может, в своих суждениях я просто руководствовался знанием, что стоящий передо мной человек прикончил больше людей, чем королевский палач.

Окружение герцога, напротив, являло собой набор до того типичных образцов своего сословия, что каждый из них едва ли заслуживал особого внимания. Все были одеты под стать своему предводителю, и каждый был пьян почти до забвения.

Йансей напомнил мне кратким взглядом о предупреждении, которое дал мне недавно, и заговорил притворно-преувеличенным говорком, каким обычно развлекал богатых и знатных.

— Вот мой партнер, о котором я рассказывал вам.

— Счастлив познакомиться с вами, милорд, — сказал я, делая поклон, который оценили бы при любом дворе. — Воистину могу сказать, что для меня честь быть приглашенным на такое великолепное торжество. Должно быть, Дэвы не устраивают такой пир на праздник Чинвата.

— Просто большая вечеринка, чуть больше, чем разминка перед приемом, который я устраиваю на будущей неделе. — Герцог расплылся в широкой улыбке, обаятельной и на диво искренней даже под слоем развратных румян.

— Люди моего сорта сочли бы малейшее из ваших увеселений достойным богов. — Разумеется, я хватил через край, но, в конце концов, и говорил я с человеком, который пользуется румянами и пудрой.

— Мне рассказывали о вас как о человеке, обладающем многими талантами, но ни разу не упомянули о вашем обаянии.

— Имей я дерзость возразить милорду, я бы отклонил столь несправедливую похвалу, но, будучи смиренной душой, могу лишь поблагодарить милорда за его милость.

— Вы служили учителем придворного этикета, перед тем как занялись вашим нынешним ремеслом?

— Я сменил множество профессий, перед тем как взялся за свое нынешнее занятие, милорд. — Наше знакомство затянулось дольше, чем следовало; гости наверняка начинали задаваться вопросом о том, какое дело могло быть у их хозяина к этому типу в грязной куртке. — И даже теперь я имею множество разных занятий. Не будет ли вашему превосходительству угодно назвать то из них, которое вы желаете иметь в своем полном распоряжении?

Возникла долгая пауза, во время которой Веселый Клинок не сводил с меня блестящих глаз. Мне уже начинало казаться, что я несколько переоценил трезвость герцога.

— Возможно, однажды мы обсудим подробнее перечень услуг, которые вы могли бы оказать мне. А пока что Фанфарон введет вас в курс дела. — Взмахом руки Беконфилд указал на стоявшего неподалеку молчаливого джентльмена в роскошном темном камзоле. — Не пропадайте надолго. Человек такого ума и способностей всегда желанный гость в моем доме, каким бы ни был повод для встречи.

Я поклонился, сначала герцогу, затем еще раз его свите. Никто не ответил мне хотя бы кивком, и только Йансей быстро кивнул мне, когда я уходил. Слуга Веселого Клинка вывел меня из главной гостиной в маленький коридор.

Вблизи от Фанфарона повеяло чем-то вроде чернил и канцелярской службой. Неприятно пощелкивая языком, он вынул из нагрудного кармана листок бумаги, развернул его и вручил мне со словами:

— Вот перечень того, что нужно доставить хозяину.

Я постарался не подавать вида, будто разнообразие наименований и требуемое количество поразили меня.

— Сон-траву и амброзию я могу дать прямо сейчас. Остальное достану через день или два. Кроме последнего. Я не торгую змием. Придется найти кого-то другого.

— Я и не подозревал, что люди вашего рода занятий могут позволить себе такую разборчивость в средствах.

— Рад поспособствовать вашему просвещению.

Дворецкий герцога полыхнул недовольством и попытался подобрать какой-нибудь едкий ответ. Я решил не лишать человека возможности отыграться и несколько секунд подождал. Но когда стало ясно, что ему ничто не приходит на ум, я продолжил:

— Полагаю, деньги при вас?

Человек достал пухлый кошель и передал его мне каким-то нелепым, манерным жестом, явно несообразным ситуации, если принять во внимание, что мы совершали сделку с наркотиками. Кошель весил больше, чем нужно. Значительно больше.

— Герцог невероятно щедр.

— Лорд покупает ваше молчание и вашу преданность.

— Передайте ему, что первое бесплатно, а второе не для продажи.

Я убрал кошель в свою сумку и вручил дворецкому большую долю из оставшихся у меня припасов.

Он принял ее с выразительно-театральным видом презрения.

— По этому коридору вы выйдете в сад. Тропинка выведет вас к задним воротам.

— Тот джентльмен, с которым я беседовал до встречи с герцогом, — перебил его я, — кто он?

— Хотите верьте, хотите нет, сэр, — он особо подчеркнул последнее слово, как бы давая понять, что не причисляет меня к этому сорту людей, — у меня и в мыслях не было следить за каждым вашим шагом.

— Вы знаете, о ком я говорю. Он не вписывается в окружающую обстановку.

— Пожалуй, это вас не касается, но полагаю, вы имеете в виду мага Брайтфеллоу.

Если и был кто-то, за кого я никогда не принял бы толстяка, так это королева Остаррикии. И никогда не принял бы его за мага. Но я предпочел больше не вспоминать о нем и продолжил свой путь по ночным улицам назад к дому.

В целом вечеринка мало отличалась от сотен других. Обычное сборище утомленных жизнью аристократов, готовых с радостью променять наследственное богатство на алхимическое счастье, и я с не меньшей радостью был готов помочь им освободить карманы от лишнего груза. Сделка на условиях, выгодных для обеих сторон, и, можно сказать, рядовая, за исключением мелкой детали, одного пустяка, принять во внимание который я смог лишь на обратном пути. У меня просто не было времени подумать об этом раньше.

С того самого момента, когда я начал общение с лордом Беконфилдом, и до тех пор, пока я не потерял его из поля зрения, сапфир на груди жег мне кожу, словно осиное жало. Когда я покинул владения герцога, то потер больное место и, возвращаясь домой, подумал, что наша новая встреча с лордом Беконфилдом, возможно, произойдет даже раньше, чем он того ждет.

14

Склоненное надо мной лицо Адольфуса, перекошенное от волнения, — это первое, что я увидел, когда проснулся. Вцепившись в меня могучими лапами, гигант вытряхнул меня из объятий сна.

— Нашли девочку.

Тон Адольфуса явно подразумевал, что ее нашли мертвой. Оттолкнув его, я присел.

— Обморозни уже здесь?

— Еще нет.

У нас было мало времени. Схватив свою сумку со стула, я протянул ее великану.

— Скажи Воробью, чтобы передал сумку Малышу Маку. И дай ему какое-нибудь задание. Отошли его куда-нибудь на несколько часов из трактира.

— Что-нибудь еще?

— Не мешай им, когда они придут. Пропусти наверх и не ерепенься. Я разберусь.

Тяжело сглотнув, он ушел.

Я оделся и натянул сапоги, потом снова улегся на кровать. По крайней мере, я не встречу их нагишом, когда они придут за мной. Это было практически все, что я мог успеть. Адольфус имел все основания для волнений. Криспин, конечно, не то, что другие: несмотря на нашу размолвку, он знал, что я не убиваю детей. Только никто не пришлет за мной Криспина, потому что Криспин ловит убийц и преступников, а наверху никому нет никакого дела до мертвой девочки. Верхушку интересовал маг, который мог бы убить ее, а это означало, что дело ведет Особый отдел, а Особый отдел — это целая куча неприятностей.

Империя — большая машина, громоздкий механизм, миллионы вращающихся шестеренок, а любое подобное устройство не работает идеально. Если на какой-нибудь линзе появляется пятнышко грязи или колесико отказывается вращаться, должен быть кто-то поблизости, чтобы исправить поломку. В этом-то и состоит задача Особого отдела — следить за тем, чтобы шестерни вращались быстро и плавно, и перемалывать в порошок всякого, кто случайно увязнет между зубцами, дабы не помешал их работе.

Я досадно вздохнул. Когда-то и я блистал яркой звездой в этой труппе. Порой жизнь — странная штука.

Они вошли внутрь без церемоний. Я слышал, как внизу с треском распахнулась дверь, посыпались непотребные слова и угрозы. Я только надеялся, что Адольфус не наделает глупостей — под слоем жира и благодушием скрывался человек, способный на отчаянную жестокость. Если бы он вознамерился им помешать, им пришлось бы убить его, чтобы расчистить путь, и тогда пролилась бы кровь не только его одного.

Однако я не слышал ни дребезга разбитого стекла, ни грохота поломанной мебели, которые обычно сопровождают гнев моего товарища, и решил, что он последовал моему совету. Эхо шагов поднималось по лестнице, потом дверь резко открылась, и я уткнулся взглядом в направленный на меня арбалет, который держал молодой агент, громким голосом велевший мне лечь на пол. За спиной агента показалась пара обезьяноподобных джентльменов, проследивших за тем, чтобы я подчинился приказу.

Я лежал, прижимаясь лицом к полу, руки сковали цепями, и чье-то колено уперлось мне в спину, когда надо мной прозвучал полузабытый голос:

— Я знал, что если буду рядом, то мне представится шанс сделать тебя. Вот только не думал, что это будет так просто.

Давление колена ослабло, и грубые руки подняли меня на ноги. Тупая физиономия, посаженная поверх раздутого бочонка хрящей, толстых мускул и зарубцевавшейся кожи, поприветствовала меня.

— Привет, Краули, — ответил я. — Рад видеть, что глупость больше не служит препятствием в продвижении по службе Короне.

— А мы все так же остры на язычок, а, приятель? — Он рассмеялся. Тупые глазки-бусинки над курносым носом пылали от предвкушения. После первого же удара я опустился на колени, сдерживая рвоту и сожалея о том, что не имею возможности дать ему сдачи. Краули засмеялся и склонился ко мне. — Ты у меня в руках. Я взял тебя за задницу.

— Ты всегда хотел подбирать за мною дерьмо, — прохрипел я в ответ.

Это было мальчишеством с моей стороны, и я пожалел о сказанном даже раньше, чем Краули утопил свою жирную лапу в моей скуле.

— Ты еще получишь свое, это я тебе обещаю, — сказал он, потирая костяшки пальцев. — Теперь ты чемпион в тяжелом весе по надиранию задницы. Но я не настолько глуп, чтобы драть себе кожу о твою каменную челюсть. Для этого у нас имеются специалисты.

Я сплюнул кровавую слюну на грязный пол и постарался принять геройский вид.

Краули вновь поднял меня.

— Кочрейн, ты и Таллоуи идете со мной. Остальные отправляются на место преступления. Пусть позаботятся, чтобы там было достаточно людей, — Краули повернулся ко мне: — Не стану скрывать, я предпочел бы увидеть, как ты побежишь, но в любом случае рад, что представился шанс снова прищучить тебя.

На этот раз мне хватило ума промолчать.

Внизу у печи Аделина хмурила брови со всей ненавистью раненого матриарха, беда извлекла наружу всю ее сущность. Адольфус сидел за столом, агент с арбалетом держал его под прицелом. Мои друзья были исполнены решимости поддержать меня. Мне этого не забыть.

Дорога показалась мне бесконечной. Мне даже не позволили надеть куртку, и я мерз от холода. Время от времени Краули изрекал что-нибудь гадкое и банальное, но большую часть его слов разносил ветер. Толпа расступалась на нашем пути — жители Низкого города не спешили разделить мою участь.

К тому времени, когда мы добрались до Черного дома, начал моросить дождь. Краули остановился на мгновение просто для того, чтобы меня проняло до костей. Я взглянул на серое небо, наблюдая, как жемчужины ледяной воды падают с облаков. Одна капля разбилась о мой лоб. Потом меня завели внутрь, и я старался изо всех сил сохранять лицо, даже когда мы вошли в безымянный коридор, ведущий в подземелье Черного дома, и даже когда передо мной отворили дверь камеры.

Помещение было лишено каких-либо отличительных черт, из мебели в нем имелся только стол и возле него стальное кресло для заключенного. В центре пола был оборудован маленький, но приметный чугунный сток, ведущий в канализацию. В свою бытность агентом я всегда ненавидел это место и питал к нему не меньшее отвращение и теперь, оказавшись на противоположной стороне закона.

Поджидавший меня дознаватель стоял в углу, одетый в обычную бордовую униформу: длинную, до запястий, мантию с остроконечным капюшоном. Черная сумка с нужными для его ремесла инструментами болталась в руке. Стоявший передо мной экземпляр был грузным и по-настоящему толстым, складки жира растягивали его кроваво-красный костюм. Но в конце концов, пытки не требовали особой физической силы, по крайней мере, от того, кто кромсает живую плоть. Да и гильдия придерживалась довольно высоких стандартов, так что я не сомневался в его профессиональной пригодности.

— Нравится здесь? — гаркнул Краули.

От мощного удара в спину я упал на пол. Я попытался подняться, но люди Краули схватили меня и усадили в стальное кресло, затем, освободив руки от оков, пристегнули их двумя кожаными ремнями к подлокотникам кресла.

— Я знал, что однажды ты снова окажешься здесь. Старец думал, ты злишься на нас и в одну прекрасную ночь сбежишь из Низкого города. А я говорил, что ты ни за что не сделаешь этого. Этот парень слишком сильно нас любит, чтобы покинуть нас навсегда. Он вернется. Но даже я не предполагал, что ты дойдешь то такого безрассудства. Черная магия? — Он погрозил мне в лицо толстым коротким пальцем. — Ты здорово вляпался.

Краули вынул из кармана сигару. Откусив кончик серыми квадратными зубами, он прикурил ее, склизкие розоватые губы причмокнули несколько раз, чтобы получить хорошую тягу, и густые потоки дыма потекли из кривой ухмылки.

— Кого, ты думаешь, мы теперь ждем?

Будто по сигналу, дверь отворилась, и в камеру вошел почтенный старик в строгой форме. И тут я понял, что действительно крепко влип.

Возможно, самая влиятельная фигура Ригуса — это королева, возможно, верховный канцлер, а возможно, это маленький человек с открытым лицом и пустотой вместо души, который управляет делами из своего кабинета без окон, в самом сердце Черного дома. Старец, Блюститель Особого отдела — скромный титул для главного шпиона империи. Это он — глаза в окне и уши за дверью. Если на тебе имеется пятнышко грязи, он обнаружит его, а если ты чист, то, когда это потребуется, измажет тебя. Одно мановение его пальца сгубило больше человеческих жизней, чем чумовое поветрие. Четверть века этот человек стоял во главе величайшей организации, когда-либо созданной руками людей для узурпации и поддержания власти над ближними.

Но если бы вам довелось повстречать его на улице, он снял бы перед вами шляпу, и в ответ вы сделали бы то же самое. Порой зло ведет себя именно так.

Добродушная улыбка растянула морщины на лице Старца, в глазах блестел озорной огонек.

— Какое удовольствие видеть, как один из моих детушек возвращается после долгой отлучки. Как же мы по тебе скучали, когда ты покинул свой старый дом.

Одного вида Старца было достаточно, чтобы в моем животе разгорелось слабое пламя.

— Я думал зайти, проведать, как тут у вас. Но гляжу, у вас полно дел, так, может, загляну как-нибудь в другой раз?

Он продолжал улыбаться, затем кивнул дознавателю, и тот ловко и без суеты начал раскладывать на столе свои инструменты.

— Мы будем тебя пытать, — сказал Краули. — И пытать будем жестоко. К тому времени, когда мы закончим, нам будет известен каждый грех, что лежит у тебя на душе.

Я выдавил из себя смех — не такая простая вещь, когда ремни крепко держат тебя за запястья.

— Лучше подумай о планах на обед, — бросил я.

Если бы здесь был только Краули, я бы не стал утруждать себя разговором: Краули — обезьяна, от которой требуется только грубая сила. Но Старец обладал умом, острым как нож и холодным как лед. За маской благообразного старика скрывался мастер стратегии и к тому же безумец. Несомненно, что он желал бы видеть меня в могиле, только от этого ему было бы мало пользы. Разумные решения всегда брали в нем верх над эмоциями.

— Если только не собираетесь задать ненужный труд дознавателю, чего еще вы намерены добиться всей этой бесполезной затеей? — поинтересовался я.

— Тебе что-то известно о ребенке… и о демоне, — ответил Краули, пережевывая сигару рядами неровных зубов. — Что-то, что позволит нам подобраться поближе. А если неизвестно, — в его улыбке сквозила ярость, — я приду посмотреть, как стены обагрятся твоими внутренностями.

— Знаешь, Краули, почему ты был под моим началом? Почему тебе никогда не занять место Старца? Ты не видишь ничего дальше своей новой жертвы. Ты тупой инструмент, бесполезный, если кто-нибудь впереди не будет указывать тебе на след.

Тем временем дознаватель продолжал раскладывать острые серебряные инструменты на подкладку из черного бархата.

— Сегодня вы разделаетесь со мной, но если завтра пропадет еще один ребенок, что будете делать тогда? Есть вещи поважнее вашего пристрастия к садизму.

Краули еще сдерживал злобу, не давая воли рукам, хотя его крысиные глазки уже раздулись до величины яичных желтков.

— Мы возьмем убийцу детей, кем бы он ни был. Об этом не беспокойся.

— Чушь. — Я перевел взгляд на Старца. — Здесь у вас нет никого лучше меня, и вам это известно. Любой из ваших может опереться на Корону, вы можете полагаться только на своих людей. Я же могу получить помощь за пределами дворца, у меня связи по всему Низкому городу, и я знаю, как это сделать. — Я тяжело сглотнул — пришло время пустить в дело козырь. — И у меня уже есть ключ.

— Тогда мы вырежем его из тебя ножом и посмотрим, куда он нас приведет, — возразил Краули.

— Не выйдет. Никто не станет говорить с вами, а если и станет, то вам все равно не удастся связать концы с концами.

Молчавший до сих пор Старец заговорил вновь:

— Ты так жаждешь вернуться ко мне на службу? Насколько я слышал, ты опустился на самое дно, стал не лучше бездомной собаки, наркоманом, по которому давно плачет нож в подворотне.

— Я оказался достаточно ловок, чтобы раскрыть предыдущее дело. Либо вы работаете со мной, либо спихиваете все на обезьяну. Но мы оба знаем, что дело слишком серьезное, чтобы позволить ему все завалить.

Улыбка на лице Старца сделалась шире, и я понял, что следующие его слова решат мою судьбу: либо свобода в услужении старику, либо свидание с дознавателем и безымянная могила. Пауза тянулась долго. Теперь, оглядываясь на прошлое, я думаю, что в эту минуту держался достойно, или, другими словами, не пустил теплую струю по ноге.

Положив сучковатую руку мне на плечо, старик сжал его неожиданно крепко.

— Ты не разочаруешь меня, мой мальчик. Ты найдешь того, кто убивает несчастных детей, и вместе мы сделаем все, чтобы предать его правосудию.

Краули начал было протестовать, однако краткий взгляд патрона заткнул ему рот. Старец заботливо расстегнул один из ремней, точно мать, склонившаяся над содранной коленкой малютки. Но, протянув руку к другому ремню, он неожиданно остановился.

— Полагаю, для человека твоего ума недели будет достаточно, чтобы найти того, кто вызывает монстров, — Старец печально покачал головой, его ранимая натура была оскорблена жестокостью бесчувственного мира.

— Мне нужны две недели, — сказал я. — Я не располагаю вашими возможностями. Понадобится время, чтобы привести в действие мои связи.

На долю секунды его глаза изменились, из-под маски благодушия выглянул монстр, что скрывался за ней, и я испугался. Но взгляд старика был по-прежнему обращен ко мне, и голос его звучал все так же приветливо.

— Мы ждем тебя через семь дней. — Маска гуманности вернулась на прежнее место, и Старец освободил мою вторую руку. Потом обратился к Краули: — Не проводите ли нашего дорогого друга до выхода? — Старик улыбнулся мне в последний раз и вышел за железную дверь, уводя за собой остальных агентов.

Видя, как захлопнулась дверь, Краули так крепко сжал зубами сигару, что, казалось, может сейчас подавиться от гнева. Он медлил, обдумывая, что можно сказать или сделать, чтобы сгладить пережитое только что унижение. Ничего не придумав, он развернулся и вышел.

Дознаватель складывал инструменты обратно в сумку с видом некоторого разочарования. Решив, что ноги вполне окрепли, чтобы держать меня, я поднялся с кресла, затем обратился к своему предполагаемому мучителю.

— Есть сигарета? — спросил я.

В ответ тот покачал головой, раскачивая верхушкой кроваво-красного колпака.

— Не курю, — сказал он, не отрывая глаз от своего занятия. — Эта дрянь убивает.

— Все в руках Перворожденного.

Снаружи дождь перестал, но было ужасно холодно. Я растирал запястья, размышляя о том, насколько все происшедшее со мной соответствовало замыслам Старца. От сцены в подземелье сильно отдавало театром, — разумеется, Краули был не в счет, в спектакле он не участвовал, — но для затейливого ума Старца игра была грубоватой.

Хотя я не возражал. Если вся эта игра была задумана для того, чтобы возвратить меня на службу, то и поставленный мне срок вовсе не был какой-нибудь шуткой. В этом я мог не сомневаться. Переведя дух, я отправился к дому, чтобы вооружиться и обдумать дальнейшие действия.

15

В тот момент, когда я переступил порог «Пьяного графа», Адольфус хандрил за стойкой, его лицо имело кислый, понурый вид. Должно быть, он думал, что я уже умер. Такое предположение вовсе не было лишено оснований, хотя я был рад доказать обратное. Услышав, как открывается дверь, он обернулся, и, прежде чем она успела закрыться, Адольфус заключил меня в свои тяжелые объятия. Прижавшись заплаканным лицом к моей голове, он позвал Аделину и Воробья.

Его радость была несколько чрезмерной, в особенности если принять во внимание, что, по всей вероятности, я лишь ненадолго отложил неизбежное, и через неделю Адольфусу предстояло сыграть мелодраматичную сценку еще один раз. Однако он выглядел счастливым, что у меня не хватало духу сказать ему что-нибудь до тех пор, пока выражение его любви не обернулось прямой угрозой целостности моих ребер.

Аделина выскочила из кухни и приложилась ко мне своими округлыми формами. Скользя взглядом поверх ее головы, я увидел, как Воробей спустился с лестницы, с привычным беспристрастным выражением на лице.

— Не рад видеть меня? — спросил я. — Просто еще один обычный день в трактире? Твоего благодетеля арестовали и отпустили к обеду?

За Воробья восторженно ответил Адольфус:

— Он сказал, что не боится за тебя! Говорит, мол, знает, что ты вернешься, так что нет повода волноваться.

— Приятно слышать, что ты так уверен во мне, — сказал я. — Только запомни: то, что твоя лошадь пришла к финишу, еще не означает, что ты сделал удачную ставку.

В угоду Адольфусу я мог бы, как жертва лихорадки, проваляться остаток дня в постели, да и выспаться хорошенько совсем бы не помешало, однако след остывал, а потому каждая минута была на счету. Отделавшись от навязчивых забот моего друга, я поднялся к себе и вытащил из-под кровати длинный черный дорожный сундук.

Я редко ношу при себе оружие и редко прибегаю к его помощи с тех пор, как, покинув пят лет назад королевскую службу, поставил собственное дело на обломках, оставленных последней войной синдикатов. Постоянно держать при себе клинок означает идти на ненужный риск, ибо всегда найдется кто-нибудь, кто вынудит тебя использовать его по назначению, а трупы ни к чему в нашем деле. Куда как лучше быть со всеми доброжелательным, платить тем, кому следует, и до последнего момента хранить на лице улыбку, пока не придет время поговорить серьезно.

И, честно говоря, я не доверяю себе. Когда обстановка накаляется и ты начинаешь терять контроль над собой, остается надежда на то, что все еще утрясется и дело кончится миром, покуда ты безоружен. Быть может, кто-то уйдет с пути с подбитой скулой или расквашенным носом, но уйдет. Однако с клинком на бедре… Признаюсь, на моей совести достаточно смертей, не считая крови одного несчастного дурака, который косо взглянул на меня после того, как я надышался амброзией.

Так что в обычных обстоятельствах я не беру оружия, за исключением случаев, когда точно знаю, что оно понадобится. Но на сей раз обстоятельства-то и были как раз необычными, и хотя существо, прикончившее киренца, не выказало ни единого признака страха перед холодной сталью, тот, кто послал его, мог оказаться более впечатлительным. Я откинул защелку и открыл сундук.

На своем веку я повидал много разного оружия: от серповидных мечей ашерского духовенства до украшенных дорогими камнями охотничьих копий, столь любимых благородным сословием. Но с учетом моих материальных возможностей для меня никогда не существовало иного орудия убийства, более идеально подходившего для этой цели, чем траншейный нож. Два фута стали, вонзенные в сандаловую рукоять; заточенное для большей прочности с одной стороны лезвие, расширяющееся в сторону острия, но резко суженное у самого кончика, — таким был мой выбор еще со времен Войны. Я бы не вышел с таким клинком на парад, но, стоя спиной к стене, я бы не пожелал иметь в руке ничего другого.

Свой траншейный нож я снял с мертвого дренца на третьем месяце военной кампании в Гуллии. В подобных вещах дренцы всегда были на шаг впереди нас. Они будто специально подготовились к ведению окопной войны, избавились от всех этих блестящих доспехов и по ночам начали отправлять к нам вымазанных сажей берсеркеров, вооруженных ручным топором и пороховыми бомбами. За полгода до перемирия наше военное руководство продолжало присылать офицерам кавалерийские сабли и пики, и это при том, что за пять лет Войны, увертываясь от артиллерийского огня и пытаясь найти чистую воду, не отравленную испражнениями моих соратников, я почти не видел ни одной лошади.

Я взялся за рукоять и поднял клинок правой рукой. Ощущение по-прежнему было приятно мне и казалось таким привычным. Достав из сундука оселок, я хорошенько заточил лезвие, так, чтобы им можно было побриться. На стальном полотне появилось мое отражение, опухший синяк на скуле мирно багровел по соседству со старыми шрамами. На меня глядело какое-то новое, еще не знакомое мне, постаревшее лицо. Я надеялся, что оно готово для встречи с будущим.

Снова запустив руку в сундук, я достал оттуда пару кинжалов с плоскими рукоятями, слишком маленькими, чтобы пригодиться в рукопашном бою, но хорошо сбалансированными для метания. Один из кинжалов я укрепил ремнем у плеча, другой сунул в башмак. Последняя деталь боевого снаряжения — бронзовый кастет с тремя устрашающего вида шипами — отправилась в карман куртки, чтобы быть под рукой.

Теперь черный дорожный сундук был пуст, не считая толстого квадратного свертка, который я хранил с Войны. Я проверил его содержимое и, убедившись, что все спрятанные в нем вещи в хорошем состоянии, убрал обратно в сундук и задвинул его под кровать. Испытывая некоторое чувство робости, я плотно прикрыл рукоять ножа полой куртки и спустился вниз.

— Где нашли девочку? — спросил я у Адольфуса.

— К югу от Светлой улицы. За каналом. Собираешься нанести визит?

Рассказывать Адольфусу о сделке, которую я заключил с Особым отделом, не имело смысла, пока у меня был хоть какой-то шанс сдержать обещание, поэтому я проигнорировал его вопрос и обратился к Воробью.

— Одевайся. Ты мне понадобишься.

Предположив, что я поручу ему нечто более интересное, чем передача посланий и доставка моих обедов, Воробей отправился выполнять данное распоряжение с необычным воодушевлением. Адольфус окинул меня взглядом, подметив контуры выступающего из-под одежды клинка.

— Что ты задумал?

— Хочу навестить одного нашего старого друга.

Единственный глаз Адольфуса напрягся, силясь прочесть что-нибудь по моему взгляду.

— Зачем?

— Недостаточно развлекся за сегодняшний день.

Когда Воробей вернулся, на нем висела какая-то убогая шерстяная хламида, сшитая Аделиной из кусков рванья.

— Разве я не говорил тебе, насколько отвратительно это выглядит?

Малец кивнул в подтверждение моих слов.

— И до сих пор ничего не сдвинулось с места. — Я снова обратился к Адольфусу: — Мальчик вернется к закату. Прими все, что передадут для меня.

Адольфус молча кивнул в ответ. Он достаточно хорошо изучил мои привычки и знал, что больше я ничего не скажу. Покинув «Пьяного графа», мы с Воробьем двинулись в западном направлении.

16

Развалившись на стуле для посетителей и закинув ноги на огромный засаленный дубовый стол, я прождал в темноте больше двадцати минут, прежде чем Гренвальд соизволил явиться. Я уже начал подозревать, что он надумал вовсе уклониться от решения каких бы то ни было задач, которые потребовали бы его внимания, и мне придется, как идиоту, торчать в его конторе до скончания века. Однако ожидание стоило того, чтобы увидеть реакцию Гренвальда, когда он отворил дверь: выражение надменности в мгновение ока обернулось презренным ужасом.

За десяток лет время хорошо потрудилось, чтобы приподнять положение моего бывшего командира, но едва ли позаботилось о том, чтобы улучшить его характер или исправить его крысиную челюсть. Он был одет в дорогой, но плохо сидевший на нем камзол, а некогда крепкое тело обрастало жиром заметно стремительнее, чем это бывает в среднем возрасте. Я зажег спичку и поднес ее к сигарете.

— Привет, полковник. Как жизнь?

Он быстро захлопнул за собой дверь, надеясь сохранить в тайне от своих подчиненных нашу с ним встречу.

— Как, черт возьми, ты сюда попал?

Я затушил спичку, встряхнув ее двумя пальцами, и покачал головой.

— Эх, полковник, полковник. Мне, признаться, обидно. Старый приятель, а обращается ко мне в таком тоне? — Я неодобрительно прищелкнул языком. — Так-то вспоминают о прошлом двое старых товарищей, связанных узами благородного похода?

— Нет-нет. Конечно нет, — ответил он. — Я просто не ожидал увидеть тебя здесь. Извини. — В этом одна из забавных черт Гренвальда: он чертовски легко поддавался.

— Под мостом пересохло, — намекнул я.

Гренвальд снял камзол и шляпу и повесил их на крючок возле двери, стараясь выиграть время, чтобы сообразить, зачем я пожаловал и что нужно сделать, чтобы я ушел.

— Виски? — предложил Гренвальд, подходя к бару в углу и наливая себе полный бокал.

— Стараюсь не пить крепкого до полудня — один из законов моей новой жизни в качестве начинающего трезвенника. Но ты не стесняйся.

Он даже не дослушал меня. Махнув целый стакан в один быстрый прием, Гренвальд налил себе еще четверть и прошел мимо меня, чтобы занять свое место с противоположной стороны стола.

— Я думал, что после прошлого раза… — Он тяжело сглотнул. — Я думал, между нами все кончено.

— Правда?

— Кажется, ты говорил, что мы квиты.

— Разве?

— Нет, конечно, я рад тебя видеть.

Я отразил его радость театральным взмахом руки.

— По какому поводу?

— Ну, может быть, я просто решил заглянуть ненадолго и выразить почтение своему бывшему командиру, — ответил я. — Неужто не хочется хоть иногда повспоминать старые времена с братьями-офицерами?

— Конечно хочется, конечно, — признался он, спеша согласиться со всем, что бы я ни сказал.

— В таком случае почему никогда не заходишь с визитом вежливости? Ты так высоко взлетел, что позабыл своих бывших солдат?

Гренвальд пробормотал что-то невнятное, нечто среднее между извинением и оправданием, и замолчал.

Сдерживая смех, я позволил неловкому молчанию ненадолго разделить нас и через пятнадцать секунд продолжил:

— Ну, раз ты не против, то, надеюсь, сможешь кое в чем мне помочь. Правда, я не решаюсь спросить, учитывая то, как много ты уже для меня сделал.

— Не переживай об этом, — холодно ответил он.

— Помнишь ту операцию под Донкнахтом, за день до перемирия?

— Смутно.

— Разумеется. Уверен, она представляла слабый интерес для столь высокого звена в цепи командования. Решая вопросы стратегии и поставок вооружения, должно быть, легко забыть о стычках, засевших в памяти низших чинов.

Гренвальд ничего не ответил.

— Мне необходимо знать имена всех магов, задействованных в той операции, и тех, кто мог бы их обучать. В Военном министерстве должны остаться записи.

— Там бы не оставили никаких бумаг, имеющих отношение к подобному делу, — ответил он сразу и не задумываясь. — Такие сведения не предавали бумаге.

— У них есть записи.

Он попытался найти какой-нибудь благовидный предлог, дабы уклониться от обещаний.

— Я не уверен, что смогу подобраться к ним. Вряд ли они хранятся в главной библиотеке вместе с другими документами военных лет. Если такие бумаги и существуют, то лежат под замком, а доступ к ключу ограничен.

— Но заместителю министра получить его не составит труда.

— Правила поменялись, — возразил он. — Теперь не так, как в старые времена. Я не могу просто зайти в архив и выйти оттуда с документами под мышкой.

— Просто или легко — все равно. Но в любом случае ты их достанешь.

— Я… не могу ничего обещать.

— Никто в целом свете не может ничего гарантировать, — ответил я. — Но ты попытаешься, не так ли, полковник? Ты ведь постараешься, очень постараешься.

Осушив стакан, Гренвальд наклонил ко мне свою крысиную мордочку. Спиртное ударило в мозг, придав полковнику храбрости, на которую трезвый он не отважился бы.

— Я сделаю, что смогу, — ответил он, и тон его голоса не вселил в меня уверенности в том, что его миссия завершится успехом. — И после этого мы в расчете. Больше никаких внезапных визитов. Баста.

— Странно. То же самое ты говорил в прошлый раз, когда я заходил к тебе. — Я затушил сигарету о стол, хорошенько размазав пепел, затем поднялся и взял свою куртку. — До скорой встречи, полковник.

Уходя, я хлопнул дверью кабинета, хозяин которого едва ли заслужил носить столь высокий титул.

Его секретарь, миловидная, безмозглая штучка, которая позволила мне проникнуть в кабинет Гренвальда, после того как я наплел ей небылиц про Войну, любезно мне улыбнулась.

— Ну как, полковник смог помочь вам с вашей бедой?

— Это будет непросто, но он постарается сделать для меня все возможное. Знаете, полковник — ничто без своих солдат. Он что-нибудь рассказывал вам о том случае, когда меня ранили в ногу стрелой и он тащил меня на себе целых три мили через вражеские позиции? В ту ночь он спас мне жизнь.

— Правда? — удивилась она, выпучив на меня глаза.

— Нет, конечно же нет. Ни единого слова правды, — ответил я, обескуражив ее, и ушел.

17

Я покинул ведомство Гренвальда, и мой мальчишка побрел рядом со мной, не говоря ни слова. Встреча была пустой тратой времени: Гренвальд — мягкотелый болван, и я не мог положиться на него полностью, не в таком важном деле, как это. Последствия обошлись бы мне чересчур дорого, если бы дело не выгорело. А из этого следовало, что теперь пришло время переходить к плану «Б», и у меня имелась причина, по которой я не прибегнул к нему в первую очередь.

Все оттого, что план «Б» предполагал участие Криспина, единственного человека в достаточно высоких кругах, через которого я мог добыть нужные сведения, и я почему-то надеялся, что он согласится помочь мне. После нашей последней встречи сама мысль обратиться к нему за помощью казалась мне отвратительной, однако гордыня отступает перед желанием выжить. Так что, проглотив свою гордость, я направился к тому месту, где, по словам Адольфуса, обнаружили мертвое тело ребенка.

Голос прервал мои размышления, и я даже не сразу понял, что со мной говорит Воробей. Мальчик, пожалуй, впервые завел разговор без понуждения.

— Что произошло, когда вас забрали в Черный дом?

Четверть квартала я думал, как ответить на этот вопрос.

— Я вернулся на королевскую службу.

— Зачем?

— Они воззвали к моему патриотизму. Для королевы и для страны я сделал бы все, что угодно.

Мальчишка спокойно обдумал ответ и изрек:

— А мне наплевать на королеву.

— Честность — это преувеличенная добродетель. И мы все любим королеву.

На это Воробей ответил глубокомысленным кивком, и мы перешли канал, в нескольких ярдах от которого уже показалось место преступления, обозначенное суетливым скоплением людей.

Там было полно законников, и, вопреки укоренившейся традиции недобросовестного исполнения своих обязанностей, за расследование последнего случая они, похоже, принялись со всем тщанием. Криспин стоял в центре всего этого хаоса, рядом с телом убитой девочки, вел записи наблюдений и раздавал распоряжения подчиненным. Наши взгляды столкнулись, однако Криспин отвел глаза и вернулся к своим обязанностям, не подавая виду, что заметил меня. Чуть дальше, на перекрестке, Гискард опрашивал свидетелей, и я узнал нескольких парней, что обрабатывали меня в прошлый раз. Они тоже болтались поблизости, склонные скорее творить насилие, нежели расследовать его.

— Побудь здесь.

Воробей уселся на ограждение, а я протиснулся сквозь водоворот суеты, проскочил через оцепление и подошел к своему бывшему напарнику.

— Здорово, агент.

Он ответил, не поднимая глаз и продолжая заносить записи в свой обтянутый черной кожей журнал.

— Зачем ты здесь?

— Ты разве еще не в курсе? Я так сильно по тебе скучал, что отправился к Старцу и вымолил его взять меня назад на работу.

— Да, слышал. Час назад приходил гонец от Краули. Я думал, что ты воспользуешься временем, отпущенным тебе Особым отделом, чтобы бежать из города.

— Ты всегда слабо верил в меня.

Внезапно журнал полетел на землю, а рука Криспина вцепилась в отворот моей куртки. Обычно сдержанный, он неожиданно вышел из себя.

— Мне наплевать, какой договор ты заключил со Старцем. Это мое дело, и я не допущу, чтобы ты вмешивался в него со своей ненавистью.

Я схватил его за руку и отвел ее в сторону.

— На сегодня с меня довольно грубости стражей закона. И все же отрадно видеть, что Корона вспомнила о том, что к югу от Андела тоже живут люди. В прошлый раз ваше участие принесло менее чем скромные плоды. Насколько я вижу, ваша работа большей частью состоит в том, чтобы стоять вокруг трупа и изображать скорбь.

Быть может, это звучало несправедливо, однако немного охладило Криспину голову.

— Чего ты от меня хочешь? — спросил он.

— Почему бы для начала не рассказать мне, как нашли тело?

— Тут и рассказывать нечего. Тело обнаружил рыбак, когда шел на пристань. Он сообщил об этом гвардейцам, а те доложили нам. Судя по состоянию тела, девочка была убита прошлой ночью, а ранним утром труп бросили здесь.

Я опустился на колени перед ребенком и приподнял покрывало. Девочка была совсем юная, моложе той, что нашел я. Ее спутанные волосы казались черной грязью на светлой коже.

— Малышку… обесчестили?

— Она чистая, не такая, как в прошлый раз. Единственная рана — прямой разрез на шее, от которого девочка и умерла.

Я снова спрятал тело под покрывалом и поднялся с земли.

— Что говорит ваш скрайер? — поинтересовался я.

— Пока ничего. Ей нужно немного времени, чтобы поработать с телом.

— Я хотел бы побеседовать с ней.

Криспин недовольно задумался над моей просьбой, но мы оба понимали, что его разрешение лишь формальность. Старец желал моего участия в этом деле, а его слово — закон.

— Попозже днем Гискард должен заглянуть в Коробку. Думаю, можешь пойти вместе с ним.

— Это первая просьба, — продолжил я, — а вот вторая. Мне нужно, чтобы ты достал списки всех магов, которые были задействованы в операции «Вторжение» при Донкнахте перед самым концом Войны. Сведения о них наверняка глубоко зарыты, но они где-то есть. — Я недоверчиво покачал головой. — Армия не любит выдавать свои секреты.

Криспин внимательно посмотрел на меня, затем опустил взгляд на землю.

— Это военные документы. Как агент Короны, я не имею к ним доступа.

— Может, через кого-то. В конце концов, за десять лет службы ты обзавелся связями и мог бы использовать все свое аристократическое обаяние. Только не говори, что ничего не можешь придумать.

Когда он снова посмотрел на меня, его глаза были чисты, как стекло.

— Почему ты здесь?

— В каком смысле?

— Почему ты здесь? Что ты делаешь сейчас на месте преступления? Зачем пытаешься найти убийцу девочки? — Гнев исчез, теперь в глазах Криспина читались только усталость и беспокойство. — Ты не агент, у тебя нет никаких полномочий. Какое ты имеешь ко всему этому отношение?

— Думаешь, я делаю это по доброй воле? Старец был готов пустить мне кровь. Только таким образом я мог получить свободу.

— Беги. Убирайся из Низкого города. Если боишься Старца, беги, беги без оглядки. Я позабочусь о том, чтобы никто из твоих не пострадал. Просто… исчезни.

Я пнул башмаком лежащий на земле камень.

— Что? Нечего сказать? Ни одного остроумного возражения?

— Какая тебе забота?

— Может, просто хочешь показать, насколько ты умнее всех нас? Или задумал что-то, чего я не вижу? Уходи. Ты не агент. Я бы даже сказал, что ты бесконечно далек от него. Если вдруг позабыл, что произошло с тобой за последние пять лет, то позволь мне напомнить: ты наркоман и преступник, ты грабишь отцов и матерей и не щадишь никого, кто встанет на твоем пути. Ты стал всем тем, что сам ненавидел, и я не хочу, чтобы ты впутывался в мое расследование.

— Я был лучшим сыщиком за всю историю службы, и я по-прежнему думал бы и за тебя, и за всех остальных, если бы не разругался с начальством.

— Только не притворяйся, будто твое падение было сознательным выбором. Кто-то другой, быть может, и поверит в твою болтовню, но я-то знаю, почему ты не агент, вовсе не потому, что ты просто не желал подчиняться правилам.

Я подумал, как было бы здорово износить до дыр эту безупречно чистую серую форму.

— Я не забыл, не переживай. Помню, как ты стоял заодно с трибуналом, когда мое имя вычеркнули из списка и разбили мое Око.

— Мне ничего другого не оставалось. Я предупреждал тебя не соваться в Особый отдел и особо предупреждал не связываться с той женщиной.

— Предусмотрительный, благонадежный Криспин. Не создавать никаких трудностей, не замечать очевидного. Ты хуже Краули. По крайней мере, тот признает себя тем, кто он есть.

— Проще было сбежать. Не надо подчиняться приказам, не надо принимать трудных решений. Я делаю свою работу — не идеально, но приношу больше пользы в качестве шестеренки, чем ты, торгуя отравой.

Я чувствовал, как у меня сжимаются кулаки, но поборол настойчивое желание пройтись по физиономии Криспина. По его мрачному взгляду я догадался, что и он испытывает те же чувства.

— Пятнадцать лет вычищать дерьмо, — сказал я. — Тебе должны дать медаль.

Мы буравили друг друга грозными взглядами, и казалось, что наш разговор обещает закончиться дракой. Криспин первым прервал молчание.

— Довольно. Я достану тебе этот список, и мы в расчете. Больше я тебе ничего не должен. Встретишь меня на улице, веди себя так, будто видишь любого другого агента.

— То есть плюнуть на землю?

Криспин лишь потер лоб, но ничего не ответил.

— Пришли список в «Пьяного графа», когда достанешь его. — Я зашагал обратно к мосту и забрал Воробья с ограждения. — Идем.

Мальчик вновь показал образец недавно проявившейся в нем разговорчивости.

— Кто это был?

— Мой бывший напарник.

— Почему он кричал на тебя?

— Потому что осел.

Чтобы поспевать за мной, Воробью пришлось удвоить шаг, но он не отставал.

— А почему ты кричал на него?

— Потому что я тоже осел.

— Он поможет нам?

— Да.

— Почему?

— Как попутчик ты мне нравился больше, когда не задавал столько вопросов, — ответил я.

Я бросил последний взгляд на Криспина, который теперь склонился над телом, изучая какую-то мелочь. Я подумал, что наговорил ерунды, о чем теперь сожалел. Я подумал, что мне еще представится случай принести извинение, хотя это и не в моих правилах. Я ошибался. За свою жизнь я много раз был не прав, но эта ошибка навсегда осталась незаживающей раной.

18

Я прожил на улице уже около четырех лет, когда как-то ночью нашел Селию. Мне было тогда лет десять или чуть больше. Если у тебя нет семьи, то некому праздновать твои дни рождения. К тому времени Синий Журавль уже привел в действие свои обереги, и тела жертв лихорадки больше не складывались штабелями на улицах, однако никто не мог обуздать анархию, царившую в Низком городе. Ночью гвардейцы держались ближе к его границам и возвращались только большими группами. Даже синдикаты не беспокоили нас, вероятно, оттого, что с нас нечего было взять.

В то время опустевший Низкий город напоминал город призраков. Понадобилось почти десятилетие, чтобы население восстановилось до прежнего уровня, и даже после этого еще многие годы оставались районы, где можно было за полчаса не встретить ни единой живой души. Найти место ночлега не представляло труда: всего-то зайти в опустевший квартал, запустить камнем в окно и залезть внутрь. В лучшем случае хозяева бежали или чума забрала их где-то на улице. Но если тебе не повезло, приходилось ночевать в одной комнате с трупом. В любом случае — коротать ночь в холоде.

Никогда больше жизнь не представлялась мне таким бесшабашным разгулом, как в годы проведенного на улицах детства. Я ни в чем не нуждался. Низкий город обеспечивал меня всем необходимым. Еду я крал, прочие мелкие надобности удовлетворял силой или обманом. Я рос закаленным, как скот, и диким, как бездомный пес. Вечерами я обходил улицы, наблюдая за тем, как городские развалины исчезают в сумерках наступающей ночи. Вот так я и встретил Селию. Вернее, сначала услышал. Ее испуганный плач привлек мое внимание, прервав мой вечерний обход.

Их было двое, оба наркоманы, крепко подсевшие на змия. Первый был древним стариком, почти ровесником первичного хаоса, гнилые десны являли свидетельство его закоренелой привычки, ветхие лохмотья кишели городской живностью. Его протеже был на несколько лет старше меня, но казался невероятно тощим; редкие рыжие волосы торчали над унылыми большими глазами. Внимание обоих было поглощено маленькой девочкой между ними, ее надрывный рев теперь сделался тише, страх лишил ее голоса.

Годы дележа территории посвятили меня в таинства тараканов и крыс, и способ моих передвижений напоминал скорее их молниеносную прыть, нежели беспечную походку большинства детей моего возраста. Под покровом темноты я был практически невидим, хотя парочка впереди меня так увлеклась девочкой, что привлечь их внимание мог разве что военный оркестр на марше. Прижавшись плотнее к уличной стене, я тихонько подкрался к ним, больше из любопытства, чем по каким-то иным причинам, и притаился во мраке, держась подальше от лунного света.

— По крайней мере три или четыре стебля мы за нее получим, три или четыре штуки по крайней мере! — рассуждал старик, запустив свои сучковатые пальцы в волосы девочки. — Отведем ее прямо к главному еретику и за трубкой чистейшего дурмана договоримся. Пусть отправляет.

Спутник старика стоял молча, его туповатое желтушное лицо едва ли выказывало признаки понимания.

— Я ее покупаю у вас.

Слова сорвались с языка сами собой. В те дни подобные вещи часто происходили со мной: едва успеет шальная мысль промелькнуть в уме, как ее последствия уже отражаются эхом от небосвода.

Подросток обернулся, но неуклюжее тело и притупленные чувства лишили его движения легкости и быстроты. Старик оказался проворнее, его рука схватила девочку за плечо, как будто защищая ее. В мгновение тишины слышались лишь детские всхлипывания. Затем старик рассмеялся, хриплый звук прорвался наружу сквозь скопления слизи в носу.

— Мы нарушили границы ваших охотничьих владений, благороднейший господин? Не беспокойтесь, мы задержимся тут недолго.

Когда-то старый наркоман, видимо, был важной фигурой, учителем либо законником, пока змий не пожрал его, и хотя его мозг давно ужался до простейших рефлексов, он по-прежнему сохранил бесполезную способность изъясняться красноречиво.

Я запустил руку в башмак и вынул оттуда заначку: три серебреника, которые нашел или украл, и один золотой. Его мне дал Одноглазый Роб в качестве платы за то, что я стоял на шухере, когда тот обносил старый банк на Светлой улице.

— Тут есть желтая монета. Это честная сделка.

Я не знал точно, сколько давали за ребенка, однако долгое путешествие по улицам города едва ли стоило больше того, что я предлагал.

Старик и подросток тупо таращились друг на друга, пытаясь обдумать своими черепашьими мозгами новый поворот событий. Имея достаточно времени, один из них мог бы сообразить, что будет проще убить меня и забрать деньги, чем согласиться на мое предложение, а потому нельзя было предоставить им такой шанс.

Держа в левой руке кошелек с монетами, я развернул правой рукой опасную бритву, которую вынул вместе с заначкой.

— Я забираю девчонку, — сказал я. — Плату выбирать вам — золото или сталь.

Парень двинулся вперед с угрожающим видом, но я перехватил его взгляд, и он остановился на полпути. Монеты звякнули в кошельке.

— Золото или сталь. Выбирайте.

Тот, что удерживал девочку, снова разразился скрежещущим смехом. Резкий звук будоражил мне нервы, и я испытывал жгучее желание свернуть этот чертов торг и взглянуть, какого же цвета кишки у вшивого недоумка.

— Мы возьмем деньги, — произнес он. — Избавь нас от труда тащиться с ней в порт.

Но его юный спутник, казалось, все еще сомневался, поэтому я швырнул кошелек перед ним на землю. Он наклонился за ним, и я подумал было пару раз полоснуть его лезвием по лицу, а затем приняться за его престарелого товарища. Однако старик по-прежнему крепко держал девочку, и я не сомневался, что он прибьет ее не моргнув и глазом. Поэтому я решил играть честно и надеялся, что и эти двое сделают то же самое. Хотя и жаль было терять деньги. Неизвестно, когда еще представится случай добыть золотую монету, тем более что Роба упекли в тюрьму на ближайшие двадцать лет за убийство священника во время драки в трактире.

— Теперь убирайтесь, — сказал я, когда юноша выпрямился, держа в руке заработанные моей кровью и потом деньги. — Уйдете через другой конец переулка. И не делайте глупостей.

Тот, что удерживал девочку, уставился на меня пристальным взглядом. Потом он оскалился, показав буро-зеленые зубы.

— Теперь будь бдителен, маленький смотритель, и получше сторожи свой заповедник, — произнес он.

— Если еще раз вас увижу, отрежу вам яйца от корня и оставлю истекать кровью на улице.

Старик снова загоготал мерзким смехом и пошел вспять, его юный спутник побрел следом за ним. Я провожал их взглядом до тех пор, пока не убедился, что они не замышляют напасть на меня, и только тогда сложил бритву и зашагал к девочке.

Ее миндалевидные глаза и смуглая кожа выдавали киренскую кровь, а изодранная одежда и синяки подсказывали, что девочка уже несколько ночей провела на улице. На шее ребенка были деревянные бусы из тех, что до разгула чумы на рынке в Кирен-городе шли по медяку за две штуки. Любопытно было узнать, откуда у девочки эта вещица. Возможно, ее подарила мать, или отец, или кто-то из бесчисленных родичей девочки, лежавших теперь в земле.

Уход похитителей не улучшил ей настроения, и она продолжала рыдать, уже не владея собой. Я присел на колено и легонько пошлепал ее по щеке.

— Прекрати плакать. Никто тебя не слушает.

Дважды моргнув, она утерла нос. Слезы перестали катиться из глаз, но я дождался, пока восстановится ее дыхание, прежде чем заговорил вновь.

— Как тебя зовут?

Я видел, как вздрогнула ее тонкая шейка, будто желая ответить, но девочка не смогла пошевелить губами, чтобы облечь голос в слова.

— Твое имя, дитя, — спросил я вновь, силясь вложить в свой голос хоть чуточку нежности, ибо это тонкое чувство я знал лишь понаслышке.

— Селия.

— Селия, — повторил я. — Больше никто никогда не обидит тебя, понимаешь? Ты не должна бояться меня. Я буду заботиться о тебе, договорились? Я на твоей стороне.

Девочка недоуменно смотрела на меня, не зная, что мне ответить. Время, проведенное ею на улицах, вовсе не привило ей склонности доверять ближнему.

Я поднялся с колена и взял ее за руку.

— Идем. Надо подыскать тебе теплое место.

Начал накрапывать мелкий дождик, но вскоре пошел настоящий ливень. Моя тонкая куртка промокла до нитки, девочке же пришлось довольствоваться одним рваным платьем. Некоторое время мы шли в молчании. Несмотря на то что ветер бил ее хрупкое тело, Селия не плакала и не жаловалась.

Строительство Гнезда было завершено, его лазурная стрела взмыла высоко в небеса, но устройство лабиринта вокруг башни еще продолжалось. Нам пришлось пройти сотню ярдов по изрытой земле, что давалось маленьким детским ножкам не так-то просто, однако девочка отважно справлялась с трудностями. Ее глаза смотрели на башню с трепетом и восторгом, едва она открылась нашему взору.

За пять недель до того все население Низкого города, пополненное толпами из других частей столицы, праздновало под присмотром отряда гвардейцев переселение Синего Журавля в новую обитель. Я наблюдал издали за тем, как верховный канцлер чествовал величественную фигуру в необычном одеянии. С тех пор никто из местных обитателей еще не отважился прийти сюда и представиться хозяину башни. Теперь, кажется, было самое подходящее время поздравить волшебника с новосельем.

Держа девочку за руку, я, старательно изображая важный вид, зашагал к основанию башни.

На карнизе, в нескольких футах над землей, восседала статуя чудища, уродливое пятно на безукоризненном совершенстве фасада. Ниже под статуей виднелись очертания двери. Я громко забарабанил по центру входа и закричал в ночь:

— Откройте! Откройте немедленно!

Движение горгульи вызвало у нас немалый испуг. Селия даже громко вскрикнула, а я прикусил губу, чтобы не закричать. Тварь над входом повернула свое каменное лицо с какой-то невероятной легкостью и заговорила нечеловеческим, устрашающим голосом:

— Кто это там тревожит ночной покой? Учитель спит, мои юные друзья.

Я потерял сбережения трудного детства не для того, чтобы отступать перед столь любезным отказом, и не видел причин выказывать каменному изваянию большего почтения, чем то, которое проявил бы перед его собратом во плоти и крови.

— Тогда его нужно разбудить, — потребовал я.

— Сожалею, дитя, но я не прерву сон Учителя по воле парочки оборванцев. Приходите завтра, и тогда хозяин, возможно, пожелает принять вас.

Яркая вспышка молнии осветила небо и стройную башню, зловеще вздымавшуюся посреди пустынной земли.

— Так Синий Журавль будет спать в теплой постели, когда у его дверей умирают двое детей?

Каменные брови сурово изогнулись, и невиданное существо сделалось менее дружелюбным.

— Не говорите так об Учителе. Мое терпение не бесконечно.

Все зашло чересчур далеко, чтобы отступать. Даже тогда я понимал, что настойчивость — единственная альтернатива отступлению. Я закричал громче, надрывая голос от напряжения:

— Или Первому магу безразлична судьба людей этого города? Останется ли он в своем замке, в то время как дети Низкого города гибнут от бури? Позови его! Позови, я сказал!

Морда горгульи сверкнула в свете луны, и я осознал, что подвергаю серьезной опасности себя и девочку. Каменное существо, похоже, не могло двинуться дальше своей опоры, однако никто не знал, на какие меры оно способно было пойти, чтобы защитить башню.

— Ваша наглость начинает докучать мне. Уходите, иначе последствия… — Внезапно тварь замолчала, ее лицо замерло, всякие признаки разума угасли.

Но и так же внезапно чувства вернулись к ней.

— Погодите. Учитель идет.

Я вполне сознавал, что его скорое появление не обещало нам безопасности. В ночи свирепо завывал ветер. Селия крепко сжимала мне руку.

Каменная плита сдвинулась с места, и перед нами появился высокий, худой человек с длинной бородой. Его глаза сияли, несмотря на прерванный сон. Я видел Журавля только однажды, издалека, и в тот раз, стоя среди огромной толпы людей, волшебник произвел на меня большее впечатление. Я наблюдал за тем, как его природная доброта боролась с естественной реакцией на прерванный двумя голодранцами ночной покой. И я почему-то не удивился, когда понял, что первая берет верх.

— Я не привык к обществу гостей после полуночи, в особенности если их еще предстоит принять. Но Дэвы велели нам всегда проявлять гостеприимство, и я не нарушу заповеди. Чего вы от меня хотите?

— Это ты Синий Журавль? — спросил его я.

— Я.

— Тот, которого называют спасителем Низкого города?

— Тот самый, если меня так называют.

Я подтолкнул Селию ближе к волшебнику.

— Тогда спаси ее. Ей нужна помощь, ей некуда больше идти.

Журавль взглянул на девочку, затем снова посмотрел на меня.

— А тебе? — спросил он. — Что нужно тебе?

— Ни черта мне не надо, — ухмыльнулся я, и капли дождя заструились по моему лицу.

Волшебник кивнул и опустился на одно колено перед девочкой, склоняясь к ней без малейшего притязания на право называться одним из могущественнейших людей империи.

— Здравствуй, дитя. Люди зовут меня Синим Журавлем. Смешное имя, я знаю. А у тебя есть имя, которым я мог бы называть тебя?

Девочка посмотрела на меня испуганным взглядом, будто спрашивая моего разрешения. Я легонько похлопал ее по спине.

— Селия, — наконец изрекла она.

Глаза Журавля блеснули притворным удивлением.

— Это же мое самое любимое имя на свете! Всю свою жизнь я мечтал повстречать кого-нибудь с таким именем, а теперь ты стоишь у моего порога в глухой час ночи!

Казалось, Селия хотела хихикнуть, только не могла вспомнить, как это делается.

— Идем выпьем чаю, и ты расскажешь мне, что значит быть Селией. Уверен, это очень интересно. — Волшебник протянул девочке свою руку.

Приглашение вызвало робкую улыбку, первую улыбку, которую я видел у нее за всю ночь. Девочка взяла Журавля за руку, волшебник поднялся и повел ее за собой в башню. На полпути ко входу он обернулся, предлагая взглядом последовать за ним.

— Я скоро приду проведать ее, — сказал я.

Селия тоже повернулась, чтобы посмотреть на меня, теперь она поняла, что я не пойду с ними. Она молчала, но трепетный взгляд говорил красноречивее слов. В моей душе полыхал пожар, необычная легкость пробудилась в моей утробе, поднимаясь все выше и выше. И потом я умчался в ночную мглу, оставив волшебника с девочкой стоять там, у башни, в сиянии мягкого света, льющегося наружу сквозь открытую дверь.

19

Вспоминая о том, как я в последний раз приводил в дом Журавля сироту, я пытался тем временем привлечь к себе внимание каменного стража над входом в башню. Я завершил серию эпитафий броском мелкого камня в горгулью, но галька отскочила от нее, не произведя никакого эффекта.

— Зачем вы это делаете? — поинтересовался Воробей, сидя на ближайшей к башне стене лабиринта.

— Обычно он отвечает.

— Кто?

— Говорящий магический монстр, который сидит над дверью, конечно.

Воробью хватило смекалки больше не злить меня. Я уселся рядом, достал из сумки кисет с табаком и принялся за скрутку.

— Проклятая магия. Без нее нам всем жилось бы лучше.

— Неправда, — возразил Воробей с необычным воодушевлением.

— Да? А ну-ка назови хотя бы одну полезную вещь, которую создало Искусство?

— Обереги Синего Журавля.

Я прикурил сигарету, заслонив пламя рукой.

— Назови еще что-нибудь, — предложил я.

— Я слышал, что брат Хэллоуэл исцеляет людей в церкви Прачеты Вседержительницы.

— Брат Хэллоуэл излечил тебя? — спросил я, вдыхая в легкие низкопробную отраву.

— Нет.

— Он излечил кого-нибудь из твоих знакомых?

Воробей покачал головой.

— Тогда он не в счет, так?

— Так, — ответил мальчишка, как всегда быстро ухватив суть. — Не в счет.

— Ну и не забивай себе этим голову. Те двое, что живут в Гнезде, — аномалии, исключение, которое лишь подтверждает правило. Начнешь думать иначе — и попадешь в беду.

Пока я докуривал сигарету, мальчишка размышлял над моим советом.

— Вы давно знакомы с Журавлем?

— Уже двадцать пять лет.

— Тогда почему он вас не пускает в башню?

Действительно, почему? Даже в тех редких случаях, когда маг отказывал мне в свидании, его привратник всегда оживал, чтобы ответить на мою просьбу. Если защита Гнезда вышла из строя, значит, здоровье старика ухудшилось сильнее, чем я предполагал. Я подобрал с земли другой камень, побольше, и запустил им в каменного стражника. Результат был тот же, что и в предыдущий раз, и я снова уселся на стену.

Я прилагал все усилия, чтобы охладить свой гнев. Меня ждала куча дел, которые нужно было успеть уладить. Сидя на белой стене, Воробей болтал ногами, я занимался тем же, и мы оба вглядывались в городскую даль.

— А мне нравится этот лабиринт, — сказал Воробей.

— Это не совсем лабиринт.

— Почему?

— У настоящего лабиринта всегда только один вход и только один верный путь, который кончается в центре. А здесь входов много, и путь заканчивается там, где ты найдешь выход.

Я встал, чтобы поприветствовать Селию. В послеполуденном солнце ее платье казалось воздушным. Она улыбалась.

— Прости, что заставила тебя ждать. Я приняла на себя заботы о Гнезде, но до сих пор не научилась управляться со стражем.

Селия нежно взяла меня за руку.

— А это у нас кто? — спросила она.

Я опустил глаза и взглянул на лицо Воробья, скривленное в глумливой ухмылке. Я приписал ее тому живучему чувству, что движет подростками во время первого знакомства с представительницей прекрасного пола, врожденному инстинкту, который побуждает юнцов вымазывать грязью волосы своих будущих избранниц. Женщины, равные по красоте Селии, редко встречались на улицах Низкого города.

— Воробей, это Селия. Селия, это Воробей. Не обращай внимания на его лицо. Вчера он наступил на ржавую железяку. По-моему, у него онемение челюсти.

— Что ж, тогда хорошо, что он привел тебя к нам. Попросим Учителя посмотреть ее. — Попытка Селии склонить мальчишку на свою сторону не увенчалась успехом. Его гримаса осталась прежней, если не скривилась еще сильнее. Грациозно пожав плечами, Селия вновь перевела взгляд на меня. — По-прежнему подбираешь беспризорников, я гляжу?

— Он скорее мой ученик. Так мы будем продолжать разговор на улице или все-таки ты собиралась пригласить нас в дом?

Селия слегка рассмеялась. Я всегда умел ее рассмешить. Мы поднялись на верхушку башни, и Селия провела нас в гостиную Журавля.

— Учитель сейчас будет, я предупредила его о твоем приходе, прежде чем спустилась встретить вас.

В южном окне дневное солнце медленно клонилось к закату. Воробей стоял рядом, пожирая глазами сокровища Синего Журавля с видом человека, все имущество которого легко уместилось бы в заплечном мешке.

Дверь спальни открылась, и в комнату вошел Журавль. Он был, как всегда, весел, однако никакое присутствие духа не могло уже скрыть скованность его движений.

— Надо полагать, явился с каким-то тайным умыслом, — начал он, не заметив сразу мальчика рядом со мной.

Но затем глаза волшебника заблестели, как раньше, старик будто скинул с десяток лет, и я не пожалел, что выдернул Воробья из «Пьяного графа».

— Гляжу, ты привел с собой гостя. Подойди-ка сюда, дитя. Я стар, и глаза уже не те, что были прежде.

Вопреки неприветливости, с которой Воробей встретил Селию, мальчишка двинулся вперед без дополнительных побуждений, и я вновь лишь подивился легкости, с которой Журавль устанавливал отношения с детьми.

— Ты выглядишь слишком худым для своего возраста, но и твой наставник когда-то был таким же. Грудь — как палка. Как твое имя?

— Воробей.

— Воробей? — Смех Журавля катился по комнате, пока острый кашель не прервал его. — Воробей да Журавль! Мы практически братья. Хотя, конечно, мое прозвище — птица важная и достойная, а твое — птица глупая, известная лишь за свое надоедливое чириканье.

Этого было мало, чтобы вызвать улыбку на лице Воробья, но ждать оставалось недолго.

— Что ж, Воробей. Может, порадуешь нас песенкой?

Мальчик покачал головой.

— Тогда, похоже, придется мне позаботиться о развлечении. — С быстротой юноши старик подскочил к полке над камином и достал оттуда свое старое изобретение: необычного вида музыкальный инструмент, нечто среднее между дудкой и охотничьим рожком, из полированной меди со вставками из слоновой кости. — Так ты уверен, что не желаешь попробовать себя в пении, а, маленький Воробей?

Мальчишка снова гневно потряс головой.

Изобразив досаду, старик приложил инструмент к губам, вдохнул полной грудью и выпустил мощную струю воздуха. Инструмент издал звук, похожий на рев быка, при этом наружу вырвался фонтан красных и оранжевых искр, закруживших ярким калейдоскопом под сводом.

Воробей слегка коснулся водоворота переливчатого света. Ребенком я тоже любил эту забаву. Странно, что я так давно не вспоминал о ней.

— Учитель, — вмешалась Селия, — пока вы столь любезно развлекаете нашего нового знакомого, я хотела бы перекинуться парой слов с нашим старым другом.

Я ожидал, что старик станет возражать, но вместо протеста он быстро улыбнулся мне и снова повернулся к мальчику.

— Каждая нота производит свой цвет, видишь? — Журавль выдул новый аккорд, и сине-зеленое облако, похожее на морскую пену, поднялось вверх.

Мы с Селией молча спустились в оранжерею. Селия отворила запотевшую от жары дверь и впустила меня внутрь. Не успел я оценить красоту вновь распустившихся цветов, как Селия перешла к делу.

— Ну? Как продвигается наше расследование?

— Не стоит ли нам посвятить в это дело Учителя?

— Если хочешь лишить умирающего человека последних радостей жизни, это будет на твоей совести.

Повидав старика, я не сильно удивился ее ответу. И все же неприятно было услышать подтверждение своим подозрениям.

— Он умирает?

Присев на табурет возле розовой орхидеи, Селия печально кивнула.

— Что с ним?

— Он стар. Он не называет мне точно свой возраст, но ему, кажется, уже семьдесят пять.

— Мне жаль.

— Мне жаль не меньше, — ответила она, но быстро продолжила: — Все это дело с детьми очень огорчает его. У него всегда было… доброе сердце.

— Извини, но, по-моему, совсем не требуется быть чересчур сентиментальным, чтобы считать убийство ребенка мерзостью, — возразил я, вынимая из глаза крупицу цветочной пыльцы и сопротивляясь желанию чихнуть.

— Я имела в виду другое. То, что случилось с детьми, ужасно. Но Учитель едва ли может с этим что-нибудь сделать. Теперь он не тот, кем был раньше. — Ее взгляд выражал твердость и непреклонность. — Журавль уже полвека служит народу этого города. Он заслужил, чтобы провести в покое остаток дней. Ты должен отплатить старику хотя бы этим, ты не согласен?

— Я задолжал Учителю гораздо больше, чем смогу заплатить. — Внезапно в голову закралось воспоминание о том, каким когда-то был Синий Журавль: глаза искрились остроумием и озорством, спина никогда не сгибалась и не кланялась ни перед кем. — Но я не о том. Нужно остановить эту тварь, а мои возможности не так велики, чтобы я мог позволить себе потерять союзника. — Я рассмеялся с ехидством. — Через неделю все это не будет иметь никакого значения.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ерунда, неудачная шутка.

Мой ответ не удовлетворил Селию, однако она не настаивала на продолжении.

— Я не собираюсь чинить препятствия. Если тебе требуется помощь… Я никогда не сравнюсь с Журавлем ни в способностях, ни в мудрости. Но я как-никак маг первого ранга. — Она робко кивнула на свое кольцо, как знак подтверждения последнему факту. — Учитель достаточно долго присматривал за Низким городом, и теперь, когда я приняла на себя заботу о Гнезде, возможно, пришло время взять на себя и его полномочия.

Селия возмужала за годы, истекшие со времени наших последних встреч. Она уже не была тем ребенком, которого я привел в Гнездо много лет назад. Но иногда она все же так говорила — «взять на себя его полномочия», «Дэвы хранят нас».

Селия приняла мое молчание за согласие.

— У тебя есть зацепки?

— Подозрения. Всегда только подозрения.

— Не позволяй мне торопить тебя. Если что-то еще тяготит тебе душу, расскажи сначала об этом.

— Я побывал на вечеринке, устроенной лордом Беконфилдом, Веселым Клинком. И пока мы с ним говорили, твой камень обжигал мне грудь.

— Но ты не решился поделиться этими сведениями?

— Эти сведения не настолько важны, как могло бы показаться тебе. С точки зрения закона они вообще ничего не значат. Если бы дело касалось какого-нибудь пройдохи из Низкого города, этого могло бы оказаться достаточным, возможно, хватило бы, и я указал бы на него кому следует. Тогда Старец привел бы подозрительного типа в Черный дом и вытянул бы из него все, что можно. Но когда дело касается знати? В таком случае должны соблюдаться основные принципы правосудия, а это значит, что человека нельзя схватить в его собственном доме и кромсать на куски только на основании показаний магического талисмана, незаконно приобретенного бывшим агентом.

— Нельзя, — вздыхая, согласилась она. — Полагаю, нельзя.

— И кроме того, я не уверен, что талисман прав. Я говорил с Беконфилдом. Он показался мне горячим и взбалмошным, типичным образцом высших классов. Но убивать детей, вызывать демонов… Это не в его духе. Аристократия обычно слишком ленива, чтобы по-настоящему предаваться злодействам. Проще тратить наследство на костюмированные балы и дорогих шлюх.

— Ты уверен, что не переоцениваешь его?

— Я редко допускаю такие ошибки. Но даже если предположить, что это Беконфилд. Ведь он не владеет Искусством. Я бы сильно удивился, если бы узнал, что он достиг своей цели. Каким образом ему удалось бы установить связь с пустотой?

— Да, но у нас есть маги, которые готовы продать свое умение любому, кто предложит достаточное вознаграждение. В окружении этого Беконфилда был кто-нибудь, подходящий под это определение?

— Да, — ответил я. — Там был кое-кто.

Селия закинула ногу на ногу, под тонким платьем проглядывала розоватая кожа ее бедер.

— Возможно, это именно тот, кого тебе следует изучить повнимательнее.

— Возможно. — Я обдумал совет и продолжил: — Вообще-то я хотел спросить у тебя еще кое-что, в чем мне не смог бы помочь даже Учитель.

— Я обещала, что буду помогать тебе.

— Расскажи о своей учебе в Академии.

— Зачем?

— Праздное любопытство. Мне совершенно нечем занять свой мозг, и я надеялся, что твои рассказы о пирушках юношества подкинут какую-нибудь пищу для размышлений.

Селия усмехнулась, почти незаметно, улыбка едва коснулась ее губ. Последовала короткая пауза, пока она обдумывала слова.

— Это было давно. Я была молода. Мы все были тогда совсем молодыми. Учитель и другие маги его уровня не стремились преподавать в Академии, так что там были только мы, ученики, слабые и неопытные, кого сумели туда загнать. Преподаватели, если можно их так назвать, были лишь немного взрослее нас и едва ли грамотнее, чем мы сами. Тогда, сразу после открытия Академии, у нас еще не было учебного плана. Нас просто… загоняли в класс и потом отпускали. Впрочем, впервые в истории нас собрали всех вместе, впервые подтолкнули к тому, чтобы мы обменивались нашими знаниями, а не прятали их в зашифрованных книгах магических заклинаний.

— Ты была знакома с человеком по имени Адлвейд?

Селия сощурила глаза, поджала губы.

— Наш класс был небольшим. Мы все более или менее знали друг друга.

Селия принадлежала к тому сорту людей, которые с радостью провели бы остаток дней вдали от представителей своего вида, но она так и не сумела развить в себе зловредную привычку говорить плохо о любом из них.

— Волшебник Адлвейд был… очень талантливым. — Я думал, она продолжит, но Селия замолчала и только покачала головой.

Так что я решил, что мне лучше помочь ей с рассказом.

— В последние дни Войны Адлвейд участвовал в военной операции «Вторжение».

— Учитель рассказывал мне твою историю.

— Тебе известно что-нибудь об этом?

— Мы были предоставлены самим себе и могли изучать то, что нас больше интересовало. У нас с Адлвейдом были разные склонности. Ходили слухи, я слышала разные гадости, но ничего определенного. Если бы я знала что-нибудь, что могло бы помочь, я давно бы тебе сказала. — Она пожала плечами, явно желая закрыть эту тему. — Адлвейд мертв, его давно нет среди нас.

Он действительно был давно мертв.

— Но Адлвейд не единственный, кто принимал участие в операции. Кто бы там ни убил киренца, он наверняка замешан в этом. И такое дело, как военная операция… Должны были вестись записи.

Селия резко вскинула голову.

— Такие записи засекретили бы, — произнесла она настойчивым тоном. — Их бы спрятали. Ты никогда не увидишь их.

— Записи засекретили бы, ты права, и трудно представить, у кого из служащих военного архива возникло бы желание поделиться со мной этими сведениями. К счастью, у меня имеются другие источники.

— Другие источники?

— Криспин, мой бывший партнер. Он обещал заняться этим делом.

— Криспин, — повторила она. — Ты все еще можешь на него положиться? Станет ли он стараться для тебя после… вашей многолетней размолвки?

— Сомневаюсь, что он счастлив сделать мне одолжение, но это обстоятельство не помешает ему. Криспин… Криспин — золото. Неважно, в каких мы отношениях. Это поможет остановить убийства, значит, это благое дело. Он это сделает.

Селия медленно закивала головой, отвернув лицо в сторону.

— Значит, Криспин, — задумчиво произнесла она.

Вокруг нас весело гудели легионы пчел, перелетая с цветка на цветок, их размеренное жужжание убаюкивало разум, точно слабый наркотик.

Селия поднялась с табурета, ее темные глаза горели угольками на золотисто-медовой коже.

— Я рада… — Она покачала головой, будто вспоминая слова своего монолога, длинные черные волосы шелохнулись волнами, и вместе с ними затанцевал в унисон амулет на шее. — Было так здорово увидеть тебя снова, даже при таких обстоятельствах. В некотором смысле я рада, что ты попал в эту передрягу. — Она нежно взяла мою руку в свои ладони и пристально посмотрела в мои глаза.

Я чувствовал быстрый пульс под ее кожей, и, вторя ему, мой собственный учащался. Я пытался убедить себя в том, что это не лучшая мысль, пытался отговорить себя, заставить себя увидеть все гнусное и отвратительное, что было в этом желании. Затем я попытался убедить себя снова. Десять лет назад это давалось мне куда проще.

— В моих мыслях всегда есть место для тебя и Учителя, — тихо произнес я.

— Это все, что ты можешь сказать? То, что я заслужила место в твоих воспоминаниях?

— Мне надо посмотреть, как там мой Воробей. — Слабое оправдание, несмотря на то что я сказал правду.

Селия кивнула и проводила меня к выходу, печаль легла мрачной печатью на ее похожее на сердечко лицо.

В комнате наверху Журавль сидел на стареньком стуле, повернувшись к нам спиной, смеялся и ритмично хлопал в ладоши. Всякий раз, когда раздавался хлопок, россыпи искр, круживших по залу, меняли цвет и направление, то подскакивая к потолку, то устремляясь к окну. Воробей не разделял всецело радость Учителя, однако, к моему удивлению, лицо мальчика выражало искреннюю улыбку, различимую главным образом по его глазам, будто он боялся, что кто-то заметит ее. Но едва мальчишка увидел, что вернулись мы с Селией, как улыбка исчезла.

Журавль, должно быть, прочел о нашем приходе по лицу мальчика, потому что перестал хлопать, искорки медленно осыпались на пол и растаяли, словно снежинки. Я положил руку на спину Журавля. Ключицы остро выпирали из-под его одежд.

— Мне всегда нравилась эта игрушка, — сказал я.

Журавль вновь рассмеялся, излучая радость, яркую, как его фейерверк. Мне будет очень не хватать ее, когда он уйдет. Затем веселье угасло, и он поднял ко мне свою голову.

— То дело, о котором мы говорили в прошлый раз…

— Все вышло замечательно, Учитель, — прервала его Селия. — Он зашел как раз затем, чтобы рассказать нам. Обо всем позаботятся. Вам незачем больше думать об этом.

Взгляд Синего Журавля скользнул по лицу Селии, затем изучил мое в поисках подтверждения. Я сделал какой-то жест вроде пожатия плечами или кивка. Учитель был стар, он устал и, очевидно, принял мой жест за согласие. На его лице снова растянулась улыбка или, во всяком случае, что-то похожее на нее, и старик повернулся к Воробью.

— Ты замечательный мальчик. Не то что этот… — сказал он, поглядывая украдкой в мою сторону.

Только Воробей вовсе не казался таким. Будто раскаиваясь за минуту веселья, он надел маску хмурой серьезности и едва заметно кивнул Учителю в знак прощания.

Журавль имел многолетний опыт обращения с неблагодарностью юных гордецов и потому достойно ответил на оказанное пренебрежение.

— Было очень приятно воспользоваться возможностью развлечь вас, господин Воробей. — Старик продолжил с той же поддельной чопорностью. — И вы, сударь, всегда желанный гость в моем доме. Можете прийти, когда вам заблагорассудится.

«Скажи об этом своей горгулье», — подумал я, но Журавль казался счастливым и бодрым, и я промолчал.

Стоя у лестницы, Селия склонилась к Воробью, когда тот выходил.

— Была рада с тобой познакомиться. Может быть, когда придешь в другой раз, у нас будет больше времени поболтать.

Воробей ничего не ответил. Сохранив дружелюбное выражение лица, Селия помахала нам на прощание.

Мы покинули Гнездо и направились на север. Я прошел несколько кварталов в раздумьях о том, что удалось узнать, пытаясь отсеять что-нибудь ценное, нечто такое, что могло бы оказаться полезным для дела.

Воробей прервал мои размышления.

— Мне понравилось в башне, — сказал он.

Я кивнул.

— И мне понравился Синий Журавль.

Я ждал от него дальнейших признаний, но мальчишка больше ничего не сказал, и мы продолжили путь в молчании.

20

Спустя час или чуть позже я встретил Гискарда возле маленького склада в паре кварталов от Черного дома. Однажды испытав гостеприимство моих бывших работодателей, я вообще не хотел даже близко подходить к этому месту, однако утешал себя мыслью о том, что, если бы Старец пожелал моей смерти, расстояние, разделявшее нас, уже не имело бы никакого значения. Разумеется, утешение подобного рода мало способствовало крепкому сну по ночам, но больше утешить себя мне было нечем.

Само по себе здание было, словно нарочно, устроено таким образом, чтобы не давать ни малейшего намека на то, какая деятельность развивается внутри его стен. Судя по внешнему виду, можно было подумать, что это обычное складское сооружение, но и то лишь потому, что трудно было подумать о чем-то еще более неопределенном. В отличие от Черного дома достоинство Коробки не возвеличивалось путем обнародования ее предназначения. Хотя в этом не было никакого секрета, большинство жителей Ригуса предпочитали делать вид, что им ничего не известно. А все потому, что внутри Коробки свили себе гнездышко гадатели-скрайеры, и привлечение к себе их внимания грозило раскрытием ваших собственных тайн. А кто из смертных не желает при жизни сохранить кое-что в секрете?

Мой парнишка тащился следом за мной, молчаливый и слишком задумчивый даже по его меркам. Но я не собирался вызывать его на разговор. Меня занимали другие мысли.

Мой любимый агент, после Краули, угрюмо стоял у дверей, куря сигарету так, будто это доставляло ему удовольствие и вовсе не являлось зависимостью. Он давно заметил нас, но притворился, что не видит, пытаясь выиграть время, чтобы подготовить свое выступление. Он не был в восторге от того, что ему придется выполнять это мелкое поручение в моем присутствии, и хотел, чтобы я знал об этом.

Когда мы подошли достаточно близко, и дальнейшее притворство было лишено смысла, Гискард швырнул окурок в грязь и с привычной деликатностью оглядел меня с головы до ног, затем перевел взгляд на Воробья.

— Это кто? — спросил он почти вежливым тоном, но, словно опомнившись, тут же вернул на тонкие губы натренированную ухмылку.

— Разве не видно сходства? — Я выдвинул Воробья немного вперед. — Тот же благородный нос, та же грация и осанка — свидетельство благородных кровей. Вам было четырнадцать, вы были неразборчивы и неопытны, а она горничная, косолапая и с перекошенной челюстью. Когда ваши родители прознали о вашей связи, они упекли ее в монастырь, а плод вашей любви отправили за границу. — Я потрепал мальчишку за волосы. — Но теперь он вернулся. Думаю, вам обоим следует о многом поговорить.

Воробей слегка усмехнулся. Гискард неодобрительно покачал головой. Он презирал всякую театральность, если ее проявляли другие.

— Рад видеть, что вы сохранили чувство юмора. Я-то думал, при вашем нынешнем положении у вас не останется времени на ребячество.

— И не напоминайте, сегодня я уже дважды менял штаны.

Очевидно, продолжать подтрунивать без посторонней помощи Гискард был неспособен, и, осознав это, он направился внутрь здания.

— Подожди тут, я ненадолго, — велел я мальчишке. — И постарайся не делать ничего такого, за что Адольфус потом изобьет меня до смерти.

— Не говорите ерунды, — ответил он.

Я улыбнулся, дивясь его дерзости, но как будто обрадовался, что мальчик принимает мою вражду как свою.

— Я никогда не говорю ерунды, — сказал я, малец покраснел и потупил взор, а я вошел в здание следом за Гискардом.

Скрайеры — странный народ, странный настолько, что у них имеется собственный штаб, отдельный от Черного дома, и не только потому, что в их обязанности, помимо прочего, входит осмотр и вскрытие мертвых тел. Скрайеров привлекают для раскрытия тяжких преступлений, таких как убийства, покушения и изнасилования. Время от времени им удается получить представление, увидеть образы или ощутить обрывки воспоминаний, какие-то сведения, редко вполне вразумительные, но часто полезные. Гадатели не маги, во всяком случае, не в моем понимании. Они лишены дара воздействовать на физический мир, но наделены способностью его пассивного восприятия, особым чувством, которым обделено большинство из нас.

Должен сказать, обделено к счастью. Мир, в котором мы живем, — гадкое место, и мы должны быть благодарны тем шорам, что ограничивают наше представление о нем. Лучше трусливо скользить по поверхности, чем нырять в ядовитые глубины вод. Дар гадателей несовместим с нормальной жизнью, ибо подводные течения существования всплывают на поверхность в самый неподходящий момент. Те, кто рождается с этим даром, неминуемо попадают на государственную службу уже потому, что любая другая работа им не годится. Только представьте: вы продаете человеку туфли, и вдруг вас ослепляет видение о том, как он избивает своих детей или истязает жену. Жизнь этих людей — сплошная мука, и большинство скрайеров либо являются горькими пьяницами, либо находятся на грани умственного помешательства. Среди моих клиентов есть такие. В основном они берут корень уроборы, хотя иногда переходят на сильный наркотик, и тогда начальство их убирает; но бывает, что они и сами решают в конце концов огорчить руководство, бросаясь в реку или глотая за раз полпинты амброзии. И подобная судьба типична для людей этого сорта. Лишь немногие из них умирают естественной смертью.

Одним словом, они достаточно полезны как участники расследования, если только вы не слишком на них полагаетесь. Капризная вещь это их особое чувство, или второе зрение, и на каждую зацепку непременно получаешь два тупика с кирпичной стеной и один ложный след. Я как-то потратил месяц, облазив все дыры и щели в той части Низкого города, где проживают островитяне, а потом выяснилось, что человек, с которым я работал, никогда прежде не видел мирадцев и перепутал в своем видении коричный цвет кожи убийцы с шоколадным загаром моряка. С тех пор я перестал проводить в Коробке по многу времени, тем более что моего присутствия там, после того как я выкинул вышеупомянутого гадателя в окно первого этажа, никто не жаждал.

Я вошел в вестибюль. Привратник, престарелый островитянин, сполз с деревянной лавки, на которой мирно дремал, и начал отпирать внутреннюю дверь. Замков было много, да и возраст самого стражника застрял где-то на границе между почтенной старостью и седой древностью, так что у нас было время поговорить.

— С кем мы встречаемся? — спросил я.

Поняв, что он знает то, что неизвестно мне, Гискард немного приободрился.

— Криспин хотел, чтобы дело отдали в лучшие руки, и попросил назначить Мариеку. Помните такую? Она как раз начинала работать, когда вас увольняли.

— Не помню.

— Ее прозвали Ледяной Стервой.

Подобные шутки, женоненавистнические и примитивные, пользовались успехом среди остряков Черного дома. То, что я не засмеялся, похоже, слегка оскорбило Гискарда, и он сменил тему.

— Кстати, как это случилось?

— Как случилось что?

— Ваше увольнение.

Островитянин добрался до последнего засова и наконец открыл дверь, пыхтя над тяжелым железом.

— Я отравил принца-консорта.

— Принц-консорт жив.

— Правда? Тогда кого ж, черт возьми, убил я?

Гискард на мгновение задумался над моим ответом.

— Вам не следует позволять себе подобные вольности насчет королевского двора, — презрительно фыркнул он и, будто передумав продолжать разговор, круто развернулся и зашагал по мрачному каменному коридору.

Чем дальше в глубь здания мы продвигались, тем неприятнее становился запах: зловонная смесь плесени и человеческой плоти. Пройдя мимо полутора десятка дверей, Гискард вошел в одно из помещений.

Царивший в нем навязчивый порядок внушал впечатление распущенности ума так же надежно, как хаос: бесконечные ряды пронумерованных ящиков на пыльных полках и чистый пол, с которого можно было бы без страха подбирать пищу, если по каким-либо причинам вам приспичило бы расположить свой ужин прямо на нем. Кроме того, комната вовсе не производила впечатления рабочего помещения: ветхий письменный стол у дальней стены был совершенно пуст, на нем отсутствовали даже самые привычные мелочи — перо и чернила, бумаги и справочные книги, — которые указывают на рабочее место. Вполне можно было бы предположить, что это не более чем содержащееся в надлежащем порядке складское помещение, если бы не мертвое тело на стойке посреди комнаты и женщина, стоящая возле него.

Никто не назвал бы ее красавицей: кости слишком выпирали в тех местах, где хочется видеть плоть, но она могла бы попасть в категорию симпатичных, если бы не хмурое выражение лица, портившее все дело. Судя по росту и коже, настолько бледной, что на шее просвечивала голубая паутинка вен, женщина была ваалкой. И, как можно было предположить, родилась она не в крупном городе. Любопытно, какая цепочка событий привела ее сюда с холодного Севера и каменистых островов, населенных ее народом. Впрочем, многое в этой женщине постепенно начало казаться мне привлекательным: грациозная осанка, длинные и изящные руки, пряди рыжеватых волос, ниспадавших на плечи, — избыток физических достоинств, забитых хищной худобой тела. Когда отворилась дверь, женщина подняла голову и посмотрела на нас пронзительным взглядом пытливых, называемых по традиции голубыми, но в действительности бесцветных глаз, затем ее внимание снова вернулось к трупу, лежащему перед ней на столе.

Пожалуй, я согласился бы с тем, что происхождение ее прозвища было вполне объяснимо.

Гискард толкнул меня локтем, и я заметил, что усмешка вернулась к нему, словно мы только что обменялись какой-то шуткой, но мне он не нравился, да и на фиглярство у меня не было времени. Наконец Гискард заговорил:

— Скрайер Юйс?

Она проворчала что-то в ответ, продолжая записывать свои наблюдения. Мы ждали в надежде, что ей известны правила этикета, изложенные на бумаге, дабы не доверять ненадежной человеческой натуре. Когда стало ясно, что эти правила ей неизвестны, Гискард прочистил горло и продолжил. Утонченная манерность, с которой он извлек каплю мокроты, меня, в отличие от скрайера, впечатлила. Интересно, сколько же лет требовалось проучиться в школе, чтобы исполнить этот трюк с таким мастерством.

— Это…

— Я узнала вашего гостя, агент. — Она водила пером по бумаге так, будто мстила за какой-то безжалостный поступок прошлого. Затем, дав ясно понять, что завершение бумажной рутины для нее важнее нас, она наконец соизволила уделить нам внимание. — Я видела его здесь раньше, несколько лет назад.

Вот так сюрприз, такого поворота я не ожидал. Я хорошо запоминаю лица, очень хорошо. Это один из относительно немногих профессиональных навыков, которые у меня сохранились, несмотря на смену места работы. Шесть месяцев службы в Особом отделе, безусловно, были… наполнены суетой. Шакра знает, как я скучал по более активной деятельности.

— Так что представление необязательно. Но раз уж вы здесь, то, может быть, просветите меня, какого черта он делает у нас в Коробке? Судя по тому количеству раз, когда я слышала, как поносят его имя члены вашей организации, он больше не в милости у Черного дома?

Я тихонько хихикнул, отчасти потому, что слышать такое было забавно, отчасти потому, что хотел поставить ее в тупик. И в самом деле, моя реакция как будто смутила ее, способность наносить оскорбления впервые дала осечку.

Обдумывая ответ, Гискард поглаживал желтоватый пушок под носом. Он и сам толком не знал, что я там делал и кто решил включить меня в расследование, однако правила приличия и его невозмутимое чувство собственной важности не позволили ему признаться в своем неведении.

— Приказ сверху, — наконец сказал он.

Она сощурила глаза в сдержанной ярости, готовясь дать полный выход своему раздражению, но потом вдруг застыла, моргая, будто потерянная, и уперлась рукой в стол для опоры. Постепенно она выпрямилась и уставилась на меня неприятно-пронзительным взглядом.

Я достаточно повидал подобные приступы и тотчас смекнул, что ей что-то привиделось.

— Если вы увидели завтрашние выигрышные номера, то я в доле, — сказал я.

Скрайер Юйс продолжала буравить меня взглядом, словно не замечая шутки.

— Ладно, — наконец произнесла она, вновь повернувшись к телу на столе перед ней. — Имя девочки — Каристиона Огилви, тринадцать лет, тарасаинка. Ее похитили два дня назад в переулке неподалеку от мастерской отца. На теле нет следов насилия, вообще отсутствуют какие-либо признаки того, что она была чем-нибудь связана.

— Кто-то накачал ее наркотиками? — вмешался Гискард.

Похоже, даме не нравилось, когда ее прерывают, даже в обычной светской беседе.

— Я этого не сказала.

— Полагаю, она не дала бы зарезать себя, не оказав хотя бы каких-то попыток сопротивления.

— Возможно, девочка доверяла тому, кто увел ее, — допустил я. — Однако смею предположить, что у вас имеется версия, с которой вам не терпится поделиться с нами.

— Перехожу к сути. Рана на горле стала причиной смерти…

— Вы уверены? — спросил Гискард.

Пасуя перед гадалкой, Гискард шутил, чтобы поднять настроение, но она не замечала его стараний, склонная принимать всякую шутку за оскорбление. Верхняя губа, сомкнувшись было со своей зеркальной сестрицей, если не приветливой, то, по крайней мере, миролюбивой, затем вновь изогнулась, обнажив верхние клыки. Глаза заискрились в предвкушении близкой ссоры.

Хотя идея взглянуть на то, как с Гискарда собьют спесь, казалась мне привлекательной, день у меня выдался долгий, и я не мог позволить тратить время на забавы.

— Что еще вы можете нам сообщить? — спросил я.

Женщина мгновенно повернула ко мне лицо. Хрупкой худобой и резкими движениями она напоминала пустельгу, высматривающую свою жертву, но я не Гискард, и спустя несколько секунд она, кажется, поняла это. Не переводя взгляда на агента, который, если душа у него еще не ушла в пятки, был благодарен за предоставленную отсрочку, гадалка продолжила:

— Как я уже говорила, смерть наступила в результате перерезания яремной вены. Других повреждений на теле нет, как нет и каких-либо признаков сексуального насилия. Девочка истекла кровью, а сегодня утром тело выбросили на улицу.

Я перешел к следующей теме.

— С материальными уликами мы разобрались. Вы видели что-нибудь?

— Почти ничего. Мощное эхо пустоты над телом подавляет почти все остальное. Даже если мне удается пройти сквозь него, все равно ничего. Тот, кто совершил это убийство, хорошо стер следы.

— Киренец, похитивший Тару, работал на клеевой мануфактуре. Я допускал, что он обработал тело щелоком или каким-то другим химикатом, чтобы затруднить вам работу. Могло такое случиться снова?

— Не знаю, каким образом это могло бы усложнить дело. Я не принимала участия в расследовании убийства Потжитер и не имела возможности ознакомиться с местом преступления. Трюк с кислотой, возможно, и мог поставить в тупик кого-то из моих менее одаренных коллег, но я нашла бы способ, как обойти препятствия. Однако я работала на месте смерти человека, который ее убил, так вот… тварь, что убила его, имела такой же резонанс, который я слышу над Каристионой.

Я так и думал. Едва ли имелся один шанс на тысячу, что смерти обеих девочек никак не связаны между собой, и все же мне было приятно получить официальное подтверждение.

— Вы видите иные подтверждения связей с Тарой? — с опозданием пропищал Гискард.

— Нет, образец ее тела, который я получила, слишком сильно разложился. — Она снова сердито покачала головой. — Возможно, мне удалось бы узнать больше, если бы вам хватило смелости отрезать кусочек тела вместо того, чтобы оставить его гнить в земле.

Мы не придаем этому большого значения, но скрайеру лучше всего не иметь дела с волосами, самый хороший материал для него — это плоть, не обязательно много, достаточно и маленького кусочка. На этом настаивают лучшие из гадателей, и в прошлые времена, когда при мне имелся лед, я старался предоставить им для работы все, что было возможно. К примеру, мизинец, иногда ухо, если известно, что покойного не станут выставлять в открытом гробу. Если бы я обследовал полки Мариеки, то, несомненно, нашел бы немало банок с просоленным мясом или маленькими кусочками сухожилий в рассоле.

Последнее замечание заставило Гискарда заговорить.

— Что я мог сделать, Мариека? Прокрасться с садовыми ножницами в морг накануне похорон?

Глаза Ледяной Стервы превратились в черные щелки, она сорвала с трупа белое покрывало и бросила его на пол. Под покрывалом лежала девочка, уснувшая вечным сном, рот и глаза закрыты, тело побелело как соль, за исключением темного пучка волос под животом.

— Уверена, что она высоко ценит ваше стремление соблюсти приличия, — грозно, но холодно возразила Мариека. — Как оценит и будущая жертва, не сомневаюсь.

Гискард отвел взгляд. Трудно было бы поступить как-то иначе.

— Вы сказали, что почти ничего не видели, — продолжил я, решив, что пауза тянулась достаточно долго. — Но все же что-то вы видели?

Я задал совершенно невинный вопрос, однако скрайеру понадобилось время, чтобы обдумать его, изучить со всех сторон и убедиться, что в нем нет подвоха, нет ничего оскорбительного и ни малейшего повода для обиды.

— Как я уже говорила, тело не дало мне никаких видений, и методы, которые я использовала, не принесли результата. Но есть кое-что странное, с чем я никогда прежде не сталкивалась.

Она замолчала, и я решил не торопить ее, дабы не нарваться на грубость.

— У каждого есть… — Она снова остановилась, пытаясь выразить свои мысли языком, который не изобрел понятий, вмещавших всю гамму ее ощущений. — Аура, своего рода свечение, которое оживляет тело. Мы можем прочесть его, иногда проследить его передвижения накануне смерти, можем увидеть его на вещах, которые окружали покойного при его жизни или были дороги ему.

— Вы хотите сказать, душа? — скептически заметил Гискард.

— Я не выживший из ума святоша, — отрезала она, хотя ее богохульство, признаться, уже само по себе красноречиво заявляло об этом. — Не знаю, что это за чертовщина, только этой ауры больше на теле нет, хотя она должна быть. Убийца девочки забрал больше, чем ее жизнь.

— Вы намекаете на жертвоприношение?

— Не могу сказать наверняка. Подобные вещи случаются редко, я никогда такого не видела. Теоретически ритуальное убийство человека, особенно ребенка, создает энергетический резервуар — энергию, достаточную для того, чтобы возбудить действие невероятной силы.

— Действие какого рода?

— Невозможно выразить это словами. А если возможно, мне такие слова неизвестны. Спросите у магов, они, наверное, объяснят вам лучше меня.

Я непременно сделаю это, как только представится случай. Гискард взглянул на меня, желая удостовериться, что у меня больше не осталось вопросов. Я покачал головой, и он начал прощаться.

— Ваша помощь, скрайер, как всегда, была ценной, — Гискарду хватало ума понимать необходимость поддерживать нормальные отношения с таким опытным скрайером, как Ледяная Стерва, даже несмотря на то что ее характер оставлял желать много лучшего.

Мариека отмахнулась от благодарностей.

— Попробую провести еще пару обрядов, может, удастся что-нибудь из нее выжать до завтрашних похорон. Но особо на меня не рассчитывайте. Тот, кто очистил труп, выполнил свое дело качественно и дотошно.

Я попрощался кивком, который она оставила без внимания, и мы с Гискардом направились к выходу. Я уже обдумывал свои дальнейшие действия, когда она вдруг окликнула меня.

— Вы, стойте, — распорядилась она, и было вполне понятно, к кому из нас относилась команда. Я пропустил Гискарда вперед, и он вышел за дверь.

Мариека уставилась на меня долгим, проницательным взглядом, будто пыталась разглядеть мою душу сквозь ребра. То, что она увидела под массой костей и мускулов, похоже, удовлетворило ее, поскольку в следующий миг она протянула руку над трупом.

— Вы знаете, что это? — спросила она, обращая мое внимание на небольшое скопление красных прыщей, уродующих внутреннюю сторону бедра девочки.

Я попытался выдавить какие-нибудь слова, но безуспешно.

— Постарайтесь разобраться со всей этой чертовщиной, — сказала она, привычная грубость в голосе сменилась страхом. — И сделайте это как можно быстрее.

Я развернулся и вышел.

— Что она от вас хотела? — поинтересовался Гискард, но я прошел мимо него, оставив его вопрос без ответа.

Воробей стоял рядом с агентом и хотел было что-то сказать, но я положил руку ему на плечо и потащил за собой. Мальчишке достало ума понять намек и придержать язык за зубами.

Чему я был рад, ибо на тот момент я был способен на разговор так же, как на полет. Мысль, клокотавшая в моей голове, была чересчур велика, чтобы позволить чему-то еще занимать мой разум, лишив меня остатков душевного равновесия, уже изрядно потрепанного событиями того дня.

Я видел раньше эту красную сыпь. Я видел ее на своем отце, когда тот однажды вечером вернулся домой с мануфактуры, а несколько дней спустя я увидел ту же сыпь на матери. Видел, как болезнь закрыла им коростой глаза и раздулась волдырями на языке, доведя их жаждой до бешенства. Видел, как эта сыпь унесла в землю стольких людей, что вскоре не осталось никого, кто мог бы хоронить мертвых. Видел, как эти мелкие красные прыщики подкосили цивилизацию. Видел, как они разрушили целый мир.

В Ригус вернулась чума. По пути к дому я тихонько прочел все молитвы Перворожденного, какие только сумел припомнить, хотя в последнее время они не приносили и малой толики пользы.

21

Новость Мариеки притупила мой разум, и прошло некоторое время, прежде чем я догадался, почему Воробей без конца теребил свой отвратительный шерстяной балахон. Мы почти вошли в Низкий город, когда меня осенило. Я замедлил шаг и вскоре остановился. В следующее мгновение мальчишка последовал моему примеру.

— Когда ты успел его взять? — спросил я.

Воробей подумал солгать мне, но понял, что я его раскусил.

— Когда вы ходили прощаться.

— Давай сюда.

Он вытащил спрятанный под одеждой рожок и, пожав плечами, протянул его мне.

— Почему ты украл?

— Он мне понравился.

В его глазах не было видно раскаяния. Не в первый раз его ловили на краже, не в первый раз дело грозило обернуться для него поркой. Это стало частью игры, и он будет играть до конца. А потому я решил действовать иначе.

— Полагаю, это достойное основание, — сказал я.

— У него куча всякого дерьма. Он ему не нужен.

— Ты прав, наверное, не нужен.

— Будете меня бить?

— Жаль марать о тебя руки. У меня и без того хватает забот, чтобы еще тратить время на воспитание бездомной собаки. Заниматься тобой уже слишком поздно. Ты навсегда останешься тем, кто ты есть.

Его губы гневно скривились, лицо наполнилось такой ненавистью, что я уже думал, что он сейчас ударит меня. Но он не посмел. Вместо этого он плюнул мне на башмак и умчался вдаль.

Дождавшись, когда он исчезнет из виду, я осмотрел его добычу. Соблазнительная вещица — достаточно небольшая, чтобы удобно поместиться за пазухой, и, хотя пользоваться ее магией умел только маг, вещь была мастерски изготовлена. Опытный ростовщик мог бы дать за нее золотой. Когда я впервые оказался в Гнезде, то сделал куда более глупый выбор, стащив кварцевый шар размером почти как моя голова, настолько тяжелый, что я едва не сгибался под его весом. К тому же его магическая природа была настолько очевидна, что ни один скупщик краденого не желал прикасаться к нему даже пальцем. Два года я прятал его на портовой свалке, прежде чем набрался храбрости вернуть на прежнее место.

Убрав рожок в сумку, я вынул оттуда пузырек с амброзией. Дурманящие испарения смыли все, что произошло со мной за последний час, жалкое предательство Воробья и откровения Мариеки. Требовалось сосредоточиться на выполнении очередной задачи, в противном случае я закончил бы день на карачках.

Я должен был навестить Беконфилда. Если талисман Селии не лгал и лорд был причастен к убийствам детей, мне следовало разузнать о его целях. Если нет, то я все равно должен был доставить товар своему новому привилегированному клиенту. Приложившись к пузырьку еще раз, я направился на запад для встречи с киренцем.

Пройдя полторы мили, я вошел в «Синий Дракон». Трактирщик, который, несмотря на свою болезненную тучность, уже три года управлял заведением, занимал наблюдательный пост за стойкой. Зал позади него был почти пустым, его завсегдатаи еще не окончили трудовую смену на фабриках, разбросанных повсюду в этом районе.

Я занял место за стойкой. Вблизи тело владельца, покрытое складками плоти, имело исключительно непривлекательный вид, бугорок жира вздымался и опускался при каждом мучительном вздохе. Вдобавок к трудностям дыхания киренец был тяжел на подъем, апатия проложила колею на его лице.

— Какие хорошие новости? — начал я, зная, что моя шутка останется без ответа. Ответа не последовало. Порой бывает ужасно скучно оттого, что ты всегда прав. — Мне надо поднять настроение.

Одно из преимуществ сотрудничества с киренцами состоит в том, что тебе не требуется изъясняться шифрованным языком. Никто из еретиков не работает на блюстителей закона, и белый человек посреди бара выделяется как… как белый человек посреди бара, заполненного киренцами.

Глаза трактирщика чуть шевельнулись, будто взмах крыла колибри.

Я счел этот жест знаком признания.

— Мне нужно полпинты янтарного меда и шесть черенков корня уроборы.

Последовала долгая пауза, во время которой лицо толстяка не подало ни единого признака понимания. Молчание сопровождалось едва заметным движением зрачков в сторону задней двери.

Я часто сотрудничал с Синими Драконами, и не было никакой надобности видеться с их главарем ради того, чтобы взять дури на несколько золотых.

— Не сейчас. Мне надо быть в другом месте. Передай Лин Чи, что я зайду к нему позже.

Снова последовала долгая пауза, и глаза толстяка вновь указали на дверь.

Похоже, я все же должен был повидаться с Лин Чи.

За дверью находилась тесная комната, в которой расположилась пара вооруженных топориками киренцев, одновременно грозных и скучных на вид. Они сторожили другую дверь, такую же невзрачную, как и первая. Киренец слева вежливо поклонился мне, когда я вошел.

— Пожалуйста, положите оружие на стол, — попросил он. — Его вернут вам после встречи.

Он говорил с небольшим акцентом, хотя грамматика и дикция были безупречны. Его коллега зевнул и поковырял в носу. Бросив оружие на лавку в углу, я двинулся ко второй двери.

Телохранитель справа убрал руку с лица и угрожающе поднял топорик. Я бросил взгляд на его партнера, который, кажется, был мозгом этой компании.

— К сожалению, мы вынуждены обыскать вас, — объяснил он без явного сожаления.

Требование было неожиданным и, как всякое неожиданное событие в незаконной торговле, предвещало недоброе. Клан Синего Дракона поставлял мне товар в течение трех лет, с тех пор как к ним отошла территория Мертвой Крысы. За это время мы установили взаимовыгодные отношения, основанные, как и все прочие отношения, на доверии и постоянстве. Ничего хорошего не жди от перемен в устоявшейся схеме.

Я не позволил своим опасениям отразиться у меня на лице. Еретики — словно собаки: если они почуяли страх, ты пропал. Я поднял руки, и телохранитель, что ковырялся в носу, быстро, но тщательно обшарил меня. Второй открыл дверь и взмахом руки пригласил меня войти.

— Благодарим нашего уважаемого гостя за проявленное терпение, — произнес он.

Святая святых Лин Чи, убранная с поразительной изысканностью, служила образцом высшего вкуса у еретиков и разительным контрастом окружавшей ее кабацкой обстановке. Фонари из красного лакированного дерева давали приглушенный свет, отбрасывая на стены необычные, причудливые тени. Пол устилали искусно вытканные киренские ковры, фигуры в человеческий рост, сплетенные из тысяч разноцветных нитей, тянулись до конца комнаты. Высокие благовонные палочки в расставленных по углам курительницах, сделанных в виде звероподобных полубогов, наполняли помещение тяжелым мускусным ароматом.

Лин Чи сидел посреди всей этой роскоши, развалившись на шелковом диване. Девушка поразительной красоты бережно массировала голые ноги своего господина. Это был человек средних лет, хрупкий даже для киренца, но излучающий столько достоинства, что ему позавидовал бы любой, имей он даже и в два раза больший рост. Лицо Лин Чи — сплошная маска из густой белой пудры, монотонность которой нарушала лишь пара черных мушек. Волосы были уложены самым изысканным образом: длинные черные пряди лежали на каркасе из золотой проволоки, поднимаясь над головой, словно гало. Хозяин встретил меня едва заметной улыбкой, хлопнул в ладоши, и искусственные кончики накладных ногтей клацнули в такт.

Хотя Лин Чи играл роль полоумного деспота, в нем было все же нечто такое, отчего мне всегда хотелось узнать, сколько же в этом человеке притворства. Мне все время казалось, что едва я уйду за порог, как маленький деспот отошлет служанку за тапочками и заменит нелепое сооружение на голове нормальной шляпой.

Хотя кто его знает. Никто из чужаков ни за что не поймет еретика.

Однако если его образ и был выдумкой, положение Лин Чи было чрезвычайно прочным. Слово Лин Чи Смерть-от-Тысячи-Ран было законом от Кирен-города до городских стен. Молва называла его либо побочным сыном Небесного императора, либо ребенком приезжей шлюхи, которая скончалась при родах. Лично я отдавал предпочтение последней легенде. Знати обычно недостает напористости, необходимой для поддержания контроля над столь обширным предприятием.

Менее чем за десятилетие он превратил окрестную шайку в одну из самых могущественных организаций Ригуса и сделал это перед самым носом у давно сложившихся группировок преступного мира. Руководство Лин Чи во время третьей войны синдикатов позволило его ближайшему кругу войти в число тех немногих людей, что покидают этот кровавый бизнес, поднимая его сразу на несколько ступеней выше. Ему удалось сплотить мелкие киренские шайки в единую силу, способную стоять вровень с бандами тарасаинцев и руэндцев. Теперь Лин Чи управлял половиной причалов и владел долей почти во всех незаконных предприятиях, руководимых его соотечественниками в самом городе.

Кроме того, он был совершенным безумцем, лишенным таких качеств, как сочувствие или совестливость, могущих стать препятствием на пути расширения и сплочения преступной организации. Говорят, будто в год, когда он забрал власть в свои руки, рыбу на мелководье, прикормленную трупами тех, кого Лин Чи приказал утопить в гавани, можно было ловить руками.

Он улыбнулся мне, обнажив черные зубы, выкрашенные по киренской моде.

— Мой дорогой друг вернулся после долгой, долгой разлуки.

Я поприветствовал его чуть заметным поклоном.

— Мой дражайший наперсник делает мне честь, отмечая мое отсутствие.

— Слабое признание многих ценных услуг, которые оказал мне мой возлюбленный союзник. — (Тем временем рабыня взяла наждачный камень и принялась осторожно подпиливать ногти на ногах господина. Лицо Лин Чи при этом не выдало ни единым движением, будто он что-то заметил.) — Многое случилось с моим ближайшим другом с тех пор, как мы виделись с ним в последний раз.

Я ждал, желая услышать, что ему обо мне известно.

— Несколько недель назад мой брат попросил у меня разрешения пройти на мою территорию. Я был рад оказать ему столь драгоценную услугу. Мой брат приходил, мой брат задавал вопросы. Человек, киренец, мертв. Потом агенты обыскали его дом. Они сказали, что покойный убивал детей, сказали, что он убил белую девочку. Теперь мои люди говорят о темных существах, что прячутся в тени и ведут охоту на детей Древней страны, и о констеблях своей новой родины, которые этому попустительствуют. — Его золоченые ногти продолжали отбивать такт: цок-цок-цок. — Да прославится Небесный император, чьи пути невидимы, но тверды намерения воздавать за всякое зло. Благословенны те из нас, кто твердо следует Заоблачному Пути, ибо шаги наши видимы Высочайшему из его министров. Пусть слова наши изрекаются без хитрости, пусть будут наши деяния направлены к славе его Вечного Величества.

Да заткнись ты уже, каменноликий ублюдок.

Лин Чи разразился дребезжащим, словно треск цикады, хохотом и сделал неопределенный жест куда-то в угол. В тот же миг к его трону подошел мальчик с трехфутовой трубкой, вырезанной в виде дракона с длинным хвостом, и поднес ее к устам господина. Лин Чи затянулся и выдохнул в воздух зловонную смесь табака и опиума. Затем движением длинного ногтя он предложил трубку мне, но я покачал головой, и он отослал мальчика назад в тень.

— Благочестие моего союзника — источник вечного вдохновения. И все же… — Его глаза помрачнели, крошечные карие зрачки очертились черными кольцами. — Многочисленны демоны беззакония, что поджидают на пути просветления, и путь сей извилист. Нет большего наслаждения Властителям Зла, чем извращение деяний праведника в собственных темных целях.

— Слова моего соотечественника — услада для моих ушей и облагораживание души, — сказал я.

Его коготки продолжали мерно постукивать.

— Мы лишь бедная, окруженная ночной мглой община, ведущая борьбу за выживание на чужой земле. Эти грязные делишки, отвратительные деяния мрачного и извращенного разума… Все это грозит нарушить тонкое равновесие между нашей крошечной стайкой и морем акул, в котором мы плывем. — Я ничего не ответил, и через пару мгновений Линь Чи продолжил: — Я лишь престарелый дед, чьи соотечественники, заблудшие в хаосе вашей страны, ищут совета и защиты. То ничтожное уважение, которое я заслужил, испарилось бы, словно роса поутру, не будь я способен защитить их от неправедных нападок притеснителей.

— Благословением богов деяния убийцы раскрыты, и угроза детям Небесного императора миновала.

Ногти Лин Чи прекратили отбивать такт.

— Угроза не миновала, — прошипел он, и я испугался, что наша беседа вот-вот обернется насилием. Однако он потерял хладнокровие лишь на миг, вспышка гнева была такой краткой, что я едва был уверен, что она не померещилась мне. Его пальцы вновь забарабанили в привычном ритме, и некоторое время в полумраке комнаты слышалось только эхо их стука. — Нашли еще одного ребенка. Ужасное событие. Твои собратья уже взывают к отмщению еретикам. Уже требуют ответных мер.

Я постарался сохранить непроницаемый вид. Еретики — удобная мишень для круглоглазых, но и угроза насилия с их стороны — одна из причин, позволяющих народу Лин Чи держаться на равных с другими. Так на что же он жаловался?

Лин Чи подал знак слуге, и тот поднес трубку во второй раз. Лин Чи приложился к ней и выпустил впечатляющее облако пара.

— Сегодня я ужасно волновался за безопасность моего близкого друга.

— Мне лестно слышать, что столь высокое лицо находит мое благополучие достойным внимания.

— Этим утром блуждающее око поведало мне, что мой друг был арестован агентами Короны, — Лин Чи прищелкнул языком, что следовало понимать как знак сожаления, причудливый и неестественный, похожий на то, как волчица вылизывает новорожденного. — Ужасным было отчаяние в моем доме. Я велел своим слугам облачиться в белые одежды и начать сорокадневный траур, как полагается чтить смерть дорогого товарища. — Он повесил голову в притворной скорби, соблюдая положенную минуту молчания. — И потом произошло нечто необыкновенное! — Улыбка вновь появилась на его губах, хотя и не дошла до его глаз. — Пришло новое послание. Мой союзник вышел из дома правосудия! Велика была радость, с которой мы получили известие об освобождении моего брата! Я приказал вывесить гирлянды горящих хризантем и зарубить в его честь черного петуха. — Он задумчиво вскинул голову. — Но при всей моей неподдельной радости любопытство не оставляло меня. Ибо, сколь много рассказов ни слышал я о тех, кого забирали в подвалы Черного дома, никогда не доходила до моих ушей весть о человеке, которому позволено было оттуда уйти.

— Визит моих бывших коллег стал для меня неожиданностью, как и мое освобождение. Ужасны деяния правительства, не живущего в гармонии с небесами.

— Бывших коллег…

— Утонченность слуха моего друга сравнима лишь с совершенством его понимания.

— Слуги твоей королевы коварны, их цели непостижимы. Велика должна быть важность того, кто вовлечен в замыслы Черного дома.

Разрозненные части сложились, и я наконец постиг цель этого нескончаемого расспроса. Лин Чи думал, будто Старец играет против него, будто смерть киренца была первым ходом, будто я втянут в эту игру и мой арест служил прикрытием нашей встречи. Невероятность подобной схемы не предоставила бы мне надежной защиты от кинжалов головорезов Лин Чи, случись ему довериться своим подозрениям.

— Какую важность могут представлять честные граждане для законных властей, если только не затуманены их глаза?

— Думаю, мой брат в этом прав. И все же… Я простой человек, — сказал он, сделав паузу, чтобы дать нелепому заявлению время раствориться в дыму. — Потому говорю со своими почтенными братьями просто. Я не ведаю, какая беда тревожит Низкий город, но не могу не заметить, что после вторжения моего друга круглые глаза жаждут крови моей родни, а Черный дом вынюхивает что-то возле моего дома.

В дальнейших спорах не было смысла.

— Слова моего союзника — вода на иссохшую землю.

Лин Чи закрыл глаза и положил ладонь на лоб, трудно было отказать ему в театральных талантах.

— Воистину заботы отцовства лежат тяжким грузом на моем челе. Многие дни задаюсь я вопросом: как мне продолжать нести эту ношу? Многие ночи мечтаю о том, чтобы император призвал меня к себе. Я нахожу утешение лишь в убеждении, что мой союзник предложит помощь моему слабому телу и успокоение стареющему разуму.

— Я забочусь о своем наставнике, как о самом себе.

— Меньшего я и не ожидал бы от столь верного друга. Товар — в баре, и я сделаю скидку на четверть в обмен на драгоценные мгновения, которые дал мне мой брат. Что до других вопросов… — Он подался вперед таким образом, чтобы позволить рабыне продолжить массаж ноги. — Запомни то, что я сказал. Я не держу намерений злить Черный дом, но им не дозволено действовать на моей территории. Я буду вынужден ответить на любое вторжение… — Он улыбнулся уродливым оскалом черных зубов, острых даже во мраке. — Самым недружелюбным образом.

Я покинул логово Лин Чи так быстро, как позволял этикет. С меня было достаточно: дым до того густо наполнял легкие, что меня начинало тошнить. Жердяй за прилавком бара вручил мне пакет без единого движения своих безжизненных глаз. Я вышел за дверь не оглядываясь.

22

Когда я вернулся в «Пьяного графа», вечерняя лихорадка уже началась, и в зале было полно народу. Я нашел свободное место у стойки и даже сумел отвлечь Адольфуса от выполнения своих хозяйских обязанностей, заказав себе еду и еще чего-нибудь выпить. В трактире было жарко, толчея тел и громкое жужжание голосов нагоняли на меня вялость. Я растер лоб, пытаясь прогнать сон.

Аделина принесла с кухни блюдо из мяса с картошкой и соблазнительную кружку доброго, крепкого портера.

— Благодарю, — сказал я.

Аделина довольно кивнула.

— А где Воробей?

— Улетел. Сказал, что у него какое-то важное дело.

Хотя я успешно подсовывал полуправду и чистую ложь самому опасному из киренцев Ригуса, похоже, я никогда не умел обманывать Аделину.

— Ты прогнал его, так?

— Мы не сошлись во мнении насчет достоинств права собственности. В конце концов, он вернется.

Аделина надулась во что-то существенно большее своей миниатюрной фигурки.

— В конце концов, — повторила она не столько вопрос, сколько упрек.

— Брось, Аделина. Мальчишка ночует на улице почти всю свою жизнь. Еще одна ночь ничего не изменит.

— Сегодня утром снова нашли убитого ребенка, или ты забыл об этом?

— Воробей не мой сын, Аделина, и тебе он никто. Лучше не привязывайся к нему слишком крепко. В один прекрасный момент он может больно цапнуть тебя за руку.

— Ты просто мелкая пакость, а не человек, — сказала она, затем развернулась и пошла на кухню, словно больше не желала находиться рядом со мной.

— Да, — ответил я в никуда. — Возможно.

Кромсая отбивную, я пытался сложить парящие вокруг моей головы детали в ясную картину. Ничего не выходило. Я представлял Беконфилда развратным, корыстолюбивым, жестоким — черт, ведь я склонялся к этой триаде еще до того, как встретился с ним в первый раз. И мои предположения не подтвердились. Нашлось бы не так много преступлений, которые поколебали бы положение кровного дворянина, но призывание твари из пустоты и принесение детей в жертву было как раз одним из таких преступлений. Если Веселый Клинок будет схвачен, его имя не поможет ему уйти от ответа. Он бы повесился или принял отраву, дожидаясь суда. Герцог, несомненно, потратил большую часть своей жизни на плавание среди бурлящих придворных вод, стараясь обойти своих соперников с помощью грязных интриг, а время от времени и грубой силы, но все это обычные увлечения знатных, как юношей, так и стариков. Аристократы чересчур беспечны с тем, чем владеют, и готовы все поставить на карту — вот почему ими легко манипулировать. Какую цель мог бы преследовать герцог, чтобы игра оправдывала такой риск?

И если Беконфилд не имел к этому отношения, то почему же талисман Селии наполовину прожег мне грудь во время нашего с ним разговора? Губил ли герцог свою душу в стремлении достичь каких-то иных целей, совершенно не связанных с делом, которое расследовал я?

Возможно, прав был Лин Чи, и все эти события являлись только частями хитроумного плана, составленного Старцем ради того, чтобы ликвидировать потенциальную угрозу своему могуществу. Но и тут многое не срасталось. Я не питал иллюзий насчет моего бывшего босса, однако натравливание уродливого создания на жителей Низкого города привело бы к ненужным последствиям и стало бы слишком высокой ценой расправы с бандой средней руки, пусть даже и руководимой таким подонком, как мой уважаемый брат. И если бы Старцу понадобилось жизненное пространство, он не пошел бы на такие сложности, как похищение ребенка, а спустился бы в подземелье и выбрал бы для жертвы какого-нибудь сукина сына. Кроме того, Старец не настолько глуп, чтобы втягивать меня в свои интриги, едва ли он позволил бы мне идти по его следу. Нет, если за всем этим стоял Старец, я никогда не вышел бы из Черного дома живым.

Или все же?..

Может быть, Лин Чи пробовал манипулировать мной и наша беседа была только уловкой, попыткой сбить меня со следа. Я был уверен лишь в том, что в этом деле был замешан какой-то киренец. До меня доходило немало слухов о черной магии еретиков, хотя в прошлом я приписывал сплетни к общераспространенной расовой антипатии. Быть может, организатором был другой синдикат или игрок при дворе… Или даже это могло быть дьявольское возмездие дренцев.

Допивая остатки пива, я попытался снова собраться с мыслями. Вокруг меня слишком сильно галдели, и я не мог представить ясную картину игры, не говоря уже об игроках. Когда-то я лучше справлялся с такой задачей, но уже долгое время этим не занимался: роль преуспевающего преступника требует несколько иных навыков и умений, нежели ремесло сыщика. Да и полдесятка лет увязания в трясине общества, разумеется, не пошло на пользу моим дедуктивным способностям. Быть может, Криспин был прав, и я отошел слишком далеко от дел, чтобы участвовать в этой игре, моя сделка со Старцем была только глупым пари, отсрочкой неизбежного.

Погруженный в думы, я возбуждал презрение к самому себе, когда пара быстрых хлопков по плечу отвлекла меня от моих размышлений. За моей спиной стоял Воробей, с красным лицом, не то от унижения, не то от холода. Я был удивлен и слегка впечатлен. Я-то думал, что ему понадобится хотя бы день, чтобы набраться храбрости вернуться и понести заслуженное наказание.

Однако он пока не был готов начать разговор, так что я решил ему в этом помочь:

— Вернулся прибрать к рукам добрый фарфор Аделины? Он в кухне, можешь получить за него несколько серебреников.

— Вы ведь тоже крадете.

— Но не от скуки. Не оттого, что я увидел что-то блестящее и захотел иметь эту вещь у себя. Воровство — это тактика, не развлечение. Я делаю это не оттого, что у меня есть пара минут свободного времени и мне хочется их чем-то занять. И я никогда не краду у друга, никогда не беру у того, кто был добр со мной. — (Мальчишка отвел глаза.) — Кроме того, дело не в том, что ты украл. Дело в том, что ты сделал глупость. Я готов принять злодейство, но глупость предосудительна.

Как и большинство людей, Воробей предпочел бы прослыть безнравственной личностью, чем дураком.

— Никто не поймал, — возразил он.

— Хочешь этим сказать, что тебе удалось ускользнуть за входную дверь. И что с того? Хозяин теперь заметил пропажу, а ты сжег мостик к одному из самых влиятельных людей Ригуса ради карманной мелочи. Прекрати мыслить как уличный бродяга. Если не научишься видеть дальше следующей миски с обедом, то в одно прекрасное утро проснешься с набитым брюхом и ножом в груди.

— Я и есть бродяга.

— Это еще одна тема, которую нам надо с тобой обсудить. У меня будет для тебя больше работы, и я не могу бегать за тобой всякий раз, когда мне понадобится что-нибудь передать. Отныне ты будешь ночевать в трактире.

— А если я не хочу?

— Ты не раб. Предпочитаешь канаву постели — это твой выбор. Только в таком случае потеряешь работу. Мне не нужен помощник, которого я должен разыскивать по полдня.

Последовала долгая пауза.

— Согласен, — наконец сказал он.

Теперь Аделина пару часов перестанет на меня злиться. Но Перворожденный ничуть не милосерднее Старца.

— Отлично, — продолжил я. — Сейчас беги в имение лорда Беконфилда. — Я быстро назвал ему адрес. — Скажешь привратнику, что я хочу прийти сегодня вечером и донести весь товар, который обещал.

Мальчишка исчез. Я вернулся к остаткам пива, мечтая о том, чтобы все мои трудности разрешились так же легко, как и домашние проблемы.

Я вспоминал о своих первых днях работы агентом, о тех временах, когда еще не связался с Особым отделом, когда вдвоем с Криспином мы ломали двери и распутывали следы. У нас двоих это хорошо получалось. Криспин был наблюдателен, очень наблюдателен, но я был лучше. Тогда я научился чему-то, узнал о природе преступления и о том, как ведут себя люди, чтобы оставаться вне подозрений. Решение головоломки — это не поиск ключей к разгадке и не удача с подозреваемым. Чтобы распутать дело, необходимо понять, что искать, мысленно сопоставить факты. И если сумел поставить правильные вопросы, то ответы найдутся сами.

Большинство преступлений — это зловредные плоды страсти, и совершаются они близкими самой жертвы. Пьяный муж приходит домой и бьет жену молотком; застарелая вражда двоих братьев внезапно переходит в открытое насилие. Такие преступления отвратительны и ничтожны, но легко расследуются. Но если это не такой случай, если явный подозреваемый отсутствует, тогда у тебя появляется первый вопрос.

Кому выгодно совершение данного преступления?

Однако в моем случае это не помогало. Первого ребенка убил извращенец, в мотивах которого не было ничего загадочного. Удовлетворение похоти, желание заглушить безумные голоса, гремящие эхом в его голове посреди безмолвия ночи. Что же касается случая со второй девочкой, то, если подозрения Мариеки на жертвенное убийство верны, мотивом могло послужить буквально все, что угодно.

Но тогда в этом, кажется, уже что-то есть, ведь так? Ритуальное убийство — чудовищное преступление, требующее самых жестоких ответных мер. И кто бы ни совершил его, должно быть, он находился в отчаянном положении, чтобы пойти на такой риск.

Я не знал, почему они сделали это, но, по крайней мере, образ зверя, на которого я вел охоту, начинал вырисовываться в моей голове. Если не удается установить мотив, тогда нужно переходить к возможности: кто способен совершить подобное преступление?

Здесь у меня было чуть больше пищи для размышлений. Мы имели дело не с кражей кошелька или заурядной поножовщиной. Преступления подобного рода может совершить любой мерзавец. Уродливая тварь появилась с помощью вмешательства сильной магии, мощных чар — ее призвание из пустоты было делом рук искусного мага. И что примечательно, круг людей, способных справиться с такой задачей, был ограничен. Операция «Вторжение» была секретной военной стратегией, и ее организаторы не стали бы обнародовать использованную в ней технику магии.

Все зависело от Криспина. Если бы он достал для меня список участников, я мог бы начать свое расследование. В противном случае я продолжал бы лезть на рожон в расчете на то, что своими действиями вспугну преступников и получу верную зацепку. Я уже начинал жалеть о том, что так старательно настраивал против себя своего бывшего напарника.

Я цеплялся за любую возможность, лишь бы не вспоминать об известии, что омрачало мне думы. Срок, установленный Старцем, и мысль о том, чтобы провести свои последние и, несомненно, долгие часы в компании мясника в красной мантии, тянущего из меня жилы, и Краули, смеющегося надо мной, вызывали сильное беспокойство. Однако я прожил немалую часть своей жизни с постоянным ощущением близкой смерти и знал, как противостоять ему. Но то, что показала мне Мариека, послужило отмычкой, открывшей потайные двери моего сознания, давно наглухо заколоченные и запертые на засовы. Новость возбуждала страх, от которого просыпаешься среди ночи с пересохшим горлом и в холодном поту.

Означало ли это, что обереги Синего Журавля теряют силу? Ухудшение здоровья старика ослабляло заклятия, наложенные им, чтобы защитить нас? Поразмыслив над этим, я отбросил мысль как несостоятельную. Даже если бы это было так, то каковы шансы, что мертвый ребенок окажется единственным зараженным? Я не слышал, чтобы болезнь сразила кого-то еще, хотя непременно узнал бы об этом — весь Низкий город жил в постоянном страхе перед лихорадкой. Поветрие распространялось, словно… словно проклятая чума. Едва среди населения обнаружились бы ее первые признаки, и в городе начались бы волнения. Нет, возобновление чумового поветрия среди населения города представлялось мне невероятным, но вот предположение о том, что смерть Каристионы связана с ее заражением, казалось вполне жизнеспособным. Это не было совпадением, но, хоть убей, я не мог пока разглядеть связь.

Я дал Адольфусу знак принести мне еще пинту пива и подумал было подняться к себе, чтобы немного соснуть, но Воробей должен был вот-вот возвратиться, а вскоре после его прихода мне самому надо было трогаться в путь. Адольфус подал мне кружку, и я принялся за напиток, обсасывая каждый известный мне факт, точно дитя леденец.

Через несколько минут я заметил, что Воробей уже прошмыгнул в трактир и теперь стоял возле меня. Клянусь Хранителем Клятвы, мальчик знал, как остаться незамеченным. Или же просто мое внимание было рассеяно сильнее, чем я предполагал. Я склонился к первому объяснению.

— Клянусь Хранителем Клятвы, ты тише ветра.

Мальчишка самодовольно ухмыльнулся, но ничего не ответил.

— Ну? Какие у тебя вести?

— Привратник сказал, что лорд Беконфилд нездоров, но желает, чтобы вы повидались с ним для разговора около десяти.

— Он сказал, что желает говорить со мной лично?

Воробей кивнул.

Я надеялся получить возможность побеседовать с Веселым Клинком, рассчитывая выведать что-нибудь ценное, но думал, что сначала придется по меньшей мере отделаться от его помощника. О чем лорд Беконфилд хотел говорить со мной? Было ли его желание вызвано только праздным любопытством, живым интересом пресыщенного жизнью человека к людям моего сорта, что ведут борьбу за выживание в городских дебрях, в которых мы все обитаем? Почему-то я сомневался, что эта обитель порока впервые видела торговца дурью.

Я достал из-за стойки перо и листок пергамента, затем быстро нацарапал коротенькую записку:

Избегай встреч с Клинком и его людьми, пока не получишь от меня других известий. Кого бы он ни послал за тобой, не встречайся ни с кем. Буду у тебя завтра в полдень.

Я сложил листок пополам, перевернул его и согнул еще раз пополам.

— Отнесешь это в дом Йансея и передашь записку его матери, — распорядился я, вручая послание Воробью. — Вероятно, его не будет дома, но ты скажешь матери, чтобы обязательно передала записку, как только Йансей появится. После этого ты свободен. Будешь делать то, что скажет Адольфус.

Воробей умчался с моим поручением.

— И не смей читать письмо! — крикнул я ему вслед, возможно напрасно.

Голос Адольфуса был едва слышен из-за болтовни посетителей трактира.

— Что случилось?

— Который час? — Я быстро схватил свою куртку. — Если не вернусь сегодня, передай Криспину, чтобы хорошенько присмотрелся к лорду Беконфилду и в особенности ко всем бывшим военным из его свиты.

Не дожидаясь ответа, я развернулся и вышел из «Графа», подальше от шумной толпы, в тишину вечера.

23

Я немного расслабился, когда, приближаясь к заднему входу в имение герцога Беконфилда, заметил, что Дункан приветливо машет мне рукой.

— А я-то уж думал, что не увижу вас сегодня. Ваш мальчуган не знал, когда вы придете, а у меня почти закончилась смена.

— Привет, Дункан, — ответил я и с искренней улыбкой пожал его руку. — Вроде тепло?

Привратник добродушно рассмеялся, лицо почти приобрело оттенок его рыжих волос.

— Холоднее, чем титьки у ведьмы, как говаривал мой батюшка! Строго между нами, джентльменами, конечно, я вооружился секретным оружием против яростной атаки зимы. — Он достал из жилетки безымянную бутылку и интригующе взболтнул ее. — Смею ли я надеяться, что соблазню вас глоточком?

Я хлебнул из горлышка — и в следующее мгновение желудок наполнился жидким пламенем.

— Хорош, что скажете? — спросил Дункан.

Кивнув в ответ, я сделал еще глоток. Напиток был недурен, крепок, точно удар ослиным копытом, но с приятно сладковатым послевкусием.

— Варится над тлеющим торфом. Его можно приготовить только таким способом. Во дворе у моего двоюродного брата стоит перегонный куб, вот он и присылает мне напиток каждый месяц. Когда-нибудь накоплю деньжат, вернусь домой и открою настоящую винокурню — Баллантайн и K°. Такие, в общем, планы. Конечно, я могу еще передумать и спустить все на потаскух!

Мы вместе от души посмеялись. Славный малый.

— Когда откроешь дело, не забудь прислать мне бочонок из первой партии.

— Обязательно. Ну, довольно о пустяках. Уверен, у вас есть вещи и поважнее, которые надо еще обсудить. Я дал знать, что вы пришли. Старая Пила, должно быть, уже вас заждался. Если буду еще на посту, когда пойдете назад, крикните мне, и мы опрокинем еще по капле.

— Рассчитываю на это, — ответил я и прошел через ворота.

Привратник не солгал мне, и прежде чем я успел постучать в грязно-белую дверь, она распахнулась, и Старая Пила, как прозвал его Дункан, уставился на меня сощуренными глазками над заостренным носом.

— Вы пришли, — произнес он.

— Похоже на то.

Холодный ветер задувал внутрь, а дворецкий был без шляпы и без пальто. Меня забавляло наблюдать за тем, с каким старанием он пытается сохранить благочинное хладнокровие.

— Не зайдете ли? — пригласил он меня, когда зубная дрожь уже начала слегка скрадывать блеск его утонченных манер.

Уважив столь теплый прием, я прошмыгнул внутрь. Фанфарон хлопнул в ладоши, и тут же откуда-то появился мальчик, чтобы принять у меня верхнюю одежду. Бросив ему свою тяжелую шерстяную куртку, я понял, что забыл разоружиться перед выходом из «Пьяного графа». Фанфарон задержал пристальный взгляд на моем вооружении, давая понять, что заметил его, однако вскоре отвел глаза, как бы показывая, что не усматривает в этом каких-либо препятствий.

Затем он снял со стены фонарь и осветил коридор впереди нас.

— Хозяин в своем кабинете. Я провожу вас. — Как обычно, его речь напоминала нечто среднее между приказанием и мольбой, включая все худшие свойства и того и другого.

Я последовал за ним, подмечая по пути особенности планировки. Среди череды комнат, мимо которых мы проходили, я не заметил ничего похожего на камеры для детей или алтари, запачканные их кровью, но ведь в доме таких размеров можно спрятать почти все, что пожелаешь. Фанфарон обратил внимание на мое любование архитектурой, и, дабы отвлечь его от размышлений о моем любопытстве, я решил немного его расшевелить.

— И часто ваш хозяин принимает торговцев дурью в своих личных покоях? — поинтересовался я, когда мы начали подъем по главной лестнице.

— Кого принимает хозяин, вас не касается.

— Ну, в некотором роде это касается меня, раз уж он собирается о чем-то меня спросить.

Поднявшись наверх, мы повернули направо и прошли еще немного в полном молчании. Я уже начал подозревать, что раздражающая медлительность дворецкого объяснялась не столько его возрастом, сколько желанием помучить меня, ведь в действительности ему было всего немногим более сорока, и только по причине занудства своих манер он выглядел старше. Его чопорность казалась ничтожной местью, хотя я бы не сказал, что она не возымела надо мной результата: к тому времени, когда мы добрались наконец до кабинета Веселого Клинка, я желал избавиться от общества Фанфарона так же страстно, как и он от моего.

Пришлось запастись терпением, чтобы выдержать еще одну утомительно долгую паузу, пока Фанфарон набирался сил постучать в дверь. Изнутри донеслось шарканье шагов, и дверь отворилась.

Беконфилд смягчил вычурность своего внешнего вида по сравнению с тем нарядом, который я видел на нем в прошлый раз, то есть, выражаясь иначе, герцог больше не выглядел размалеванной шлюхой. Темный камзол закрывал ему грудь, пара скромных, хотя и с вышивкой, панталон оказывала ту же услугу нижней половине тела. Лицо герцога лишилось грима или какой-либо искусственности, а шея и длинные пальцы казались голыми без прежних украшений. Единственное, что осталось неизменным в его наряде с прошлой вечеринки, — это рапира, висевшая на бедре. Надел ли он ее ради меня или носил при себе оружие даже в стенах собственного дома?

— Благодарю, Фанфарон. Пока все.

Дворецкий стрельнул в меня колким взглядом и многозначительно прочистил горло.

— Смею ли я напомнить, милорд, что у вас назначена аудиенция для мага Брайтфеллоу?

— Разумеется. Сообщите, когда он появится, — серьезно кивнул Беконфилд.

Фанфарон удалился с блаженным выражением прирожденного слуги. Беконфилд знаком пригласил меня войти.

Кабинет Клинка оказался на диво простым, учитывая подмеченные мною в прошлый раз склонности его хозяина. Здесь не было ни гобеленов, прославлявших разгульные пирушки, ни кровавых трофеев, снятых с поверженных врагов. Вместо них я увидел хорошо обустроенное помещение, обставленное роскошно, но со вкусом. Вдоль стен рядами тянулись полки с томами старинных книг, пол от стены до стены устилали киренские ковры. Беконфилд встал позади массивного старинного стола из черного дерева. Похоже, вся планировка была задумана только ради этого бесценного предмета мебели. Герцог бросил взгляд на мое оружие.

— Ожидаете, что возникнут сложности?

— Ваш дворецкий — трудный клиент.

Герцог рассмеялся по-настоящему, почти искренне, совсем не тем принужденным хихиканьем в нос, каким обычно смеется его сословие, — хихиканьем, похожим скорее на выход кишечных газов, чем на выражение легкомыслия.

— Да, в самом деле. — Он заметил, что я озираюсь по сторонам, и посмотрел на меня с широкой улыбкой, за которую получил первую половину своего прозвища. — Не совсем то, что вы ожидали?

— Немного не соответствует вашему положению.

— Один из недостатков обладания наследственным имением. В этой комнате нет ни одной вещи, которой не было тут при моем рождении. Взгляните, — указал герцог на мужской портрет на стене, отдаленно напоминавший самого Беконфилда. Человек на портрете был облачен в металлические доспехи и, всматриваясь в даль, стоял на вершине впечатляющей кучи трупов. Всем своим видом герой выражал особую серьезность момента, хотя зачем он, черт возьми, созерцал горизонт во время сражения, осталось для меня полнейшей загадкой. — Что вы об этом думаете?

— Это картина.

— Довольно уродливая, вам не кажется? Старый король подарил ее моему прадядюшке в ознаменование его знаменитого стояния при… — Герцог апатично махнул рукой. — Где-то там. Она часть наследства. Не могу здесь ничего изменить, не предав кровь предков.

— Боюсь, подобные проблемы мне неизвестны.

— Разумеется, — согласился он. — Обычно я хорошо разбираюсь в лицах, но не могу разгадать ваше. Для тарасаинца оно слишком вытянуто, для ашерца — чересчур широко. У вас глаза как у руэндца, но слишком темная кожа, почти такая же, как у островитян. Откуда вы?

— Оттуда, откуда и все.

Герцог вновь рассмеялся и указал мне на кресло. Я погрузил в него свое усталое тело с едва слышимым вздохом. Беконфилд последовал моему примеру, уверенно усевшись на свой трон с высокой спинкой позади стола.

— Трудный день?

Я открыл свою сумку и выставил на стол два предмета: безымянный горшочек с пинтой янтарной смолы и связку спутавшихся бурых корней.

— Будьте осторожнее с этим медком, он не разбавлен. Берите совсем немного, не больше одного мазка на губу, если не хотите упасть лицом в ночную вазу.

— Отлично. На следующей неделе я устраиваю бал по случаю Среднезимья. Ничего не выйдет без особого угощения для гостей. — Он взял со стола связку корешков и внимательно осмотрел их. — Как корень? Никогда его не пробовал.

— Хорошее средство, если хотите таращиться на кончики башмаков часа три-четыре.

— Звучит интригующе.

Смешок вырвался наружу раньше, чем я успел перехватить его.

Герцог положил корень уроборы обратно на стол и внимательно оглядел меня. Он явно собирался с духом, чтобы о чем-то спросить, но, прежде чем он получил такую возможность, слово взял я.

— Стало быть, Брайтфеллоу следующий? Вы специально назначаете аудиенции неприятным людям друг за другом, чтобы не приходилось менять обивку по нескольку раз?

— Такое определение вы бы дали себе? Неприятный?

— Такое определение я бы дал магу Брайтфеллоу.

— Я не представил бы его королеве. Но он полезен. И умен. Чертовски умен.

— Как вы познакомились с ним? Не может быть, чтобы вы оба вращались в одних и тех же кругах.

Беконфилд откинулся на спинку кресла и задумался над моим вопросом, но рука по-прежнему любовно держалась за эфес рапиры. У меня сложилось впечатление, что этот жест не подразумевал никакой угрозы, и герцог просто принадлежал к категории людей, которые любят поласкать избранное ими орудие убийства.

— Вы верите в судьбу, Смотритель?

— Я сомневаюсь в том, что Дэвы принимают участие в бардаке, который мы устроили из их творения.

— В целом я склонен согласиться с вами. Однако в случае Брайтфеллоу это самое подходящее определение. Последнее время я… переживал некоторые неудачи. Он взялся помочь мне вернуть везение.

— Я знавал когда-то священника, который любил говорить, что Хранитель Клятвы предпочитает вершить свои замыслы через нерадивых вассалов, — (Я подозревал, что это выражение было излюбленным афоризмом духовного брата потому, что сам он без пузырька амброзии не мог протянуть и часу, правда, к данному делу это не относилось.) — И что же маг, сдержал обещание?

— Пока нет. Но я убежден в конечном успехе нашего предприятия.

Включало ли их предприятие убийство двух девочек и открытие прохода в первичный хаос? Я не мог этого отрицать, но подозрение еще не уверенность, а тем более не улика. Я подтолкнул герцога к разговору, насколько это было возможно, и замолчал. У него имелась причина пригласить меня сюда, и я подумал, что если потяну время, то он в конце концов перейдет к сути дела.

— Вас, конечно, не должно удивить, что я навел справки о вашем прошлом, о ваших привычках и качествах, прежде чем решил иметь с вами дело?

— Моя жизнь — открытая книга. — (С вырванными страницами, хотя человеку с проницательностью Клинка не составило бы труда схватить общий смысл.) — И меня не так легко удивить.

— О вас отзываются как о мелком игроке, говорят, что вы не примыкаете ни к одной из крупных группировок. Говорят, что вы надежный, неприметный.

— Правда?

— О вас говорят еще кое-что, говорят, что прежде вы вели игру по другую сторону баррикады, носили серую форму, до того как принялись за ваше нынешнее ремесло.

— Вам скажут еще, что я был младенцем в пеленках, если достаточно далеко углубиться в историю.

— Полагаю, вы правы, расскажут и об этом. Что послужило причиной? Вы впали в немилость?

— Бывает.

— Именно, вы выразились точно. Бывает. — Его взгляд заскользил по стене за моей спиной, в угловом камине треснул огонь. Лицо герцога приняло выражение задумчивости, обыкновенно предвещающей монолог, и недолгая пауза действительно разродилась разговором с самим собой. — Странно, какие дороги мы выбираем. В книгах каждому персонажу гарантирован некий момент истины, когда дорога впереди разделяется надвое и перед ним открывается однозначный выбор: геройство или злодейство. Но ведь в жизни не совсем так, верно? Решения следуют за решениями, неважные сами по себе, они принимаются в минуту главного испытания либо обусловливаются нашим предчувствием. Но однажды поднимаешь глаза и понимаешь, что ты увяз, что каждый данный тобою ответ — это прут клетки, которую ты сотворил своими руками, и сила каждого принятого тобою решения толкает тебя вперед так же безжалостно, как воля Перворожденного.

— Красноречиво, но несправедливо. Однажды я принял решение. И если последствия оказались хуже, чем я предвидел… значит, я принял плохое решение.

— Но вот что думаю я. Как узнать, какие решения важны, а какие нет? В прошлом я принимал решения, о которых теперь сожалею, как будто этот выбор был сделан не мной. Я хотел бы отменить их, если бы это было возможно.

Клянусь Заблудшим, этот герцог был хуже еретиков. На что это он намекает? Дети были мертвы — с этим уже ничего не поделаешь. Или я разглядел утонченность там, где ее не было? Принадлежал ли лорд Беконфилд к числу тех патрициев, что любят повспоминать перед чернью о тяготах и единоличности человеческого существования?

— Так или иначе, мы оплачиваем свои долги.

— Значит, ни у кого из нас нет надежды?

— Ни у одного.

— Вы бессердечный человек.

— Я живу в бессердечном, холодном мире. Я просто приспособился к его температуре.

Челюсти герцога плотно сомкнулись, и минута откровений закончилась.

— Вы абсолютно правы, абсолютно. Нам суждено до конца сыграть свои роли.

Мне показалось, что от Беконфилда повеяло чем-то вроде угрозы, или это было лишь обычное для аристократического сословия презрение к нашему брату — кто знает, трудно было сказать наверняка. Я почувствовал облегчение, когда стук в дверь отмерил окончание нашей встречи.

Мы оба поднялись и направились к выходу. Веселый Клинок открыл дверь, и Фанфарон, просунув в проем голову, прошептал хозяину несколько слов и исчез.

— Благодарю вас за ваши услуги, — начал герцог. — Быть может, я воспользуюсь ими в будущем, возможно, еще до Среднезимья. Вы пока что живете в «Пьяном графе» вместе с вашим боевым товарищем и его женой? — В его вопросе прозвучала явная и неожиданная угроза.

— Мой дом — моя крепость.

— Точно, — улыбнулся Беконфилд.

У меня выдался долгий день, другого такого я и не припомню. Я возвращался тем же путем, что пришел, и одна половина меня надеялась, что я покину дом герцога, не повстречав человека, которому была назначена следующая аудиенция. Однако другая половина считала, что с ним стоит повидаться еще раз, и желание второй половины было удовлетворено. Подойдя к лестнице, я увидел Брайтфеллоу. Маг расположился на лавке внизу, выражая всем своим естеством знакомую мне приветливость, которую я наблюдал еще при нашей первой встрече. Встав на ноги, он расплылся в широкой улыбке, и, пока я спускался, мне пришлось созерцать ее добрых пятнадцать секунд, до того многочисленны были ступени парадной лестницы Беконфилдов.

Я вовсе не ждал, что Брайтфеллоу превратится в достойного члена человеческого сообщества за тот день, что истек с момента нашей прошлой встречи, и маг оказался весьма любезен, что не опроверг моего предположения. Если он и не был одет в тот же грязный черный костюм, который я видел на нем в прошлый раз, то, должно быть, облачился в нечто очень похожее. В любом случае я не заметил различий.

Однако кое-что поразило меня, нечто такое, что я заметил раньше, но не сумел соотнести с личностью Брайтфеллоу. Многие мужчины изображают крутость, укрепляя себя мечтами о своей потенциальной угрозе, словно крепким вином. Это что-то вроде местного развлечения в Низком городе: молодые повесы и негодяи толкутся вдоль обшарпанных кирпичных стен, доказывая друг другу, что они смертельно опасны, а их репутация побуждает прохожих держаться противоположной стороны улицы. Но проходит немного времени, и «крутые парни» сливаются с окружающей обстановкой, становясь частью городского пейзажа. Есть вещи, которые невозможно подделать, и смертельная опасность — одна из таких вещей. Ручная собачонка может научиться выть и время от времени даже показывать зубы, но эти умения не сделают ее волком.

По-настоящему опасные люди не тратят времени на пустое бахвальство; то, что они собой представляют, чувствуешь в нижней части своего брюха. Брайтфеллоу был убийцей. Не таким, как киренец, похитивший Тару, и не маньяком — просто убийцей, заурядным головорезом, который отправит на тот свет парочку-другую себе подобных и при этом не будет испытывать ни малейших угрызений совести. Готовясь к встрече с магом, я хорошенько зарубил себе на носу эту мысль. Шутовской наряд являлся лишь частью того, кем он был, и, возможно, не главной частью, а только ширмой, раздутой для прикрытия всего остального.

Я вынул кисет с табаком и начал сворачивать сигарету, закурить которую мечтал с того момента, как перешагнул порог особняка Беконфилда. Я надеялся, что дым как-то сумеет перебить запах немытого тела Брайтфеллоу. Маг держал шляпу в руке, неровные зубы застыли в фальшивой улыбке.

— Так-так, уж не сам ли смешной человек? Как дела, смешной человек?

— Ответь-ка лучше, Брайтфеллоу: ты специально ешь печенку перед встречей со мной или это твоя обычная практика, дабы не полагаться на волю случая?

Его смех звучал отвратительно, пожелтевшие зубы терлись со скрежетом друг о друга.

— Узнал мое имя, да, смешной человек? Приятно видеть, что я завоевал немного славы. Порой мне сдается, будто весь мой непомерный труд так и останется никем не замеченным.

— И чем же именно ты занимаешься?

— А как ты думаешь?

— Похоже, большинство людей в этом доме служат для того, чтобы подчищать всякое дерьмо, в которое вляпывается герцог. И поскольку ты отчетливо слышишь запах отхожего места, я подумал, что и ты занят тем же общим делом, что и все остальные.

Брайтфеллоу снова рассмеялся лающим хохотом. Это гоготание было его подлинным оружием, оно позволяло ему с силой выдыхать воздух и наступать.

— Мне оказали честь, взяв на службу придворным магом при лорде Беконфилде, и я каждодневно прилагаю все усилия, чтобы оправдать доверие, — объяснил он, приняв при этом очень правдоподобный образ дворецкого, но лишь с тем исключением, что зубастая улыбка Брайтфеллоу ясно давала понять, что это не более чем впечатление.

— И что же именно делает придворный маг, кроме того, что занимает низшее положение, до которого может скатиться искусный волшебник, не доходя до торговли приворотными зельями на разъездных ярмарках?

— Должно быть, моя деятельность выглядит скромно, но не всем же зарабатывать на жизнь продажей дури.

— На этом тебе лучше остановиться, потому что мне будет жаль, если твои попытки пошутить надо мной закончатся попыткой спасти свою задницу. Я знаю, что вы с герцогом что-то замышляете. Вы теперь пытаетесь мне угрожать, только я могу и ответить, да так, что не устоишь на ногах. Свечка не успеет сгореть, как вы окажетесь не при делах. — Головка спички чиркнула о деревянные перила, и я поднес пламя к своей сигарете. — Имейте в виду, если я обо всем узнаю, у вас ничего не выйдет, понятно? Чего бы мне это ни стоило. — Я быстро затянулся сигаретой. — Подумай об этом, но только недолго. Время не ждет, и если ты думаешь, что герцог прикроет твою спину, когда со всех щелей потечет дерьмо, значит, ты тупее, чем кажешься, хотя ты не выглядишь дураком.

Я не ждал, что Брайтфеллоу сейчас же расколется, однако надеялся, что его реакцией не станет обычный ехидный смех, которым он постоянно отвечал мне. Но мои надежды не оправдались, и у меня во второй раз сложилось впечатление, что я допустил ошибку. В нашем поединке с Брайтфеллоу счет, похоже, был два ноль в его пользу.

Услышав на лестнице шаги Фанфарона, я решил, что мне самое время удалиться со сцены. Я вышел через вход для слуг и направился к задним воротам имения. Дункана сменил на посту его двойник, человек с хмурым лицом, который выполнял свои обязанности молча. Хотя мне его неразговорчивость пришлась как нельзя кстати: у меня не было настроения отвечать любезностями на тарасаинскую словоохотливость. Потерев кожу вокруг талисмана Селии, жар которого только теперь начинал ослабевать, я отправился прямо в «Пьяного графа» с надеждой, что доберусь до постели раньше, чем свалюсь с ног.

24

Половину ночи я провел, беспокойно ворочаясь в тумане сон-травы, которой пожертвовал накануне перед сном, и потому на следующее утро я проснулся позже, чем собирался. И позже, чем следовало, если принять во внимание то обстоятельство, что в моем положении возможность поспать дольше обычного обещала представиться мне еще не более шести раз. Солнце, светившее в мое окно, зависло на полпути к зениту, когда я натягивал на себя штаны.

В трактире, как обычно для ранней поры, было пусто. Адольфус угрюмо сидел за стойкой, щеки и двойной подбородок отвисли в печали. Аделина намывала пол под столом и, заметив меня, кивнула.

Я занял место рядом с Адольфусом.

— Что стряслось? — начал я.

Старый друг попытался прикрыть гримасу расстройства неловкой улыбкой.

— Ничего. А что это ты вдруг решил спросить?

— Пятнадцать лет вместе, а ты до сих пор не можешь распрощаться с мыслью, будто умеешь мне врать?

На мгновение, хотя и недолгое, его улыбка блеснула искренностью. Затем она исчезла.

— Пропал еще один ребенок, — ответил он.

Аделина прекратила уборку.

Еще один. О Шакра! Я предвидел, что это произойдет, но надеялся, что пройдет больше времени между прошлым случаем и настоящим. Я постарался не терзать себя мыслями о том, как это происшествие могло бы сказаться на сроке, установленном Старцем, или на поведении местной шпаны, готовой в любой момент воспользоваться возможностью навести порядки во владениях Лин Чи.

— Кто на этот раз?

На секунду я испугался, что Адольфус сейчас разрыдается.

— Авраам, сын Мески, — ответил он.

Плохое начало дня, но продолжение еще хуже. Мески была нашей прачкой. Добродушная островитянка воспитывала целую свору ребятишек, используя метод кнута и пряника в равных долях. Об Аврааме я знал лишь то, что он один из гурьбы симпатичных подростков, толпящихся вокруг своей матери.

Аделина отважилась на вопрос.

— Ты думаешь, он, возможно, еще… — Она замолчала, не желая формулировать мысль до конца.

— Шанс всегда есть, — ответил я.

Хотя шансы были равны нулю. Черный дом не ударит пальцем о палец, чтобы разыскать мальчика. Или его найду я, или никто. И, черт возьми, я пока не мог заявить на Беконфилда, имея против него лишь одни подозрения. Возможно, герцог вообще был к этому непричастен. Быть может, скоро откроются новые обстоятельства, быть может, мне повезет. Но все это были только надежды, даже не ожидания, а я не оптимист. Половина одиннадцатого, а мне уже требовался свежий глоток амброзии.

Аделина кивнула, ее округлое личико выглядело совсем старым.

— Я принесу тебе завтрак, — сказала она.

Мы с Адольфусом некоторое время сидели в молчании, никому из нас двоих не хотелось сотрясать воздух словами.

— Где Воробей? — наконец спросил я.

— Ушел на рынок. Аделине понадобилось что-то для ужина. — Адольфус сунул руку в задний карман и достал сложенный листок бумаги. — Принесли тебе перед тем, как ты встал.

Взглянув на полоску бумаги, я развернул ее. Записка содержала пять слов, буквы были отчетливо выведены черными чернилами:

Бюстовый мост, шесть тридцать.

Криспин

Он управился раньше, чем я ожидал. Но с какой целью назначать встречу, если можно было просто переслать мне список в трактир? Возможно, он желал принести извинения за наш прошлый разговор, хотя мне показалось, что он-то как раз рассчитывал увидеть, как буду раскаиваться я, прежде чем получу от него нужные сведения. Я запалил спичку о стойку бара и поднес пламя к записке. Пепел осыпался на пол.

— Теперь Аделине придется там подтирать, — заметил Адольфус.

— Мы все подтираем чужое дерьмо.

Воробей вернулся с покупками, когда я уже наполовину разделался с завтраком. Адольфус слегка приободрился:

— Сколько ты мне сэкономил?

— Два серебреника и шесть медяков, — ответил мальчишка, высыпая мелочь на прилавок.

Адольфус от удовольствия шлепнул себя по ноге.

— Он мало говорит, но, клянусь, перед тобой стоит лучший торгаш во всем Низком городе! Эй, парень, ты уверен, что в тебе не течет кровь островитянина?

— Почем мне знать. Может, и течет.

— Этот ничего не пропустит! Все подмечает, все, что можно увидеть.

— Ты слышал о сыне Мески? — спросил я, прервав хвалебные речи Адольфуса.

Воробей потупил взор.

— Отправляйся к ней и проверь, чтобы обморозни закончили со всеми формальностями расследования, на которые они только способны.

— Что значит формальности?

Я осушил чашку кофе до дна.

— Несерьезное отношение к делу.

Я поднялся к себе, чтобы вооружиться и перехватить дозу амброзии. На этот раз пропал мальчик. Какова связь? Трое детей разного пола и разных рас — все из Низкого города. Мне это ни о чем не говорило. Естественно, похитить уличного ребенка гораздо проще, чем рожденного в благородном семействе. Я вспомнил о своем прошлом свидании с лордом Беконфилдом. Могли этот пресыщенный сукин сын после окончания нашей встречи переодеться и похитить мальчишку? И могло ли быть так, что Авраам был спрятан где-то в потаенном углу герцогского особняка и теперь, привязанный к стулу, ожидал мучительной смерти?

Я вдохнул еще одну дозу и попытался выкинуть мысли из головы. На Веселого Клинка у меня пока ничего не было, и если бы я указал на него пальцем и ошибся, думаю, Старец не проявил бы ко мне должного сострадания. Лучше тихо идти по следу, чем потерять его, запрыгивая слишком далеко вперед.

Хорошенько затянувшись в последний раз, я убрал пузырек в сумку. Мески всегда нравилась мне, и в некотором смысле мы были партнерами. Хотя мысль о том, чтобы вмешиваться сейчас в ее горе, не очень радовала меня, даже если бы наша встреча обещала, что Мески станет последней матерью, проливающей слезы утраты.

Амброзия вывела меня из утренней окостенелости. Разум снова был чист. Настало время его запачкать. Я схватил куртку и спустился вниз.

Воробей ждал меня у лестницы, натянутый как струна.

— Она сейчас одна. Законники пришли и ушли.

Я кивнул, и мальчишка вышел следом за мной.

Зимней порой Низкий город большей частью жалкое место. Не такое отвратительное, как летом, когда воздух отравлен сажей и все, что не гниет, поджаривается на солнце, но все равно жалкое. Почти ежедневно фабричный дым зависает ядовитым смогом на уровне глотки, и от чада и холода легким приходится совершать двойную работу просто для того, чтобы выжить.

Но время от времени сильный южный ветер спускается с холмов и срывает с города серую пелену дыма. В такие дни солнце излучает какой-то особенный свет, который оно дарит иногда вместо жары, и тогда ты можешь разглядывать вдали портовые причалы, и даже ловишь себя на том, что тебе нравится это занятие. Мое детство проходило в такие дни, когда каждая стена стояла лишь для того, чтобы взбираться по ней, и каждое пустующее строение напрашивалось на исследование.

— Вы его знали? — спросил Воробей.

Он был прав, ведь мы, кажется, вышли не на утреннюю прогулку.

— Не то чтобы знал. У Мески детей целый выводок, — ответил я.

— Но ведь в Низком городе, по-моему, куча детей?

— Думаю, так.

— Почему его?

— Действительно, почему?

Я бывал в доме Мески пару раз. Аделина просила меня отнести вещи в стирку. И хозяйка всегда приглашала меня заглянуть на чашку кофе, даже настаивала. Дом ее был невелик, но уютный и чистый, а дети всегда на удивление вежливы. Я попробовал представить в мыслях, как выглядит Авраам, но воображение отказало мне. Возможно, днем раньше я прошел мимо него, не зная об этом. Еще одна жертва для Той, Которая Ожидает За Пределами Всего Сущего, от самого преданного ей духовного братства.

Если бы Авраам был мертв, его дом заполнился бы соболезнующими соседями, рыдающими женщинами и горами свежей еды. Но поскольку мальчик только исчез, соседи не знали, как им должно себя вести, выражать соболезнования было рано. У дома Мески мы встретили лишь ее пятерых дочерей, сбившихся в кучку у входа. Они смотрели на меня в исступленном молчании.

— Привет, девчонки. Мама дома?

Старшая из девочек закивала в ответ, тряся прядями своих черных как смоль волос.

— Она в кухне, — сказала девочка.

— Подожди меня тут, парень, с девочками госпожи Майаны. Я скоро вернусь.

Воробей чувствовал себя неловко. Домашние дети казались ему каким-то особым видом, их самые обычные игры были ему непостижимы, их болтовня была чужда его ушам. Испытания детства сделали его другим человеком, и нет более ретивого заступника сложившегося положения, чем подросток.

Однако он должен был потерпеть несколько минут. Прийти сюда в одиночку мне было не просто.

Я постучался тихонько, но ответа не получил, и потому вошел без приглашения. Было темно, настенные светильники не горели, шторы опущены. Короткий коридор вел на кухню, и я сразу увидел Мески. Она склонилась над широким столом, темная плоть растеклась, словно чернильное пятно, по надраенным доскам столешницы. Я громко прочистил горло, но она то ли не услышала меня, то ли не захотела ответить.

— Привет, Мески.

Она слегка приподняла голову.

— Это ты, рада видеть, — сказала она, хотя ее тон предполагал скорее обратное. — Только боюсь, сегодня мне не до стирки. — Отчаяние лежало тяжелым грузом на ее лице, но глаза выражали ясность, голос все еще звучал твердо.

Я набрался храбрости и продолжил:

— Я расследую кое-какие дела, которые творятся у нас в округе последнее время. — (Мески не отвечала. Иной реакции трудно было и ожидать. Я совал нос в чужие дела — самое время выложить на стол несколько карт.) — Это я нашел мертвую Тару. Ты знаешь об этом?

Мески покачала головой.

Я подумал, как объяснить то, зачем я пришел в ее дом около полудня, зачем ворвался как непрошеный гость и завел разговор о ребенке, который, вероятно, мертв.

— Нам стоит быть очень внимательными к нашим близким.

Высказанная вслух мысль звучала еще легкомысленнее, чем казалась в уме.

Не говоря ни слова, Мески медленно перевела взгляд на меня, потом отвернулась и тихо сказала:

— Присылали агента. Он спрашивал меня об Аврааме. Взял мои показания.

— Обморозни сделают все, что в их силах. Но они слышат не все, что слышу я, и они не всегда слушают. — (Пожалуй, это все, что я мог сказать в защиту Черного дома.) — Я пытаюсь выяснить, имеется ли какая-то связь между Авраамом и другими детьми, было ли в нем что-то особенное, что-нибудь уникальное… — Мой голос постепенно ослаб, и я замолчал.

— Он тихий, — ответила Мески. — Мало говорит, не то что девочки. Бывает, он рано встает и помогает мне со стиркой. Ему нравится подыматься раньше других в городе. Говорит, что так он может лучше услышать мир. — Она покачала головой, и разноцветные бусины в ее волосах запрыгали вверх и вниз. — Он же мой сын, что еще я могу сказать?

Думаю, ответ был достаточно справедлив. Лишь дурак спросил бы у матери, что заставляет ее считать свое дитя особенным. Каждая веснушка на его лице, если на то пошло, однако мне от этого не было никакой пользы.

— Прости, это было бестактно. Но мне нужно понять, почему Авраам… — (Как же трудно было подобрать правильные слова.) — Почему Авраам мог бы исчезнуть?

Мески явно собиралась что-то сказать, но слова застряли в горле, и она ничего не ответила.

Я продолжал со всей доступной мне деликатностью:

— Ты хотела что-то сказать. Что?

— Ерунда. Это не имеет никакого отношения к делу.

— Порой нам известно больше, чем нам кажется. Почему не рассказать мне то, о чем ты хотела сказать?

Тело Мески будто вздымалось и съеживалось при каждом вздохе, словно единственное, что поддерживало его, был воздух в легких.

— Иногда он узнает такие вещи, которые ему не следует знать, о своем отце, о других, такие вещи, о которых я ему никогда не рассказывала и никто не мог рассказать. Я спрашиваю, как он об этом узнает, а он только улыбается своей чудной улыбкой и… и… — Самообладание, до сих пор твердое, точно кремень, неожиданно получило пробоину. Мески закрыла лицо руками и разрыдалась, вкладывая в слезы все силы своего дородного тела. Я попытался придумать способ утешить ее, но не смог — сочувствие не мой конек. — Ты спасешь его, спасешь? Гвардейцы ничего не сделают, но ты приведешь его ко мне, ты приведешь? — Она взяла меня за запястье, сдавив его крепкой хваткой. — Я дам тебе все, что ты хочешь, я заплачу, отдам все, что у меня есть, умоляю: только найди моего мальчика!

Я разжал ее пальцы со всей доступной мне нежностью. Сказать матери, что она больше никогда не увидит свое чадо живым, было выше моих сил, но я не мог и солгать, не мог заложить свое имя под обещание, которого не сдержу.

— Я сделаю что смогу, — ответил я.

Но Мески вовсе не была дурой. Она поняла, что это значит. Опустив руки себе на колени, она невероятным усилием воли прекратила истерику.

— Конечно, — произнесла она. — Я понимаю. — На лице появилось то жуткое выражение спокойствия, которое наступает с потерей надежды. — Теперь его жизнь в руках Шакры.

— Мы все в его руках, — сказал я, хотя сомневался, что это поможет несчастному Аврааму больше, чем помогало всем нам.

Я подумал оставить ей немного денег, но побоялся обидеть ее. Позже Аделина принесет еды, хотя Мески не нуждалась в ней. Островитяне жили крепкой общиной. О женщине будет кому позаботиться.

Воробей дожидался меня снаружи в компании дочерей Мески, хотя и держался на некотором расстоянии от них. Вопреки описанию, данному их матерью, девочки вели себя очень тихо.

— Нам пора идти, — сказал я.

Воробей повернулся к девочкам.

— Мне жаль, — произнес он.

Возможно, это единственное, что он сказал с того момента, как я оставил его.

Младшая из девочек разрыдалась и убежала в дом.

Воробей покраснел и начал извиняться, но я положил руку ему на плечо, и он закрыл рот. Мы возвращались в «Пьяного графа», храня привычное молчание, хотя почему-то оно казалось глубже обычного.

25

Оставив мальчишку в трактире, я отправился на встречу с Йансеем. Чем больше я задумывался над нашей прошлой беседой с Беконфилдом, тем меньше она мне нравилась. Он знал, где я живу, и с этим я не мог ничего поделать. Но если бы Клинку вздумалось надавить на меня, то в первую очередь он действовал бы через Рифмача, и вот здесь-то я как раз мог бы повлиять на ход событий.

Я легонько постучал в дверь. Через миг она отворилась, и на пороге показалась мать Йансея, островитянка пятидесяти с лишним лет, еще довольно красивая, несмотря на свой возраст; карие глаза всегда приветливо улыбались и были исполнены жизни.

— Доброе утро, госпожа Дукес. Рад снова увидеть вас после долгой разлуки.

В поведении Мамы Дукес имелось нечто такое, что и во мне пробуждало вежливые манеры.

Отмахнувшись от моих любезностей, она заключила меня в объятия, затем слегка отпихнула от себя, держа меня за запястья длинными пальцами.

— Почему ты ни разу не навестил меня в последнее время? Ты нашел себе девушку?

— Дела, сами знаете.

— Знаю я твои дела. И что это вдруг ты стал таким учтивым?

— Всего лишь дань уважения нашему почтеннейшему матриарху.

Она рассмеялась и проводила меня в дом.

Независимо от времени года жилище Йансея было теплым и светлым. Во всех Тринадцати Землях островитяне не имели себе равных в мореплавании, и в Имперском военном флоте островитян служило больше выделенной им квоты. По традиции старший сын Мамы Дукес пошел служить во флот, пропадая в море по девять месяцев в году, однако и в отсутствие одного жильца дом все равно казался тесным: он был до отказа забит разными безделицами, привезенными из заморских портов, и заставлен коллекцией барабанов и диковинных резных инструментов Рифмача. Мама Дукес провела меня в кухню и усадила за стол.

— Есть будешь? — спросила она, накладывая мне тарелку горячей стряпни из бурлящих на плите котелков и сковородок.

Обычно я не ем в такое время, но это не имело значения. Мне положили жареной рыбы с овощами, и я с удовольствием набросился на еду.

Исполнив долг гостеприимства, хозяйка присела за стол напротив меня.

— Вкусно? — улыбнулась она.

Я промямлил что-то вроде положительного ответа сквозь полный рот лука и перца.

— Новый рецепт. Взяла его у своей подруги Эсти Ибрахим.

Я закинул в брюхо очередной кусок трески. Вечно одно и то же. Мама Дукес почему-то вбила себе в голову, будто все мои неприятности происходят оттого, что рядом со мной нет женщины-островитянки, которая делила бы со мной ложе и готовила пищу, а потому была полна решимости восполнить этот недостаток. В силу данного обстоятельства мои визиты немного походили на пытку.

— Вдова, шикарные волосы. Такую еще поискать.

— Не уверен, что в настоящий момент я для нее выигрышная партия. Напомните мне при следующей нашей встрече.

Она покачала головой, изображая при этом нечто вроде разочарования.

— У тебя опять неприятности? Все с огнем играешь. Все бы только веселиться, а ведь ты уже не ребенок. Ты же вроде как старше Йансея, ближе к моим летам, поди?

Хотелось бы верить, что это не так, хотя и могло быть правдой.

— Он на крыше, — Мама Дукес шлепнула меня по плечу кухонным полотенцем. — Скажи ему, что обед готов, если он проголодался. — Внезапно ее глаза похолодели. — Не втягивай его в свои игры, не забывай, что ты гость в моем доме.

Я нежно поцеловал ее в щеку и пошел наверх.

Дом Рифмача примыкал к Нищенским валам — глубокому и крутому оврагу, который де-факто служил границей между островитянами и белыми жителями портовых районов. Дно оврага было завалено мусором, вид которого опровергал мнение о том, будто эта граница добавляла живописности окружающему ландшафту, однако с высоты картина смотрелась умиротворяюще, внося разнообразие в унылую монотонность горизонта. Когда я поднялся наверх, Рифмач разжигал банановый лист, начиненный сон-травой. Несколько спокойных минут мы вместе наслаждались дурманом и видами оврага.

— Мне нужны от тебя две услуги, — заговорил я.

У Йансея был замечательный смех, густой и сильный. Я никогда не слышал, чтобы кто-то смеялся так же задорно, как он. Все его тело затряслось от веселья.

— У тебя исключительный талант заводить разговор, — ответил Рифмач.

— Я просто очарователен, — признался я. — Во-первых, мне нужно, чтобы кто-то рассказал мне о Беконфилде.

— Только не я, парень. Я виделся с ним всего два раза. — Он заговорщически улыбнулся и сбавил тон на одну октаву. — Кроме того, не слишком разумно для прислуги обращать излишнее внимание на хозяина дома, ты понимаешь меня? — Он пустил в воздух серпантин бледно-зеленых и ярко-оранжевых колец дыма. Ветер подхватил их и унес на юг, в сторону гавани, откуда, несмотря на немалое расстояние, доносился слабый рокот причалов. — Хотя, может быть, я кое-кого и знаю. Когда-нибудь слышал о Майри Кареглазке? У нее свое заведение севернее центра, называется «Бархатная клетка».

— Надо полагать, бордель.

— Можешь поставить на это свою жизнь, брат, — не проиграешь. Благодари Перворожденного! — Йансей улыбнулся и похлопал меня по спине. — Не боись, парень, она мой старый друг. Ходят слухи, будто в свое время она была любовницей кронпринца. Теперь поставляет элитных потаскух аристократам и богатым банкирам, а еще, — подмигнул он мне, — она знает про каждый скелет во всех шкафах отсюда и до самого Мирадина.

— Да она прямо-таки чародейка.

— У нее множество разных талантов, — подтвердил Йансей. — Я дам ей знать, что ты собираешься заглянуть к ней.

— Это первая просьба. Боюсь, вторая тебе не понравится. Нужно, чтобы ты ненадолго исчез.

Рифмач рухнул на перила, самокрутка свесилась с нижней губы.

— Иди ты… Даже и не проси об этом.

— Побудь несколько дней на побережье или, если хочешь остаться в городе, поживи у своих ашерских друзей. Просто не показывайся в тех местах, где обычно проводишь время, и пока воздержись от выступлений.

— Эй, парень, я не в настроении куда-то ехать.

— Если дело в деньгах… — начал я.

— Деньги тут ни при чем. У меня достаточно денег, я не стою с протянутой рукой. — Его глаза запылали исступленной злобой сквозь пелену дыма. — Дело в тебе. Ты вечно вляпываешься в дерьмо, только этим и занимаешься. Ты отрава. Из-за этого все, кто с тобой знаком, только страдают. Тебе это известно? Все и каждый в отдельности. У меня ни с кем нет проблем, потом я оказываю тебе любезность — и что получается? — Обвинительный тон Рифмача сменился на тон сожаления. — Я изгнанник в собственном городе. — Вздохнув, он затянулся еще раз и выпустил в воздух струю разноцветного дыма. — У тебя трудности с Веселым Клинком?

— Да.

— Я же предупреждал тебя, что он опасен. Ты вообще кого-нибудь слушаешь?

— Должно быть, недостаточно хорошо.

— Что ему от тебя надо?

— Я почти уверен…

Рифмач остановил меня ударом руки.

— Не утруждайся, я не желаю об этом знать.

Возможно, это было и к лучшему.

— Я буду тебе очень признателен.

— Больно нужно.

После этого мы еще долго подпирали спинами парапет, передавая косячок друг другу, пока от самокрутки не остался окурок. Наконец Йансей нарушил молчание.

— Мама снова пыталась тебя сосватать?

— Если не ошибаюсь, ее зовут Эсти Ибрахим.

Рифмач задумчиво обсосал зубы.

— Во всем Ригусе никто не умеет жарить рыбу так, как она. Только у нее задница, как плита, на которой она эту рыбу жарит.

— Рыба была чертовски хороша, — признал я.

При этом Йансей тихонько рассмеялся, и мне следовало бы присоединиться к нему, хотя бы из вежливости. Но после разговора с Мески я был не в духе, и жизнерадостный собеседник из меня выходил плохой.

— Так ты поговоришь с Майри насчет меня?

Веселое настроение Рифмача тут же испарилось, и он снова угрюмо повернулся к парапету крыши.

— Я, кажется, сказал, что поговорю. Я помогаю своим и если обещаю что-нибудь сделать, значит, обещание будет выполнено. Пошлю к ней кого-нибудь после обеда, и сможешь повидаться с ней, когда захочешь. — Он затянулся в последний раз и изрыгнул красно-бурое облачко. — Если я больше ничем не могу помочь, как смотришь на то, чтобы убраться ко всем чертям с моей крыши? Мне еще надо подумать, где я буду сегодня ночевать.

Ремесло Йансея требовало определенных умений использования своего языка, и, надо полагать, его грубая сторона прошлась по мне заслуженно. Дабы подчеркнуть окончание разговора, Рифмач театрально стряхнул пепел с окурка в разверзшуюся за парапетом бездну. Покурим ли мы еще когда-нибудь вместе, подумалось мне. Мне больше нечего было тут делать, и я быстро спустился по лестнице к выходу, стараясь не встретиться на обратном пути с Мамой Дукес. После сегодняшнего визита она, возможно, уже навсегда расстанется с мыслью найти мне спутницу жизни.

Похоже, за моей спиной сгорел еще один мост.

26

Я вернулся в «Пьяного графа» и остаток дня до вечера наверстывал упущенный сон. Около шести я ушел, отправив прежде Воробья с мелким поручением, чтобы он не увязался за мной. Наша прошлая встреча с Криспином достигла того уровня неприязни в личностных отношениях, который не допускает присутствия лишних глаз и ушей, и новая встреча могла бы пройти в том же духе, особенно если Криспину вздумалось бы заставить меня чистить ему ботинки в обмен на добытую им информацию. Клянусь Хранителем Клятвы, я готов был стерпеть унижение.

Путь до Бюстового моста был редким мгновением тишины, коротким получасом ходьбы в угасающем свете вечера. Еще стояла та осенняя пора, когда должно с благодарностью принимать каждый последний луч солнца и дуновение теплого ветерка. Еще немного — и слабеющая жара падет рабом под безжалостное ярмо зимы. События двух прошедших дней затерялись на несколько спокойных минут в глухих лабиринтах моей памяти.

Но все мечты когда-нибудь кончаются. Надо полагать, это их основное свойство.

Тело невозможно спутать с чем-то другим, и даже в сгущавшихся сумерках ночи я нисколько не сомневался, что объект, лежащий у подножия моста, был Криспин. Я бросился к нему со всех ног, хотя и знал, что это бессмысленно, ибо тот, кто приходил за Криспином, не удовольствовался бы лишь ранением.

Его тело было зверски изувечено, благородное лицо в синяках и побоях, орлиный нос покрылся коркой запекшейся крови и слизи. Один глаз лопнул в глазнице, белок вытекал наружу, мерцая радужкой раздавленного зрачка. Лицо Криспина застыло в страшной гримасе, и в какой-то момент своих мучений он основательно прокусил себе щеку.

Было темно, но не настолько, да и Бюстовый мост не глухой переулок, а более или менее проходная улица. Кто-то еще должен был вскоре наткнуться на тело. Я опустился на колени перед трупом, гоня от себя воспоминания о том, как однажды Криспин пригласил меня домой на встречу Среднезимья, и его причудливая мамаша и засидевшаяся в девках сестрица играли на пианино, все пили ромовый пунш, пока я не свалился у камина. Моя рука скользнула в карман его плаща. Пусто. Быстрый обыск остальных карманов и одежды дал тот же нулевой результат. Я внушал себе, что трупный запах — лишь галлюцинация, что Криспина убили недавно и тело еще не начало разлагаться, да и холод в любом случае сохранил бы его дольше обычного, и что мне следует сконцентрироваться только на выполнении моей задачи. Как раз так поступил бы и сам покойный — по учебнику.

И вдруг меня наконец посетила светлая мысль: проверить его руки. После нескольких отчаянных попыток разжать закостенелые кулаки я обнаружил в мертвой руке оборванный наполовину листок бумаги. Укрывал ли его Криспин от нападавшего или держал в качестве талисмана, я уже никогда не узнаю.

Листок оказался официальным правительственным документом. Вверху на нем стоял какой-то классификационный код, за которым следовало предупреждение о наказании за несанкционированный просмотр. Ниже, под заголовком «Маги, Операция „Вторжение“», шел список имен с отметкой их статуса: «Служит. В запасе. Скончался». Меня совсем не удивило то обстоятельство, что добрая половина имен была отмечена последним определением. Едва я дошел до конца листка, как мое сердце забилось в горячем волнении. Последним именем в списке, которое можно было разобрать, почти над самой линией обрыва, значился Джонатан Брайтфеллоу.

Значит, Беконфилд все-таки был к этому причастен. Мои подозрения подтвердились, но достались мне чертовски дорогой ценой. Чертовски дорогой.

Я сделал еще кое-что, о чем в тот момент едва ли подумал, едва ли сознавал, что я делаю, — нечто подлое и отвратительное и только отчасти оправданное необходимостью. Я протянул руку к шее Криспина и сорвал с нее Око, затем быстро спрятал талисман в свой карман. Обморозни подумали бы, будто убийца Криспина забрал Око себе. Не знаю почему, но мне казалось, что оно еще пригодится.

Я поднялся с колен и окинул взглядом искалеченное тело Криспина. Я чувствовал, что должен сказать что-нибудь, но слова не приходили на ум. Через мгновение я убрал бумагу в сумку и незаметно покинул место преступления. Ностальгия — дело слюнтяев, а месть не высылает глашатаев. Криспин услышит хвалебную речь в свою честь, когда я разберусь с Веселым Клинком.

Я побежал назад к главной улице и остановился перед недостроенным доходным домом на берегу реки. Я убедился, что вокруг никого нет, оттянул приколоченную гвоздями деревянную планку, проскользнул внутрь и во тьме обессиленно прижался спиной к стене.

После короткого ожидания я заметил, что тело Криспина обнаружила группа рабочих. Сначала они что-то кричали друг другу, чего я не смог разобрать, затем пустились бежать и вскоре вернулись назад с двумя гвардейцами, которые, еще больше истоптав место преступления, ушли за агентами Черного дома. Пользуясь их отлучкой, я совершил вылазку за бутылкой виски, добежав до погребка в квартале от моста, и поспешил назад на свой тайный наблюдательный пункт.

Вернулся я вовремя и просидел впустую еще минут двадцать, прежде чем обморозни прибыли на место происшествия. На убийство одного из своих стражи закона отреагировали внушительным рвением: явились целым отрядом из десяти или двенадцати человек. В ближайшие пару часов их подойдет еще больше. Агенты роились вокруг тела Криспина, словно муравьи. Выискивая улики и собирая свидетелей, они следовали бесполезным, в сущности, процедурам, поскольку убийство Криспина имело мало параллелей в истории города. В какой-то момент мне показалось, что я видел патрицианскую рожу Гискарда. Он стоял над телом напарника, оживленно разговаривая с другим агентом. Хотя я мог и ошибаться. В такой толчее и мешанине холодно-серых плащей трудно было разглядеть кого-то в отдельности.

Я чередовал глотки виски с дозами быстро скудевшего запаса амброзии. Только к одиннадцати часам агенты закончили исследование места убийства и погрузили тело на повозку гробовщика. Мать и сестра Криспина умерли несколько лет тому назад, и я вдруг подумал о том, кто же теперь позаботится об организации похорон или о нелепом, монстроподобном строении, в котором он вырос. Трудно было представить, что его разрушат, старинные вещи продадут с аукциона, а древний титул передадут какому-нибудь откупщику, у которого достаточно средств, чтобы позволить себе подобную роскошь.

Я выбрался наружу из заброшенного дома, когда на улице уже не было видно ни прохожих, ни агентов, ни еще кого бы то ни было, и отправился в долгий обратный путь до «Пьяного графа». Отчаяние, как кровоточащая рана, давало о себе знать даже сквозь отупение наркотическим ядом.

27

На другое утро, проснувшись, я обнаружил, что подушка насквозь промокла жидкостью, похожей на рвоту. Мне очень хотелось надеяться, что я ошибся. Гоня из глаз сон, я потер нос и почувствовал под ним корку запекшейся крови. Во рту не ощущалось желчи, лишь обычное похмелье после тяжелой ночи с амброзией. Я не знал, хорошо это или плохо.

В ночную вазу плюхнулся сгусток мокроты, за которым туда же отправились прочие естественные отбросы, затем я раскрыл окно и выплеснул ее содержимое на улицу, морщась от леденящего воздуха. Небо над городом заволокла мрачная туча, пожиравшая свет, так что было трудно даже примерно определить время. Внизу, на улице, я заметил нескольких несчастных душ, принужденных плотнее кутаться в теплые одежды и пробиваться вперед сквозь порывы ветра.

Я ополоснул лицо водой из таза. Она была холодной и несвежей, поскольку стояла со вчерашнего или позавчерашнего дня. Отражение в ручном зеркальце смотрело на меня покрасневшими зрачками, вены заметно набухли.

Я выглядел как кусок дерьма, а чувствовал себя еще хуже. Оставалось только надеяться, что я еще успею на кофе с яичницей.

Пивной зал внизу пустовал из-за мерзкой погоды, отбившей клиентов. Адольфус с женой были заняты делами на кухне. Я уселся за стойку бара и, достав добытый Криспином список, пробежался по именам магов в надежде, что какое-нибудь из них, возможно, разбудит воспоминания.

Безрезультатно. За исключением Брайтфеллоу, чье имя не было настолько распространенным, чтобы предполагать наличие его двойника где-то поблизости, ни об одном из указанных в списке магов я никогда не слышал. Я перешел ко второй колонке. Из оставшихся двенадцати — восемь скончались, трое продолжали служить. Получить нужные сведения от покойников сложно, и едва ли кто-нибудь из состоящих еще на королевской службе имел бы желание рассказывать мне о секретном магическом опыте, который они проводили десятилетие назад. Единственный, кто остался из списка, — Афонсо Кадамост, мирадский переселенец, судя по имени.

Помощь Селии была бесценна, даже необходима, но она не могла сказать мне всего. Я должен был точно узнать, с чем имею дело, понять природу ужасной твари, созданной колдуном Брайтфеллоу, и как остановить ее. Чтобы выяснить все это, мне надо было поговорить с кем-то, у кого запятнаны руки. По моему представлению, сей Кадамост вполне подходил для этой цели.

Все это прекрасно, только вот я не имел ни малейшего представления о том, где искать этого типа. Я мог бы поднять свои связи, но вряд ли это принесло бы мне много пользы. Совсем не обязательно, чтобы маг находился где-нибудь в Ригусе или вообще среди живых. Если правительству неизвестно, что где-то что-то произошло, то это вовсе не означает, что где-то что-то не случилось, в этом могу поручиться доходами от собственного предприятия.

Рассуждения подобного рода занимали меня в тот момент, когда Адольфус, с дрожащим пепельно-серым лицом, подошел ко мне, явно намереваясь поведать страшную новость и тем самым снять тяжесть с души. Похоже, практика сообщения по утрам плохих новостей входила в исключительно неприятную традицию.

— Все в порядке. Я слышал.

— Слышал о Криспине?

Я кивнул.

Адольфус имел озадаченный вид, который сменился выражением облегчения, затем сожаления. Лицо Адольфуса легко передавало чувства.

— Мне жаль, — сказал он без прикрас.

Сам факт того, что он действительно подразумевал то, о чем говорил, дороже всяких попыток блеснуть красноречием.

— Если хочешь утешить меня, будь добр, попроси Аделину приготовить яичницу. — Я остановил его на полпути к кухне. — Как ты узнал? — спросил я.

Очевидный вопрос не казался столь очевидным после ночи приведения мозга к покорности.

— Пока ты спал, к нам заходил агент. Сказал, что заглянет попозже.

— Представитель Короны? И меня даже не вытащили из постели?

— Он приходил неофициально. Сказал, что это только визит вежливости.

Вряд ли визит вежливости предполагал лучшее положение дел.

— Как его имя?

— Он не представился, а я не спрашивал. Молодой, белобрысый, слегка глуповат на вид.

Какое дело имел ко мне Гискард? Месть? Яне мог бы даже представить, чтобы Криспин раструбил на весь белый свет о крайне секретном задании, которое выполнял для меня.

Адольфус возобновил путь в направлении кухни.

— И заодно сделай кофе, пока ты там, — прокричал я, когда за ним захлопнулась дверь.

Борясь с головной болью, я пытался обдумать сложившееся положение. Спустя несколько минут гигант вернулся с завтраком.

— Это приготовила Аделина?! — возмутился я, прожевывая кусок подгорелого бекона.

Адольфус покачал головой.

— Она пошла с Воробьем на рынок. Это моя работа.

Я выплюнул кусочек яичной скорлупы.

— Поразительно.

— Если тебе не нравится, можешь приготовить себе завтрак сам.

— Боюсь, наш друг — неважный повар, — прозвучал голос из-за моей спины.

— Закройте дверь, — потребовал я.

Гискард выполнил мою просьбу, и завывания ветра снова умолкли. Выглянув из-за моего плеча, Адольфус с выражением нескрываемого раздражения уставился на вошедшего.

Агент присел на табурет рядом со мной. Он выглядел усталым и обессилевшим, светлые волосы растрепались. На правом лацкане камзола даже было небольшое жирное пятно от пищи — верный признак растерянности, вызванной смертью нашего общего и теперь уже бывшего напарника. Коротко кивнув мне, Гискард обратился к Адольфусу:

— Черный кофе, пожалуйста.

— Мы еще не открылись, — ответил Адольфус, положил тряпку на прилавок и скрылся в кухне.

Я спокойно потягивал кофе из своей чашки.

— Кажется, он мне не очень рад? — поинтересовался Гискард.

На самом деле у Адольфуса было мягкое сердце и еще более мягкое отношение к посетителям. Вероятно, он обслужил бы даже штатгальтера Дренской Республики, если бы тот вдруг соизволил почтить нас своим визитом. Должно быть, крайняя грубость, с которой Адольфус столкнулся в последний раз, когда агенты Короны ворвались в его заведение, несколько умалила его любовь к стражам закона.

— Не сомневаюсь, что в вашем прославленном заведении мне оказали бы такой же «теплый» прием.

— Вполне вероятно. Но он хотя бы передал вам мое сообщение?

— Я слышал новость.

— Извините.

Надо же: все вокруг вдруг начали каяться.

— Не стоит передо мной извиняться. Я почти не общался с ним последние пять лет. Его напарником были вы.

— Молодым и страшно неопытным, и то лишь полгода. Я даже не уверен, что вообще ему нравился.

— Я знаю, что он недолюбливал меня, и все равно мне горько оттого, что его больше нет. У Черного дома есть какие-нибудь версии?

— Опрос ничего не дал. Сейчас на месте происшествия работает Ледяная Стерва. Кое-кто из наших хотел допросить вас, но у нас приказ от начальства не трогать вас. Похоже, у вас еще остались друзья наверху.

Старец не был мне другом во всех смыслах этого слова, однако благодаря ему никто не вмешивался в мои дела.

— Что у вас? Есть какие-нибудь соображения? — поинтересовался Гискард.

Я опустил взгляд на остатки кофе — густая черная жидкость.

— У меня есть подозрения.

— Полагаю, вы не желаете поделиться ими?

— Полагайте что хотите.

Впервые за время нашей беседы я заметил в нем тень того человека, которого видел стоявшим над телом Маленькой Тары. Он боролся со своей гордыней, и, к его чести, когда он заговорил, то в голосе не слышалось презрения.

— Я хотел бы помочь, чем могу.

— Кажется, вы сказали, что не любили его?

— Я говорил, что это он не любил меня. Мне-то он всегда нравился. Но дело не в этом. Он был моим напарником, а это кое к чему обязывает. И если Черный дом не может найти убийцу, тогда я готов протянуть вам свою руку и сделать это вместе с вами.

На мой взгляд, последняя сентенция отдавала излишним юношеским сентиментализмом. Я поскреб подбородок, размышляя о том, не лгал ли он мне, хотя какое это имело значение?

— Почему я должен доверять вам?

— Я подумал, что ваши возможности расследовать дело не настолько велики, чтобы вы могли позволить себе отклонить предложение помощи.

— Хорошо, — согласился я, протягивая ему листок бумаги из моего кармана. — Вот это послужило причиной гибели Криспина. Я нашел эту бумагу в руке покойного перед тем, как на место преступления прибыли ваши ребята. Это главная улика нераскрытого убийства. Не представив эту бумагу немедленно агенту, ведущему расследование, вы нарушите присягу беспристрастного арбитра королевского правосудия. Не сдав меня Черному дому, вы тем самым помогаете человеку, замешанному в тяжком уголовном преступлении. За первое нарушение вас понизят в должности, за второе — выгонят вон.

— Зачем вы мне это показываете?

— В списке значится человек, с которым мне очень хотелось бы поговорить, человек, который мог бы пролить немного света на тайну убийства Криспина. Я не могу найти его, но это можете сделать вы. И если бы вы это сделали, если бы я смог услышать… Это мне очень помогло бы. Разумеется, при условии, что я не окажусь за решеткой по обвинению в краже улики с места преступления.

Мы буравили друг друга глазами. Обычай требовал вступления в заключительную схватку с сомнением, затем Гискард твердо кивнул.

— Вы не окажетесь там.

— Меня интересует мирадец, третье имя снизу.

Гискард вскочил с табурета.

— Я сообщу, что удалось узнать, — пообещал он.

— Агент, вы кое о чем забыли.

— О чем? — растерялся он, почувствовав, должно быть, неподдельное смущение.

— Вы не вернули мне мою бумагу.

— Ох да, простите, — извинился он, вынимая листок из-под плаща. Затем, передав мне бумагу, он ушел.

Возможно, Гискард был не настолько туп, как я считал поначалу. Потягивая маленькими глотками кофе, я задумался о дальнейших планах на сегодняшний день.

Адольфус вернулся с кухни.

— Что, голубая кровь уже смылся?

— Не бойся, он не прячется под столом.

Фыркнув, Адольфус протянул руку в карман и достал сложенный листок серовато-белого пергамента, скрепленного восковой печатью.

— Принесли для тебя, пока ты спал.

Я взял из его рук конверт и поднял его на свет, разглядывая рисунок на печати: лев в окружении трех одинаковых алмазов.

— На будущее, можешь сразу сообщать мне обо всем, что я пропустил, как только меня увидишь. Необязательно выдавливать по капле, как старый дед в уборной.

— Я не письмоносец.

— Ты у нас и не повар, и не письмоносец. Так какого черта ты тут вообще делаешь?

Адольфус закатил глаза и принялся вытирать дальние столы. Полдень уже миновал, и вскоре в баре начнет собираться местная пьянь, невзирая на скверную погоду. Я разрезал восковую печать ногтем и прочел послание.

Вынужден признать, что количество товара, поставленного Вами при нашей первой встрече, оказалось недостаточным. Полагаю, Вы найдете возможность прийти завтра в Сетонские сады к девяти часам с соответствующим количеством товара. Мы можем поговорить после того, как я закончу решение некоторых вопросов, не имеющих касательства к данному делу.

Ваш Преданный Друг,

его высочество лорд Беконфилд.

В принципе, Мои Преданные Друзья не слали мне просьбы, облеченные в форму требований, однако следовало принять в расчет привычки высшего класса. Сложив письмо, я убрал его в свою сумку.

— Открыто? — спросил за моей спиной невнятный голос завсегдатая нашего заведения.

Казалось, реплика пришлась кстати, и было самое время выяснить, как самый расточительный вербовщик подонков во всем Ригусе мог бы прояснить ситуацию. Захватив куртку, я вышел в бушевавшую на улице непогоду.

28

Я стоял у входа одного из скромных кирпичных домов, выстроившихся вдоль улицы близ Корских высот и неподалеку от роскошных дворцов знати. Скромное и непритязательное строение почти ничем, кроме заверения Йансея, не подтверждало свой статус одного из самых дорогих борделей столицы. Шлюхи Низкого города занимались своим ремеслом открыто и честно: из-за красных шторок выглядывали обнаженные груди, из растворенных окон щедро сыпались предложения. Здесь все было иначе. Возле двери красовалась лишь бронзовая табличка с гравировкой «Бархатная клетка».

Я громко постучал в дверь, и после непродолжительной паузы она открылась, на пороге показалась светлокожая женщина в симпатичном, но скромном платье. У нее были темные волосы, ярко-голубые глаза и соблазнительная улыбка — неотъемлемая часть ее работы.

— Чем могу служить? — спросила она мелодичным и чистым голосом.

— Мне нужно увидеться с Майри, — ответил я.

Ее губки разочарованно скривились. Меня впечатлила ее способность выражать в равной мере дружелюбие и снисходительность.

— Мне жаль, но, боюсь, Майри видится лишь с немногими людьми, только с теми, кого давно знает. Честно говоря, в данный момент никто в этом доме не горит желанием заводить новых друзей.

Я перебил ее прежде, чем женщина успела бы захлопнуть дверь перед моим носом.

— Не могли бы вы передать госпоже, что к ней пришел друг Йансея? Она должна ожидать меня.

После упоминания о Рифмаче ее улыбка сделалась чуть естественнее.

— Я узнаю, свободна ли она.

Я подумал было скрутить сигарету, но решил, что это может выглядеть несолидно. Вместо этого я потер руки в тщетной попытке согреться. Когда несколько минут спустя дверь отворилась снова, вежливая чопорность темноволосой женщины сменилась разнузданным радушием.

— У Майри как раз есть немного свободного времени. Прошу вас, входите.

Я очутился посреди дивного зала: выложенный мраморными плитами пол вел к лестнице с перилами из черного дерева и драпировкой из красного бархата. Огромный, суровый на вид молодой человек в добротном костюме осторожно смерил меня взглядом при входе. Из оружия при нем имелись только его кулаки размером со свиную голяшку, но я не сомневался: в случае необходимости одних таких кулачищ будет достаточно.

Очаровательная привратница остановилась у подножия лестницы, сомкнув пальцы рук за спиной.

— Прошу вас следовать за мной, я провожу вас к госпоже.

Признаюсь, я без особого успеха пытался не пялить глаза на ее зад, пока она поднималась по ступеням впереди меня. Я задавался вопросом о ее возрасте и о том, что заставило ее взяться за нынешнее занятие. Я допускал, что существуют и худшие способы заработка. Ее ремесло куда лучше работы на фабрике по десять часов в сутки или обслуживание столиков в какой-нибудь забегаловке Низкого города. И все же лежать на спине — значит лежать на спине, даже если под тобой постелены дорогие шелка.

Наверху мы свернули направо и прошли по узкому коридору мимо ряда дверей, завершив наш путь перед дубовой дверью в торце, слегка украшенной золотой отделкой, чтобы отличаться от остальных. Девушка тихонько постучалась. Гортанный голос за дверью пригласил нас войти, и моя провожатая отворила ее для меня.

Внутреннее пространство комнаты, что, пожалуй, неудивительно, концентрировалось вокруг роскошной кровати с белым кружевным балдахином на четырех стойках. Каждая деталь внутреннего убранства говорила о большом наследстве и утонченном вкусе, комната походила скорее на спальню герцогини, нежели на будуар блудницы. В углу, за туалетным столиком, сидела, как я рассудил, Майри Кареглазка собственной персоной.

Учитывая ее воображаемый образ, порожденный представлением Йансея, должен признаться, я был впечатлен. Женщина за столиком оказалась черноволосой тарасаинкой в возрасте чуть ниже средней отметки. Несмотря на несколько лишних фунтов, которые она носила на бедрах и талии, женщина была довольно привлекательна, хотя далеко не красавица. Если бы мне пришлось выбирать из них обеих, я предпочел бы привратницу — помоложе да посбитее.

Но потом Майри повернулась ко мне, и я увидел ее глаза — черные бездонные колодцы, которые удерживали мое внимание дольше, чем позволено этикетом. Внезапно я поймал себя на том, что раскаиваюсь за то, что позволил себе сравнить эту женщину с девицей, которая привела меня к ней. У меня пересохло во рту. Я старался не облизывать себе губы.

Одним плавным движением Майри поднялась со своего трона и подошла ближе, небрежно протянув мне руку.

— Спасибо, Раджель, можешь идти, — произнесла она на чистом нестрийском.

Раджель присела в реверансе и вышла, затворив за собой дверь. Майри постояла немного в молчании, позволив мне оглядеться, прежде чем начала разговор.

— Вы знаете нестрийский? — спросила она.

— Этот язык никогда мне не давался.

— В самом деле? — Она посмотрела в мои глаза, затем залилась низким гортанным смехом, похожим на песню лягушки-быка. — А мне кажется, вы говорите неправду.

Она не ошиблась. Я действительно говорил по-нестрийски, не так свободно, как на родном, конечно, однако достаточно хорошо, чтобы не стать жертвой ограбления по дороге к собору Дэва Малеты. Во время Войны первые полтора года наш сектор окопов примыкал к позициям нестрианцев. Для фермеров-землекопов они проявили себя достойными воинами. Их капитан даже пал духом и пустил слезу, узнав, что его генералы подписали сепаратное перемирие, но позорная глупость и некомпетентность высшего военного руководства были всеобщим явлением во время нашего злополучного конфликта.

Майри похлопала ресницами и улыбнулась.

— Поняли, что, солгав, сказали больше, чем если бы дали правдивый ответ?

— И что же такое я вам сказал?

— То, что ложь для вас естественнее честности.

— Быть может, я просто пытаюсь подстроиться под окружение. Или каждый стон, что слышали эти стены, был настоящим?

— Каждый. Любой. И всякий. — Она отчетливо произнесла каждое отдельное слово, чтобы придать им вес. Подойдя к бару в углу комнаты, она налила из графина мутноватый напиток в два бокала, один из которых протянула мне. — За что будем пить? — спросила она почти непристойным тоном.

— За здоровье королевы и процветание ее подданных.

Старое благословение казалось несколько неуместным, но Майри имела достаточно профессионального опыта и приняла игру.

— За здоровье королевы и процветание ее страны.

Я пригубил напиток. Он оказался вполне неплох, весьма неплох.

Майри уселась на красную кожаную кушетку и предложила мне занять место на диване напротив. Я принял ее предложение, и мы расположились лицом к лицу, едва не касаясь друг друга ногами.

— Откуда вы знаете Йансея? — поинтересовалась она.

— Откуда люди знают друг друга? При моей работе встречаешь много людей.

— И какая же у вас работа?

— Выклянчиваю средства для вдов и сирот. По выходным нянчусь с брошенными щенками.

— Удивительное совпадение! И мы тут делаем то же самое.

— Должно быть, ваши питомцы живут в подвале.

— А где вы держите своих сирот?

Я ухмыльнулся и глотнул из бокала.

Ее губы тоже искривились в улыбке, а черные глаза нежно приласкали меня.

— Разумеется, мне известно, кто вы, — продолжила она. — Навела справки после того, как получила весточку от Рифмача.

— В самом деле?

— Когда Йансей рассказывал о вас, я и подумать не могла, что представится случай повидаться со столь знаменитой фигурой преступного мира.

Я сделал многозначительную паузу. Однако хозяйка не уловила намека и продолжила, должно быть полагая, что мне приятны ее лестные отзывы обо мне.

— Мне всегда хотелось узнать, что случилось с Бешеным Эдвардом и его людьми. Представьте, как я удивилась, когда узнала, что человек, положивший конец присутствию синдиката в Низком городе, нанесет мне визит.

Майри была хорошо осведомлена. Правду о том, что произошло с бандой Бешеного Эдварда, знали всего шестеро человек, двое из которых уже сошли в могилу. Теперь мне предстояло выяснить, кто из оставшихся распускает слухи.

Кончик ее языка скользнул по верхней губе.

— Представьте мое возбуждение.

Одно из сравнительно немногих преимуществ физически уродливого человека состоит в том, что основной инстинкт, как причина, побуждающая женщину делать авансы, может быть исключен. В случае Майри я даже не был уверен в том, что она делала мне предложение. Она, вероятно, просто забыла, как переключаться. Наша беседа казалась мне какой-то нелепой, и мое глумливое подшучивание, и ее механическая реакция на мои шутки.

— Душещипательно. — Я сделал еще один глоток виски, наслаждаясь своей игрой. — Но я пришел сюда не ради своей биографии. Я достаточно хорошо ее знаю — исчерпывающе, я бы даже сказал.

Майри приняла отставку почти невозмутимо, горячий румянец ее лица померк под стать хмурости дня. Достав тонкую белую сигарету из серебряного ящичка на столике возле кушетки, Майри зажала ее кроваво-красными губками и прикурила одним быстрым взмахом спички.

— Так за чем же именно вы пожаловали?

— Йансей не сказал вам об этом? — спросил я.

Стремительный поток табачного дыма вырвался из ее ноздрей.

— Я хочу, чтобы вы сами спросили меня.

Я сносил и более грубые оскорбления.

— По словам Йансея, у вас острый слух и долгая память. Мне бы хотелось узнать, что они могут поведать о лорде Беконфилде.

— О Клинке? — Она изобразила нечто вроде намерения закатить глаза, хотя была не настолько проста и груба, чтобы сделать это на самом деле. — Помимо таланта, которому герцог обязан своим прозвищем и репутацией, он обладает всеми прочими достоинствами типичного аристократа: утомлен жизнью, хладнокровен, аморален и жесток.

— Это скорее наблюдения, чем тайны, — возразил я.

— И он на мели, — добавила она.

— Значит, особняк, вечеринки, деньги, которые он мне заплатил…

— Дом заложен, чтобы оплатить все остальное. Судьба наградила Беконфилда древней фамилией, верной рукой и мало чем еще. Как и у большинства знатных особ, его финансовые таланты не выходят за рамки растрат. Лорд Беконфилд вложил тысячи золотых в государственный заем Остаррикии и все потерял, когда прошлой осенью они заявили о прекращении выплат. Ходят слухи, что его осаждают кредиторы, и даже его личный портной отказывается принимать заказы. Я была бы сильно удивлена, если бы он протянул до конца зимы, не объявив себя банкротом.

— А как же алмазы на его гербе?

— Скажем так, лев — наиболее уместная его деталь.

Угроза нищеты способна толкнуть человека на отчаянные поступки — примеров тому я повидал множество. Но действительно ли мысль о потере великолепного дома довела Веселого Клинка до детоубийства и черной магии?

— Как насчет его связей с принцем?

— Сильно преувеличены. Они были друзьями в Этоне — одной из этих скучнейших школ, задавленных традициями и укомплектованных извращенцами. Только наш дорогой Генри… — (Не знаю, намекало ли это бесцеремонное заявление насчет кронпринца на толику правды в слухах об их близких связях или ей просто хотелось, чтобы я именно так и думал.) — Слишком консервативен для забав Клинка.

— Интересно, — произнес я таким тоном, словно подразумевал обратное. — Как насчет его окружения, об этом вам что-нибудь известно? У него на посылках служит низкопробный маг, некий Брайтфеллоу?

Майри сморщила нос, будто я навалил на пол кучку дерьма.

— Я знаю этого человека, хотя мне не приходилось слышать, чтобы он крутился возле вашего герцога. Брайтфеллоу — один из тех неприятных типов, что вращаются вокруг дворцовой периферии, втюхивая свой талант аристократам, которым наскучила жизнь или которым только и хватает мозгов на то, чтобы оплачивать его салонные фокусы. Я не высокого мнения о Беконфилде, однако не ожидала, что он свяжется с таким отребьем. Должно быть, герцог действительно в отчаянном положении.

— Какие услуги мог бы оказывать Брайтфеллоу Клинку?

— Даже не знаю, но, встретив их вместе, я бы сильно засомневалась, что их объединяет филантропия.

В этом я склонен был с ней согласиться.

Спустя пару мгновений она прочистила горло, издав звук, который вызвал у меня мысли о дыме и сахаре, и наша беседа закончилась.

— Ну вот, это вся информация, которую я могу предложить вам о тайных делах Веселого Клинка. — Она развела ноги, затем скрестила их снова. — Разве только не желаете чего-то еще.

Я резко поднялся, поставив бокал на столик рядом с диваном.

— Нет-нет, это все. Вы оказали неоценимую помощь. Я перед вами в долгу, готов оплатить, как только потребуется.

Майри тоже поднялась.

— Сгораю от искушения потребовать оплаты прямо сейчас, — сказала она, кося глазками на кровать.

— Вы придумываете. Вы ни капельки не хотите.

Ее сверкающий плотоядный взгляд поблекнул, и его место заняло нечто, более похожее на искреннюю улыбку.

— Вы интересный мужчина. Заходите как-нибудь еще раз, буду рада снова вас увидеть. — Она пододвинулась совсем близко, так чтобы я почувствовал аромат ее духов, пьянящий, как и все в ней. — Я действительно буду рада.

Сомневаюсь, что я в это поверил. На обратном пути Раджель ни разу не попалась мне на глаза, но вышибала угрюмо кивнул мне, когда я приблизился к выходу.

— Веселенькая здесь у вас работенка?

Он задумчиво пожал плечами.

— По три недели в месяц, — ответил он.

Я сочувственно закивал головой и вышел.

29

Я направлялся на юг, когда заметил за собой хвост. Худощавый коротышка шел за мной по другой стороне улицы, держась на расстоянии половины квартала. Он мог бы подловить меня в любой момент после того, как я покинул Майри, — чего проще выскользнуть из переулка в такой густой туман.

Я остановился возле угловой палатки престарелого киренца и окинул взглядом его товар.

— Дошао цянь? — спросил я, поднимая к тусклому свету оббитый по краям браслет, чтобы одновременно незаметно посмотреть, что происходит у меня за спиной.

Торговец назвал цену, которая раз в десять — двенадцать превышала действительную стоимость безделушки, и я, изобразив негодование, швырнул никчемную вещицу назад на прилавок. Продавец мгновенно подобрал браслет и сунул его мне в лицо, сопровождая этот жест хвалебной тирадой о достоинствах своего товара. К тому времени мой хвост подошел на достаточное расстояние, чтобы я смог разглядеть некоторые детали. Трудно было представить, чтобы Веселый Клинок пользовался услугами дешевого наемника, которого воплощал в себе следящий за мной хулиган, и он явно не был еретиком, стало быть, Лин Чи отпадал. Разумеется, по всему городу нашлось бы немало таких, кто с удовольствием поглядел бы на то, как я упаду на что-нибудь острое, нарвусь на какого-нибудь торговца дурью, которого я чем-то обидел, или на короля трущоб, который усмотрит во мне угрозу своему процветанию. Скоро все прояснится.

Я не вооружился перед визитом к Майри — казалось, это не лучший способ произвести впечатление, — да мне и не требовалось оружия, чтобы вырубить этого худосочного карлика с одного прыжка. Единственное средство, которое лучше засады на сукина сына, — это засада на сукина сына, который думает, что поджидает в засаде тебя. Проскользнув мимо торговца безделушками, я направился к ближайшему переулку, завернул за угол, одновременно чуть прибавил шагу и развернулся…

В следующее мгновение я лежал на земле, вспышка света и необычное ощущение жара, которыми сопровождался тяжелый удар по затылку, расстроили мое зрение, так что я сразу и не признал стоявшую надо мной фигуру.

Но это продлилось недолго.

— Привет, Краули.

— Здорово, плесень.

Я попытался достать его щиколотки, однако мои движения были медленны и неуклюжи, и Краули ударом башмака под ребра лишил меня всякой надежды на бегство.

Меня отбросило к стене, и я лишь надеялся, что последний удар не повредил кости, хотя жуткая боль в боку намекала на безосновательность моего оптимизма. Напрягая легкие, я едва успел отдышаться в короткую паузу, которую мне милостиво даровал Краули, удерживаясь от избиений и довольствуясь крайне недружелюбной ухмылкой. Я сумел выдавить несколько фраз.

— У тебя плохо с арифметикой? У меня еще пять дней, Краули. Пять дней. Если тебя смущают крупные числа, сними башмаки и считай по пальцам.

— Ну, разве я не говорил, что он весельчак? — сказал Краули, обращаясь к кому-то за своей спиной.

Только теперь я понял, что он был не один. С ним пришли еще трое мужчин, они были не агентами, а скорее мускулами синдиката, судя по их телосложению, — может быть, но в любом случае все трое имели весьма неприветливый вид. Они уставились на меня, выражая целую гамму чувств от полной скуки до садистской веселости.

Я действовал как полный дилетант. Первый из них показался мне на глаза, чтобы привлечь к себе мое внимание, тогда как Краули и его команда устроили мне ловушку. Ну как я мог быть таким дураком?

— Ты видишь на мне форму, падаль? — возразил Краули. — Это дело не имеет никакого отношения ни к Короне, ни к Старцу. — При этом он подчеркнул свое объяснение, пнув меня еще раз в плечо. Я вздрогнул и прикусил язык. — Сегодня у меня выходной.

— Значит, встреча со мной — чистая случайность? — Я чувствовал привкус меди во рту, кровь струилась по подбородку.

— Пожалуй, я не назвал бы нашу встречу полной случайностью. И наверное, она кое-как связана с моим мнением, что ты давно расписался в собственной бесполезности. Сегодня обнаружили еще одно тело — на этот раз мальчика.

Несчастный Авраам Майана.

— Только не прикидывайся, что тебе не насрать на убитых детей.

— Ты прав. Это дело их не касается. — Он склонил ко мне свою свирепую рожу, горячее зловонное дыхание ударило мне в нос. — Это касается тебя. Я жутко тебя ненавижу. Ненавижу уже десять лет, с тех самых пор, когда ты обошел меня в деле о банде Пятнистых. Когда на прошлой неделе Старец велел привести тебя к нам, я был так счастлив, что едва не плясал джигу. Потом тебя отпустили… — Краули покачал головой и широко развел руками. — Впервые за десять лет представился случай покончить с тобой, но и тут ты снова получил шанс вырваться на свободу, и все благодаря своему скользкому языку! Знаю, говорят, дома не стоит вспоминать о работе, но… что мне делать? Может быть, я слишком предан государственной службе.

— Что, по-твоему, скажет Старец, когда узнает, что ты прикончил меня?

Краули закатился диким хохотом, в котором, несмотря на глупое шутовство, чувствовалась угроза.

— Когда я уйду отсюда, ты будешь еще наслаждаться жизнью. — Обмакнув толстый палец в текущей из моего носа струе, он поднес кровь к себе и внимательно, почти нежно рассмотрел ее. — Разумеется, я не могу говорить от имени этих джентльменов. Они плохо образованы, знаешь ли, но полны энтузиазма. И кроме того, я не стал бы слишком рассчитывать на доброе расположение твоего покровителя. Насколько я понимаю, тебе не удалось пока остановить насилие в своем маленьком гетто. Сегодня мы выловили того мальчишку в реке. И я так полагаю, ты слышал о несчастной кончине своего бывшего напарника.

Огонь возмущения вспыхнул во мне.

— Не смей говорить о Криспине, ты, обезьяна.

Носком башмака Краули пнул меня по лбу, и я ударился головой о стену за моей спиной.

— Ты слишком вспыльчив для человека, которого ждет долгое созерцание собственных внутренностей.

Один из его парней, тощий мирадец с ритуальными шрамами на лице, которыми метят преступников в их несчастном теократическом государстве, вынул кинжал из-под большого, не по размеру, пальто и что-то сказал, чего я не смог разобрать.

Краули перевел злобный взгляд на мирадца, выражая на лице исступленное раздражение.

— Не сейчас, тупая башка. Я же сказал: пусть сначала истечет кровью.

Момент был самый подходящий. Я замахнулся правой ногой и ударил Краули, метя в коленную чашечку. Мое зрение еще не восстановилось полностью, и удар пришелся по голени.

Однако этого было достаточно. Почти. Краули завыл, отошел на шаг назад, и я вскочил на ноги. Видимо, Краули полагал, что первым ударом башмака вырубит меня на более долгий срок. Тупой сукин сын. Знал меня уже десяток лет и до сих пор не научился принимать в расчет толщину моего черепа.

Я свернул за угол, и за моей спиной раздался глухой звон металла о камень: мирадский клинок не достиг своей цели. Затем я бросился бежать со всех ног, выжимая из побитого тела все, что было возможно. Выдавливая до последней капли все силы, что остались во мне, я мчался на запад, к каналу.

Переулки в этой части Низкого города опутывали главные улицы, словно неправильная паутина, которую плел пьяный паук. Даже я знал их не так хорошо, в чем лишний раз убеждался, дважды пересекая одни и те же перекрестки. Но если трудности возникли у меня, что говорить о Краули и его банде. Серые стены отражали эхо злобных криков моих преследователей, побуждая меня бежать быстрее.

Покинув лабиринт улиц, я помчался по бульвару, идущему вдоль канала. В этом месте, немного южнее Андела, русло канала имеет наибольшую ширину, и как раз тут его берега соединяет мост Рупертово Седло. Последним яростным рывком я достиг моста и начал подниматься по его дуге из известняка. В обычный день здесь полно путников, спешащих по своим делам, и горожан, отправляющихся отдохнуть за городом, но при такой погоде, кроме меня самого, никого не было видно. Во всяком случае, поначалу.

С противоположной стороны моста ко мне приближался человек, тот самый, который следил за мной, с длинным, изогнутым внутрь ножом в руке, только теперь человек казался выше, чем прежде. Позади меня мирадец со шрамами выскочил из переулка, едва различимый в густом тумане.

Остановившись на вершине Седла, я лихорадочно искал выход из положения. Я думал броситься на прорыв и проскочить мимо головореза, быстро сокращавшего расстояние между нами, однако безоружного он удерживал бы меня достаточно долго, пока не подтянулись бы остальные громилы и не изрезали меня на куски. Сзади слышалось, как Краули поносит на чем свет стоит мою родню, обещая лютое наказание. Я обернулся на миг: Краули догонял мирадца, который замедлил шаг, чтобы дождаться своих.

Порой успех зависит от совокупности хитроумных уловок: принесенная в жертву пешка или загнанный в угол слон. Гораздо чаще, однако, успех зависит от скорости и неожиданности. Никто не спутал бы Краули с гением, только ведь и я был не первой жертвой, затравленной им на улицах Ригуса. Имея в запасе еще несколько секунд для размышлений, он догадался бы, что я скорее предпочту холодную ванну, чем сойдусь в схватке с его головорезами. Однако, сворачивая за угол, Краули еще не продумал такую возможность и был застигнут врасплох, когда я взобрался на парапет моста и нырнул ласточкой вниз.

Лед оказался толще, чем представлялось мне на мосту, и, пробиваясь сквозь белую корку, я изрядно ушиб плечо. Но боль ощущалась недолго. Ледяная вода притупила ее, проняв меня холодом до самых костей. Приведя себя в вертикальное положение, я сумел-таки стянуть отяжелевшую куртку, нащупать онемелыми руками шнурки и сорвать башмаки, хотя пальцы окостенели и с трудом выполняли команды.

Краули наверняка подумал бы, что я направлюсь вниз по реке, но я был неважным пловцом и потому не видел никаких шансов опередить Краули и его парней. Вместо этого я взбрыкнул ногами и ушел вглубь. От городских нечистот вода в канале была слишком мутной, чтобы что-то увидеть в ней, даже если бы я был настолько глуп, чтобы открыть глаза, и мне оставалось только надеяться, что Краули попадется на удочку. Я задержал дыхание настолько, насколько мог, затем всплыл к поверхности за глотком воздуха, приподнимая слой льда на полдюйма над водой, и снова нырнул в глубину. Это не могло продолжаться долго. Ноги и руки окоченели и стали тяжелыми, каждое движение давалось с трудом, желание тела подчиняться моим приказам убывало с каждой секундой.

Я поднимался за воздухом еще дважды, прежде чем холод сделался совершенно невыносимым, затем доплыл до западной набережной и выбрался на берег канала. Несколько мгновений я лежал полумертвый на грязной булыжной набережной, пытаясь заставить себя двигаться, но тело отказывалось мне подчиниться. Лишь мысль о том, что может со мной случиться, если Краули и его люди найдут меня, — долгая пытка и неминуемая смерть, — придала мне достаточно сил, чтобы подняться на ноги.

Моя уловка не сработала бы в любой другой день. Преследователи обязательно заметили бы, как я выбираюсь из воды, и скоро настигли бы меня, но туман с реки был настолько густым, что лишал всякого возможности видеть на несколько шагов впереди, и преследование становилось почти невозможным. Краули попался на мою хитрость. Я слышал издалека, как его головорезы кричат друг на друга, пытаясь понять, где меня упустили.

Я знал, что не вернусь в «Пьяного графа». Я даже и не пытался. Я просто свернул в переулок и направился на юг, двигаясь так быстро, как только мог. Холодный ветер больно лизал мне лицо, сырые волосы примерзали к коже на голове, рождая особенно неприятные ощущения. Если в ближайшее время я не избавлюсь от мокрой одежды и не окажусь у огня, то холод сделает то, что не удалось Краули. Быть может, не так болезненно, но так же верно.

Узкие улочки кривились и петляли передо мной, мое зрение то затуманивалось, то вновь прояснялось, дикая боль сжимала мне грудь. Оставалось пройти всего несколько кварталов. Казалось, произойдет чудо, если я доберусь до цели.

Медленный бег сменился полуходьбой, затем перешел в медленный шаг, затем стал похож на неуклюжее ковыляние.

Еще один шаг.

И еще.

Через ограждения из белого камня я перелезал с позорной неловкостью, всякий раз разбивая о них колени. Моему заледеневшему телу было трудно справиться даже с этими низкими стенами. Перевалившись вперед головой через последнее препятствие, я плюхнулся на землю у основания башни. Нащупывая под рубахой Око, которое взял у Криспина, я думал, что смогу разрушить оборону Гнезда, но пальцы не слушались меня, и я понимал, что в любом случае не смогу достичь концентрации, которая требуется для управления силами талисмана. Подняв себя на ноги, я тщетно застучал по двери, но моя мольба о доступе в башню затерялась в потоках ветра.

Горгулья, точно немой свидетель моих напрасных усилий, хранила молчание. И я рухнул на землю.

30

На девятнадцатом году моей жизни, в середине лета, Ригус охватила предвоенная лихорадка. Улицы гудели молвой о провале Хемдельского соглашения, новости сообщали, что наши континентальные союзники, Мирадин и Нестрия, мобилизуют войска для защиты своих границ от дренской угрозы. Верховный канцлер Аспит вначале объявил о призыве двадцати тысяч солдат, впоследствии была собрана величайшая за всю историю Империи армия. Едва ли кто-нибудь думал тогда, что эта первая жертва послужит искрой, из которой разгорится пламя пожара, способного испепелить целый материк.

В послевоенные годы я слышал множество различных объяснений причин Войны. Когда я записался в армию, мне говорили, что мы идем умирать во имя соблюдения соглашений, заключенных с нашими военными союзниками. Какую ощутимую выгоду, однако, я мог бы извлечь из обеспечения территориальной целостности дряхлеющей Мирадской империи с ее полоумным царем-жрецом или из помощи нестрианцам, желающим отомстить за обиды, нанесенные им молодой Дренской Республикой пятнадцать лет тому назад, — все это находилось и до сих пор остается выше моего понимания. Хотя это не так уж важно. Руководство легко отказалось от этой идеи, едва наши вечные союзники капитулировали через два года конфликта. Затем начались разговоры о том, будто мое присутствие за сотни миль от дома необходимо, чтобы защитить заморские интересы Короны и не дать дренцам занять незамерзающий порт, который позволил бы им угрожать сокровищницам нашей Империи, разбросанным на большом расстоянии друг от друга. Мой знакомый учитель, один из моих клиентов, однажды пытался объяснить, что Война явилась неизбежным побочным продуктом того, что он называл «растущей ролью олигархических финансовых интересов». Правда, в тот момент мы изрядно заправились амброзией, и я с трудом улавливал ход его мыслей. Я слышал множество объяснений. Да и сейчас еще, черт возьми, половина Низкого города винит во всем банковские дома островитян вместе с их сверхъестественным влиянием при дворе.

Но я помню настроения, царившие перед Войной, помню плотные очереди новобранцев перед рекрутскими пунктами. Я помню речевки — «Дренцы — подлые рабы, мы положим их в гробы!» — которые неслись из каждой пивной города в любое время дня и ночи. Я помню молнию в грозовом небе и влюбленных, расстающихся друг с другом на улицах, и я могу высказать свое мнение. Мы пошли воевать, потому что военный поход — это здорово, потому что есть в груди человеческой нечто такое, что приятно трепещет при самой мысли, но не перед лицом реальности, о массовом убийстве себе подобных. Война не забава, война — это несчастье. А развязывание войны? Развязывание войны чертовски интереснее ночного улета от янтарной смолы.

Что до меня, то детство, проведенное в драках с крысами за свежие отбросы, едва ли способствует внушению таких добродетелей среднего сословия, как национализм и ксенофобия, что побуждают человека к мысли об убийстве людей, которых он никогда не видел. Но армейская пайка перевесила еще один день в порту, по крайней мере, так считал я. Вербовщик заявил, что я вернусь домой через шесть месяцев, и выдал мне хитромудрый комплект кожаных доспехов и каску, которая с трудом налезала мне на голову. Военной подготовки у нас почти не было. Копье я увидел, только когда мы сошли на берег в Нестрии.

Я вступил в армию с первой волной рекрутов. В те первые ужасные месяцы военных действий, когда наши потери составляли три из четырех и четыре из пяти, нас иносказательно называли Потерянными детьми. Большинство парней, вместе с которыми я вышел в поход, погибли в первые двенадцать недель. И умирали они в мучительных криках, сраженные стрелой арбалета или дождем шрапнели.

Но все это в будущем. В то лето я бродил по улицам Низкого города, похрустывая новенькой амуницией, и старики то и дело норовили угостить меня кружкой пива, а симпатичные девицы на улицах краснели, когда я проходил мимо.

Я никогда не отличался общительностью, а потому сомневался, чтобы мое отсутствие опечалило прочих обитателей порта, так что я не был особо загружен трогательными прощаниями и проводами. Но за два дня до того, как меня призвали на фронт, я зашел повидаться с двумя единственными людьми, которые, как мне казалось, могли бы скорбеть о моей кончине.

Когда я вошел в комнату, Синий Журавль стоял, повернувшись ко мне спиной, свежий ветерок сочился сквозь открытое окно. Я знал, что каменный страж уже доложил о моем приходе, но даже тогда медлил с приветствием.

— Учитель, — сказал я.

Его улыбка была широка, но глаза выражали печаль.

— Ты выглядишь совсем как солдат.

— Надеюсь, как солдат нашего войска. Тогда хотя бы меня не прирежут на корабле по пути на фронт.

Журавль излишне серьезно закивал. Обычно он не касался политики, питая больший интерес, как и его собратья, к эзотерическим знаниям. Несмотря на присвоенное ему звание мага первого ранга, Синий Журавль редко появлялся при дворе и имел там слабое влияние. Однако в этом человеке заключалась огромная мудрость, и, думается, он понимал то, чего не понимали многие из нас: выпустив однажды на волю зверя под названием «война», трудно будет снова загнать его в клетку, и боевые действия не закончатся к середине зимы.

Разумеется, ничего такого он мне не сказал, поскольку я ушел бы на фронт в любом случае. Но тревога читалась на его лице.

— С осени Селия будет жить при Академии. У меня такое предчувствие, что этой зимой в Гнезде будет холодно без нее. И без твоих визитов, хотя в последнее время ты редко заходишь к нам.

— Вы решили послать ее учиться?

— Приглашение не предполагало обязательства. Корона стремится объединить под своей рукой всех, кто занимается магией. Конец кустарщине, скрытой в башнях на продуваемых всеми ветрами пустошах. Я не в восторге от этого, но… что может сделать один старик против будущего. Все это задумано для общей пользы. Мне так сказали. Похоже, ради призрачного идеала теперь будет принесено великое множество жертв. — Вероятно, осознав, что его приговор можно было бы применить и к моей ситуации, старик заговорил чуть веселее. — Кроме того, она рада этому. И будет лучше, если она станет проводить больше времени со сверстниками. Слишком долго она оставалась один на один со своей учебой. Порой, бывает, я беспокоюсь… — Он покачал головой, будто пытаясь отогнать дурные мысли. — Я никогда не планировал стать отцом.

— Но вы хорошо справлялись с ролью приемного отца.

— Ты знаешь, это не так уж просто. Возможно, я слишком часто поступал с ней как со взрослым человеком. Когда я понял, что у нее талант к Искусству… Порой мне кажется, что я слишком рано взял ее в ученицы. Мне исполнилось двенадцать, когда я поселился у Роана. Я был вдвое старше, чем она, и к тому же был мальчишкой. Ей пришлось научиться таким вещам, пришлось пережить… — Старик пожал плечами. — Я не знал иного способа воспитать ее.

Мне никогда еще не доводилось слышать, чтобы Журавль говорил о своих тревогах с такой откровенностью. Я чувствовал себя неловко, да и другие заботы теперь волновали меня.

— Она выросла умницей, Учитель. Становится приятной молодой женщиной.

— Конечно становится, конечно, — согласился он, кивая чересчур энергично. Еще мгновение старик пожевал свой ус. — Она когда-нибудь рассказывала тебе о том, что произошло с ней до того, как ты ее нашел? Что стало с ее семьей? Как она жила на улице?

— Я никогда не спрашивал. Совсем ведь еще ребенок, да и девочка. — Я ограничился этим, предпочтя не отвечать на вопрос и не размышлять об этом деле слишком серьезно.

Старик кивнул, обдумывая те же мрачные мысли.

— Ты увидишься с ней перед отъездом?

— Обязательно.

— Будь так добр. Ты знаешь, какие чувства она испытывает к тебе.

Мне не был задан вопрос, поэтому я ничего не ответил.

— Я бы хотел, чтобы мое Искусство оберегало твою жизнь, но я не военный маг. Не могу даже представить, чтобы моя самокрутная юла принесла тебе много пользы в бою.

— Я тоже.

— Тогда мне, кажется, больше нечего предложить тебе, кроме моего благословения. — Не имея достаточного опыта, мы обнялись неуклюже. — Будь осторожен, — прошептал он. — Во имя любви Шакры, береги себя.

Не доверяя своим словам, я оставил Журавля без ответа.

Я спустился по лестнице к спальне Селии и остановился у двери. Костяшки пальцев постучали по деревянной доске. Мягкий голосок ответил мне:

— Входи.

Селия сидела на уголке кровати, похожей на гигантское розовато-лиловое чудище, которое казалось нелепым рядом с ее маленьким зверинцем из чучел зверушек. У нее были заплаканные глаза, но Селия старалась изо всех сил не показывать слезы.

— Значит, ты это сделал? Ты записался?

— Это было обязательное условие, чтобы получить форму.

— Ты… ты должен теперь ехать?

— Я подписал договор. Теперь или Нестрия, или тюрьма.

У Селии намокли глаза, но она дважды сморгнула и продолжила:

— Зачем?

Как ответить на этот вопрос? Как уместить в ответе тысячу бестолковых ночей под ветхим потолком убогой лачуги, набитой людьми по трое на одну кровать, когда локти давят тебе в ребра и сон прерывается громким храпом лежащего рядом недоумка? Как выразить понимание того факта, что мир вполне счастлив видеть, как ты изматываешь свои силы в услужении другому, убивая свой дух, чтобы создать богатство, которого ты никогда не увидишь? Как объяснить, что карты в колоде подтасованы и, если будешь играть честно, закончишь банкротом?

— Это мой шанс. Война все меняет: она перетряхивает порядок вещей. Здесь я ничто, мусор, смываемый во время дождя. А там? — Я пожал плечами. — Командованию придется производить солдат в офицеры. Таких, кто в состоянии купить себе должность, будет немного. Мне дадут лейтенанта — чин, с которого можно подняться в два раза выше. Что потом? Для человека, который уверенно глядит в будущее, в этом мире всегда найдется местечко.

Когда я закончил речь, глаза Селии округлились, как у зачарованного щенка. Лучше бы я промолчал. По крайней мере, молчание не дало бы пищу для детских фантазий.

— Я знаю, что ты будешь командиром. К концу войны ты станешь генералом. — Она покраснела и соскочила с кровати. — Я люблю тебя с того момента, когда впервые увидела тебя, излучавшего ярость в ночной темноте. — (Мне стало как-то неловко от ее близости, тонкое газовое платье отделяло ее тело от моего.) — Я буду ждать тебя, буду ждать тебя, сколько потребуется. — Ее слова хлынули, точно вода через прорванную плотину, их слоги обрушивались на меня один за другим. — Или, если не хочешь ждать… — Тут она обвила меня руками. — У тебя нет женщины. Я знаю, что ты берег себя.

Я неуклюже похлопал ее по спине. Лучше сказать об этом быстро — один краткий миг унижения.

— Когда мне исполнилось тринадцать, я заплатил портовой шлюхе два серебреника, чтобы она обслужила меня за сараем. То, что я ни разу не приводил сюда женщину, не означает то, о чем ты подумала.

Я не произвел бы на нее более глубокого впечатления, даже если бы ударил ее. Селии понадобилась долгая пауза, чтобы прийти в себя, но затем она вновь прижалась ко мне всем телом.

— Но я же люблю тебя. И всегда любила. Мы одинаковые, ты и я, неужели ты этого не замечаешь?

Ее лицо утонуло в моей груди, тонкие руки крепко обняли меня. Подняв пальцем за подбородок ее лицо, я посмотрел ей в глаза.

— Ты не такая, как я. Ты совсем на меня не похожа. — Ее кожа была липкой от слез. Я расчесал пальцами ее темные волосы. — В ту ночь я привел тебя к Журавлю, чтобы убедиться в этом.

Селия оттолкнула меня и, плача, бросилась на кровать. Так было лучше. Некоторое время она будет страдать. Но Селия еще молода, и боль скоро пройдет. Спустя годы она будет вспоминать об этом эпизоде лишь с едва заметным смущением.

Я покинул комнату так бесшумно и быстро, как только мог, спустился по лестнице и вышел на улицу. После этого я вернулся в свою ночлежку и два дня кутил и развлекался со шлюхами, промотав до последнего медяка ту скромную сумму подъемных, что Корона выдала мне в знак признательности за мою предстоящую службу. Когда, сорок восемь часов спустя, я притащился на пристань, то был без гроша в кармане, голова болела так, будто мул лягнул меня в висок. Все это казалось мне зловещим началом бесплодного предприятия.

Что до Селии и Журавля, то я слал им письма, и они отвечали мне. Впрочем, как и все в этой треклятой армии, связь с тылом была ужасной, а потому большую часть их писем я не получил, так же как большинство моих не дошло до них. Минет более пяти лет, прежде чем я снова смогу повидаться с ними обоими. Но к тому времени многое изменится для всех нас, и, похоже, лишь немногие перемены произойдут к лучшему.

31

Проснулся я уже в постели и, раскрыв глаза, уставился на полупрозрачный балдахин на четырех резных столбиках. Кто-то снял с меня промокшую одежду и переодел в чистую белую сорочку. Мучительный холод и жуткое ощущение бессилия исчезли, уступив место чувству тепла, текущему из груди по всему телу.

— Я умер? — спросил я тишину.

Голос Селии ответил мне откуда-то сзади:

— Умер. Это Чинват.

— Хотелось бы знать, что я совершил, чтобы заслужить вечную жизнь под пологом кружев?

— Должно быть, нечто прекрасное.

На меня это было мало похоже.

— Как ты затащила меня наверх?

— Магия, разумеется. Слабая помощь моего Искусства.

— Я немного туго соображаю. Следствие переохлаждения. Подозреваю, что ты и с ним разделалась с помощью своей ворожбы?

Теперь Селия села возле меня, и я мог видеть ее краем глаза.

— Совсем немного. Вся моя ворожба состояла главным образом в том, чтобы снять с тебя мокрую одежду и согреть у огня. Ты проспал час или около того. — Она положила мою голову себе на колени. — Прости, что заставила тебя ждать. Я была занята опытом в оранжерее и по глупости не смогла предвидеть, что ты придешь полураздетым и замерзшим.

— Второй человек в Особом отделе был оскорблен моей нечистоплотностью. И я решил быстренько принять ванну в канале, чтобы улучшить наши с ним отношения.

— Я думала, Черный дом от тебя отвязался. — Амулет Селии свесился с ее нежной шеи. От нее веяло солнечным теплом и ароматом свежей корицы.

— Вероятно, я возбуждаю в них такую ненависть, что меня не спасает даже покровительство Старца. Кроме того, я не выполнил свое условие нашей сделки. Еще один ребенок убит.

— Я слышала.

— И Криспин.

— Мне очень жаль, — сказала она.

— Как здоровье Журавля?

— Не очень. То лучше, то хуже.

— Мне следует навестить его. После того как надену штаны.

— Лучше не делай этого.

— Я всегда ношу штаны, — возразил я. — Просто не знаю, что без них делать.

Селия ласково засмеялась и, вернув мою голову на подушку, встала.

— Сейчас тебе нужно отдохнуть. Я проведаю тебя чуть позже. Тогда и поговорим подольше.

Я дождался, когда она уйдет, затем присел в постели — слишком быстро, как оказалось. Перед глазами закружились огни, живот прихватило, и я даже подумал, что меня сейчас вырвет прямо на роскошные простыни Селии. Я снова опустил голову на подушку и подождал, пока мое тело простит меня за череду принятых в последнее время неверных решений.

Заставив себя полежать несколько минут в качестве наказания, я спустил ноги на пол и медленно встал. Мое нутро выразило протест, хотя не так бурно, как в предыдущий раз. Схватив свою сумку, я тихонько прошмыгнул через дверь на лестницу и поднялся на верхний этаж, двумя пролетами выше.

Внутри комната казалась пустой, окна закрыты наглухо, в камине осталась лишь гора пепла. Я немного помедлил. Синий Журавль обладал безграничной щедростью и почти беспредельным терпением, но не любил, когда вторгаются в его личные покои. На протяжении всего времени нашего с ним знакомства я ни разу не заходил в его комнату. Но мне было как-то неловко возвращаться домой в одной хлопчатобумажной сорочке.

Чувствуя себя вором, я проскользнул в спальню Учителя. Она была меньше комнаты Селии, вмещая лишь кровать, ночной столик и платяной шкаф в углу. Настенные светильники не были зажжены, окна затянуты темной тканью, которая не пропускала внутрь даже тот слабый свет, что приносил хмурый день.

Селия предупреждала меня о плачевном состоянии Журавля, и, глядя на него, я не смог бы упрекнуть ее в преувеличении. Лежа в постели, старик изогнулся, его тело скорчилось в лихорадочной позе. Волосы сильно поредели, а те, что остались, ниспадали вялыми жгутами на шею. Глаза остекленели и смотрели неизвестно куда, цвет кожи напоминал скорее труп, нежели того крепкого, хотя и глубокого старика, с которым я общался всего несколько дней тому назад.

Но мне нужны были штаны.

Он не подал знака, что заметил мое появление, а когда наконец заговорил, его голос звучал слабо и скованно, будто выражая ту немощь, от которой страдало все тело.

— Селия… Селия, это ты? Детка, послушай меня, пожалуйста. Еще есть время…

— Нет, Учитель, это не Селия. Это я. — Я присел на маленький табурет у постели. Вблизи старик выглядел ничуть не лучше.

Его глаза блеснули, затем повернулись ко мне.

— О, прости меня, я… Я редко принимаю гостей в последнее время. Чувствую себя неважно.

— Конечно, Учитель, конечно. Вам принести что-нибудь? — спросил я, надеясь, что он не попросит подать ему графин с зеленой жидкостью, который стоял на столике у кровати. Каждый вправе выбирать по своему усмотрению способ встречи со смертью, однако мне совсем не хотелось становиться соучастником растления плодовитого и находчивого ума Журавля.

Он покачал головой, хотя его жест больше походил на судорогу.

— Ничего не нужно. Мне теперь уже ничто не поможет.

Я просидел у его постели минут пять или десять, пока Журавль не уснул чутким, прерывистым сном. Я думал уже подняться и покопаться в его шкафу, когда вдруг вспомнил, что задолжал кое-что старику. Вынув из сумки украденный Воробьем рожок, я положил его на столик возле кровати.

Внезапно рука Журавля вынырнула из-под одеял и схватила меня за запястье, так что я едва не вскрикнул от неожиданности.

— Ты оказался прав, Роан. Мне жаль, что я не слушал тебя.

В бреду старик, казалось, принял меня за своего бывшего наставника.

— Это я, Учитель. Роан Хмурый умер полвека назад.

— Я пытался держать ее на расстоянии, Роан, пытался отвратить опасность. Но она проникла сюда — всегда проникает сюда.

— Ваши обереги действуют, Учитель, — возразил я. — Народ Низкого города помнит об этом, и люди благодарны вам.

— Снаружи ее нет, Роан. И ты об этом знал. Ты знал, но я не был способен это понять. Гниль — внутри, она уже внутри.

Я пробовал найти какие-нибудь слова утешения, но ничто не приходило на ум.

— Она всегда там. Теперь я понимаю это. Как можно построить стену, чтобы удержать снаружи то, что уже внутри? Это невозможно, это невозможно! — Теперь он почти кричал. — Возведи стену, выкопай ров, построй баррикаду и заминируй подступы — все пустое! Она уже здесь! В основе — лишь кровь да дерьмо! — Он с жаром произнес последние слова, и я непроизвольно вздрогнул.

Прежде я никогда не слышал, чтобы Учитель бранился, он вообще редко показывал гнев. Я начинал задумываться о том, что из былых умений мага еще подвластно ему и не мог ли старик в приступе слабоумия разрушить Гнездо и округу.

— Кто сможет ее удержать? — вопрошал он, и сгустки слюны застревали в его редеющей бороде. — Кто сможет выжечь ее дотла?

Мне хотелось утешить своего старого наставника, потому я ответил без всяких раздумий.

— Я смогу. Я позабочусь об этом. Можете на меня положиться.

Он засмеялся, и я с ужасом понял, что наваждение отпустило Журавля, и он узнал меня, а его хриплый хохот не был отражением безумства, но правдивой оценкой моего упрямого нрава. Лучше бы я промолчал.

Наше свидание закончилось, но я подождал еще пару минут, чтобы удостовериться в этом. Журавль вновь погрузился в дремоту и больше не выказывал признаков бодрствования. Покопавшись в его платяном шкафу, я вышел в плохо сидящих на мне панталонах и длинной, до колен, рубашке, жмущей в груди. Достав из сундука в прихожей пару туфель, я спустился на кухню.

Селия хлопотала у плиты. Она поставила вскипятить чайник. Ее темные локоны то взлетали, то вновь опускались.

— Помнишь, как мы однажды пытались сварить горячий шоколад и чуть не спалили Гнездо? — спросил я.

— Тебе нельзя вставать. Если бы ты пришел на пять минут позже, я бы сейчас копала могилу, а не занималась стряпней.

— Раньше ты об этом мне не сказала.

— Не хотела расстраивать тебя состоянием твоих ран. Учитывая твое неумение отличать глупое безрассудство от храбрости, наверное, мне следовало преувеличить опасность.

— Задним умом всегда все представляется яснее. Будь у меня возможность заново пережить этот день, я постарался бы не подставлять себя под кулак.

Сталкиваясь с упорным и разрушительным натиском моего юмора, никто не мог сердиться на меня долго. Чайник засвистел, и Селия налила себе чашку, затем добавила туда несколько сушеных листьев, не предложив их мне, поскольку знала и так, что я откажусь.

— Я говорил с Учителем, — сказал я.

— Должно быть, таким путем ты получил эти штаны?

— Он принял меня за Роана Хмурого.

— Я ведь говорила, что он плох, — вздыхая, ответила Селия. — Иногда он зовет меня именем своей матери, иногда именами женщин, о которых он никогда раньше не говорил.

Как-то странно было думать о том, что у Учителя было прошлое до того, как он стал Синим Журавлем, было прыщавое отрочество и шальная юность.

— Как думаешь, долго ли он еще протянет?

Селия осторожно подула на чай.

— Недолго, — дала она исчерпывающий ответ.

Мы сидели в молчании. Я напомнил себе, что у меня слишком много других проблем, чтобы начинать тратить умственную энергию на размышления о неминуемой кончине Синего Журавля. Это было жестоко, но, как и многое в жизни, было правдой.

— Я продолжаю копать, — наконец сказал я.

— И?

— Тебе известно что-нибудь о маге по имени Брайтфеллоу? Он должен был учиться с тобой в одном классе.

Край чашки скрыл ее рот, в темных глазах не блеснула искра. Через мгновение Селия поставила чашку на стол.

— Едва ли, — ответила она. — Я знаю совсем немного. Он входил в клику Адлвейда и всегда интересовался такими областями Искусства, которых лучше всего вообще не касаться.

— Похоже, ты помнишь больше, чем думаешь.

— Постарайся меня понять, — сказала она. — Я уже говорила, что наш класс был небольшой. Брайтфеллоу я знала плохо… Не желала знать. Он приехал из какой-то провинции, не помню откуда. Он вышел из крестьян и, кажется, никогда не мог отделаться от мысли, что весь мир насмехается над ним за то, что он вырос в сарае. Вечно искал повода для драки. Но он сошелся с Адлвейдом, они были не разлей вода.

Я с трудом мог представить, чтобы тщеславный хлыщ, которого я встретил во время осады Донкнахта, имел что-нибудь общее с Брайтфеллоу. К тому же все, о чем Селия поведала мне, расходилось с тем, что я уже знал об этом человеке.

— По-твоему, Веселый Клинок и Брайтфеллоу действуют заодно? — спросила Селия.

— Они что-то замыслили. Но я пока что не знаю, что именно.

— И талисман все время указывает на герцога?

— Да.

— Тогда что же еще тебе нужно? Разве нельзя просто… — Движением головы она намекнула не то на темницу, не то на убийство.

Я предпочел думать, что ее жест означал заточение.

— На каком основании? На полкапли факта, который только намекает на виновность лица, замеченного в обществе влиятельного аристократа? Сведения, которые добыл Криспин, дали подтверждение моим подозрениям, но в том, что касается Черного дома… — Я покачал головой. — У меня ничего нет.

Селия прикусила кончик большого пальца.

— Возможно, я кое-чем смогу помочь тебе, — произнесла она.

— Ты меня знаешь. Я слишком гордый, чтобы просить кого-то о помощи, но я не настолько горд, чтобы не принимать ее.

— Я установлю магические ловушки над домом герцога. Возможно, это прольет немного света на его деятельность или, по крайней мере, подскажет, где искать нужные улики.

— Я приму любую помощь, — согласился я, удивляясь, почему она не попыталась сделать это раньше.

— Мне потребуется день или два. Я пришлю гонца, как только что-нибудь выясню.

— Спасибо, — ответил я, подразумевая именно то, что сказал.

Селия кивнула, затем налила себе новую чашку чая и положила туда два кубика сахара.

— На днях я встречался со скрайером из Черного дома, — сказал я.

Селия намотала локон на указательный палец.

— Удивительно, что Черный дом допускает тебя к своим ресурсам.

— Учитывая, что один из его следователей только что чуть не прикончил меня, хочешь сказать? Самое забавное во всех этих засекреченных организациях состоит в том, что правая рука обычно пребывает в полном неведении о действиях своей напарницы, даже когда эти действия включают убийство.

— Им удалось снять какую-нибудь информацию с тела?

— Об убийце — ничего. Но скрайер нашла подтверждение тому, что девочка была принесена в жертву.

— Кажется, это то, чего мы и боялись. Нам было известно, что герцог тайно увлекается черной магией. Вполне вероятно, он пойдет до конца.

— Если это Клинок.

Селия решительно отмахнулась. Для нее это было уже решенным вопросом.

И я подумал, что для нее так даже и лучше. У Селии было слишком мягкое сердце, чтобы втягивать ее в это грязное дело. Однако имелись вещи, о которых мне надо было узнать, а спросить было не у кого.

— Что ты можешь рассказать мне об этом?

— О приношении жертв? Боюсь, не так много. В Академии нас ничему подобному не учили.

Почему нет? Адлвейда ведь научили призывать демонов из внешней тьмы, притягивать чудовищ и натравлять их на своих собратьев.

— Я не пытаюсь воссоздать механику жертвоприношений, я только пытаюсь выяснить мотивы. Чего можно добиться подобным актом?

Селия ненадолго задумалась, прежде чем дать ответ.

— Большинство практик приводится в действие врожденной силой мага, распределяемой и направляемой его волей. Для более трудоемких ритуалов энергию можно получать в местах, наделенных особой силой, либо черпать ее из специально созданных для этого предметов. В особых случаях маг может даже забирать силу низших форм жизни и употреблять ее для выполнения магического обряда. В теории человеческая жертва служит для той же цели, но в гораздо большем масштабе.

Я обдумал все сказанное, пытаясь найти логичное объяснение известным фактам.

— Что-то не сходится, — заключил я. — Веселый Клинок разорен. Отлично. Для такого человека, как Беконфилд, это сильный мотив. Если он теряет деньги, то теряет все: положение, даже имя. Вряд ли он станет искать работу. Но связаться с Брайтфеллоу, начать призывать монстров из пустоты и резать детей — ради чего? Как-то неубедительно.

— Ты слишком узко мыслишь, — возразила Селия. — Если они приносили в жертву детей, то энергия, которой они должны обладать, будет почти безгранична. Кучу земли можно превратить в гору золота. Можно переделать фундаментальную основу существования. И ты хочешь, чтобы тип вроде Клинка имел в своем распоряжении такую энергию?

Я потер висок небольшими круговыми движениями пальцев. Какое бы заклятие ни наложила на меня Селия, его действие слабело, и я снова почувствовал первые признаки начинающейся головной боли.

— Скрайер показала мне еще кое-что. Даже если Каристиону не убивали, жить ей оставалось недолго. Она заразилась чумой.

— Этого… не может быть, — ответила Селия.

— Я видел сыпь.

— Сыпь может быть признаком кучи разных болезней.

— Это была чума, — повторил я немного тверже, затем продолжил в более мягком тоне: — Я достаточно ее насмотрелся, чтобы определить с первого взгляда. Возможно ли, чтобы обереги Журавля начали терять силу?

— Невозможно.

— Почему ты в этом уверена?

— Потому что управление оберегами перешло ко мне, — парировала она мой вопрос, поднося к губам чашку.

— Ты мне не говорила об этом.

— Город спокойно спит ночью, потому что все знают, что Учитель хранит их. Лучше молчать, чтобы не поколебать уверенность людей. Об этом знают только несколько человек из руководства Министерства магии. И звание мага первого ранга мне присвоили для того, чтобы я была готова заменить Учителя, когда он не сможет выполнять свои обязанности. — (Эвфемизм, заменивший смерть родного человека, прогремел как адский гром. Впрочем, было приятно, что Селия настолько беспристрастно справилась с ситуацией, учитывая, что будущее Ригуса теперь легло на ее хрупкие плечи.) — Если бы сила оберегов начала ослабевать, я бы знала об этом. Но они в полном порядке.

— Значит, по-твоему, невозможно, чтобы Каристиона подхватила чуму?

— Нет, об этом я вовсе не говорила. Возможность появления чумы естественным способом исключена, но ее можно посеять искусственно. Если бы кому-то удалось передать ее населению, заразить достаточное число людей… Защита, созданная Учителем, небезупречна. Ее можно пробить большим числом.

— Так ты полагаешь, что Веселый Клинок заражает детей чумой? Но для какой цели? Что он может от этого выиграть?

— Кто знает о сделках, которые герцогу, должно быть, пришлось заключить, чтобы заручиться помощью пустоты? Мне почему-то не верится, что существо, которое ты видел, стало бы действовать без вознаграждения. Быть может, по условиям сделки Беконфилд должен посеять лихорадку.

— Думаешь, это своего рода… сделка с дьяволом? Как ты можешь быть в этом уверена?

— Я в этом ни черта не уверена, — огрызнулась она. Сквернословие с трудом уживалось на ее языке — доказательство того, как сильно она была напугана. — Я не способна читать его мысли. Откуда мне знать все детали его болезненных замыслов. Я знаю только одно: если герцог продолжит свое темное дело, защитная сила оберегов ослабнет, это лишь вопрос времени. Пока ты разнюхиваешь вокруг да около, Низкий город играет со смертью.

Я начинал испытывать жар.

— Я разберусь с этим.

— Сколько еще детей погибнет, прежде чем ты исполнишь свой долг?

— Я разберусь, — твердо повторил я, злясь оттого, что на меня оказывают давление.

В глубине души я понимал, что Селия права и что тянуть с этим нельзя. Ставки были чересчур высоки для отсрочек. Беконфилд был моим должником. Совсем скоро он узнает, что это значит.

— Мы не можем позволить, чтобы труды Учителя оказались напрасными.

— Этого не случится, — ответил я. — Клянусь Перворожденным, я позабочусь об этом.

Мои уверения как будто несколько успокоили Селию. Она накрыла мою руку своей нежной ладонью, и мы долго сидели вот так и молчали.

Вечерело, а путь домой вовсе не обещал быть близким.

— Хотел спросить тебя еще кое о чем. Я разговаривал с матерью последнего погибшего ребенка. Она сказала, что мальчик знал о тайнах, в которые его никто не посвящал. И это напомнило мне о том, что Учитель по каким-то знакам определил, что тебя можно обучить Искусству.

Селия ответила, не взглянув на меня:

— Уверена, что это ничего не значит. Для родителя каждый его ребенок особенный.

Что верно, то верно. Распрощавшись с Селией, я ушел. Было начало вечера, и холодный ветер, что тормозил мой бег днем, стих, застелив улицы толстым одеялом тумана. Я хотел сделать больше, у меня были еще дела, которые требовали безотлагательного внимания. Но в таком ослабленном состоянии единственное, на что я оказался способен, так это добраться до «Графа», проглотить кусок подгорелого цыпленка да плюхнуться на постель, которая, как я с сожалением отметил, была далеко не так уютна, как постель Селии.

32

На следующее утро я проснулся с синяком на плече, величиной с куриное яйцо. В остальном — ни одного напоминания о том, что всего каких-нибудь двадцать четыре часа назад я оказался на волосок от смерти. Мне и раньше доводилось испытывать на себе действие целебной магии, однако ничто не шло в сравнение с искусством Селии. Синий Журавль хорошо обучил ее.

Окончательно стряхнув с себя путы сна, я выдвинул нижний ящик стола, надавил пружину потайного замка и открыл нишу под ящиком, где хранились запасы амброзии. Взяв из моих припасов несколько десятков пузырьков и немного других химикатов, я сел за стол и принялся за работу. Дело двигалось медленно, прошло минут сорок пять, прежде чем я смог одеться и вооружиться. Мне надо было спешить, если я хотел поспеть на встречу с Клинком.

Воробей сидел внизу за столом, слушая сказки Адольфуса о своей юности. Как же иногда приятно просто спуститься вниз, не становясь мишенью для новостей о какой-нибудь жуткой трагедии.

— Правда-правда, однажды я слопал сразу пол-окорока за один присест.

— Это точно. Я свидетель. Это выглядело впечатляюще и смешно. Только от него потом полтора месяца воняло свиньей. Дренцы прозвали его «варкен ван де дьювел» и падали в обморок от запаха копченой свинины.

Адольфус разразился густым смехом, и даже Воробей скривил улыбку.

«Дьявольский свин» поднялся и оправил штаны.

— Хочешь, я скажу Аделине приготовить тебе что-нибудь на завтрак?

— Благодарю, но боюсь, что не нужно. Я тороплюсь.

— Пойду надену куртку, — сказал Воробей.

— Ни к чему. Здесь довольно тепло.

Глаза мальчишки сердито сощурились.

— Я иду с вами.

— Ты никуда не идешь. Остаешься здесь и составляешь компанию Адольфусу. Хотя, знаешь, я рад видеть, что у тебя такое живое воображение.

Злобный взгляд, которым мальчишка стрельнул в меня, был напрасной тратой усилий. У меня и без того имелось множество врагов, желавших меня убить, чтобы я боялся еще и гнева подростка.

Туман прошлого дня испарился, оставив за собой кристально чистое утро, которое обычно предшествует снегопаду. Свернув на улицу Притт, я направился на север, в сторону Старого города. Было похоже на то, что я приду на несколько минут позже времени, назначенного Беконфилдом для встречи со мной, но меня это не беспокоило. Немного невежливости не помешает, когда имеешь дело с высокорожденными, ибо это дает понять, что они заинтересованы в нас сильнее, чем мы в них. На полпути к месту встречи повалил снег, временные порывы ветра предвещали скорое начало бури. Я прибавил шагу, пытаясь спланировать свои действия на предстоящий час.

Сетонские сады — дивный уголок за пределами городского центра, у старой крепостной стены и чуть севернее Ашерского анклава. Каменные аллеи тянутся сквозь заповедник зелени, бирюзовый остров среди серого моря строений, достаточно удаленный от трущоб и черни. В глубине парка есть живописный гранитный фонтан, а по соседству с ним — странной формы лужайка — неуклюжее дополнение ландшафта, лишенное всякого смысла для любителей трапез на свежем воздухе. По утрам парк обычно почти совершенно пуст: слишком удален от центра, чтобы пользоваться популярностью.

Но в редких случаях безмятежная уединенность садов нарушается звоном клинков и треском шелковых блуз. По давней традиции парк служил ареной, где городская аристократия трудилась над сокращением своего племени, и небольшой клочок ухоженной земли впитал в себя почти столько же крови, сколько обширные равнины Гуллии. Формально дуэли в Империи находятся под запретом, однако на практике Корона обычно склонна смотреть сквозь пальцы на эпизодические убийства. Во всяком случае, в этом вопросе закон для верхов и низов одинаков.

Главным образом по этой причине я и не хотел брать с собой Воробья. Лорд Беконфилд пригласил меня не для утренней прогулки по парку. Он хотел, чтобы я увидел, как он убивает кого-то. По моим расчетам, это была бы его четвертая жертва на этой неделе.

Войдя в парк, я вскоре очутился в объятиях буковых зарослей. Несколько сотен ярдов по гладко выровненной тропинке — и столичная суета и шум утонули в безмолвии утра. Я прошел еще немного вперед, и тишину нарушило негромкое волнение толпы. По всей видимости, я был не единственным зрителем предстоящего мероприятия.

Небольшая группа из двух или трех десятков мужчин собралась перед местом дуэли — друзья либо знакомые участников; такие вещи не получают широкой огласки. Укрывшись в тени отдаленного дерева, я обсосал зубы. Как-никак мне выпала честь оказаться в присутствии нескольких старинных фамилий. Хотя с тех пор, как по долгу службы мне приходилось владеть хорошим знанием двора, минуло много лет, полуистертых воспоминаний хватило на то, чтобы узнать двух графов и одного маркиза, которые в прошлом снабжали информацией Черный дом. Вполне возможно, они и теперь еще делали это.

Напротив зрителей находились соперники и сопровождавшие их лица; противоборствующие стороны разделяло пространство газона примерно в двадцать шагов. Лорд Беконфилд, в пестром камзоле и длинном черном плаще, вальяжно развалился на низенькой лавочке. Вокруг столпилось полдюжины его обычных спутников, одетых не столь экстравагантно, как на вечеринке, но все-таки не вполне сообразно, на мой взгляд, ситуации. Они были безмерно довольны собой и весело резвились в предвкушении победы своего предводителя, который кривил губы в улыбке, но не смеялся.

По другую сторону лужайки наблюдалась совсем иная атмосфера. Возле соперника Клинка находился только его секундант, и эта парочка не выказывала особых признаков радости. Дуэлянт сидел на скамье, его рассеянный, но твердый взгляд был устремлен куда-то вдаль. Это был человек скорее средних лет, нежели молодой, не пожилой, но и слишком взрослый для участия в сумасшествии подобного сорта. Рядом стоял секундант, выпуклый живот растянул его пальто, руки нервозно дергались, не находя покоя.

Мне так и не довелось узнать, что стало поводом для дуэли. Какое-нибудь нарушение этикета, один из тех нелепых пустяков, из-за которых так любят впадать в бешенство высшие классы. Я подозревал, что виновником был сам Беконфилд. Людям нравится демонстрировать то, что делает их исключительными, а преимущество Веселого Клинка висело у него на бедре.

Заметив мое появление, герцог поприветствовал меня вялым взмахом руки. Или дуэль стала для него настолько привычным занятием, что он сподобился даже отметить нашу встречу восклицательным знаком? Испорченный сукин сын.

Краем глаза я заметил, как от толпы отделился дворецкий Беконфилда.

— Товар при вас? — спросил он как бы вместо приветствия.

— Я прошел такой путь не ради здоровья, — ответил я, передавая ему невзрачный сверток с травкой и амброзией на несколько золотых.

Дворецкий сунул пакет за широкий пояс, затем вручил мне кошель, который весил больше, чем следовало. Знать любит сорить деньгами, хотя, если верить Майри, их у герцога не имелось. Фанфарон как будто ожидал услышать от меня что-то еще. Когда же он понял, что я не имею намерений с ним говорить, дворецкий сказал:

— Надеюсь, вы сознаете, какая вам оказана честь. Вам представился случай воочию увидеть необычайнейшее зрелище.

— Неловко разочаровывать вас, Фанфарон, но смерть вовсе не редкий случай. Как и убийство, по крайней мере, там, откуда я родом.

Фыркнув, дворецкий снова присоединился к толпе. Я скрутил сигарету, наблюдая за тем, как снежинки таят на моем рукаве. Прошло несколько минут. Наконец арбитр вышел в центр лужайки и руками подозвал обоих секундантов.

— Я представляю господина Уилкеса, — объявил толстяк, его голос звучал достаточно ровно, чтобы скрыть волнение.

Секундант Клинка был не так плох, как можно было бы ожидать. Насколько мне известно, дуэльный кодекс не обязывает участников завивать волосы, но, по крайней мере, поверенный герцога шагал, а не тащился, как черепаха.

— Я представляю герцога Роджара Калаббру Третьего, лорда Беконфилда.

Секундант Уилкеса заговорил снова, обливаясь потом, несмотря на холод.

— Можно ли еще достичь соглашения между джентльменами? От лица своей стороны я уполномочен признать, что добытые ею сведения получены из третьих рук и не могут быть приравнены к точной записи разговора.

Я не мог дословно расшифровать жаргон законников, но, похоже, был сделан первый шаг к примирению.

Секундант Беконфилда ответил надменным тоном:

— Моя сторона признает себя удовлетворенной лишь в случае полного отказа от сказанных слов и принесенного публично извинения.

Попытка явно увенчалась провалом.

Толстяк обернулся в сторону Уилкеса, глаза и сильно побледневшее лицо выражали мольбу. Уилкес не взглянул на него и только раз качнул головой в знак отказа. Толстяк закрыл глаза и тяжело проглотил слюну.

— В таком случае решение вопроса не терпит отлагательств, — сказал он.

Арбитр продолжил речь:

— Джентльменам надлежит подойти ко мне с обнаженным, но опущенным оружием. Бой будет продолжаться до потери оружия или до первой крови.

Веселый Клинок расстался с многочисленной свитой своих разодетых сторонников и двинулся к месту дуэли. Тяжело поднявшись со скамьи, Уилкес проделал то же самое. Соперники остановились друг против друга на расстоянии нескольких ярдов. По своему обыкновению, Беконфилд скривил губы в ухмылке. Лицо Уилкеса осталось невозмутимым. Вопреки здравому смыслу, я вдруг почувствовал, что склоняюсь на его сторону.

— По моему сигналу, — объявил арбитр, сходя с лужайки.

Уилкес со свистом поднял клинок в положение боевой готовности. Беконфилд надменно повернул острие клинка в сторону.

— Сходитесь.

Я рано узнал, что Та, Которая Ожидает За Пределами Всего Сущего не делает различий между людьми. Красная лихорадка без разбора забирала жизнь и у лишенных средств стариков, и у состоятельных юношей. Война закрепила урок: год за годом я наблюдал за тем, как дренские копейщики и ашерские мечники гибли под осколками артиллерийских снарядов. Война скоро лишила меня каких бы то ни было иллюзий насчет долговечности плоти. Все смертны. И даже бывалый боец может проиграть дилетанту, если, к примеру, освещение будет плохим или нога увязнет в земле. Пара сотен фунтов мяса да скелет из костей, что далеко не так крепок, как кажется. Мы не были созданы для бессмертия.

Все это так, и тем не менее мне никогда не доводилось видеть другого, подобного Беконфилду. Ни до той нашей встречи, ни после. Он двигался с невероятной скоростью, быстрее, чем я мог себе даже представить. Он был точно молния, бьющая с неба. Герцог дрался тяжелым клинком, чем-то средним между рапирой и длинным мечом, однако управлялся с оружием, словно с бритвой. Его техника и самообладание поражали. Ни одного лишнего движения, ни единой потраченной понапрасну капли энергии.

Уилкес дрался неплохо, очень неплохо, и совсем не в том архаичном и формализованном стиле, свойственном для дуэли. Ему приходилось убивать людей и раньше — на войне или в подобных этому «честных поединках», коим богатые предаются охотнее, нежели какому-нибудь порядочному занятию, но в любом случае кровопролитие не было ему чуждо. Я задумался о том, смог бы я взять над ним верх. Возможно, если бы имел немного везения или если бы мой стиль оказался для него неожиданностью.

Несмотря на все это, Уилкес значительно уступал своему противнику. Наблюдая за тем, с какой виртуозностью Веселый Клинок задавал тон в игре, я подумал: что в целом свете могло заставить несчастного сукина сына скрестить шпагу с Беконфилдом, что за нелепое дело чести могло повлечь столь безрассудный поступок?

Посреди боя Клинок внезапно отвлекся, и наши взгляды пересеклись, в его глазах читалась жажда убийства. Пользуясь подходящим моментом, Уилкес вложил все силы в атаку и бросился вперед, направляя острие клинка к столкновению с плотью. Лорд Беконфилд отражал выпады своего оппонента, парируя каждый удар с легкостью врожденного инстинкта.

Пара мгновений — и Беконфилд разрешил исход схватки, нанеся молниеносный удар, настолько стремительный, что я не успел проследить его взглядом. Уилкес неуклюже уставился на рану в груди, затем выронил шпагу и повалился на землю.

Признаюсь, с момента нашей первой встречи с герцогом я время от времени задумывался над тем, насколько правдивы слухи и сплетни о репутации Веселого Клинка. Отныне я не стал бы больше тратить на это время. Каждому человеку важно знать пределы своих возможностей, чтобы гордыня и неуемный оптимизм не ослепляли его ложными представлениями о том, на что он способен. Мне никогда не быть красавцем. Я никогда не одолел бы Адольфуса в борцовской схватке и не сыграл бы на барабанах лучше Рифмача. Мне никогда не отплатить Старцу, никогда не раздобыть богатства, которое позволило бы начать новую жизнь, и мне не суждено расстаться с Низким городом.

И я никогда, никогда не смог бы победить лорда Беконфилда в честном бою. Обнажить оружие против Веселого Клинка — это все равно что совершить самоубийство, так же верно, как проглотить отраву.

Пожалуй, Уилкес получил то, чего добивался, ибо негоже злить людей, имеющих слово «клинок» в своем прозвище. Тем не менее небольшое сборище зрителей как будто осталось не в восторге от исхода разыгравшейся драмы. Завершающий смертельный удар Беконфилда не соответствовал хорошим манерам. Одно дело — скончаться от полученной тяжелой раны в живот, и совсем другое — быть сраженным наповал точно рассчитанным смертельным ударом. В таких вещах существует неписаный кодекс правил, и первая кровь обычно не значит последняя. Свита Клинка, разумеется, выразила всю подобающую покорность, захлопав кружевными манжетами, тогда как остальные не спешили чествовать победителя. На лужайку торопливо выскочил врач, за которым неотступно следовал секундант Уилкеса, однако едва ли они могли на что-то надеяться, а если и так, то надежда скоро растаяла, словно сон. То, что рана оказалась смертельной, я смог бы определить даже с расстояния в пятьдесят шагов.

Веселый Клинок вернулся на прежнее место на деревянной лавке в окружении толпы придворных, наперебой поздравлявших его с победой в облагороженном ритуалом смертоубийстве. Рубаха была расстегнута у него на груди, снежинки собирались хлопьями на шевелюре темных волос. За исключением удалого румянца, больше ничто не указывало на то, что герцог всего несколько минут назад участвовал в атлетическом поединке. Сукина сына даже не бросило в пот. Когда я подошел к нему, герцог смеялся над какой-то шуткой, которой я не расслышал.

Я поприветствовал его поклоном.

— Если мне будет позволено высказаться, я получил немалое удовольствие, наблюдая за тем, как милорд демонстрирует свои умения в столь благородном деле.

Он слегка ухмыльнулся, и внезапно меня осенило: перед своими лакеями герцог вел себя совсем иначе.

— Рад, что вам представился случай засвидетельствовать это. Вы не ответили на мое приглашение, и я не был уверен, что вы придете.

— Я остаюсь слугой милорда.

Лизоблюды из его свиты приняли мое признание за раболепство перед их предводителем, однако герцог достаточно хорошо изучил меня, чтобы оценить сарказм по достоинству. Он поднялся и отогнал прочь прихлебателей.

— Идемте со мной, — предложил он.

Я подчинился и пошел вместе с ним по узкой мощеной дорожке, бежавшей вдаль от фонтана. Белое небо проливало на землю свет сквозь голые ветви деревьев, но не давало тепла. Теперь снег повалил плотнее, и снегопад обещал лишь усилиться.

Беконфилд хранил молчание до тех пор, пока мы не отошли на достаточное расстояние от посторонних ушей, и остановился передо мной.

— Я обдумал наш прошлый спор.

— Я польщен тем, что моя персона заняла некоторое место в думах милорда.

— Ваши слова обеспокоили меня.

— Отчего же?

— И еще более ваши действия против меня за истекшее время.

— И какие же изменения должен я внести в свое поведение, дабы удовлетворить милорда?

— Прекратите копаться в дерьме. Мне это не нравится, — сказал он. Теперь, после убийства человека, он сделался строже и хорохорился, словно петух. — Прекратите свое расследование. Скажите вашим патронам все, что сочтете нужным, лишь бы они от меня отвязались. Я компенсирую вам упущенное время. Я пользуюсь влиянием при дворе, и у меня есть деньги.

— У вас нет денег.

Лицо герцога, покрасневшее от физических упражнений, сделалось бледным. Не настолько искусный в словах, как в управлении клинком, герцог замешкался с ответом.

— У меня найдутся и другие способы заплатить по счетам.

— Вы тратите понапрасну чересчур много слов, — заметил я. — Для человека, в чьих руках козыри.

Он слегка улыбнулся, и мне снова показалось, что в нем было нечто такое, что плохо увязывалось с образом, который он время от времени старался создать.

— Я поспешил. — Герцог тяжко сглотнул, вкус смирения был плохо знаком его устам. — Я принял несколько опрометчивых решений, но я не позволю Черному дому использовать мои ошибки, чтобы раздавить меня. Все зашло не так далеко. Для прощения есть еще время.

Вспомнив об изувеченном теле Тары, о Криспине, лежащем в грязи Низкого города, я отказался принять предложение.

— Я уже говорил вам в прошлый раз, Беконфилд, это совсем другое дело.

— Вы меня огорчаете, — ответил герцог, повелительно выпячивая грудь. — И в вашем распоряжении теперь вполне убедительное свидетельство того, что случается с теми, кто добивается моего нерасположения.

Можно подумать, я забыл, что не далее чем этим утром герцог заколол ради меня человека.

— У вас подходящее прозвище, только я не стану наряжаться в костюм и назначать удобное время, чтобы получить дырку в груди. Я заслужил свое имя не на дуэлях с высокорожденными на подстриженной травке. Я сделал себе имя во тьме, на улицах, без толпы придворных, которые хлопают в ладоши, выражая одобрение и поддержку, и без учебника с кодексом чести. — Я обнажил зубы в горькой улыбке, довольный тем, что можно говорить без притворства. Я был рад, что наконец смог открыто заявить о своей бурлящей ненависти к этому фатоватому монстру. — Если хотите меня достать, то следует подумать об обходных путях. А лучше всего займитесь своими делами. — Я развернулся, не желая дать ему шанс сказать последнее слово.

Однако герцог не промолчал.

— Передайте привет Уилкесу, когда встретитесь с ним.

Ты первым увидишь его, сукин ты сын, подумал я, отправляясь в обратный путь. Ты первым увидишь его.

33

Я спешил по улицам Аллед-города, когда совершенно неожиданно заметил, как позади мелькнула отвратительная шерстяная куртка Воробья и исчезла за груженной яблоками повозкой. Я подумал, что мальчишка, должно быть, поджидал меня у садов, но отбросил это предположение как невероятное. По всей видимости, он следил за мной с того момента, как я покинул «Пьяного графа», шел за мной через весь Низкий город и через парк, а теперь преследовал меня по пути назад, в центр. Проделать такой маршрут было непросто, я бы даже сказал, невозможно, если бы вы спросили меня раньше, способен ли на такое малец.

Поборов в себе удивление, я остался лишь с гневом. Я был по-настоящему разъярен. Мысль о том, что этот глупый ребенок таскается по моим следам в то время, когда Краули, Беконфилд и Шакра знает кто еще лезут из кожи вон, чтобы положить конец моему существованию на этом свете, привела меня в бешенство.

Я свернул на боковую улицу и прошел по ней до черного хода какой-то пивной. Затем я спрятался за штабелем ящиков и плотно прижался спиной к стене, натянув воротник куртки на нижнюю часть лица и предоставив тени скрыть все остальное.

До сих пор Воробей, должно быть, считал меня простаком и вышел из-за угла, проявляя меньшую осторожность, чем следовало. Прежде чем он додумался проверить мое укрытие, я сцапал его, крепко прижал ему руки к голове и оторвал от земли.

Мальчишка заголосил благим матом и отчаянно задергался, пытаясь высвободиться из моей хватки, но он был совсем еще щенок. Я хорошенько его встряхнул и сжал руки крепче; наконец малец обессилел. Тогда я отпустил его, и он шлепнулся задом в грязь.

Поднявшись с земли, Воробей тут же выставил кулаки, прикрывая лицо, глаза пылали огнем. Мне следует сказать Адольфусу, что время, потраченное им на обучение мальчишки приемам бокса, не прошло даром.

— Это так ты мне служишь? Плюешь на мои приказы всякий раз, когда тебе вздумается?

— Меня достало быть вашим мальчиком на побегушках! — завопил он в ответ. — Я только помогаю в пивной и передаю ваши послания! Поэтому я и пошел за вами, что в этом плохого?

— Что плохого? — Я отвлек его внимание ложным ударом в живот, затем тылом ладони ткнул его в лоб. Мальчишку повело назад, но он сумел удержать равновесие. — Вчера днем опасные дяденьки чуть меня не убили. А если бы они вернулись и заметили, что ты следишь за мной? Думаешь, ты еще слишком молод, чтобы ни у кого не возникло желания выпустить тебе кишки?

— До сих пор со мной ничего не случилось, — возразил он гордо и твердо.

Мое терпение кончилось, и ярость излилась потоком наружу. Я отбил его кулаки и ударил Воробья в грудь, отбросив его к каменной стене.

— Ты жив до сих пор лишь потому, что ты никто, мусор, ничтожнее поганой крысы, ты грязь, о которую никто не станет марать руки. Но только подними башку выше сточной канавы — и увидишь, как быстро придут за тобой, заточив поострее ножи, чтобы вспороть тебе глотку!

Я понял, что прокричал последние слова в дюйме от его лица и что, если не остановлюсь, мой урок, очень возможно, сделает мальчишку калекой до конца его дней. Я убрал локоть с его груди, и Воробей рухнул на землю. На этот раз он там и остался.

— Ты должен быть умнее, это ты понимаешь? Тысячи таких же умников из Низкого города зарыты в безымянных могилах. Ты должен быть умнее, умнее их всех, должен соображать каждую минуту. Был бы ты сыном торговца хлопком, это не имело бы никакого значения, и ты мог бы позволить себе беспечную юность. Но ты тот, кто ты есть, — трущобная грязь, и никогда, никогда не забывай об этом.

Мальчик еще сердился, но уже слушал меня. Я стряхнул с головы снежную жижу, и талая вода заструилась по лбу и щекам. Потом я протянул Воробью руку и помог ему встать.

— Что ты видел? — спросил его я, удивляясь тому, как быстро охладел мой гнев, и тому, до какой степени он накалился всего мгновение назад.

Воробей, казалось, желал не меньше меня вернуться к прерванному спокойному общению.

— Я видел, как один аристократ убил другого, и еще видел, что вы пошли вместе с ним. Это был Веселый Клинок, верно?

— Верно.

— Что он вам сказал?

— Предположил, что я вряд ли умру во сне.

На это Воробей фыркнул, по-прежнему уверенный в моей неуязвимости.

— Что вы ему ответили?

— Сказал, что уже выстроилась очередь из желающих меня порешить и если он не поторопится, то может не успеть на торжество. — Мальчишка улыбнулся, и я, несмотря на то что говорил перед тем, был рад, что не лишил его иллюзий. Быть может, я даже немного гордился собой оттого, что мальчонка был обо мне такого высокого мнения. — Адольфус знает, куда ты пошел?

— Я сказал ему, что вы отправили меня к Йансею, потому что вам понадобилось узнать кое-что про Беконфилда.

— Постарайся им больше не врать.

— Постараюсь, — обещал он.

Снегопад усиливался, и меня начала пробирать дрожь, так как я стоял неподвижно.

— Если я разрешу тебе пройтись немного со мной, обещаешь, что вернешься в трактир, как только я тебе велю?

— Обещаю.

— Надеюсь, твое слово чего-нибудь стоит?

Воробей сощурил глаза, затем быстро опустил и поднял подбородок.

— Хорошо. — Я двинулся в путь, и через миг мальчишка присоединился ко мне.

— Куда мы идем?

— Мне нужно повидать скрайера.

— Зачем?

— С этого момента у нас будет тихое утро. Ты идешь рядом и держишь рот на замке.

Спустя сорок минут мы добрались до Коробки, и когда я велел мальчишке ждать меня снаружи, он кивнул и прислонился спиной к стене. К счастью, на входе дежурил тот самый островитянин, который пропустил меня в прошлый раз. Несмотря на свой возраст, он обладал крепкой памятью и сразу узнал меня, любезно позволив пройти без сопровождения.

Когда я проник в кабинет, Мариека сгорбилась над столом, изучая ветхий том в кожаном переплете с такой серьезностью, которая нагнала бы страху даже на головореза из синдиката. Я громко хлопнул за собой дверью, и Мариека вскинула голову, готовясь устроить разнос жалкому недоумку, у которого хватило мозгов оторвать ее от работы. Но увидев, что это я, она медленно выдохнула, выпустив наружу чуточку своего как будто неиссякаемого гнева.

— Вернулись, — произнесла она, намеренно давая понять, что она от этого не в восторге. — Гискард заходил перед вами. Я думала, вы придете вместе.

— Мы повздорили. Мне нужна свобода, а он ведет себя как девчонка.

— Полагаете, это смешно?

— Дайте мне пару минут, и мы сможем попробовать еще разик.

На столе посреди комнаты белая простыня покрывала тело, похожее на ребенка. Под ней лежал, уснув вечным сном, Авраам. Земля уже заждалась его. Его похороны пройдут скромно, без публичных оплакиваний и выражения всеобщей скорби, и, судя по состоянию погоды, первосвященник едва ли доберется из часовни до участка земли возле моря, где островитяне хоронят своих. Низкий город совсем недавно наслаждался осенним томлением, кратким мгновением всеобщей грусти среди пестрой листвы, однако с наступлением холодов никто не спешил покидать дома лишь затем, чтобы принести соболезнования семье маленького черного мальчика. Кроме того, при той частоте, с которой исчезали дети из Низкого города, событие утратило свою новизну.

— Смею предположить, что с этим телом вы имели успеха не больше, чем с предыдущим?

Она покачала головой.

— Я испробовала все трюки из книги, прошла через все ритуалы, медитировала над каждой частицей улики, но…

— Ничего, — закончил за нее я, и на этот раз она как будто не возражала, что ее перебили.

— А у вас самого есть какие-нибудь серьезные соображения?

— Нет.

— У вас ничего, и я тоже, кажется, ничего не могу добавить.

— Пожалуй.

До сих пор нашу беседу можно было назвать приятной. Я уже был готов внушить себе мысль, что Мариека симпатизирует мне.

— В Министерстве магии знают о талисмане, который вы носите на плече? — поинтересовалась она.

— Разумеется. Я считаю, что просто обязан ставить власти в известность всякий раз, когда совершаю что-нибудь незаконное.

Ростки улыбки проклюнулись было сквозь хмурость Мариеки, но она тотчас задушила их на корню, не дав прорасти.

— Кто вшил его вам?

— Не могу припомнить. Я часто бываю пьян.

Положив руки на стол перед собой, она выгнула спину назад — поразительно несдержанная выходка, учитывая ее почти патологическую застенчивость, примерный эквивалент поведения нормального человека, который в подобном случае начал бы выдвигать ящики из стола и высыпать на пол разную ерунду.

— Прекрасно, можете не говорить мне.

В любом случае я именно так бы и поступил.

— Если я сейчас скину простыню и осмотрю тело, найду ли я на нем сыпь? — спросил я.

Мариека осмотрелась вокруг заговорщическим взглядом, хотя нужды в этом не было, принимая во внимание, что мы находились в закрытом помещении, но я все равно ее понял.

— Да, — ответила она. — Вы найдете ее.

Мои ожидания подтвердились, хотя от этого мне было нисколько не легче. Клинок загубил еще одного ребенка, увел его у меня из-под самого носа, спрятал где-нибудь в подвалах своего замка, высосал из мальчика жизнь без остатка и вышвырнул в реку. И кроме того, будто содеянного богохульства было ему недостаточно, Беконфилд заразил ребенка чумой, ослабил обереги, хранящие город от ее возвращения, — и все оттого, что не мог примириться с мыслью о честном труде или об отмене нескольких великосветских попоек.

— И если бы вы сбросили простыню и увидели сыпь, — отвечала Мариека, — тогда у вас возникло бы предположение, откуда она взялась?

— Я посмотрю, — сказал я, хотя мои усилия вряд ли принесли бы ощутимую пользу, если красная лихорадка вновь поразила бы город.

Глаза скрайера, обыкновенно ясные, словно безоблачное небо, заволокло туманом. За маской неуверенности Мариека пряталась редко и притом с недовольством, даже более глубоким, чем обычно.

— На данный момент вы единственный, кому известно об этом. Я не доверяю Черному дому, поэтому не хотела поднимать панику. Но если будет еще…

— Да, я понимаю, — ответил я. Через мгновение я задал очевидный вопрос: — Почему вы говорите об этом мне?

— Я прочла вас при нашей первой встрече, увидела, кто вы есть и к чему стремитесь. Я увидела кое-что и поняла, что мне следует посвятить вас в этот секрет.

Это объясняло ее поведение во время нашего первого знакомства. И если на то пошло, объясняло, почему кое-кто, абсолютно неспособный на простую любезность, вообще изыскал немного времени, чтобы поговорить со мной.

— И вам не хочется узнать, что я увидела? — спросила она. — Все непременно жаждут услышать, что ждет их впереди.

— Люди глупы. Человеку не нужен пророк, чтобы узнать свое будущее. Посмотри на вчерашний день, затем взгляни на сегодняшний. Завтра, вернее всего, будет таким же, как и день после завтрашнего.

Мне надо было идти. Воробей заждался меня на холоде, к тому же требовалось закончить еще кучу дел, прежде чем я заслужу отдых. Напоследок я посмотрел долгим взглядом на Авраама. Он станет последним, сказал я самому себе. Так или иначе.

— Вы пережили ее тогда, в первый раз? — прервала мои мысли Мариека.

— Нет, она забрала меня. Разве не видно?

Мариека чуть-чуть покраснела, но продолжила:

— Я имела в виду…

— Я знаю, что вы имели в виду, — ответил я. — Да, я пережил ее.

— Как это было?

Люди иногда спрашивали меня о тех днях, если узнавали, что я оставался в Низком городе в самые страшные времена. «Расскажи о чуме», — просили они, будто это какая-нибудь городская сплетня или результат бойцовского поединка на деньги. И что им расскажешь? А что бы они хотели услышать?

Я мог рассказать о первых днях, когда все началось так же, как каждое лето: по одному или по два трупа с квартала, старики и самые юные. Мог рассказать о том, как на жилищах начали появляться чумные метки, как они плодились и множились, пока почти не осталось ни единой лачуги, ни единого дома без нацарапанного на двери косого креста. О том, как государственные мужи, что приходили сжигать дома, порой не удосуживались даже проверить внутри и убедиться, что там не осталось живых, не говоря уже о том, чтобы потушить пламя, которое перебрасывалось на соседние здания.

Рассказать о том, что случилось на другой день, после того как мать и отца бросили на телегу и увезли. Тогда соседи обыскали наш дом, просто вошли, без особой радости, но и без толики стыда, и вышли, забрав с собой горсть серебреников, что скопил мой отец. Я попытался остановить их, но только получил по лицу. Те самые соседи, которые одалживали нам сахар и с которыми мы праздновали Среднезимье. И кто бы мог осуждать их за это, ведь все тогда потеряло смысл.

Рассказать о кордонах вокруг Низкого города, о толстомордых гвардейцах, которые разжирели на взятках, но не выпустили из оцепления ни одного бедняка, ибо, по их мнению, мы были отребьем, которое лучше держать на острие копья подальше от достойных людей. Как хотелось мне расквитаться с ними. Я ждал случая многие годы, ждал этого и теперь.

Рассказать о том, каким было лицо маленькой Хенни, когда я третьи сутки подряд возвращался без крошки пищи. Оно не было гневным, не было даже грустным, оно выражало лишь покорность судьбе. Моя несчастная сестренка лишь положила ручку мне на плечо и сказала, что все будет отлично, что на другой день мне повезет больше, и голос ее звучал так сладко, а личико ее было таким исхудалым, что у меня разрывалось сердце, рвалось на куски проклятое сердце.

Да, я мог бы рассказать Мариеке о многом.

— Ничего особенного, — ответил я, и на сей раз Мариеке достало благоразумия придержать свой дурацкий язык за зубами.

Теперь действительно пора было идти, уходить, пока я не натворил чего-нибудь лишнего. Я попрощался со скрайером коротким кивком. Вероятно, я выглядел взвинченным, поскольку Мариека попыталась выразить нечто вроде извинения в знак раскаяния за свои видения, но я проигнорировал ее старания, вышел на холод и коротко скомандовал Воробью отправляться домой. И хотя я находился в опасной близости от городского центра, но все же приставил к носу зажатый в руке пузырек амброзии и вдыхал пары до тех пор, пока в голове не осталось места для горьких воспоминаний. Прислонившись к стене, я постоял немного, пока не успокоился настолько, чтобы можно было двинуться в обратный путь к дому.

34

Я задержался в «Графе» на несколько часов, распивая кофе с корицей, в то время как снегопад укутывал город в толстое покрывало белого пуха. Ближе к вечеру я покурил травки, наблюдая за тем, как Адольфус и Воробей возводят снежную крепость, игнорируя при этом то, что, по моему разумению, называется главными архитектурными принципами. Мои подозрения подтвердились, когда часть восточной стены обвалилась, предоставив вражеской армии надежный путь для вторжения.

Они веселились. Мне же, напротив, было совсем не до зимних радостей. Насколько я мог судить, имелась по меньшей мере одна группировка людей, желавших меня убить, но, возможно, их было три. Вдобавок к этому мысль о неизменности установленного Старцем крайнего срока неустанно преследовала меня повсюду, став моей главной головной болью. Я не мог отделаться от математических вычислений: семь дней вычесть три будет четыре дня, семь вычесть три — четыре, четыре дня. Четыре дня.

При наихудшем раскладе я мог бы бежать из города. На такой случай я уже приготовил нужные средства, чтобы начать новую жизнь в каком-нибудь далеком углу страны, где мог укрыться и никогда не вернуться назад. Но, поскольку дело держал на контроле сам Старец, я не мог полагаться на то, что моя новая жизнь продлилась бы долго: во всем Ригусе не найдется такого места, где старик не отыскал бы меня, если бы захотел. Возможно, мне пришлось бы бежать за кордон, предложить свои услуги Нестрии или Вольным Городам и просить у них укрыть меня в одной из своих дальних провинций. Я знал достаточно грязных тайн, которые могли бы представлять интерес для заинтересованных кругов за границей. Однако это означало, что мне следовало принять в расчет Адольфуса с Аделиной, а теперь еще и Воробья. Я не мог бросить их на произвол судьбы.

«Будешь думать об этом тогда, когда придет срок», — сказал я самому себе и принялся обдумывать все это снова, надеясь ухватиться на этот раз за какое-нибудь иное обстоятельство. Я мысленно выкладывал факты по очереди, начав с того, каким образом Беконфилд превратился из дилетанта в массового убийцу.

Однажды он просыпается и понимает, что у него не хватает наличных, чтобы рассчитаться с портным, и начинает искать пути исправления ситуации. Возможно, герцог обратился к Брайтфеллоу не сразу, потерпев прежде ряд неудач. Затем в какой-то момент он связывается с магом, и оба начинают переговоры. Брайтфеллоу не всегда прислуживал аристократам, показывая мудреные фокусы. Он был настоящим магом и, вероятно, знал способ, гарантирующий скорый результат, лишь бы герцог не слишком придирался к средствам достижения цели. Герцог не придирался. Компаньоны поручают Тару киренцу, одному из знакомых Брайтфеллоу, однако ошибаются с выбором, их человек портит дело, и тогда его решают убрать, прежде чем законники могли бы выйти на киренца и по цепочке добраться до них самих. Операцию откладывают на пару месяцев и при этом меняют тактику: отныне никаких действий на стороне, вся работа должна выполняться дома. Сначала исчезает Каристиона, потом Авраам. Детей выкрали, принесли в жертву и выбросили тела, надежно заметя за собой следы.

Слабовато, слишком натянуто. Имелись мотивы и средства, но не более того. Какая связь между детьми? Почему двое последних были заражены чумой? Слишком много вопросов и почти никаких надежных улик. Имя Брайтфеллоу на клочке бумаги, которой, кстати, у меня больше не было. Я потерял список, когда купался в канале. Несколько угроз, высказанных в разговоре с Веселым Клинком, от которых герцог легко откажется. Я знал, что Беконфилд виновен, но одних подозрений для Старца было бы мало, а расправа над герцогом без санкции Черного дома только навредила бы мне.

Теперь я жалел, что не воспользовался случаем вытянуть из Клинка побольше во время нашего прошлого разговора вместо того, чтобы зарабатывать себе очки. Старец частенько распекал меня, когда я служил под его началом, за то, что не умею держать себя в руках. Он говорил, что я никогда не достигну его мастерства именно потому, что позволяю своей ненависти сочиться сквозь зубы. Старец, конечно, гнусная личность, но в этом он, пожалуй, был прав.

Мне нужно было поговорить с Гискардом, нужно было разыскать Афонсо Кадамоста и выяснить, с кем я веду войну. Меня не слишком заботили люди, которых мог подослать Беконфилд, но как быть с Брайтфеллоу и его богопротивным любимцем? Можно ли было натравить это чудище на меня? С какого расстояния? Каким образом я мог бы защитить себя от него и, самое важное, как с ним расправиться?

Вот те вопросы, на которые я жаждал получить ответы, прежде чем объявить Веселому Клинку войну.

Я сидел у огня, погруженный в чтение «Истории Третьего Исокротанского похода» Эллиота, когда явился мальчик-посыльный и спросил меня. Я подозвал его взмахом руки, и мальчик передал мне письмо.

— На улице все такая же дрянь? — поинтересовался я.

— Все хуже и хуже.

— Как всегда. — Я бросил посыльному серебреник чаевых, подумав, что, вероятно, до пенсии не доживу, и монета мне не понадобится. Мальчишка едва не оторвал мне руку, когда благодарил меня.

Конверт был сделан из тонкого розового пергамента, со стилизованной буквой М на верхнем отвороте.

Я нашла нашу первую беседу столь увлекательной, что постаралась приложить все возможные усилия, чтобы соблазнить Вас на новую встречу. Достаточно сказать, что я добыла дополнительные сведения, которые могут заинтересовать Вас. Не могли бы Вы посетить мою обитель, скажем, в одиннадцать?

С нетерпением жду Вашего прихода,

Майри.

Прочитав письмо еще дважды, я предал его огню. Розоватый конверт покоробился по углам и с треском рассыпался в прах. Очевидно, Майри считала, что новые сведения, какими бы они ни были, лучше сообщить мне в неурочное время. Я вернулся к Эллиоту и глупостям великих людей.

Почти весь вечер посетителей в «Графе» было немного, сильная буря отбила охоту даже у наших постоянных клиентов. Получив с кухни Адольфуса свой обычный ужин, я убивал время за едой, тщетно стараясь не думать о смуглой коже и темных глазах Майри.

Я вышел около десяти, убедившись, что Аделина и Воробей заняты в дальней комнате. Две минуты под вихрем мокрого снега — и я уже склонен был думать, что совершаю ошибку. Я давно не был юношей, чтобы шляться по городу в такую слякоть. Какими бы ни были новости Майри, они могли подождать до утра. Но я упрям по природе, а потому, начав дело, не мог повернуть назад. Погода, однако, была настолько отвратительной, что я решился идти напрямик через Бреннок вместо пути вдоль канала.

Я прошел полдороги, когда услышал их голоса — без труда, поскольку они даже и не пытались скрыть свое присутствие. Возможно, они полагали, что численное превосходство обеспечивает им преимущество, хотя имей они больше опыта, то должны были бы понять, что никогда нельзя давать шанс врагу, каким бы легким ни казалось состязание.

Несмотря на свое мальчишество, засаду они устроили грамотно. В то время, когда двое сзади отвлекли мое внимание на себя, их товарищи уже окружили меня спереди. Беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы понять, что нападавшие не шайка презревших холод уличных хулиганов. Под их толстыми черными плащами я заметил проблески яркого кашемира. На каждом была надета черная маскарадная полумаска в виде морды дикого зверя, которая скрывала нижнюю часть лица.

Я не принял в расчет такую возможность, полагаясь на то, что снег и хаотичность моих перемещений станут мне хорошей защитой. Лишь теперь я подумал о том, что приглашение могло быть подделкой, организованной Веселым Клинком с целью выманить меня из укрытия. Почему я не подумал об этом раньше, как не подумал еще и о том, что Майри и ее холодные черные очи могли продать меня в ту же минуту, когда за мной захлопнулась дверь?

Свалив все эти сомнения на растущую кучу вопросов, над которыми мне предстояло еще поразмыслить, если удастся выжить в ближайшие пять минут, я нырнул в переулок и пустился бежать со всех ног сквозь предательский холод. За спиной слышались возгласы — псы гнались за своей добычей. Улицы в этом районе были застроены швейными мануфактурами нового образца, с длинными рядами тружеников у бездушных машин, но стояли закрытыми с прошлого года, когда разразилась торговая война с Нестрией. Заметив краем глаза боковой вход в одно из предприятий, я ударил в дверь плечом. Амбарный замок проржавел насквозь и открылся с первого раза.

Я пробежал добрых сто ярдов в глубь похожего на пещеру строения, его разбитые окна давали достаточно света, чтобы проскочить между громадными хитроумными механизмами для шитья, ржавеющими в цеху. У дальней стены показалась крутая железная лестница и пара заброшенных служебных помещений, и я взлетел по ступеням. Коридор вел ко второй лестнице и новой запертой двери, которая, впрочем, оказалась не более трудным препятствием, чем предыдущая.

Я выбрался на плоскую крышу, деревянные доски которой прогнили и были опасны. Сверху передо мной открылась картина городского пейзажа, панорама свалки цивилизации, разбитая надвое огромной фабричной трубой, венчавшей здание. Своим бегством я выиграл всего несколько секунд и теперь обнажил клинок против того, кто шел по моим следам.

На нем была маска в виде тонкого клюва, как у скворца. И мой враг смеялся, смеялся и обнажал тонкую фехтовальную рапиру, скорее похожую на детскую игрушку, чем на орудие убийства. Он начал что-то говорить, но у меня не было времени на любезности, и я быстро бросился на него, в надежде расправиться с ним и продолжить бегство.

Мой противник двигался быстро и был на добрый десяток лет младше меня, но многолетние упражнения со шпагой не дают должной подготовки для такого дела, как убийство. Рыхлый снег не позволял ему правильно работать ногами, а его стиль, отточенный в менее опасных условиях, заявлял об общераспространенной склонности переоценивать свои силы, когда самое худшее, чем грозит неверный расчет, состоит в проигрыше состязания. Я сделал бы его в одно мгновение.

Только этого мгновения у меня не было. С лестницы доносились голоса его собратьев, и я понял, что если я не прикончу его быстро, то узнаю, как тяжело дается дыхание, когда у тебя в брюхе фут стали. Притворившись, будто поскользнулся, я припал на одно колено, надеясь, что он проглотит наживку.

Соблазн продырявить меня оказался непреодолимым, и он рванулся вперед, чтобы нанести смертельный удар. Я наклонился ниже, так низко, что лицо едва не коснулось крыши, и рапира прошла над моим плечом, не причинив вреда. Оттолкнувшись левой рукой, я резко вскочил, размахнулся и полоснул противника своим траншейным ножом по локтевому суставу руки. Незнакомец вскрикнул, и я замер на четверть секунды, удивляясь высоте его голоса, прежде чем мой добавочный удар глубоко рассек ему глотку. Понимая, что вот-вот на крышу поднимутся остальные, я переступил через мертвое тело и побежал вперед.

Я вскарабкался по чугунной лестнице на вершину трубы, вскочил на ноги и посмотрел сверху на моих преследователей. И тут меня осенила мысль: если хотя бы у одного из них есть арбалет, то я могу уже считать себя покойником. К счастью, арбалета ни у кого не оказалось. Двое из них стояли и таращились на меня снизу, крепко сжимая в руках клинки, тогда как третий проверил своего мертвого товарища. Исполненный возбуждения, которое обычно сопутствует драке, я рассмеялся.

— Голубая кровь проливается так же, как и любая другая! — крикнул я, роняя кровавые капли с лезвия клинка. — Ну, ловите меня, если сможете!

Сделав три быстрых шага, я прыгнул и, обняв себя руками, влетел сквозь оконное стекло в соседнее здание. Я неуклюже грохнулся на пол какой-то конторы, без ран и ушибов не обошлось. Встав на ноги, я бросился в другую комнату и занял оборонительную позицию в темноте. Я рассчитывал, что мои преследователи настолько глупы, что последуют моему примеру.

Прошло полминуты, и затем я услышал мальчишеский визг и увидел, как двое из них грохнулись на пол, их широкие плащи не стали серьезной помехой такому маневру. Прыжок не остановил моих преследователей надолго. Оба немедленно бросились в бой, сознавая смертельную опасность промедления.

Я метнул кинжал через дверной проем в первого из нападавших, целясь ему в грудь, но клинок утонул в его шее — редкая польза неопытности. Наемник повалился на пол, переживая в муках последние секунды жизни. Но я не стал терять времени на траур по его кончине и ринулся к следующему за его спиной. При виде смерти товарища и при плохом освещении он долго не продержался. Он в ужасе отскочил к разбитым окнам, где я и разделался с ним, нанеся шквал ударов.

Я встал у окна, подумывая о том, чтобы спрыгнуть вниз, пролететь два этажа до земли и раствориться в ночи, но не был уверен в том, что лодыжка вынесет еще одно падение. И, по правде сказать, я желал встречи с последним из четырех, мне хотелось увидеть его лицо в тот миг, когда он поймет, что я сделал с другими. После нескольких дней гонок во тьме я был рад возможности приложить к кому-нибудь руку.

Поэтому я устремился к лестничной площадке второго этажа, подоспев как раз к тому моменту, когда наемник вломился в наружную дверь. Он уже успел потерять где-то свой плащ, но черная маска по-прежнему наполовину скрывала его лицо. Он был крупнее своих товарищей, а вместо дуэльной рапиры вооружен длинной саблей с толстой бронзовой гардой.

Я запустил руку в башмак за вторым кинжалом. Клинок исчез — должно быть, выпал в какой-то момент во время схватки. Я поднял траншейный нож, держа его лезвием внутрь, прижимая тупой стороной к руке. Мы оба действовали по старинке. Оба осторожно ходили кругами, присматриваясь и оценивая друг друга, затем он сделал выпад, направляя саблю мне в грудь, и я едва отразил удар, затерявшись в лязге металла.

Последний из нападавших оказался проворным, и его оружие хорошо подходило против толстого лезвия моего клинка. Боль в лодыжке ничуть не способствовала улучшению положения, я чувствовал, что мне с трудом удается держать темп. Необходимо было что-нибудь предпринять, чтобы уравнять шансы.

Мы скрестили клинки, я надавил на него и плюнул густой мокротой ему в лицо. Моему врагу хватило благоразумия не стирать слюну, но я видел, что она раздражает его. Я отскочил на несколько шагов назад.

— Я убил твоих друзей! — крикнул я.

Он не ответил, сокращая дистанцию между нами и вселяя в меня беспокойство оттого, что пространства для маневра оставалось все меньше. Я сделал быстрый бросок к его голове, но он без труда отразил мою попытку, нанеся ответный удар, от которого я сам чуть не лишился собственной головы. Клянусь Перворожденным, он был быстрым, как молния. Долго мне не продержаться.

— Готов спорить, вы были друзьями. Они твои школьные кореша.

Мы снова сошлись, и снова мне пришлось отступить, порез на моей левой руке свидетельствовал о преимуществе моего противника в скорости. Я продолжал его провоцировать, стараясь изо всех сил притвориться, будто мне безразлична рана.

— Постарайся не забыть руку первого, когда будешь его хоронить, иначе он проведет вечность калекой.

Запах крови воспламенил в моем враге ненависть, и он с ревом бросился на меня. Я успел сунуть левую руку в карман и выхватить усиленный шипами кастет, с большим трудом парируя нанесенный двумя руками яростный удар сабли, которая проломила бы мне череп, если бы достала до него. Пользуясь моментом, пока противник потерял равновесие, я дважды вонзил шипы в его тело, проведя пару коротких ударов слева, после которых кулак каждый раз возвращался, забрызганный кровью. Как только одна рука моего противника схватилась за израненный бок, я крепко вмазал ему по челюсти, шипы кастета пробили маску и вонзились в мясо под ней. Мой враг завопил, крик со свистом вышел сквозь разбитые зубы и рваную плоть, и я закрепил успех ударом своего траншейного ножа, который выдернул из его груди кусок кости. Он вновь издал отчаянный крик и упал.

Одежда и оружие нападавших служили вполне надежной уликой, но если бы мне понадобилось более веское доказательство причастности герцога Беконфилда, то оно у меня имелось. Теперь, когда умирающий у моих ног человек был без маски, я узнал в нем секунданта Клинка, которого видел утром на дуэли.

Я присел возле него, капли его благородной крови стекали с лезвия моего ножа.

— Зачем Клинок убивает детей? — спросил я.

Мужчина закачал головой и выдавил из себя:

— Пошел ты…

— Ответь на мои вопросы, и я позабочусь о том, чтобы тебе перевязали раны. Иначе я буду вынужден обойтись с тобой гадко.

— Дерьмо собачье. — Он выдавил еще пару несложных слов, скомканных затрудненным дыханием. — Я не сдохну подонком.

Разумеется, он был прав. У меня не имелось ни малейшей возможности доставить его к врачу раньше, чем его тело испустит дух. И не было больше нужды обагрять свой клинок его кровью, разве что из сострадания к ближнему. Я не испытывал удовольствия, видя, какие муки испытывает человек.

— Я могу быстро избавить тебя от страданий.

Он с трудом кивнул.

— Сделай это, — ответил он.

Траншейный нож создан не для колющего удара, но сгодится и на такой случай. Я вонзил острие в грудь умирающему, и тот машинально схватился руками за лезвие, разрезая ладони об острый металл. Издав последний хрип, он умолк навсегда. Выдернув нож из груди трупа, я поднялся на ноги.

За три года я не убил ни одного человека. От меня пострадали многие, это так, но Заячья Губа и его сброд пока еще ходили по грешной земле, а если уже не ходили, так то случилось не по моей вине.

Повсюду одно грязное дело.

Я недооценил герцога. Он действовал быстро и решительно, и если его методам не хватало утонченности, грубый практицизм компенсировал ее почти сполна. Однако и он недооценил мои способности, надежным доказательством чему могли бы послужить мертвые тела его компаньонов. Я сомневался, что Беконфилд смог бы организовать новое нападение, и тем не менее возвращаться назад в «Пьяного графа», пожалуй, было бы опрометчиво. Надежнее было остановиться на одной из квартир, которые я содержал по всему городу, и вернуться домой только утром.

По мере того как пыл сражения ослабевал, мое тело все явственнее напоминало мне о своих ранах, лодыжка ныла в том месте, где я неудачно на нее приземлился, порез на плече начал неприятно свербеть. Я вытер нож тряпкой и двинулся в путь. Бреннок был промышленным центром, и вряд ли кто-нибудь слышал крики, но я не собирался задерживаться здесь, чтобы получить подтверждение своим предположениям. Выскользнув в ночь сквозь снесенную входную дверь, я обнаружил, что снег повалил снова, причем сильнее, чем прежде. И я растворился в нем, зная, что оставленные мною следы совсем скоро заметет пурга.

35

Следующим утром, проснувшись в однокомнатной квартире в самой тенистой части Изворота, я обнаружил, что рана на предплечье превратилась в отвратительное синевато-багровое месиво. Я оделся и натянул куртку, стараясь при этом не прикасаться к ране. Покидая свой ночной приют, я нечаянно ударился плечом о стену, и мне пришлось приложить усилие, чтобы сдержать крик боли.

Я не мог вернуться в трактир в таком состоянии — к вечеру я там вообще остался бы без руки. И я не хотел обременять Селию ненужными заботами и беспокойством за мою жизнь, поэтому возвращение в Гнездо также было исключено. Вместо этого я пошел на юг, в сторону гавани, к одной моей знакомой целительнице, престарелой киренке, которая зашивала раны в дальнем углу своей платяной лавки. Она не знала ни слова по-ригунски, а наречие, на котором она говорила, слишком мало напоминало известное мне, чтобы вести вразумительный диалог. Но, несмотря на все это и невзирая на ее вспыльчивый характер, старуха справлялась с делом не хуже опытного полевого врача, быстро и качественно, и при этом не задавала лишних вопросов.

Снег, падавший прошлым вечером, перестал, хотя, судя по всему, снегопад продолжался почти целую ночь и грозил снова начаться через пару часов. Однако в наступившее затишье, казалось, весь город вышел из дому, улицы наполнились прогуливающимися рука об руку влюбленными парочками, ребятня повсюду радовалась скорому наступлению зимних праздников. Но шумные знамения времени затухали по мере того, как я приближался к Кирен-городу, обитателям которого наступающий праздник был безразличен, если там о нем вообще что-нибудь знали.

Я свернул на невзрачную боковую улочку, надеясь, что боль в груди не сигнализирует о простуде. Пространство улицы было застроено сообразно торговым инстинктам еретиков. На ста ярдах помещалась дюжина магазинчиков, и каждый из них заявлял о своих товарах яркой вывеской, покрытой киренскими письменами и фразами на испорченном ригунском. Дойдя до середины улицы, я переступил порог одной из лавок, отличающейся от других на удивление скромной вывеской: маленькой выцветшей дощечкой с единственной надписью «Платье».

Внутри лавки сидела фигура сердитой бабули, древней, словно скала, и похожей на допотопное существо, юность которого даже в теории казалась невероятной, будто женщина вышла из материнской утробы сразу иссохшей и сморщенной, как тысячелетний дуб. Со всех сторон старуху окружали мотки цветных тканей и ярких лент, разложенные беспорядочно и без малейшего намека на эстетику. Тот, кто зашел бы в лавку в надежде приобрести рекламируемый товар, был бы тотчас разочарован царившим внутри состоянием убогости, однако старая ведьма имела более чем достаточно со своих незаконных услуг, чтобы утруждать себя хлопотливой организацией легальной торговли.

Хозяйка без разговоров пригласила меня взмахом руки в дальнюю комнату. Помещение было тесным и грязным, с вращающимся стулом в центре. На стенах помещались полки с лекарственными снадобьями, примочками, зельями и всевозможными алхимическими ингредиентами. Большей частью все они определенно не приносили никакой пользы, но ведь медицина в любом случае наполовину иллюзия, а у еретиков — на две трети.

Сев на стул, я начал снимать одежду, а старая матрона безрадостно наблюдала за моими движениями. Как только рубашка была снята, старуха схватила меня за руку, не то чтобы грубо, но с меньшей нежностью, на которую я рассчитывал, принимая во внимание жуткую боль, пронзившую мне левый бок. Бабка осматривала мою рану, бормоча что-то в сторону на своем языке. Я не понимал ее, но слова звучали, будто суровый приговор судьи.

— Чего ты от меня хочешь? Ты права, я должен был это предвидеть. Беконфилд потрудился даже сделать мне предупреждение. Я думал, что ему потребуется больше времени, чтобы решиться на этот шаг.

Она принялась снимать с полок разные склянки, проверяя и перепроверяя безымянные пузырьки с таким видом, от которого у меня не добавлялось уверенности в благополучном исходе. Определившись со склянкой, старуха вылила ее содержимое в чайник необычного вида и поставила его на железную печь, пыхтевшую жаром в углу комнаты. Пока мы ждали, когда снадобье закипит, старая карга смотрела на меня сияющими глазами и бубнила какую-то невразумительную чепуху. Достав из складок платья маленький пузырек, она соблазнительно взболтала его.

— Боюсь, не стоит. У меня твердое правило: никакой наркоты перед завтраком.

Старуха снова подпихнула мне пузырек, уговаривая меня согласиться на своем монотонном наречии.

Я вздохнул и знаком подозвал ее ближе.

— Это будет на твоей совести.

Она вытянула из пузырька крошечную пипетку и капнула мне на язык. Вкус был кислый и неприятный. Пузырек с дурью исчез в ее кармане, а его место в руке занял маленький нож, который она вытерла о кусок ткани.

Голова закружилась, и мне трудно было сосредоточиться. Старуха показала пальцем на мою руку. Я хотел ответить какой-нибудь остроумной шуткой, но ничто не приходило на ум.

— Приступай, — сказал я.

Одной крепкой рукой она прижала меня к спинке стула, второй быстро надсекла нарыв, образовавшийся на месте пореза, которым отметил меня человек Клинка. Я прикусил язык и сжимал зубы до тех пор, пока не ощутил вкус собственной крови.

К выполнению следующей части своей задачи старуха перешла без особого выражения сочувствий в мой адрес. Пока она прохлаждалась в углу, мне вздумалось взглянуть на вновь открытую рану, хотя последствия, которыми грозило обернуться для моего пищеварения это опрометчивое решение, были вполне предсказуемы. Заметив, что я позеленел, она подскочила ко мне, отвесила пощечину и, тыча в лицо пальцем, обрушила на меня поток брани. Я отвернул голову от рваной раны, и бабка вернулась к очагу и вылила содержимое кипящего чайника в маленькую глиняную чашку.

Старуха снова подошла ко мне, и одного выражения ее глаз было достаточно, чтобы понять, что сейчас мне будет совсем не до смеха. Вцепившись в сиденье стула так крепко, как только мог, я быстро кивнул. Старуха подняла чашку.

Громкий рев вырвался из моей груди в безудержном торжестве пытки, когда ручеек кипящего масла полился на рану, охватив порванный мускул яростным пламенем муки. Я глубоко втягивал воздух большими глотками, пока на глазах не обсохли слезы.

— Пузырек! Доставай пузырек!

Но старая карга не обращала на меня внимания, дожидаясь, когда на ране затвердеет смолянистый раствор. Через мгновение она вынула тупой железный инструмент и начала соскребать излишки смолы.

— Старая стерва, — ругался я. — Клянусь хреном Шакры, я тебя ненавижу.

Трудно представить, чтобы за долгие годы оказания медицинской помощи преступникам старуха не нахваталась бранных словечек, но если она и понимала меня, то не подавала виду. Постепенно боль остыла до тупого ощущения тепла, а потом я сидел молча, пока старая киренка, достав иголку, зашивала рану. Что бы ни было в том пузырьке, снадобье действовало превосходно: я вообще почти не замечал старухи. Пару минут спустя она загадочно вскинула голову и пролепетала что-то похожее на вопрос.

— Я же сказал. Это дело рук Веселого Клинка — можешь гордиться собой. Я тебе не какой-нибудь уличный хулиган, который притащился сюда, потому что его пырнули ножом в драке. Меня пытаются убить важные люди.

Старуха ухмыльнулась и провела большим пальцем поперек горла, изобразив всеобщий символ убийства, ведь зло — родной язык человечества.

— Я бы с радостью, можешь мне поверить. Только невозможно просто пробраться в спальню аристократа и полоснуть его бритвой по глотке.

К тому времени ее интерес к моей болтовне угас, и она продолжила штопать мою рану. Я наслаждался краткими минутами блаженства, погруженный в наркотическое опьянение, до того глубокое, что я не заметил, как старуха закончила с раной. Я понял это, лишь когда она сильно потрясла меня за плечо, рискуя разорвать швы, которые только что наложила.

Сняв с плеча ее руку, я взглянул на работу. Как всегда, первый сорт.

— Благодарю, — сказал я. — Надеюсь, я не скоро увижу тебя вновь.

Старуха пробурчала что-то в ответ, вероятно выражая свое недоверие моим пророчествам, и подняла пять пальцев.

— Ты в своем уме? Да за такие деньги мне должны пришить новую руку!

Она посмотрела на меня, сощурив глаза, и загнула два пальца.

— Это другое дело. — Я положил на стол три золотых, старуха ловко сгребла их в руку и сунула в складки платья. Схватив рубаху и куртку, я надел их по пути к выходу. — И как обычно, на каком бы языке ты ни говорила, если кто-то прознает об этом визите, тебе придется искать кого-то, кто поискуснее тебя самой управляется ножом и иголкой.

Она ничего не ответила, да она бы и не успела. Ко времени, когда сила болеутоляющего зелья, которое старуха дала мне, начала ослабевать, я был уже на полпути к Низкому городу.

Снова повалил снег.

36

По возвращении в «Пьяного графа» меня ждала умилительная картина: Адольфус пытался делать вид, будто он не беспокоился обо мне. Его плечи вздрогнули, когда я вошел, но затем он продолжил натирать прилавок, лишь капельку брюзжа. Я занял место у стойки.

— Все в порядке? — спросил он, изображая безразличие.

— Все отлично, — ответил я. — Просто задержался допоздна и не хотел идти домой по такой погоде.

Было очевидно, что Адольфус мне не поверил.

— Пришло для тебя в твое отсутствие. — Он передал мне пару конвертов и подождал, когда я сорву печати.

Первое письмо, написанное на кремовой бумаге, пришло от Селии.

Магия принесла плоды. Ты найдешь улики преступлений Клинка в потайной камере письменного стола в его кабинете, под ложным днищем. Желаю удачи.

С.

Хотя послание было кратким, мне пришлось прочесть его дважды, чтобы удостовериться, что я все правильно понял. Затем я отложил бумагу в сторону, стараясь сохранять улыбку. Я почти позабыл о том, что Селия обещала поставить магические ловушки. Подобные вещи редко работают так, как о них заявляют, и всегда недостаточно быстро, чтобы оказать ощутимую помощь. Но если она была права, тогда в моих руках оказалась ниточка к настоящим доказательствам, с которыми можно явиться в Черный дом. Я мысленно обратился к особняку Беконфилда и задумался о том, что следует предпринять, чтобы снова попасть туда.

Из дальней комнаты выскочил Воробей. Его слух настолько тонко приспособился к переменам в атмосфере нашего заведения, что мальчишка без труда определял, когда я возвращался. Его появление пришлось очень кстати, поскольку был один человек, с которым мне необходимо было связаться, а я не имел желания выходить на улицу.

— Мне нужно, чтобы ты передал послание, — сказал я.

Его выражение не изменилось, но мальчик не раз предъявлял доказательства невероятной цепкости своей памяти, а потому мне не требовались внешние проявления его внимания.

— Пойдешь по улице Притт на восток мимо порта, до Аллед-города, но не доходя до Ашерского анклава. — Я дал название нужной улицы и номер дома. — Скажешь женщине при входе, что тебе нужно поговорить с Мортом Рыбой. Она отправит тебя наверх. Скажешь Морту, что мне нужен Доктор, причем срочно, и передай, что Доктор будет доволен, если не пожалеет времени.

— Не забудь надеть куртку! — добавил Адольфус, хотя мальчишка и так направлялся за ней.

Натянув куртку на плечи, Воробей вышел в снег.

— Он сам чувствует погоду, — сказал я, когда мальчик ушел.

— Я только хотел, чтобы он не простыл.

— То, что он живет у тебя три месяца, еще не означает, что ему всего только три месяца от роду.

Адольфус пожал плечами и щелкнул пальцем по второму письму.

— Утром приходил тот аристократишка, спрашивал тебя. Хотел, чтобы я передал тебе это. Если впредь будешь иметь с этим типом какие-нибудь дела, постарайся общаться с ним подальше от моего трактира.

— Гискард не так уж и плох.

— Я бы не стал ему доверять.

— А я и не доверяю. Я его использую. — Я прочел послание. — И кажется, от него есть польза.

Афонсо Кадамост обычно проводит время в «змеином» притоне под вывеской в виде серого фонаря на улице Тольк. Вы были правы: мы до сих пор ведем за ним наблюдение.

Гискард — салага, раз не знает, что Черный дом ведет наблюдение почти за каждым из нас. Я перевел взгляд на Адольфуса.

— Ты собираешься кормить меня завтраком или нет?

Великан закатил глаза, но все же дошел до кухни и дал распоряжение Аделине.

Я с жадностью уплетал яичницу, когда Воробей вернулся с ответом, волосы влажные от снега, лицо красное не то от предвкушения предстоящего дела, не то от мороза.

— Он сказал «хорошо». Сказал, что Доктор встретится с вами в пивной «Подвиг Дэва», около Бестона, через два часа.

Я кивнул и вернулся к еде, чтобы прикончить кусок колбасы.

— Кто такой этот Доктор? — спросил Воробей.

— Узнаешь через два часа, — ответил я. — Сними куртку, здесь тепло.

Мальчик посмотрел на меня, затем пожал плечами и направился к вешалке.

37

Повстречаться с лучшим в Ригусе вором-домушником можно двумя путями. Первый из них — простой и быстрый. Сначала надо нарваться на нож где-нибудь между Кирен-городом и Изворотом, а затем, если вам повезет не истечь кровью на улице, вас доставят в больницу Милосердия Прачеты. В этом мрачноватом заведении, при условии что массивный и неповоротливый чиновничий аппарат не забудет про вас, вас отправят к перегруженному работой эскулапу, который заявит, что ваша рана не поддается лечению, и назначит несколько капель атараксии, дабы помочь вам поскорее начать новую жизнь после смерти. И как только блеск ваших глаз угаснет, вы, вероятно, с большим удивлением узнаете, что на совести невысокого, дружелюбного вида джентльмена, стоящего над вами и облегчающего ваше свидание с Той, Которая Ожидает За Пределами Всего Сущего, три из пяти самых грандиозных краж в истории Ригуса, включая похищение Янтарной Пагоды, точные обстоятельства коего так и не были выяснены до конца.

Если первая возможность вас не устраивает, вам придется испытать второй способ: шепнуть на ушко агенту домушника, отвратительному, толстолицему руэндцу, и надеяться на то, что его клиент сочтет работенку достаточно интересной, чтобы оправдать отклонение от графика.

Именно ради этого я и сидел в маленькой пивной в окрестностях Старого города. Я оставил Воробья за угловым столиком у входа, боясь спугнуть своего предполагаемого эмиссара, хотя тогда у Доктора должны быть совсем хилые нервы, чтобы лишиться смелости при виде не достигшего половой зрелости подростка.

Я ждал уже двадцать минут, когда Доктор наконец появился. Первый среди самых талантливых воров, которые остались в Ригусе после казни Безумного Джека, был маленьким тарасаинцем с открытым лицом и кожей, немного светлее, чем у большинства жителей болот. Во всем остальном он был типичным представителем своей расы. Мы встречались с ним пару раз при обстоятельствах, требовавших соблюдения секретности, что, разумеется, не способствовало нашему более близкому знакомству.

— Сколько лет, сколько зим, — начал он.

— Доктор Кендрик, мое почтение.

Повесив свое пальто на крючок у нашей кабинки, он уселся за стол напротив меня.

— По правде сказать, я был удивлен, когда Морт сказал, кто просит о встрече со мной. У меня давно сложилось впечатление, что вы меня недолюбливаете.

У него сложилось верное впечатление. Я не любил Доктора Кендрика. Человек он был достаточно дружелюбный, его таланты — выше всяких сомнений, но я никогда с ним не работал и предпочел бы, чтобы дистанция между нами по возможности сохранялась.

Преступный кодекс ясен как день, даже честен и основан сугубо на личной выгоде и накоплении капитала. Ты не обязан уважать человека, с которым работаешь сообща, не требуется даже доверять ему. Ты должен быть уверен лишь в том, что предлагаешь ему лучшую сделку. Особенность данного случая, однако, заключалась в том, что деньги Кендрика мало интересовали. Доктора не нищенствуют, и в любом случае он достаточно имел на различных кражах, чтобы выйти на пенсию еще раз в двенадцать богаче. Незаконным ремеслом Кендрик занимался в основном из любви к острым ощущениям. Это явно читалось в его глазах.

К концу дня меня не интересовало, сколько золота он украл, и слабо трогало то, что его прозвище произносилось в преступном мире с почтительным трепетом. Мне было наплевать на его умения взбираться по гладкой поверхности каменной стенки и отмыкать сложнейшие замки, попивая кукурузную водку. Взрослея в трущобах Низкого города, я быстро узнал, что выживание служит единственным оправданием преступлению. Развлечение и слава — заботы, которые задают труд уму на сытый желудок. Доктор был искателем острых ощущений, и для него это было игрой, не работой. Таким людям, как он, нельзя доверять. У них может поехать крыша в самый неподходящий момент.

Естественно, ни один уважающий себя профессионал ни за что не взялся бы за выполнение такого скользкого дела, и я даже не стал утруждать себя поисками иного кандидата среди своих прочих знакомых. Особый характер исполнения ограничил мой выбор.

— Я не испытываю большой нужды в деловых партнерах. Я предпочитаю вести свои дела самостоятельно. Но в настоящий момент я нахожусь в такой ситуации, когда мне требуется ваш уникальный опыт.

— Неужели, — произнес он, подзывая девку и заказывая себе пива.

Подождав, пока она отойдет на достаточное расстояние, я продолжил:

— Я не имею в виду ваше знаменитое умение обращаться с хирургическими инструментами.

— Я и не думал, что вы позвали меня для того, чтобы обсудить мою работу по исследованию глазной впадины.

Я отхлебнул глоток пива.

— Вы всегда выполняете работу сразу, без долгой предварительной подготовки?

Доктор равнодушно кивнул.

— Вы работаете прилюдно? Скажем, во время званого ужина?

— Пару раз бывало. Это не совсем в моем стиле, но… — Он кивнул. — Я делал все.

— Как насчет того и другого одновременно?

— Пока не приходилось.

Девка вернулась с пивом для Кендрика и попыталась поймать его взгляд, но клиент будто и не заметил ее стараний. Она ушла, надув губы, а я хлебнул пива, позволив предвосхищениям Доктора набрать силу.

— Мне нужно, чтобы завтра вечером вы проникли в дом лорда Беконфилда и обыскали его кабинет. В это время в особняке будут отмечать Среднезимье, так что там соберется половина знати Ригуса. У меня имеется только примерное представление о планировке имения. Я дам вам общую схему, но это все.

— Вы имеете в виду Веселого Клинка? — Доктор прикусил губу, чтобы сдержать улыбку. — Что я должен украсть?

— В письменном столе кабинета, под ложным днищем, вы найдете тайник. Я хотел бы ознакомиться с его содержимым. — Заметив пробуждение в нем интереса, я подбросил еще немного приманки. — На тайнике будет ловушка, я уверен. И разумеется, замок будет самый лучший.

— Откуда вы знаете, что там что-то есть?

— Хорошо информирован.

— Ведется внутренняя работа, надо полагать? Почему бы тогда не поручить эту задачу вашему человеку?

— Потому что в таком случае я не имел бы удовольствия встретиться с вами.

— Если тайник защищен ловушкой, как вы утверждаете, тогда я никоим образом не смогу скрыть следы своего вторжения. Он увидит, что кто-то рылся в его вещах, и вскоре узнает, что пропало.

— Вот и отлично. По мне, так даже лучше, что он узнает о пропаже.

Доктор прикусил кончик большого пальца.

— Обычно я не занимаюсь такими делами, — ответил он.

— Вы сделаете мне одолжение. Спросите вокруг, и вам скажут, что я такой человек, который не остается в долгу.

— Это слова мужчины. — Он откусил мозоль с кончика пальца и выплюнул ее на пол. — Почему во время вечеринки?

— Необходимо выполнить это срочно, а вечеринка предоставит наилучшую возможность.

— Там будет много людей. Хорошо бы чем-то отвлечь их внимание.

— За этим дело не станет, — подбодрил его я, — на такой случай кое-что я уже придумал.

Усмешка, точно зараза, расползалась по лицу Доктора по мере того, как я объяснял, что задумал сделать во время вечеринки в доме Клинка. Когда я закончил, Доктор дал ответ, который я ожидал.

— Звучит заманчиво.

Я скопировал его дружелюбную улыбку, жалея о том, что мне пришлось доверить свою жизнь дилетанту.

— Ваш гонорар? — спросил я.

Будучи человеком искусства, Доктор не находил особого удовольствия в ведении торга.

— Двадцать золотых? — предложил он.

Немыслимо низкая цена за такую работу, однако возражать я не собирался.

— Я должен сказать вам еще кое-что, — добавил я. — Человек, у которого вы крадете вещи, которые вы должны украсть… Если вас схватят, Черный дом будет вашей наименьшей проблемой.

— К счастью, меня нельзя поймать.

— К счастью, — ответил я, надеясь, что он настолько же виртуозен, насколько самоуверен.

Протянув руку, Доктор поднялся.

— Должен возвращаться в больницу. Моя смена начинается через двадцать минут. Взгляну на место сегодня вечером. Я дам вам знать послезавтра.

— Обращайтесь, если вам что-нибудь понадобится.

— Не понадобится. — Он надел пальто. — Кто тот юноша, которого вы привели с собой?

Надо же, какой наблюдательный. Я и не заметил, что чем-то выдал свою связь с мальчиком.

— Он вроде как под моей опекой. Надеялся, что, если приведу его с собой, вы сможете дать ему пару советов насчет будущей профессии.

— И какой же?

— А какую вы предпочитаете?

— Воровство, — твердо ответил он.

— Тогда, быть может, нам лучше избежать разговора на эту тему.

Доктор улыбнулся и зашагал к выходу.

Через пару мгновений Воробей подскочил ко мне.

— На сегодня все? — спросил он. — Погода ухудшается.

— Не совсем. Мне необходимо повидаться еще кое с кем, а ты должен передать еще одно послание. Нужно, чтобы ты навестил Клинка. Скажешь привратнику у ворот, что я буду завтра у них на вечеринке.

— Не знал, что вы приглашены.

— Лорд Беконфилд тоже об этом пока не знает.

Воробей подождал дополнительных инструкций, но, поняв, что их не будет, ушел. Через пару минут я последовал за ним.

38

На половине пути к улице Тольк я заметил, что изуродованный шрамами мирадец из шайки Краули идет за мной, держась на расстоянии примерно одного квартала. У меня не было времени заниматься такой ерундой, я спешил разыскать Кадамоста, услышать, что он поведает мне о Брайтфеллоу, но я даже и не рассчитывал на то, что Краули отнесется с пониманием к трудностям моего положения. Отрываться от хвоста также не имело смысла. Мой бывший сослуживец был цепким сукиным сыном, а ситуация чересчур накалилась, чтобы оставлять вопрос открытым.

Поэтому я решил предпринять кое-что, о чем думал с тех пор, как два дня назад искупался в канале. Я внезапно остановился, дав понять, что заметил хвост, затем резко свернул в боковой переулок и направился на юг, в сторону Кирен-города. Я двигался быстро, стараясь, однако, чтобы Краули и его люди в темноте не упустили меня из виду. Сами того не подозревая, они подыгрывали мне, действуя достаточно шустро, чтобы не потерять след, но допускали при этом большую ошибку, позволяя мне держаться на расстоянии и даже не пытаясь догнать меня. Через пятнадцать минут я стоял под вывеской «Синий Дракон», а в следующую секунду вошел в дверь.

Трактир был переполнен, но я не обращал внимания на встретившие меня недружелюбные взгляды. Жердяй за прилавком вел задушевную беседу с клиентом, но, завидев меня, замолчал и напустил на себя тот безучастный вид, с которым всегда вел дела со мной. Не имея времени на любезности и церемонии, я грубо протолкнулся к стойке.

Я склонился ближе к верзиле, ощущая при этом едкий запах избыточной плоти.

— Мне нужно увидеть Лин Чи. Немедленно. — Киренец притворился, будто не слышит меня, обдумывая возможности. Он хорошо знал, как поступает Лин Чи с мягкосердечными привратниками. — За три года я хотя бы раз отрывал его от дел понапрасну?

Трактирщик кивнул, и я прошел через заднюю дверь в скрытую за ней прихожую. Двое стражей внутри комнаты если и были удивлены моему появлению, то не подали виду. Каким бы образом толстяк ни предупредил их, средство действовало бесшумно и эффективно. Я бросил оружие на стол, меня быстро обыскали и затем пропустили во внутренние покои для встречи с хозяином.

У меня все еще имелись сомнения насчет искренности наряда Лин Чи, но если он надевал его только для важности, то делал это чертовски быстро. Его костюм был безупречен, начиная с серебристо-белой диадемы на макушке и заканчивая черной мушкой, оттенявшей его макияж. Лин Чи, будто в молитве, сложил перед грудью руки, накладные ногти из желтого золота сменил набор из зеленого нефрита.

— Мое престарелое сердце едва способно пережить радость, которой переполняется моя грудь по случаю неожиданного визита моего компаньона.

Я поклонился, принимая упрек.

— Необходимость, вынуждающая меня прервать покой моего наставника, омрачила мою репутацию, и я буду трудиться не покладая рук, дабы смыть позорное пятно со своей чести.

Лин Чи отмахнулся, развеяв мое беспокойство, довольный началом разговора с позиции силы.

— Беспокойства моего возлюбленного друга делают честь его чувству такта. Но какая нужда в церемониях для тех, кто ближе братьев? Я с радостью прикажу снять засовы с ворот, что разделяют нас, со всей поспешностью велю открыть двери моего святилища для братского сердца.

— Для твоего слуги безмерное счастье услышать, что ему даровано внимание того, чье слово — закон и чья рука — защита его детям.

Он дважды моргнул, перемену на его безмятежном лице трудно было бы не заметить.

— Защита… — произнес он.

— Моему покровителю прекрасно известно, что невинность — плохая защита от волка и поступки, которые мы совершаем во имя дружбы, часто приводят нас к гибели.

— Небесный император не возлагает на спину человека более того, что тот способен нести.

— Да продлится вечность его правление, — протянул я.

— Да продлится вечность его правление.

— Великие люди стоят на берегу океана и повелевают самими волнами, тогда как мы, простой народ, стараемся изо всех сил не налететь на скалы.

— Все управляется волею императора, — заметил он осторожно.

— Воистину, где мудрые стремятся разглядеть знаки в Небесном порядке, мы, ничтожные, пытаемся предугадать предначертанный нам путь. И я боюсь, что, спеша быть полезным своему компаньону, я сделался мишенью для тех, кто замышляет против него.

— Какое несчастье, — произнес он с едва заметным сочувствием. — И кто же те люди, что стремятся причинить вред моему дражайшему брату?

— С печалью в душе вынужден я сообщить о тех, кому вверено поддержание законности в нашей стране, и об их нелепом походе против меня и моего брата.

Глаза Лин Чи похолодели, словно зимний мороз, и я забеспокоился о том, не совершил ли ошибку, придя сюда.

— Великий, как моя любовь к моему союзнику, я бессилен против защитников Короны.

— Действия людей, которые преследуют меня, не санкционированы Черным домом, и никто из них, за исключением одного, не состоит официально на государственной службе.

— За исключением одного?

— Помощника главы Черного дома, чьи беззакония многочисленны и неоспоримы. Быть может, мой наставник знаком с агентом Краули?

На каменном лице Лин Чи заиграла ухмылка.

— Наши пути пересекались.

На это-то я и рассчитывал. Краули обладал особым талантом возбуждать к себе ненависть окружающих.

— К стыду моих предков, было время, когда я имел дело с агентом. Не зная о том, что мы побратимы, агент Краули надеялся использовать мои услуги, чтобы причинить вред дому Лин Чи. Самую малость притворился я, что помогаю двуличному слуге закона, чтобы добиться его доверия и узнать его замыслы. Но личина предателя не может украшать душу праведника, и мой обман был раскрыт.

Лин Чи отбивал нефритовыми коготками размеренный ритм, размышляя над моими словами и отсеивая плевелы от зерен истины. Преступная деятельность Краули пустила глубокие корни и имела давнюю историю. Я мог бы назвать с дюжину преступных сообществ, от которых он получал деньги, и, вероятно, существовали десятки других, о которых я не имел представления. Старец знал о некоторых из них, и, вполне возможно, даже больше, чем давал об этом понять самому Краули. Однако Старец был не такой человек, который выбрасывает полезное орудие лишь потому, что оно время от времени действует без его ведома и желания.

Гораздо важнее то, что моя легенда хорошо подыгрывала воспаленной паранойе Лин Чи, его маниакальной подозрительности, оправданной большим опытом предательств и обмана. Он легко мог бы поверить в то, что я продам его Краули просто затем, чтобы занять сторону сильного, как только дела примут крутой оборот. Именно так поступил бы и сам Лин Чи — поступал и поступит еще не раз.

— Кошка не ведает о том, чем занимаются ее лапки? — спросил он.

— Кто знает, какие тайны открыты властелину Черного дома? Возможно, ему известны проделки своего заместителя, но Старец не поддерживает их.

Постукивание ногтей замедлилось, затем остановилось вовсе.

— Столь дорого мое благополучие моему брату, что он поставил на карту собственную безопасность и репутацию, в надежде помешать коварным замыслам моих врагов. Можно ли ожидать, что Лин Чи сделает для него меньше? — Его лицо скривилось в свирепой ухмылке, и я был благодарен судьбе за то, что не стал объектом его гнева. — Гармония должна цениться превыше всех прочих богатств, но если моему союзнику случится узнать, что люди, помышляющие о нашей гибели, не имеют ушей для слов примирения, он может утешиться обещанием помощи. Какой бы скудной ни была сила, которую я могу предложить, она в его полном распоряжении.

Я отвесил низкий поклон, почти касаясь пола, и вышел. Вооружившись против своих преследователей, я быстро прошел в зал и уселся за пустой стол в углу. За мной из дальней комнаты последовали четверо киренцев — крутые ребята, они выделялись среди остальных посетителей заведения, словно волки среди собак. Рабочие за соседним столом молча поднялись, уступив свои места вновь пришедшим. Один из четверки парней, самый тощий, с искусной татуировкой извивающегося дракона во все лицо, огляделся и кивком подал мне знак. Я тоже кивнул. Затем я подозвал полового и велел ему подать мне кисваса.

Через несколько минут дверь трактира открылась, и Краули вошел внутрь в сопровождении троих парней, которым он недавно меня представил. Толпа завсегдатаев замерла в молчании, и Краули встретил море еретических лиц выражением нескрываемого презрения. Увидев меня, он что-то шепнул своим людям. Они отделились и прошли к барной стойке, а Краули бодро зашагал к моему столу.

Покрасневший от легкого веселого возбуждения, он остановился позади стула напротив места, где сидел я. Обстановка в трактире вернулась в привычное русло, как могло показаться, если особенно не присматриваться. Краули не утруждал себя этим.

— Я уж было подумал, что мы тебя потеряли, — начал он.

— Просто зашел немного выпить. — Я подтолкнул ему ногой стул. — Дай отдых ногам. Я знаю, путь ты преодолел немалый.

— И вот мы пришли, как видишь, — ответил он, опуская свое громадное тело на обшарпанный деревянный стул.

— Теперь, когда я при оружии, будет больше похоже на поединок.

— Если бы ты знал, что у тебя есть хоть какой-нибудь шанс, ты бы не побежал.

— Идея тактического отступления всегда с трудом давалась твоему пониманию.

— Ну да, я тупоголовый гоблин, а ты у нас — гений. Только к чему приведет тебя вся твоя гениальность? Закончишь трупом в канаве под зимним небом. — Его громоздкая фигура развалилась на стуле. — По-моему, не самая блестящая перспектива.

— Ужасная, если тебя послушать.

— И если б ты был умен, то, конечно, не сидел бы сейчас тут. Если бы у тебя имелись мозги, ты сейчас был бы уже главой Особого отдела. Поэтому Старец так ненавидит тебя, если хочешь знать. Ты разочаровал его.

— Не проходит и дня, чтобы я не пожалел о том, что не сумел оправдать его надежд.

— Знаешь, он был чертовски рассержен после того, что ты сделал. Я в жизни больше не видел, чтобы старикан так злился. — Краули вспыхнул своей отвратительной ухмылкой, рожденной в тот миг, когда мальчик впервые оторвал у мухи крыло, и доведенной до совершенства за многие годы ежедневных актов насилия. — Как там ее звали?

— Альбертина.

— Точно, Альбертина, — повторил он. — Позволь мне узнать, неужели она того стоила? Потому что, насколько мне известно, щель между ног у всех баб одинаковая.

Я проглотил оскорбление, впитал его через поры и затаил внутри, чтобы отплатить за него, когда придет время.

Мальчик-слуга подошел к нам принять заказ, но Краули отмахнулся, отправив его прочь.

— Какой черт дернул тебя тут укрыться? Поганые киренцы. — Он с омерзением огляделся вокруг. — Они как насекомые.

— Муравьи, — уточнил я. — Они как муравьи.

Краули показал на меня толстым пальцем.

— Каждый из этих ублюдков, которые раскланиваются перед тобой и называют тебя господином, с радостью придавит ногой тебе глотку, если дашь им хотя бы полшанса.

— Они либо ведут себя как тираны, либо пресмыкаются как рабы.

— Точно! Они не такие, как мы. У них отсутствует чувство достоинства, вот в чем все дело.

— Не такие, как мы, — согласился я.

Парни Лин Чи за спиной Краули забеспокоились, понимая достаточно много из нашего разговора, чтобы почувствовать себя оскорбленными.

— А этот обезьяний язык! — Краули хлопнул себя по колену. — Эй, узкоглазые рожи, пора говорить по-ригунски!

— Все не так сложно, когда освоишься с ним. Сейчас я тебя научу. — Я допил остатки кисваса. — Шоу чжэ цао ни ма, — произнес я.

— Жоу зе ца нее маа, — повторил он и улыбнулся над своей косноязычностью. — Что это означает?

Киренец с татуировкой сказал мне кое-что на своем родном языке. Я ответил ему кивком.

— Это значит: «кончайте ублюдка».

Клянусь, Краули настолько был туп, что ему понадобилось три или четыре секунды, чтобы сообразить. Понимание наконец снизошло на его лицо, и он попытался встать, но я отвесил ему оплеуху, и он неуклюже закачался на стуле.

Трактир взорвался насилием. Первыми на Краули набросились люди Лин Чи, но совсем скоро в драку ввязалась толпа посетителей, довольных возможностью задать круглоглазым хорошую взбучку. С головорезами Краули разобрались быстро. Трактирщик, ценность которого я был склонен сравнивать скорее с пользой лишайника, чем млекопитающего, достал из-под прилавка большой тесак мясника и спокойно снес голову дородному ваальцу, показывая своим хладнокровием, что не в первый раз обезглавливает клиента. Мирадец со шрамами успел вытащить нож, но с криком рухнул на пол, напирающая толпа подмяла его под себя, нещадно дубася всем, что подвернулось под руку.

Я решил, что теперь будет лучше отступить назад. Не хотелось, чтобы еретики спутали, кого им полагается убивать, к тому же удар по лицу Краули потянул мою рану, которую я получил прошлой ночью. Пытаясь оказать сопротивление, мой бывший коллега успел опрокинуть левым хуком одного из людей Лин Чи, прежде чем киренец с татуировкой уложил его на пол. Я подоспел вовремя, не дав еретику полоснуть лезвием по горлу Краули. Мне он был нужен живым. Участь его сотоварищей волновала меня значительно меньше.

Киренцы действовали неграмотно и чересчур усердно, но они взяли верх. Спустя пять минут на полу остались лежать тела троих убитых белых мужчин. Трупы уволокли, чтобы затем избавиться от них одним из тысяч способов, изобретенных Лин Чи для уничтожения улик часто проводимых им экзекуций. Краули лежал на полу, двое из головорезов Лин Чи по очереди пинали его ногами, едва тот пытался пошевелиться. Я кивнул взглядом на боковую дверь, и его за руки выволокли наружу.

Буря временно прекратилась, и свет вечерних огней ярко отражался от чистого снега. Колени Краули оставили борозды на свежем покрывале белого пуха, след окрасился пятнами крови, струившейся с его головы. Мы остановились в глухом переулке позади трактира, еретики крепко держали в руках объект моего возмездия, не давая ему рухнуть. Я вынул табачный кисет и скрутил сигарету, дожидаясь, пока Краули придет в сознание.

Мне доставило немалое удовольствие наблюдать за тем, как он очнулся, увидев прямо перед собой мою отвратительную рожу.

— Мы квиты?

Краули выругался злобно и изобретательно.

Вынув из плечевых ножен метательный нож, я легонько сжимал его в левой руке. Один из киренцев сказал что-то своему товарищу, но я не разобрал быстрого потока слов.

— Краули, посмотри на меня.

Я поднес нож к его горлу. К своей чести, он не вздрогнул и не заскулил.

— Я могу прикончить тебя прямо сейчас, Краули. Еретики позаботятся о том, чтобы твое тело исчезло, и ни одному человеку во всех Тринадцати Землях не будет до тебя дела.

Его кожа съежилась от холодного металла.

Я выронил нож.

— Но я не буду тебя убивать, Краули. Я тебя отпущу. И я хочу, чтобы ты помнил с этих пор и до того дня, когда я решу отправить тебя в расход, помнил о моей доброте. Я твой благодетель, агент, и каждым своим солнечным днем, каждой ночью любви и сытым брюхом ты будешь обязан мне.

Он сконфуженно похлопал глазами. Я широко улыбнулся.

— Но чтобы ты, случаем, не забыл… — И я провел кинжалом от нижнего края лба вниз по его лицу, через щеку.

Истошно закричав, Краули лишился сознания.

Посмотрев недолго, как он истекает кровью, я кивнул киренцу с татуировкой дракона. Он и его напарник обменялись насмешливыми взглядами. Очевидно, не в обычаях еретиков было отсрочивать в последний момент приведение в исполнение смертного приговора. Я кивнул еще раз, киренцы отпустили руки, и Краули повалился на землю, не подавая иных признаков жизни, кроме непроизвольного кровотечения.

Киренцы вернулись назад в трактир, смеясь над глупыми обычаями этой чужой страны. Что до меня, то я нырнул во мрак улиц и направился обратно в «Пьяного графа». Разыскивать Кадамоста было уже слишком поздно, и оставалось только надеяться, что мое незапланированное отклонение от первоначального маршрута обойдется мне не более дорогой ценой, чем это того заслуживало. Все же, возвращаясь домой, я едва сдерживал улыбку при мысли о том, как на всю жизнь проучил Краули.

39

Поднялся я рано, позавтракал внизу на скорую руку. Заведение, указанное Гискардом, находилось в глубине Кирен-города, в той части столицы, где можно пройти пять кварталов подряд, не встретив на пути ни одного человека, который не был бы верным подданным Небесного императора. Разумеется, после небывалой трехдневной бури можно было прошагать пять кварталов, не встретив вообще никого. К тому времени, когда я оказался под вывеской «Серый фонарь», мои башмаки промокли насквозь, и я подумал о том, что, возможно, Старец согласился бы дать мне отсрочку ввиду ужасной погоды.

Внутри, при входе в заведение, была смехотворно маленькая лавчонка, шириной, наверное, футов восемь от дверей до задней стены. Полки лавки были заставлены самым разным товаром: горшками и сковородками, иголками и начатыми катушками ниток. Единственное, что их объединяло, так это слой собравшейся пыли. Хозяева едва ли утруждали себя поддержанием фасада в надлежащем виде, чтобы показать, что это действующее заведение. Хотя так далеко в глубь киренских владений гвардейцы, пожалуй, забирались редко, а если и объявлялись здесь, то дело можно было запросто уладить с помощью взятки. Сидевший на стуле щуплолицый еретик уставился на меня таким взглядом, что мне захотелось поучить его кулаками основам обращения с покупателями. Он отрывисто кивнул мне, и я прошел мимо него, довольный тем, что мне так легко удалось проникнуть внутрь. Однако мысль о том, что меня, видимо, можно было спокойно спутать с уличной швалью, обеспокоила не на шутку.

У задней стенки стояла высокая железная клетка, с верхушки которой свисали внутрь длинные стебли змия, готовые к нарезке и продаже. За решеткой сидела молоденькая киренка, дожидаясь клиентов, чтобы обменять на их деньги несколько часов забвения. Она смотрела на меня, открыв рот. Даже не знаю, находилась она в тот момент под кайфом или была просто дурой. Остаток помещения занимали разносортные столы и кабинки, добытые где попало без раболепного поклонения единообразию и опрятности, которыми обычно страдают законные заведения. В воздухе над всем этим стелились не сравнимые ни с чем наркотические пары, ядовитые и соблазнительные, как свежая выпечка и жаркое.

Хотя был ранний час и погода отбивала охоту покидать домашний уют, в заведении все равно околачивалось без дела с десяток жертв, пыхтевших своими трубками или погруженных в забвение. Впрочем, все они, за исключением одного, были еретиками, а потому найти нужного мне человека не составило труда. Съежившись в задней кабинке, он неуклюже склонил голову на столик перед собой и никак не отреагировал на мое приближение.

— Афонсо Кадамост?

— Отвали, — ответил он, не поднимая головы со стола.

Я положил серебреник на стол перед ним.

Звон серебра заставил его поднять лицо, и я пожалел, что не застал его в еще более расслабленном состоянии. Коричневатый цвет его расы сменился болезненной серостью, кожа обвисла и одряхлела. Гнилые зубы — отличительный признак всех подсевших на змия, но, даже зная об этом, я был удручен его черновато-зеленой улыбкой. Еще более удручали его глаза, мрачные и безжизненные; злобные черные угольки, окруженные белесой радужкой.

Я осторожно уселся на стул напротив него, стараясь не думать о том, чей зад сидел на нем до моего прихода.

— Мне хотелось бы узнать кое-что, — начал я.

Кадамост сунул монету в рот, чтобы испытать серебро на твердость, и я испугался, что прогнившие зубы сломаются о металл. Удовлетворенный результатом пробы, он пожал плечами и опустил монету в карман.

— И что же?

— Мне известно, что вы участвовали в операции «Вторжение».

Страх пропадает у наркомана в последнюю очередь. Очевидно, Афонсо Кадамост еще не лишился его окончательно, раз упоминание о прошлом заставило его вздрогнуть.

— Что вам об этом известно? — Он облизнул губы, пуская слюну на вереницу язв, уродовавших нижнюю часть его лица.

Я подумал было солгать, но решил так не делать. Через двадцать минут Кадамост уже не вспомнит о нашей беседе, но даже если и вспомнит, то никто не станет слушать выродка, утратившего человеческий облик.

— Моя часть стояла на подступах к Донкнахту перед объявлением перемирия. Я обеспечивал прикрытие одному из ваших сослуживцев. — Я мог бы добавить, что исполнил свой долг немного недобросовестно, но ему незачем было об этом знать. — Магу Адлвейду.

— Адлвейду, — медленно повторил Кадамост, словно у него возникли трудности с памятью.

— Вы учились вместе с ним в Академии.

— Я знаю, кто это, — отрезал Кадамост. — С кем, по вашему мнению, вы говорите?

Со швалью, ясное дело. Кадамост пыхнул трубкой, дабы успокоить нервы, но при этом почти не приложил никаких усилий, чтобы изменить мое мнение.

— Я помню Адлвейда, — продолжил он. — С него это и началось, знаете ли, все началось с него. Однажды Адлвейд обнаружил в архивах дневник… Корона хранит тонны такого хлама. Бумаги, конфискованные за долгие годы, но никто не потрудился их просмотреть. Время почти уничтожило рукопись, написанную странным почерком, но то, что уцелело… — Кадамост быстро огляделся вокруг, словно затравленный заяц. — Вы говорите, что были там под конец?

— Лейтенант Первого столичного пехотного полка. Мы первыми вошли в Донкнахт, хотя ваши ребята хорошенько их обескровили к нашему приходу.

— Да, думаю, мы хорошо поработали. Вы… видели?

— Видел. — Нетрудно было сообразить, что он имеет в виду.

— И откуда, по-вашему, это взялось?

— Из другого мира? Не знаю. Метафизика всегда была не по моей части.

— Не из другого мира и не из мира вообще. Из пустоты между мирами. Из небытия между вселенными, из пространства, которого не достигает свет, — вот откуда она пришла.

— Она? — удивился я.

— Она, — подтвердил Кадамост. — Она танцевала во тьме, когда я позвал ее, бесконечно вальсировала в центре вечности. Дожидаясь поклонника.

— Как вы ее вызвали? — спросил я, обуздывая отвращение.

Зловонное и неестественное дыхание Кадамоста отдавало мертвечиной.

— Она не какая-нибудь там бульварная шлюха, которая является по мановению твоей руки и по оклику! Она была настоящая леди, словно одна из тех миловидных, жеманных потаскушек, которых добиваются с помощью состояний! Она не просто раздвинула для меня ноги, когда я скрючил палец! Я должен был ухаживать за ней! — Он затянулся трубкой, потом раскашлялся мне в лицо.

— Что значит, должны были за ней ухаживать?

— Ты что, какой-нибудь пидор, который стоит на коленях и сосет хрен через дырку в стене в общественных банях? У тебя что, никогда не было женщины? Ты говоришь ей нежные слова, говоришь, что она красавица. И когда приходит время, ты даришь ей что-нибудь особенное — знак своей любви.

— Что за знак?

— В этом-то все и дело, приятель. Она не видит так, как видим мы. Все люди для нее одинаковые. Ей требовалось какое-нибудь напоминание обо мне, что-то особенное, такое, чтобы хранило в себе часть меня.

— И что это было?

— Браслет. Его дала мне моя мать, когда я покидал Мирадин. — Похоже, воспоминания о тех днях были ему неприятны, и потому он воздержался от дальнейших разъяснений. — Я бросил его в пустоту, и когда браслет вернулся ко мне, он звучал ее песней, напевал ее с утра до заката. Это то, что нас связывало. Она была прекрасна и преданна, ее любовь ко мне была беспредельной, как черное море, в котором она купалась. Но она была ревнивой любовницей и быстро приходила в ярость. Мой дар соединял нас. — Он печально улыбнулся. — Без него она очень, очень сильно расстроилась бы.

Прежде я считал, что Адлвейд отказался расстаться со своей безделушкой лишь из раздутого выше меры тщеславия. Этим могла объясняться и склонность Брайтфеллоу к украшениям, ведь даже дурной вкус обеспечивал достижение того же самого результата.

— Эти… существа, — продолжил я, — вы можете вызывать их, но они не могут оставаться здесь?

— Она была совершенна, не испорчена грязью нашей действительности. Только сила моей любви помогала ей пересечь границу нашего мира.

Объяснение согласовывалось с тем, что я видел, создание Адлвейда рассеялось, выполнив свою миссию.

— Вместе с вами в Академии учился еще один — Брайтфеллоу, Джонатан Брайтфеллоу.

Кадамост поскреб грязным пальцем ссохшуюся кожу на своем черепе.

— Да, я его помню. Он был на несколько лет старше всех нас, приехал из какой-то жалкой провинции на севере.

— Что еще вы о нем помните?

— Он был с характером. Таскался тогда за бабешкой, один из ребят что-то сказал про нее, и он вышел из себя, размозжил ему башку о стену, никто и сделать ничего не успел, — Кадамост пытался изо всех сил вытряхнуть разум из отупения, простейший акт воспоминаний стал для него марафонским забегом на скорость. — Брайтфеллоу не отличался по части таланта, быть может, потому, что поздно начал учиться, только он был умен, умнее, чем кажется, умнее, чем он показывал.

— И он тоже участвовал в операции «Вторжение».

— О да, он участвовал в ней. Большинство из нас участвовали в этом. Любой, у кого было хоть немного ума и умений, понимал, к чему это ведет и чего можно ждать. Чтобы увидеть, что получается, когда открываешь клеть, заглянуть в глубину, в самую глубь, увидеть ничто, из чего образуется все. И наше дело не имело отношения к Войне, это мы позволяли им так думать, но на самом деле — вообще никакого отношения. Они были богинями, они хотели взглянуть на нас, говорить с нами, прикасаться к нам и любить.

— Что с ней стало? — спросил я, хотя и так знал об этом.

— Другие оказались трусами. Они не понимали, просто не желали понять. Я знал, что ей нужно, знал, чего она хочет, и желал дать это ей. За это меня боялись и забрали ее у меня. — Он погладил запястье и устремил взгляд сквозь стены, как будто предмет его вожделений мог бы показаться вдали. — Я чувствую, что он где-то неподалеку. Он у них, его от меня скрывают! — Последние слова вырвались из него с кашлем, и вместе с ними вышло что-то очень похожее на кровь.

— А что с остальными магами? Их знаки любви остались при них?

— Меня избрали за мою одаренность. Остальным, надо полагать, было позволено сохранить при себе свои знаки. Во всяком случае, они у них были, когда меня лишили чина. — Глаза Кадамоста сузились в щелки на гниющем лице. — А что? Зачем тебе все это нужно?

— Благодарю вас за помощь, — ответил я, выкладывая на стол вторую монету.

Ему оказалось достаточно одного вида серебреника, чтобы забыть о своих опасениях.

— Ты хороший человек, помогаешь своему брату-ветерану. В Чинвате для тебя приготовлено место, не сомневайся! — Он рассмеялся и потянулся за монетой.

— Будьте осторожны на следующем круге, — сказал я, застегивая куртку. — Мне будет жаль, если моя монета послужит причиной вашей смерти.

Хотя на пути к выходу я понял, что мне все равно.

40

Взяв Воробья с собой, остаток утра я провел у портного, чтобы выправить себе наряд для вечеринки у Беконфилда. Снегопад по-прежнему не унимался. Я прожил в Ригусе тридцать из своих тридцати пяти лет, покинув страну лишь однажды на время войны с дренцами, и за все эти годы ничего подобного не видывал. Улицы опустели, шум городской суеты сменился почти сельским затишьем, сезонные торжества отменили.

Ко времени, когда мы добрались до башни, я сожалел о том, что не нанял извозчика, впрочем, суровая погода имела и свои преимущества, покрыв лабиринт на подступах к Гнезду невысоким снежным настилом. Воробей остановился на склоне.

— Не знал, что мы идем сюда, — буркнул он.

— Я только на минутку. Надо зайти рассказать Селии о том, как продвигаются дела.

— Передай привет Журавлю, если его увидишь.

— Ты не пойдешь?

— Подожду тут.

Волны косого снега хлестали нас, как полотна кулис. Я положил руку на плечо мальчика.

— Забудь про рожок, я о нем позаботился.

Воробей отвернул взгляд.

— Я подожду здесь.

— Ты ведь замерзнешь до смерти из-за своей гордости. Проглоти ее и ступай в чертову башню.

— Нет, — ответил он просто и ровно.

На этом мое желание обсуждать вопрос иссякло.

— Если мороз отгрызет тебе палец, не жди от меня сочувствия.

Страж Гнезда пропустил меня без разговоров. Изваяние потеряло дар речи с тех пор, как Журавль слег из-за болезни. И я даже начал испытывать легкое чувство тоски по его твердокаменным остротам.

Селия ждала меня за чашкой чая на верхнем этаже башни, горячий пар поднимался вокруг ее сияющего лица.

— Не ожидала увидеть тебя сегодня.

— Решил заглянуть и проведать вас обоих. Как Учитель?

— Получше. Сегодня утром вставал ненадолго. Съел завтрак, потом наблюдал снегопад.

— Приятно слышать, — отозвался я. — Хотел сказать, что получил твою записку. Собираюсь сегодня вечером нанести визит лорду Беконфилду, проверить результат твоей магии. Если все пройдет хорошо, завтра как-нибудь передам сведения в Черный дом.

Селия сморщила лицо в недоумении, а быть может, в разочаровании.

— Я думала, мы согласились, что это дело слишком важное, чтобы позволить законникам все испортить. Я думала, мы договорились, что ты со всем разберешься самостоятельно.

— К несчастью, убийство знатной особы — все еще преступление. И в любом случае обморозни не станут закрывать на него глаза, если я не дам объяснений, почему сделал это. Кроме того, ликвидация Веселого Клинка — такое дело, которое я охотно уступил бы кому-нибудь, чья жизнь дорога мне еще меньше, чем моя собственная. Пусть Черный дом занимается этим. Получив от меня информацию, они будут иметь достаточно оснований, чтобы учинить ему допрос с пристрастием, остальное — лишь вопрос времени.

— А что будет, если он нанесет тебе удар первым?

— Он уже попытался. Я нанесу свой, пока он приходит в себя.

Селия потерла между пальцами свой медальон и ничего не ответила.

— Когда все закончится, я приведу мальчишку, и мы вчетвером построим снежную крепость, как в нашем детстве.

Ее внимание снова переключилось на меня.

— Мальчишку?

— Воробья.

Вновь последовала долгая пауза, но затем улыбка вернулась к ней на лицо.

— Воробья, — сказала она. — Ну конечно. — Селия нежно похлопала меня по плечу. — Не могу дождаться.

Я поспешил к выходу и спустился по лестнице бодрым шагом. Какой бы финт ни выкинул Воробей, я не мог заставить его ждать долго в такую скверную погоду. Аделина меня прибила бы, если бы с ним что-то случилось.

41

Четыре часа спустя я вышел из кареты на помятую дорожку из красного бархата. По обеим сторонам дверей особняка Беконфилда стояли стражники в пятнисто-коричневых одеяниях, само воплощение внимания, несмотря на колючий мороз. Впервые я шел сюда через парадный вход. Чувствовал себя важной птицей.

В прихожей слуга с пергаментным свитком в руках контролировал доступ к развлечениям, предлагавшимся в главном зале. Он поприветствовал меня почтительным поклоном, но мое положение человека из высшего общества не позволило мне ответить ему тем же. Гаркнув ему свое имя, я принялся ждать, пока слуга найдет в списке соответствующую запись.

Клинка должна была заинтриговать моя просьба включить меня в число приглашенных, после того как он подослал ко мне убийц, и часто достаточно одного любопытства, чтобы приблизиться к аристократу, жадному до всего, что нарушает однообразие распутной жизни. И если предчувствия мелодрамы оказалось бы недостаточно, возможно, взяло бы верх своекорыстие. Хотя открытую войну между нами разжег герцог, я сомневался, чтобы у него хватило твердости продолжать ее долгое время. Он наверняка понадеялся бы на то, что мое прошение сигнализирует о желании примирения, и ухватился бы за любой намек заключить перемирие.

Несмотря на все вышесказанное, одним из ряда возможных препятствий на пути осуществления моего плана могло послужить то обстоятельство, что я, по сути, не был заранее приглашен на вечеринку лорда Беконфилда в честь празднования Среднезимья. Холодная прогулка домой была бы мне обеспечена, если бы я просчитался.

Но я все рассчитал правильно. Привратник взмахнул рукой, пропуская меня вперед, и я прошел мимо него дальше по коридору.

Что там ни говори, а Веселый Клинок умел-таки закатывать великосветские вечеринки.

Хитроумная серебряная решетка филигранной работы скрывала потолок, создавая впечатление, будто мы пируем в брюхе некоего гигантского зверя. Под ней висели гирлянды из стекла и полудрагоценных камней, прельщая взор своим замысловатым устройством. При более близком рассмотрении оказалось, что каждая третья из них — это поднос с дурью, обернутый в яркую цветную бумагу. Пол устилали искрящиеся горки искусственного снега — изобретательное подражание подлиннику. В центре зала высилась десятифутовая ледяная скульптура Шакры, чья распростертая длань благословляла собравшихся под ней кутил. Сердцевину скульптуры заполнял некий тягучий свет, который растекался по всему помещению, отражаясь от украшений и укутывая гостей блестящей цветной радугой.

Если Беконфилд и был разорен, то по размаху торжества сказать об этом было никак нельзя.

Богатые наряды гостей, наполнявших зал глухим гудением праздника и веселья, соперничали с убранством зала. Рядом со мной приземистый толстячок с дряблой кожей, в роскошном платье из павлиньих перьев энергично жестикулировал перед субтильным молодым человеком в узких кожаных панталонах, расшитых золотом. Слева от меня дама средних лет, которая, пожалуй, имела бы приятную внешность, если бы не пыталась с таким старанием выдать себя за молодку, носила колье с изумрудом, размером с детский кулачок.

Ко мне подошла служанка, невероятно обаятельная в своем серебряном платье, которое выдавало больше, чем прятало. На ее подносе стояли бокалы с шампанским и пузырьки амброзии, которые я продал герцогу в день его дуэли. Оба угощения дополнялись недвусмысленным взглядом, который ясно давал понять, что вы можете выбрать еще и третье. Взяв бокал шипучки, я отклонил все остальное, и обольстительница двинулась дальше. Шампанское было высшего класса, как и следовало ожидать.

Дама в колье пододвинулась ближе, нежно разглядывая меня, словно сука во время течки. Похоже, в мужчинах она разбиралась не лучше, чем в драгоценностях. Вблизи она выглядела как особа, которую лучше всего рассматривать на расстоянии.

— Просто не верится, что мне так повезло, — начала она.

— Ты что, помешалась? Я же отымел тебя в прошлом году на весеннем приеме у лорда Аддингтона! Мы убежали за его пагоду, и я имел тебя сзади. Ты сказала, что лучше меня у тебя никого не было!

Ее лицо побледнело. Она определенно не нашла мою историю совершенно неправдоподобной. Пробормотав какое-то оправдание, она поспешила удалиться, оставив меня созерцать торжества наедине. Когда служанка с шампанским проходила мимо в другой раз, я, пользуясь случаем, разжился вторым бокалом.

Беконфилд стоял напротив статуи Шакры, как и приличествовало его положению хозяина и важной особы. Взмахом руки он подозвал меня к себе, как будто только теперь заметил мое присутствие, хотя на самом деле наблюдал за мной с того момента, как я вошел.

Вблизи свет ослеплял, яркий оранжево-желтый поток размывал детали. Клинок крепко обнимал рукой восхитительную мирадку, улыбаясь мне так, словно мы только что обменялись шуткой. Будто и не было никаких причин омрачать завязавшуюся между нами дружбу смертью своих товарищей от моей руки.

— Дорогая, вот тот человек, о котором я тебе говорил.

Он не потрудился меня представить.

— Приятно познакомиться, — ответил я, не сводя глаз с Беконфилда. — Грандиозная вечеринка. Должно быть, пришлось выложить пару серебреников.

Беконфилд наклонился ко мне, проливая шампанское через край бокала.

— Что такое деньги?

— Ничто, если они у вас водятся. Но проснешься утром без гроша и начинаешь пересчитывать крошки.

Герцог залпом допил шампанское.

— Должен признаться, меня удивило ваше намерение присоединиться к нам. Не думал, что вас интересуют балаганы подобного сорта. — Его рука скользнула вниз по шее девушки, которая продолжала при этом выказывать благоговейное послушание.

— Не мог позволить себе испортить вечер, не принеся вам своих поздравлений по случаю праздника.

— Среднезимье — мой самый любимый праздник. Обещание обновления и перемен, прошлый год предан забвению, новый — еще впереди.

— Только если смотреть на него с такой точки зрения.

— А как смотрите на него вы?

— По мне, так это просто повод отвлечься от холода, — ответил я.

Клинок посуровел.

— В этом году холода наступили рано.

— О да.

Дама Беконфилда прервала молчание:

— Вы приняли на себя какие-нибудь обязательства на будущий год?

— Обязуюсь дотянуть до следующего Среднезимья, — ответил я.

— Звучит как-то не слишком требовательно.

— Некоторые из нас будут испытывать с этим трудности.

Я воспользовался приходом нового гостя в качестве возможности удалиться.

— Полагаю, всецело занимать внимание нашего хозяина было бы неучтиво с моей стороны, — сказал я. — И боюсь, мне необходимо разыскать комнату для грима. — Отвесив поклон Беконфилду и его шлюхе, я направился к выходу.

Стражник, приросший к главной лестнице, явно не испытывал особого восторга оттого, что занимал пост на расстоянии четырех комнат от начинавшейся оргии. Я зашагал к нему, сжимая бедра.

— Скажи-ка, братец, как мне пройти в уборную? А то я того и гляди обмочу штаны.

Пока страж порядка решал, что для него важнее, охрана особняка или забота о гостях хозяина, я прошмыгнул мимо него. Услышав за спиной запоздалое ворчание, выражавшее его согласие, я свернул в боковой коридор и направился к служебному входу.

Проникнуть на территорию имения Кендрик мог без особых трудностей, поскольку все оборонительные укрепления особняка состояли из газонов да цветников на двенадцати акрах земли, окруженных живой изгородью. И я даже представить не мог, чтобы у него возникли сложности с замком, хотя бы и новейшей модели. Однако я слишком долго занимался этим делом, чтобы упустить подходящий случай оказать помощь. Отодвинув засов и подняв нижнюю задвижку, я вернулся назад тем же путем, которым пришел.

Вечеринка была в полном разгаре, атмосфера непринужденной беседы быстро отступала перед разгулом вакханалии. Над сборищем гостей стелились разноцветные облака дыма, сугробы прежде безукоризненно чистого искусственного снега теперь рассыпались по всему полу. Запасы дури на подвесных подносах заметно истощились, утратив вид рога наркотического изобилия, который они еще недавно являли. В дальнем углу толстяк развлекался с одной из служанок, занимаясь с ней тем, что в благовоспитанном обществе вызвало бы осуждение. Волшебный свет, льющийся из статуи Шакры, сменился с ярко-оранжевого на бледно-фиолетовый, от которого все действо казалось злонравным и иллюзорным.

Не знаю, что дернуло меня завести разговор с Брайтфеллоу, ведь наши с ним предыдущие встречи не были настолько приятными, чтобы служить основанием для продолжения знакомства. Когда в начале вечера я заметил, как маг вошел в зал, то побоялся, что он сам прилипнет ко мне и придется провести всю ночь, обмениваясь колкостями. Однако Брайтфеллоу, усевшись в другом конце зала, не пропускал ни одного бокала с выпивкой, который проносили мимо, сдабривая угощение частыми глотками из собственной карманной фляжки.

Все на свете говорило за то, чтобы оставить его в покое. Если Кендрик проник внутрь и если магия Селии дала правильный результат, не имело ни малейшего смысла пытаться его разговорить, тем более что Брайтфеллоу оказался не из пугливых. Возможно, мною просто руководил врожденный инстинкт находить приключения на свою голову. А может быть, мне просто хотелось убить время.

Но, по правде говоря, я думаю, что был рад возможности дать ему пару увесистых пинков под зад теперь, когда он лежал на полу. Он был таким человеком, которого легко ненавидеть, он словно культивировал это чувство. Не стоит воспитывать в себе ненависть к тому, с кем намерен сразиться, личная неприязнь кружит голову, правда, самообладание никогда не было моим коньком. Я подумал о детях, о Криспине — и сам не заметил, как подошел к Брайтфеллоу.

Он поднял взгляд, когда моя тень легла у его тела, и попытался разглядеть меня в калейдоскопе огней, мерцавших за моей спиной. За время нашего короткого знакомства я еще не видел Брайтфеллоу трезвым, но оказалось, что мне еще не доводилось видеть его и по-настоящему пьяным. Я с удивлением открыл, что Брайтфеллоу был человеком такого сорта, которому требуется пропустить пару глотков, чтобы прожить день, человеком, который добирается до нужной кондиции, лишь когда кровь в его жилах достигает нескольких градусов крепости.

Сомнений в том, что он сильно пьян, не было никаких — старательные усилия достичь состояния бесчувствия принесли результат. Глаза — ярко-красные угольки, окруженные опухшей плотью, по покатому лбу и свинячьему носу стекали градины пота. Вначале ему удалось кое-что в духе своей привычной бравады: злобная ухмылка Брайтфеллоу внушила мне впечатление подлинно адской ненависти. Но вскоре она исчезла, утонув в потоках спиртного, до которого дорвался маг, и его голова снова упала на пол.

— Долгая ночь? — спросил я, присаживаясь рядом с ним.

Попытка Брайтфеллоу приподняться не имела большого успеха, зато пары зловония пробились сквозь ароматы духов, которыми он щедро умастил свою одежду.

— Какого рожна тебе надо? — огрызнулся он, продавливая каждый слог сквозь непослушный рот.

— Ты сегодня такой милый, что я подумал пригласить тебя на танец.

Последнюю шутку он оставил без внимания. Да и вообще, похоже, он едва ее понял.

Я пригубил шампанского. Это был мой четвертый или пятый бокал за вечер, и шипучие газы уже начинали вызывать расстройство желудка.

— Настоящая свора ненавистных подонков, правда? Подумать только: сегодня тут блистает половина знати Ригуса. Я бы сказал, что им не хватает религиозного благочестия, но мне сдается, что это первосвященник уснул там, в чаше для пунша.

На самом деле первосвященник уснул не в чаше для пунша — он уснул рядом с чашей для пунша, просто то, как о нем сказал я, звучало лучше.

— В гробу я хотел их всех видеть, — ответил Брайтфеллоу, и я почти вздрогнул от злобы, которой дышали его слова. — Я бы сам положил их туда.

— Клинок получил бы отпускной билет?

— Нет, если бы их раздавал я.

— Тогда какой смысл был в этой затее? Когда она завершится провалом, она обернется крахом для вас обоих.

— Ты знаешь, почему делаешь то, что ты делаешь?

— Обычно я рискую, полагаясь на догадку.

Последовала долгая пауза, настолько долгая, что я было подумал, что маг вошел в ступор. Наконец, после немалых усилий, Брайтфеллоу раскрыл глаза и уставился на меня.

— Ты был агентом, — сказал он. — А теперь нет.

— Был.

— Это был твой собственный выбор?

— В каком-то смысле.

— Почему ты это сделал?

— Женщина.

— Очень хороший ответ, — похвалил он и повернулся спиной к толпе. — Я не думал, что все зайдет так далеко. Я этого не хотел.

Жалость Брайтфеллоу к самому себе вновь разожгла во мне пламя ненависти.

— Не принимай меня за священника. Мне не нужна твоя исповедь, и я не продаю отпущение грехов. Ты сам вырыл себе яму, теперь оставайся там, — огрызнулся я, но грубость не возымела действия, Брайтфеллоу даже не взглянул на меня. — Позже я брошу туда и Клинка, чтобы тебе не было одиноко.

Мне казалось, я выразился достаточно жестко и надеялся, что это расшевелит его. Однако, когда Брайтфеллоу заговорил, его голос звучал спокойно, в нем не слышалось гнева — лишь уверенность и тоска.

— Чертов ты идиот, — сказал он.

Я взял с ближайшего подноса сигарету цветной сон-травы.

— Возможно, в этом ты прав, — согласился я.

Больше маг ничего не сказал, я встал и растворился на заднем плане. После того как шампанское в моем бокале закончилось, к спиртному я не прикасался.

Мне хорошо было видно Клинка в окружении своей свиты. Они пили, курили и иногда громко смеялись. Я только удивлялся неиссякаемому запасу его корешей. Всего два дня назад я пришил четверых из них, но герцогу не составило никакого труда найти им замену, да и, судя по всему, смерть бывших друзей не легла тяжким грузом на его душу. Время от времени герцог бросал на меня угрожающий, по его мнению, взгляд, но, получив уроки устрашения у таких мастеров, как Лин Чи, я не испытывал страха.

Доктор к тому времени уже находился в особняке. Ночь становилась все глуше, и мои первоначальные опасения уступили место общему презрению, которое я испытывал к сливкам общества, отупелым сибаритам, даже простейшие радости которых были поддельными и пустыми. Перспектива полапать кого-нибудь из служанок меня не прельщала, так что я просто сидел в одиночестве, беспокойно размышляя о том, что произойдет, если я переоценил Кендрика, или результаты волшебства Селии были неверными, или если моих «сверхъестественных» дарований не хватит для решения этой задачки.

Все случилось совершенно внезапно. Одна из служанок уронила поднос и вскоре последовала за ним, в рыданиях скорчившись на полу. Девушка явно несколько несвоевременно приложилась к запасам хозяина. По чистому совпадению следующим был стоявший рядом с ней молоденький хлыщ, который опустился на колени и отравил воздух рвотой. Словно цепная реакция, бунт плоти передался толпе, группки охваченных тошнотой людей забегали по всему залу, держась за животы, в поисках подходящего места, чтобы изрыгнуть восставшую желчь.

Каждый дурак сумел бы разбавить амброзию чем-то убийственным для человека, добавив туда лепестков злобы или несколько капель молока вдовицы, но смешать снадобье с чем-нибудь несмертельным намного сложнее. И естественно, ничего этого не произошло бы, ограничься Беконфилд первой партией амброзии, которую я ему продал, и не потребуй он больше для вечеринки. Но я принес, и он взял, и случилось то, что случилось. Что бы там ни думал Клинок, я пришел не для переговоров и не для новой встречи наедине. Герцог мало подходил на роль партнера для тренировки, да и к чему тащиться в такую даль только затем, чтобы сказать человеку, что ты ненавидишь его.

Я пришел увидеть своими глазами, что время, которое я потратил, бросая по три крупинки материнского проклятия в каждый пузырек амброзии из второй партии, проданной герцогу в день нашей встречи в садах, не прошло даром. В конце концов, я обещал Доктору отвлечь внимание гостей.

Пришло самое время уносить ноги, пока герцог не заподозрил связь между мной и поветрием, косившим его гостей. По крайней мере, я мог спокойно отправляться на покой, утешаясь тем, что приложил руку к тому, чтобы празднование Среднезимья, вероятно последнее в жизни Клинка, запомнилось надолго.

Я вышел через парадную дверь и отправился в обратный путь к дому. И если Кендрик не найдет способа проникнуть в кабинет Беконфилда в то время, как все сборище вечеринки страдает безжалостной рвотой, значит, его репутация чертовски далека от того, чтобы называться заслуженной. Я вынул из кармана косячок с травкой, зажал сигарету губами и, несмотря на снег, прикурил. В целом вечер выдался замечательный, все прошло как по маслу.

И однако домой я шел в тревожном молчании и не знал, почему не могу избавиться от гнетущего ощущения, что мое расследование движется в ложном направлении.

42

Утром следующего дня я плотно укутался и отправился на встречу с Доктором. Несмотря на снежную бурю, ноги несли меня вперед с такой легкостью, какой я не замечал уже многие дни. Если только вор не завалил все дело, я мог бы теперь снять с себя приговор Старца, имея в запасе еще целый день, и этого мне было достаточно, чтобы на несколько минут позабыть про снег.

Войдя в трактир «Подвиг Дэва», я занял последнюю кабинку и заказал чашку кофе. Доктор явился через несколько минут, стряхивая лед со своего толстого зимнего пальто. Он занял место напротив меня и передал мне под столом пачку бумаг.

— Из тайника в ложном днище стола, а дротик в ловушке был покрыт ядом болотного угря.

— Надеюсь, задача оказалась достаточно трудной, чтобы доставить вам удовольствие, — ответил я.

Доктор молчал, и я принялся просматривать бумаги, которые он передал мне. Майри, быть может, и вероломная шлюха, но ее источники были надежны. В первой половине пачки оказались учетные книги Клинка, и мне даже не требовался счетовод, чтобы понять, что лорд Беконфилд был в долгах, как в шелках.

Эти книги, однако, не представляли особого интереса. Вместе с ними в пачке имелась переписка Беконфилда с рядом личностей, которые были известны мне как агенты по шпионажу, состоящие на службе при разных иностранных посольствах. Перед тем как приняться за убийство детей, Веселый Клинок, похоже, пытался совершить государственную измену. Мирадин, Нестрия, даже проклятый Дрен. На континенте не было государства, которому подлый Беконфилд не попытался продать свою душу. Впрочем, его старания не увенчались особым успехом. Как и всякий любитель в области шпионажа, герцог принимал слухи за достоверные сведения. По сути, в письмах содержался не более чем вежливый отказ различных чиновников нижнего ранга воспользоваться услугами Беконфилда. Его некомпетентность, разумеется, не послужила бы ему оправданием перед судом, а попытка герцога, к тому же наделенного титулом пэра, установить связь с иностранным эмиссаром грозила ему обвинением.

Бумаги, конечно, представляли определенную важность, только они не были связаны напрямую с убийствами, и я понимал, что для Старца этого будет мало, особенно когда он имел на меня зуб. Сердце в моей груди билось в ускоренном темпе, и я прикладывал все усилия, чтобы успокоить его.

— Это все, что там было? — спросил я.

С того момента, как Кендрик уселся передо мной, я чувствовал в нем некое раздражение, так разительно отличавшее его настроение от того дружелюбия, которое Доктор проявлял при нашей первой встрече. Теперь оно достигло своего апогея, простой вопрос вызвал к жизни кривую мину, что так не шла его улыбчивому лицу.

— Нет, это не все. Это еще далеко не все.

Под столом Доктор передал мне пакет, обернутый в хозяйственную бумагу.

Я развязал шнурок, и предмет из свертка выкатился мне на ладони.

Если бы я увидел его на полке или под стеклом, предмет не показался бы мне чем-то особенным — обычная раскрытая бритва, какую можно купить в любой угловой лавке города, заточенный кусок стали, вкладывающийся в медную рукоятку. Но, держа ее в руках, я мог бы безошибочно сказать, для чего была предназначена эта вещь. Едва я прикоснулся к металлу, как едкая горечь подкатила мне к горлу и все внутри меня словно перевернулось. Жуткие вещи делались этим орудием, содеянная им мерзость запятнала самую его сущность. Его связь с пустотой пробивалась в нашу реальность, опережая воспоминания о совершенных им богохульствах. Мне не нужно было быть скрайером, чтобы увидеть это, и не требовалось обладать особо обостренным чутьем. Я ощущал это своим нутром, чувствовал душой. Снова завернув бритву в бумагу, я бросил ее в свою сумку.

Доктор испытал те же самые чувства и, судя по его виду, был от этого не в восторге.

— Вы ничего не сказали об этом.

— Я и сам ничего не знал.

Доктор поднялся из-за стола.

— Деньги пришлете моему агенту и больше не беспокойте меня. Я не люблю работать в кромешной тьме.

— Самый дерьмовый способ провести время, — согласился я.

Доктор ушел, а я посидел еще немного. Кендрик не был моим идеалом, и я ни за что не нанял бы его в другой раз, даже если бы он согласился на мое предложение, однако я не мог не заметить, что в последнее время убедил многих людей прекратить общаться со мной.

Но теперь я получил то, что мне было нужно. Старец просто не смог бы проигнорировать жертвенный инструмент, с помощью которого Беконфилд разделался с тремя детьми.

Через двадцать минут я вернулся в «Пьяного графа». Отлучка заняла у меня не более часа. Я громко поприветствовал всех, выражая радость успеха и рассчитывая услышать с галерки ответные возгласы одобрения. Я знал, что Аделина ушла за покупками, но ожидал, что Воробей и мой партнер окажутся рядом, чтобы разделить мой успех.

Однако мальчика нигде не было видно, что до Адольфуса, то мой друг сидел у огня, с понурым видом и полоской бумаги в руке. Он молча передал мне записку, и я догадался о ее содержании, даже не раскрывая ее.

Мальчишка у меня.

Ничего не предпринимай, пока я не свяжусь с тобой.

Смяв в кулаке бумагу, я проклял себя за глупость.

43

Сидя в углу, мы с Адольфусом обдумывали наши действия, когда Аделина вернулась, дородная и румяная, в предвкушении праздничного ужина, приготовлением которого собиралась заняться. Если бы дело касалось только меня, то мне, наверное, удалось бы ее обмануть, но невозможно делить одно ложе с мужчиной в течение десяти лет, не научившись при этом хотя бы немного распознавать его настроение. К тому же Адольфус не большой мастер на хитрость.

— Что случилось?

Мы с Адольфусом обменялись тем взглядом, который предваряет сообщение плохих новостей, но никто из нас ничего не сказал.

Аделина посмотрела на меня с таким выражением, которому позавидовал бы и самый строгий судья.

— Где Воробей?

Подо мной словно разверзлась твердь, и я будто провалился сквозь землю. Я попытался солгать.

— Я отправил его в Гнездо с поручением.

— Ты не говорил давеча, что собираешься сегодня навестить Журавля.

— Я же не говорю тебе каждый раз, когда собираюсь опорожнить кишки, хотя ночная ваза у меня не застаивается без дела.

В одно мгновение, намного быстрее, чем я мог бы ожидать от нее, Аделина подлетела ко мне. Ее голос звучал громче обычного, но уверенно.

— Прекрати врать. Я не дура. Где мальчик?

Я тяжело сглотнул и кивнул Адольфусу. Вынув записку из заднего кармана, он протянул ее Аделине.

Не знаю точно, что я думал услышать в ответ, какой реакции от нее ожидал. Несмотря на низкий голос и мягкость натуры, несмотря на то что она позволяла Адольфусу разыгрывать из себя тирана, Аделина вовсе не была слабым полом. Но тогда я еще и представить не мог, что значило для женщины, долгое время лишенной детей, появление Воробья в ее доме.

Она прочитала послание, хмурое выражение лица не изменилось. Затем она снова перевела на меня свой взгляд, полный сомнения и недоверия.

— Как это могло случиться? — спросила она. В ней еще не было гнева — только недоумение.

— Должно быть, он увязался следом за мной, когда я уходил утром. Однажды он уже так сделал, но я думал, что проучил его. Не знаю наверняка, я его не видел.

Крепко сжав пальцы, она ударила меня по лицу.

— Ты глупый, глупый дурак, — Аделина вновь замахнулась, но бессильно опустила руку. — Глупый дурак.

Я стерпел.

— Поклянись, что ты его найдешь.

— Я сделаю все, что в моих силах.

Аделина закачала головой и схватила меня за воротник куртки, ее глаза были широко раскрыты и излучали ярость.

— Нет! Поклянись мне, поклянись, что ты приведешь его домой целым и невредимым.

Мое горло до того пересохло, что каждое слово давалось с трудом.

— Я клянусь, — сказал я.

По своему обыкновению, я стараюсь не обещать того, чего не могу исполнить. И я пожалел, что сказал, пожалел, что не мог взять слова назад.

Аделина отошла от меня и, потеряв самообладание, рухнула в объятия Адольфуса. Муж нежно похлопал ее по спине. Пора было действовать.

— Вернусь через час, — объявил я, направляясь к выходу.

— Ты же не… — Адольфус не закончил фразу.

— Пока нет. Сперва нужно кое-что сделать.

Убийство пэра без санкции властей могло мне лишь навредить. Я должен был увидеть Старца.

44

Я распахнул двери Черного дома с такой уверенностью, как будто все еще был привилегированным агентом на государственной службе, а не каким-нибудь второразрядным толкачом дури. Должно быть, мое лицо в тот момент имело вполне достойное выражение, поскольку стражник на входе пропустил меня, не чиня никаких препятствий. Оттуда я твердым шагом углубился в лабиринт коридоров, нисколько не удивляясь тому, что до сих пор не позабыл дорогу.

Канцелярия Старца располагалась глубоко в центре здания, в самом сердце паутины скучных кабинетов и блеклых ковровых дорожек. Я вошел без стука, но он каким-то образом узнал о моем прибытии и вальяжно сидел в своем кресле, всецело владея пространством занимаемого им кабинета. На деревянном рабочем столе не было ни бумаг, ни книг, ни глупых безделиц, единственным его украшением служила маленькая чашка с жесткими леденцами.

— На день раньше, — сказал я, усаживаясь перед ним и бросая на стол сверток бумаг.

Пакет с глухим стуком опустился на деревянную поверхность. Старец посмотрел на меня, затем на досье и снова взглянул на меня. Взяв сверток бумаг со стола, он поудобнее устроился в кресле и принялся рассматривать бумаги с мучительной медлительностью. Наконец Старец положил бумаги на стол.

— Бумаги сулят занимательное чтение, но тем не менее, к сожалению, это не та информация, которую я велел тебе добыть. И, ради своего спасения, я, конечно, надеюсь, что это не все, с чем ты пожаловал.

Бритва лежала в моей заплечной суме. Все, что от меня требовалось, — это выложить ее на стол и уйти, свободным и чистым, по крайней мере до следующего раза, когда Черному дому от меня опять что-нибудь понадобится. Лезвие буквально дышало пустотой, улика была так же надежна, как подписанное признание. Однако я не спешил открывать все карты, пока Воробей находился в руках убийцы. Один беспризорник ничего не значил для Старца, за жизнь пацана он не дал бы и обломка ногтя с ноги.

И утекло бы немало воды, прежде чем Клинок исчез бы в лабиринте Черного дома, чтобы уже никогда не выйти оттуда. Начав преследования Беконфилда, стражам порядка пришлось бы соблюдать требования закона, что означало бы бесконечные повестки в суд и недельные судебные проволочки, и я просто не мог представить, чтобы герцог сохранял жизнь Воробья в течение всего этого времени. Естественно, можно было предположить, что Старец приложил бы усилия, чтобы покончить с Беконфилдом, но в этом я сомневался. Более вероятно то, что старик, используя предоставленные мною улики, загнал бы герцога в угол, а затем вышвырнул бы его обратно на улицу прислужником Черного дома. Сидя под колпаком Старца, герцог стоил дороже, чем болтаясь на виселице.

У меня имелась единственная возможность вернуть мальчика еще живым: я должен был держать нити правления в своих руках. Значит, мне следовало играть тонко, выложить Старцу достаточно оснований, чтобы получить добро на убийство герцога, не высовываясь при этом чересчур далеко, дабы не позволять Старцу перехватить у меня инициативу. Взяв конфету из чашки, я медленно развернул обертку и закинул леденец себе в рот.

— Разумеется, это только мотив. Полагаю, Гискард уже рассказал вам о связи Клинка с операцией «Вторжение». — Неожиданное желание агента оказать помощь всегда дурно пахло, но только теперь, сидя за столом его шефа, я решился озвучить свои подозрения. Я словно выстрелил в темноту и был вознагражден вздохом удивления, пробившим безупречную выдержку Старца. — После неудачных попыток найти покупателей его преступных услуг, Веселый Клинок перешел к плану «Б». Некто, возможно Брайтфеллоу, нанял киренца, чтобы похитить первого ребенка. Когда из этого ничего не вышло, они пустили киренца в расход и взяли дело в свои руки. Могу продолжить, если вам это интересно. Я знаю, что вы давно не занимались настоящим расследованием.

Лицо Старца приняло прежнее добродушно-пустое выражение. Затем старик покачал головой, опечаленный плохой новостью, которую он приготовился мне сообщить.

— Недостаточно. Мягко говоря, недостаточно. Возможно, это моя вина. Возможно, мне не удалось заинтересовать тебя в должной мере. Наверное, мне следовало послать кого-нибудь в твой трактир, нанести твоим друзьям приятный визит.

Не придавая большого значения его словам, я пропустил их мимо ушей.

— Быть может, этого мало для ордера на арест, но вполне достаточно, чтобы мы с вами были уверены.

— Что ты предлагаешь?

— Я займусь этим делом. Неофициально.

Старец неодобрительно забарабанил пальцами по столу.

— Слишком много крови и слишком много шума. На что все это будет похоже?

— Вы — Особый отдел. Все будет выглядеть так, как вы это назовете. Не притворяйтесь, будто вы не хотите захомутать человека из знати, да еще и приятеля самого кронпринца. Я оказываю вам услугу, и вы это знаете. — Я наклонился немного вперед через стол, сократив расстояние между нами. — Если только вы не хотите подождать, пока Беконфилд и его жалкий колдун не доведут ритуал до конца.

Глаза Старца были темны, как летний вечер.

— Ты предлагаешь принять тебя снова на королевскую службу?

Я понимал, что Старец пытается поймать меня на живца, но черт меня подери, если я сам не хотел заглотить наживку.

— Исключительное предложение. У меня состоится беседа с лордом Беконфилдом, и завтра, когда вы проснетесь, у вас будет одной проблемой меньше.

— А почему ты так рвешься взять на себя ответственность за смерть доброго герцога?

— Я легко до него доберусь, а вам не все ли равно? Дело будет выполнено.

Сцепив руки перед лицом, старик сделал вид, что серьезно размышляет. Спустя пятнадцать секунд умиротворяющего молчания он провел ладонями по лицу и откинулся на спинку своего кресла.

— Несчастные случаи не исключены, — изрек Старец.

Я поднялся и прошел к выходу, но, открывая дверь, обернулся.

— Вам следует знать, что потребуется некоторая зачистка. Все пройдет быстро, но будет немного шумно.

— Как ты только что сказал сам: мы — Особый отдел.

— Когда я соберусь прикончить вас, то будет тихо, как на кладбище.

Старик сконфуженно ухмыльнулся, раздосадованный моим недостойным поведением.

— Ну и характер! Ты ни за что не доживешь до моих лет, если не научишься хоть немного радоваться жизни.

Я ничего не ответил, просто закрыл дверь с другой стороны безликого кабинета с бессердечным человеком, который обитал в нем.

45

Потом был обратный путь в «Графа», полуходьба-полубег по глубоким снежным сугробам высотой до колен. Меня преследовал постоянный холод. Я помнил лишь один короткий просвет, когда было чистое небо и с него не валился лед, но и то смутно.

Когда я вернулся домой, наш трактир был закрыт на всю ночь: при такой-то погоде мы не ждали наплыва клиентов. Главный зал пустовал. Адольфус, по всей видимости, оставался в дальней комнате, утешая жену. У меня не было времени его искать. Я не планировал нападать на Клинка до наступления ночи, но должен был использовать каждую минуту оставшегося времени, чтобы подготовиться к встрече.

Поднявшись к себе в комнату, я обнаружил на прикроватном столике небольшой конверт. Адольфус нацарапал на нем короткую запись: «Пока тебя не было, приходил посыльный от Гренвальда». При иных обстоятельствах я непременно бы посмеялся. Подумать только, впервые за всю свою никчемную жизнь мой бывший командир сделал для меня что-то действительно важное, но было уже слишком поздно, чтобы его подвиг принес какую-то пользу. Я проигнорировал письмо и взялся за более неотложные дела.

Достав из-под кровати сундук, я вынул оттуда бурый сверток, затем сел за стол и начал разворачивать бумагу. Два часа ушло на самозабвенное выполнение опасных и трудоемких операций, необходимых для того, чтобы привести оснащение в боевую готовность. Вооружившись парой метательных ножей и шнурком тонкой веревки, я сунул в карман жестянку черной маскировочной краски и спустился вниз.

Я так сосредоточился на своей задаче, что едва не столкнулся с Адольфусом, который стоял у подножия лестницы, почти невидимый благодаря тусклому свету и собственной сверхъестественной неподвижности. Под тяжелым пальто подранные кожаные доспехи в заклепках жестко натянулись на его массивной груди, и он откопал где-то свой стальной шлем-котелок, с вмятинами и зазубринами, оставленными пятью годами военной службы. Помимо боевого одеяния Адольфус запасся еще и оружием: на поясе висели два коротких клинка, за спиной болтался на ремне боевой топор.

— Какого черта ты все это нацепил? — удивленно спросил я.

Неистовство в его глазах не оставляло ни малейшего сомнения в том, что выбор одежды был сделан моим товарищем вполне обдуманно.

— Уж не думал ли ты, что пойдешь один? Это не первый наш с тобой бой. Я, как всегда, буду прикрывать тебя с тыла.

Может, мой друг был пьян? Я принюхался к его дыханию — явно трезв.

— У меня нет времени на разговоры. Присмотри за Аделиной, я через несколько часов вернусь.

— Воробей — мой сын, — произнес он без всякого пафоса и преувеличений. — Я не стану сидеть в тепле у огня, пока его жизнь в опасности.

Избавь нас Хранитель Клятвы от бессмысленного благородства.

— Я ценю твое предложение, но в твоей помощи не нуждаюсь.

Я попытался протиснуться между ним и стенкой, но Адольфус одной пятерней схватил меня за ворот и припер к лестничной балюстраде.

— Это не предложение, — сказал он.

Его некогда черную копну волос теперь густо покрыли седые пряди. Рябое лицо отяжелело. Неужели и я был таким же старым? Неужели и я имел теперь настолько же глупый вид: по-хулигански задранный воротник, до отказа набитые сталью карманы, мужчина среднего возраста, играющий в забавы юношества?

Не было никакой пользы от размышлений такого рода. Я нужен был Воробью. О кризисе возраста я смогу подумать часов через шесть, если мне суждено остаться в живых.

Опустив руку Адольфуса, я поднялся на ступень выше, чтобы получить больше места для маневра.

— Ты ожирел. Всегда был крупным, но теперь ожирел. Ты медлителен и не можешь двигаться незаметно, и ты больше не способен убить человека, это качество ты утратил. Во всяком случае, не способен сделать это так, как сделаю я. И я сомневаюсь, что ты когда-либо вообще был способен на это. У меня нет времени утешать твое самолюбие. С каждой потраченной на тебя секундой мальчик становится ближе к смерти. Дай мне пройти.

На мгновение мне показалось, что я немного перестарался и гигант сейчас оторвет мне башку. Но затем он уткнулся глазами в пол, и вся его сила и решительность словно вытекли из него, как сквозь дыру в днище сосуда. Адольфус отошел в сторону, позвякивая своей коллекцией вооружения.

— Присмотри за Аделиной, — сказал я на прощание. — Вернусь через час или два.

Расчет времени был, разумеется, более чем приблизительный, но говорить об этом не имело никакого смысла. Я вышел в ночные сумерки.

46

Я присел за кустом в двадцати ярдах от задних ворот имения лорда Беконфилда. Покрыл кожу черной маскировочной краской. Кусок веревки в моих руках мерцал в свете луны. Я пытался придумать какой-нибудь способ сохранить Дункану жизнь. Мне не хотелось, чтобы он умирал, но до сих пор ничего не приходило на ум.

Я не мог просто лишить его чувств. Этот трюк работает не так, как думают большинство людей. Один молниеносный удар по кумполу — и ваша жертва просыпается через час с тупой головной болью. В половине случаев она движется, и в результате ваш кулак не попадает в нужное место, а вы остаетесь стоять дурак дураком. Если же вы вырубаете жертву с первого удара, то она, вероятнее всего, очухается в самый неподходящий для вас момент и создаст трудности. Но если так и останется лежать, то это обычно означает, что мозг поврежден и человек до конца своих дней будет ходить под себя, что, готов спорить, ничуть не лучше, чем лежать в могиле.

Все это было слишком рискованно. Даже если бы прошло чисто и гладко, операция обещала стать самой рискованной в моей жизни.

И я поклялся Аделине.

Ночь наступала, неумолимо приближая тот миг, когда лорд Беконфилд мог бы решить, что лучшим выходом из положения будет скормить Воробья чудовищному питомцу мага Брайтфеллоу. Лежащая в моей сумке взрывчатка давала мне шанс на успех, но только в том случае, если никто не увидит, как я устанавливаю взрывное устройство. Я проклял судьбу за то, что улыбчивый стражник тарасаинец оказался на моем пути вместо того, чтобы попивать у огня свой виски, но я ничего уже не мог с этим поделать.

На мгновение я закрыл глаза.

Затем я поднялся, камешек ударил о внешнюю стену, привлекая внимание ничего не подозревающего караульного. Десять ярдов, пять ярдов — и вот я уже стоял за его спиной, и петля крепко затянулась на его шее.

Гаррота — тихое средство, но медленное, и Дункану понадобилось много времени, чтобы испустить дух. Сначала он пытался уцепиться за шнурок, пальцы отчаянно царапали опухшую глотку. Спустя некоторое время его руки беспомощно свесились по бокам, и он прекратил сопротивление. Я продолжал тянуть до тех пор, пока его кожа не посинела, и ноги не взбрыкнули в последнем приступе судорог. Затем я уложил его на землю, позади стены, где никто не смог бы его увидеть.

Прости, Дункан. Мне очень жаль, что так вышло.

Я потушил фонарь над воротами. Стражники должны были скоро заметить отсутствие огня. Я надеялся, что убийством друга выиграл достаточно времени.

Я крадучись обогнул периметр, устанавливая взрывчатку там, где мне было нужно. Никто не заметил меня. Охрана несла службу небрежно. Беконфилд, наверное, был просто глуп, раз не ждал моего появления. По крайней мере, я на это надеялся.

Как только все было готово, я вернулся к заднему входу и отомкнул замок, возможно, не так мастерски, как сделал бы это Доктор, но без каких-либо затруднений. Проникнув внутрь, я начал осторожно продвигаться вперед, прижимаясь спиной к стене и отсчитывая секунды в уме. Я останавливался при каждом звуке. Охрана особняка неслась на удивление беспечно — никаких патрулей, ни поста возле лестницы.

Когда я открыл дверь в кабинет Клинка, его хозяин стоял перед широким окном позади письменного стола, потягивая ликер из пузатого бокала и наблюдая за тем, как падает снег. Герцог обернулся с завидной реакцией. В тот миг, когда Беконфилд узнал меня, он пришел в неподдельное изумление. Потом улыбка растеклась по его лицу, герцог залпом прикончил остатки спиртного и поставил бокал на стол.

— Это уже второй раз, когда вы врываетесь в мой кабинет без приглашения, — сказал он.

Я закрыл за собой дверь.

— Только первый. Вчера я посылал сюда своего человека.

— Разве друзья так поступают? Воспользоваться гостеприимством, чтобы выкрасть личную корреспонденцию?

— Мы не друзья.

Он принял чуть оскорбленный вид.

— Да, полагаю, мы не друзья. Это только стечение обстоятельств. Думаю, если бы дела приняли иной оборот, вы узнали бы во мне разумного человека. И даже любезного.

Две с половиной минуты.

— Я так не думаю. Вы, аристократы, голубая кровь, слишком неискренни, чтобы быть в моем вкусе. В душе я существо простое.

— Именно. Открытый и прямолинейный. Я дал бы вам именно такое определение.

Мы оба ждали, кто из нас первым сбросит маску любезности. Тем временем в моей голове часы продолжали работу — три минуты.

Веселый Клинок оперся о письменный стол.

— Должен признать, — сказал он, — я удивлен тому, как вы решили вести эту игру.

— Признаюсь, это несколько прямолинейно, но ведь и выбирать мне было особо не из чего.

— Значит, вас прислал Старец? Меня поражает преданность, какую внушает к себе этот выживший из ума старикан. Ведь не он же рискует собственной жизнью, отправляя вас на самоубийство.

— Преданность тут ни при чем. Я уговорил его сам. Мне практически пришлось выкручивать ему руки. — (Проблеск удивления мелькнул на лице герцога.) — И что заставляет вас думать, что это именно я не выйду отсюда живым?

Беконфилд залился смехом.

— Никто не называет вас дилетантом, и все-таки… не стоит преувеличивать вашу доблесть.

Три с половиной минуты.

— Вы говорите это тем, кого подсылаете убить меня?

Его глаза покрылись пеленой влаги — редкое выражение сожаления.

— Это была идея Брайтфеллоу. Он с самого начала хотел, чтобы я приглядывал за вами, и как только Майри дала нам знать, что вы вынюхиваете… Я надеялся, нам удастся только запугать вас или откупиться. Должно быть, Старца вы боитесь сильнее меня.

— Насчет этого вы правы, — ответил я. — Кстати, где сейчас ваш маг?

— Об этом мне известно не больше, чем вам. Я не видел его после вечеринки. Полагаю, он предпочел смыться. Не многим достает духу ввязаться в последнюю схватку.

— Не многим, — согласился я с герцогом, принимая его за лжеца.

Меня не покидала уверенность, что колдун прячется где-то в подвале особняка, держа Воробья за горло своими грязными лапами.

Беконфилд положил руку на эфес шпаги.

— Не делайте вид, будто мы с вами совсем не похожи. Мы оба воины, дети, рожденные под крики мужчин и кровавые брызги. Между нами не может быть никакого бесчестия, уклонения от удара или прямого ответа. Поэтому я говорю с вами, как с братом. Люди, которых вы убили, мои друзья, но они не стоили и моей тени. Ни один из них. На свете еще не рождался такой человек, который мог бы сравниться со мной. Никогда, вплоть до тех далеких времен, когда первый человек взял камень и ударил второго. Я идеальная машина смерти, высший хищник, мастер старейшего и самого почетного из занятий мужчины.

— Вы это репетировали перед зеркалом?

— Выбирайте выражения.

— За свою жизнь я достаточно повидал таких, как вы. Плохие мальчики, которые взяли в руку кусок стали и решили, что это делает их мужчинами. Вы думаете, вы особенный только потому, что ваша рука чуть быстрее? Каждое утро по дороге на завтрак я прохожу мимо дюжины таких, как вы, и вся разница между ними и вами — цена вашей одежды.

— Тогда зачем вы продолжаете разговор со мной, раз я вам настолько неинтересен?

— В самом деле — зачем. — По моим расчетам, должно было пройти пять минут. Так какого черта все так затянулось? Если бы лорд Беконфилд не был одержим столь неуемной манией величия, то я уже был бы мертв. И на этот счет я не питал никаких иллюзий. — Зачем вы это сделали? Я представляю себе, как развивались события. Я только хочу узнать, что будет дальше.

— Что рассказать? Я нуждался в деньгах, и у них они были. Или я считал, что они у них есть. Я никогда не горел желанием изменять своей стране, но потом, как говорится, все бывает.

Теперь я считал секунды отчаянно.

— Меня не интересуют ваши жалкие попытки заняться шпионажем. Как вы связались с Брайтфеллоу, когда начали свои опыты с детьми?

Герцог посмотрел на меня с выражением недоуменного любопытства, и, к своему ужасу, я понял, что оно неподдельное.

— С какими детьми?

Пол под нами взорвался — и меня отбросило взрывной волной к стене.

История великих битв, пожалуй, не знает более неумелой организации армейского снабжения, чем та, от которой страдал я во время Войны. В течение пяти лет мы учились обходиться без самых простых вещей: перевязочных материалов, сапожных гвоздей, маскировочной краски. Но через два дня после взятия Донкнахта поток поставок было не остановить. Седла для погибших лошадей; доспехи новейшей конструкции, которые не знаешь, как надевать; корзины шерстяных носков, будто Война приумножила, а не сократила число наших ног. Когда я вышел в отставку, у меня набралось достаточно мелких товаров, чтобы открыть торговую лавку, и имелось в запасе еще кое-что, что редко встречалось на прилавках местных купцов, — двадцать пять фунтов черного порошка и все компоненты, необходимые для того, чтобы взорвать его.

Часть порошка я употребил, еще когда носил серую форму. Часть его ушла у меня на то, чтобы заработать себе репутацию, после того как я оставил королевскую службу. Остаток я использовал на то, чтобы познакомить Веселого Клинка с прелестями современного военного дела.

Нас разметало взрывом по противоположным концам кабинета, однако я к этому был готов и потому сумел подняться на ноги первым. Вытянув из башмака свой кинжал, я бросился к Беконфилду с такой скоростью, на какую только был способен. Герцог лежал в углу, ослабленный, но в сознании. Меня это не устраивало. Я рассчитывал, что взрыв надолго лишит его чувств, что позволило бы мне полностью его обезвредить. Повернув нож рукояткой вверх, я накинулся на него. Глаза герцога взволнованно затрепетали, однако он отреагировал с невероятной скоростью, увернувшись от удара и вцепившись пальцами в запястье моей смертоносной руки.

Он оказался сильнее, чем я думал, и я с удивлением обнаружил, что герцог был еще и борцом. Не просто искусным фехтовальщиком — о чем я, конечно же, знал, — но борцом, человеком такого сорта, который продолжает атаковать, невзирая на раны, который не отступает перед болью и шоком. Герцог обладал завидным мужеством, о чем едва ли можно было судить по его платью. Пожалуй, это качество достойно памяти, хотя и служит слабым оправданием всему остальному. Я попытался нанести короткий удар в горло, но герцог блокировал мой кулак с привычным и необыкновенным проворством.

Не знаю, чем бы закончился наш поединок, сражайся мы в открытом бою. По правде сказать, я не так уж хорош в честной игре. Произошел взрыв второй бомбы, на этот раз прямо под нами. А потом я смотрел в потолок, и вспышка в глазах полыхнула так ярко, что, казалось, я не только оглох, но и лишился зрения. Немного спустя свет в глазах начал блекнуть, но в ушах по-прежнему слышался ужасный звон. Я прижал руки к ушам — крови не было, но это еще ничего не значило. На Войне я видел, как глохнут люди, не имея при этом ни одного явного признака ранения. Я заорал что есть мочи, до боли в глотке, но собственного голоса не услышал.

Собраться. Главное — собраться. Прекратится звон в ушах или нет, если останешься тут лежать, будешь покойником в любом случае. Я поднялся на ноги, понимая, что боец теперь из меня никудышный. Оставалось надеяться только на то, что Клинок пострадал сильнее меня.

Мои надежды сбылись. При взрыве пол кабинета пробило, осколки летели во всех направлениях сквозь брешь в деревянном настиле. Острый деревянный обломок величиной с человеческую руку вонзился Беконфилду в живот. Герцог навалился на упавшую опорную балку, изо рта у него струилась густая кровь. Я подошел к нему, с трудом передвигая ногами: взрывом меня полностью вывело из равновесия.

— Где Воробей? — кричал я. — Мальчик, где мальчик?

Герцогу еще хватило сил на последнюю улыбку, и он выдавил ее, произнося слова достаточно медленно, чтобы я смог их разобрать, несмотря на шум в ушах.

— Убийца из вас вышел лучше, чем сыщик.

С этим я не мог спорить.

Когда последний порыв сил иссяк, Беконфилд повалился на пол, кусок деревяшки пронзил его тело насквозь. Через пару мгновений он умер. Закрыв ему глаза, я снова поднялся.

Человек не тратит последний вздох на слова лжи. Он сказал загадку так, будто провел последний удар перед встречей с Той, Которая Ожидает За Пределами Всего Сущего. Воробья у герцога не было. Я где-то напортачил, причем напортачил очень серьезно, только не знал где.

Время шло, и кто-нибудь наверняка уже заметил взрыв в особняке лорда Беконфилда. Я направился к лестнице, зная, что если попаду в беду, то я покойник.

Заднее крыло дома, похоже, рухнуло само по себе. Горы деревянных обломков и кирпича завалили коридор, который вел ко входу для слуг. В главной гостиной некогда великолепные ковры тонкой работы были уничтожены сажей и мириадами мелких осколков стекла от разбитых светильников. В результате одного из взрывов в кухне начался пожар, и огонь теперь быстро распространялся на остальное здание.

Дворецкий Беконфилда неподвижно распростерся у двери, голова запрокинута назад так, как не смог бы повторить ни один акробат. Смерть казалась чрезмерным наказанием за его надменность и неприятный нрав, хотя мало кто из нас получает то, что заслуживает. Переступив через тело, я вышел в снег.

Я направлялся к передним воротам имения, когда понял, что звон в ушах стих — не совсем, но настолько, чтобы развеять мои подозрения на потерю слуха. Я не оглох, и мне хотелось броситься в снег и зарыдать, вознося благодарности Перворожденному за мое спасение. Но я продолжал ковылять вперед, несмотря на мороз. Когда на тропе впереди меня показались огни, я перелез через живую изгородь и поспешил, насколько это было возможно для изможденного человека, незаметно вернуться в трактир.

47

Я пробрался в трактир, стараясь произвести как можно меньше шума. Мне требовалось время, чтобы подумать, разобраться, где в своих рассуждениях я допустил ошибку. Так или иначе, Воробей исчез, и оттого, что Веселый Клинок не похищал его, мальчику было ничуть не легче. Поднявшись к себе, я схватил пузырек амброзии из своих запасов и приставил его к ноздре. Слух медленно возвращался ко мне, и после первого глубокого вдоха я не мог разобрать ничего, кроме биения своего сердца, ускоренного действием наркотических паров.

Письмо Гренвальда по-прежнему ждало меня на туалетном столике. Я распечатал конверт и развернул послание онемелыми пальцами. Спеша найти подтверждение растущим во мне опасениям, я порезал большой палец о край письма. Красное пятно расплылось по поверхности белого листа пергамента.

Верхняя половина документа полностью совпадала с тем, что я забрал из руки Криспина, но нижняя половина была невредима, в списке значились имена всех магов, вовлеченных в операцию «Вторжение». Я узнал мага Брайтфеллоу и Кадамоста.

И я узнал еще одно имя, в самом низу, в той части списка, которой не было у меня в прошлый раз.

Я стянул рубаху через голову, затем вытащил со дна своей сумки бритву и раскрыл ее. Вся тяжесть моих прегрешений легла мне на плечи, и, поддавшись на мгновение собственной слабости, я задумался, где полоснуть себя лезвием бритвы для большей надежности. Как только сознание вернулось ко мне, я, жмурясь от боли, сделал неглубокий надрез под сапфиром в своем плече.

Через пять минут я уже мчался по Низкому городу, истекая кровью под наспех наложенной повязкой из куска материи, что я оторвал от своей нижней рубахи.

Я молился разом всем Дэвам, надеясь, что еще есть время остановить этот ужас.

48

Уже часов шесть как Синий Журавль был мертв. Его тело обвисло в дубовом кресле в кабинете, голубые глаза глубоко закатились, раны на его руках и лезвие на полу свидетельствовали о его добровольной кончине. На письменном столе перед ним лежал пергаментный сверток с парой слов, нацарапанных куриным почерком старика.

Мне очень жаль.

Мне тоже было ужасно жаль, что все вышло именно так. Я закрыл старику глаза и начал спускаться по лестнице.

Дверь в ее кабинет была открыта, и я прокрался внутрь. Селия и Брайтфеллоу стояли ко мне спиной. Воробей безвольно сидел на стуле в углу. Он не был связан, бесчувственные глаза тупо смотрели вперед.

— А я говорю, кончим его сейчас же. — Этот день видел падение мага Брайтфеллоу. Он был в той же одежде, что и на вечеринке у Веселого Клинка, и яростно жестикулировал. — Давай его прикончим и вышвырнем, пока кто-нибудь не прознал.

Селия, напротив, была непреклонна, словно гранитная глыба. Ее руки суетились над чередой алхимических приспособлений, расставленных на столе перед ней.

— Тебе известно не хуже меня, что лихорадке требуется полдня, чтобы прижиться, а мы еще даже не привили ее мальчишке. Я не хочу разрушить все, чего мы добились, лишь из-за того, что ты начал нервничать. — Селия перелила содержимое кубка в чашку поменьше и бросила взгляд на Воробья. — Ты бы лучше присел да присмотрел за ним.

— Он никуда не денется. Мое заклинание будет держать его на месте до конца ночи.

— У него есть дар, как и у тех других, хотя он и не знает, как им воспользоваться. Неизвестно, какой будет его реакция.

Брайтфеллоу поковырял грязным ногтем между зубами.

— Ты сказала, что больше не чувствуешь камень.

— Да, Джонатан, именно так я и сказала.

— Значит, он мертв?

— Это значит то, что значит, — ответила она, но без злости.

— Должно быть, он мертв, — повторил Брайтфеллоу.

Селия подняла голову и принюхалась.

— Сомневаюсь, — возразила она, отставив в сторону перегонный куб, и повернулась ко мне. — Ты давно здесь?

— Достаточно давно.

Когда меня увидел Брайтфеллоу, то и вовсе лишился того самоуверенного спокойствия, остатки которого еще сохранялись в нем. Маг весь побелел, его глаза лихорадочно заметались между мною и Селией, будто в воздухе между нами имелось нечто такое, что могло спасти положение.

— Стало быть, лорд Беконфилд… — начала Селия, ни на миг не теряя спокойствия, словно мое появление не представляло ни малейшего препятствия осуществлению ее планов.

— Отпраздновал свое последнее Среднезимье, — подтвердил я. — Несчастный глупец. Он, кажется, не был в курсе? Надо думать, вы ввели его в игру, когда я начал задавать вопросы, чтобы было на кого все повесить.

— Джонатан раньше имел с ним дела. Он подходил для этого как нельзя лучше.

— Он был идеальной кандидатурой. Я возненавидел его с первого взгляда, хотел, чтобы за всем этим стоял именно он. Я с радостью цеплялся за сигналы, которые мне подавал твой камень в качестве доказательств. И конечно же, ты всегда была рядом со своими советами, подкладывая время от времени нужные улики. — Я вынул из сумки бритву и швырнул ее на пол. — Я так понимаю, для Воробья вы приготовили новую.

Селия посмотрела на бритву, которой приносила в жертву детей, затем снова подняла свой равнодушный взгляд на меня.

— Как ты проник в Гнездо?

— Око короны обладает способностью рассеивать простые заклятия. Я вошел с помощью Ока, которое взял у Криспина. Помнишь Криспина? Или все твои жертвы уже начали путаться в твоей памяти?

— Я помню его.

— Давай-ка проверим. Была еще Тара и киренец, которого ты наняла, чтобы выкрасть ее. И Карастиона, и Авраам. Своего бывшего напарника я уже назвал. Наконец, Учитель наверху предпочел смерть от опасной бритвы, лишь бы не видеть то, в кого ты превратилась, хотя не знаю, следует ли самоубийство относить на твой счет.

Брайтфеллоу застыл в изумлении, но Селия только вздрогнула.

— Мне очень жаль это слышать.

— Похоже, ты убита горем.

— Я к этому готовилась.

— Думаю, готовилась. Ведь ради этого ты все и затеяла, так? Ради того, чтобы подготовиться к смерти Журавля. Управление силой оберегов никогда не переходило к тебе, ты мне солгала. Ты не способна управлять ими и знала, что как только Учитель умрет, его заклинания уйдут вместе с ним.

— Учитель был гением, — сказала она, и тень сожаления мелькнула на ее лице. — Никто не смог бы совершить то, что сделал он. Я была вынуждена искать другие решения.

— Другими словами, убивать подростков.

— Можешь назвать это так, если тебе угодно.

— И заражать их чумой?

— К сожалению, этого требует ритуал. Необходимость, хотя и неприятная.

— Особенно для них.

Брайтфеллоу с жаром вмешался в нашу беседу:

— Зачем ты ему все это рассказываешь? Убей его, пока он не разрушил все, чего мы добились!

— Никто не будет предпринимать необдуманных действий, — скомандовала Селия.

— Каким образом оказался замешан в этом ты, Брайтфеллоу? Радеешь о пользе городу? Что-то мешает мне записать тебя в филантропы.

— Мне нет никакого дела до этой вонючей дыры. Сгори она дотла.

— Тогда ради женщины?

Маг отвел взгляд, но я знал ответ.

— Ты думал, убьешь пару детишек — и она сразу влюбится в тебя до беспамятства, так?

— Я не дурак. Знаю, что ничего для нее не значу. Я никогда ничего для нее не значил, ни тогда в Академии, ни теперь. Она сказала мне, что ей нужна моя помощь. Я не мог допустить, чтобы она делала это в одиночку. — Брайтфеллоу говорил не со мной, но я был единственным человеком, кто слушал его.

— Никто для нее ничего не значит. Что-то надломилось в ней очень давно. Она не виновата, но это не имеет значения. Сломанного уже не починить. Она много говорит о Ригусе, о Низком городе, но их для нее не существует. Люди для нее не существуют.

— Ты существуешь, — возразил колдун. — У нее есть только ты — и ты за это умрешь.

Селия вышла из оцепенения.

— Джонатан… — начала она, но Брайтфеллоу уже принял решение.

Затем произошло четыре события, более или менее одновременно. Брайтфеллоу поднял руку, чтобы исполнить свое заклинание, но, прежде чем он успел пустить магию в дело, раздался звук шипящего на огне мяса и воздух наполнился запахом горелой плоти. Это было второе событие. В-третьих, я укрылся за Селией, или мне только так показалось.

Четвертое событие произошло очень быстро, Селия даже и не заметила.

Брайтфеллоу опустил глаза на красную пробоину, которую больше не покрывала кожа, глубокое отверстие, сквозь которое виднелись его желтоватые ребра. Маг снова поднял глаза, зашатался и рухнул вперед.

Рука Селии еще светилась блеском магического заклинания, убившего Брайтфеллоу. Тело моментально было забыто, и Селия заговорила сразу, не раздумывая:

— Прежде чем ты что-нибудь сделаешь, прежде чем что-нибудь скажешь, ты должен кое-что знать. — При этом она стремительно отскочила от меня, чтобы я не смог до нее дотянуться. — То, что сделал Учитель, созданные им обереги, нельзя повторить. Это ты понимаешь? Я не хотела использовать детей, поверь мне, не хотела. Я провела последние десять лет в этой проклятой башне, готовясь к этому дню, готовясь к смерти Отца. Я бы очень хотела, чтобы у меня вышло лучше. — Она на мгновение закрыла глаза, снова открыла их. — Клянусь Перворожденным, мне бы очень хотелось справиться с этим лучше. Мне не удалось. Со смертью Учителя его обереги долго не протянут. Сейчас зима, но погода станет теплее. Ты не представляешь, что будет, если чума вернется.

— Я помню, что такое чума. Мне можешь об этом не говорить.

Селия издала вздох понимания.

— О да, тебе это известно не хуже меня.

Я думал, она продолжит. Но Селия замолчала, и слово взял я.

— Для чего тебе понадобился Воробей?

— Нам нужен ребенок, способный к Искусству. Их не так-то легко найти. — В ее голосе появились едва различимые нотки раскаяния, хотя они звучали настолько слабо, что, возможно, были только игрой моего воображения. — У нас не было времени искать кого-то другого.

— И ты знала, что его похищение вынудит меня свести счеты с Веселым Клинком.

— Да.

Я пытался скрыть чувства, которые она могла прочесть на моем лице. Должно быть, мне это не удалось, потому как Селия плотно сжала губы и огрызнулась в ответ:

— Не смотри на меня так. Я могла бы убить тебя, и ты это знаешь. Я могла бы спустить на тебя эту тварь в любой момент или заморозить в снегу.

— Ты дрянь.

Мне казалось, будто что-то внедрилось в мой мозг, словно некое иглистое существо пустило корни в самом центре моего черепа и теперь начинало терзать внешние ткани. Единственное, что удерживало меня на ногах, была чересчур большая доза амброзии, и мне приходилось напрягать силы, чтобы пробиться сквозь гулкое эхо в ушах и услышать Селию.

— Что с тобой произошло?

— Я хорошо понимаю, с чем я связалась. У меня нет иллюзий. Но я не могу допустить, чтобы дело Учителя пропало даром, и я не допущу возврата к прежнему. Десять тысяч мертвых матерей, двадцать тысяч мертвых отцов, сложенных в штабеля, как стены; больше, чем ты сможешь насчитать за неделю. Лето за летом, год за годом. Я не надеюсь, что ты простишь меня, сомневаюсь, чтобы кто-то меня простил, но следующим летом жители Низкого города не будут разлагаться под солнцем, как падаль.

— Похоже, с такой высоты трудно разглядеть лица. Выкопай из земли ребенка, и, может, тогда ты достигнешь своих целей иначе.

— Я знала, что ты не поймешь.

— Наверное, я не такой альтруист, как ты. Сегодня я убил несколько человек, и некоторые из них этого не заслужили.

— Люди умирают, — сказала она, и с этим сложно было поспорить. — Я сделала то, что сделала, и надеялась, что ты никогда не узнаешь. Но все слишком далеко зашло, чтобы остановиться. Я не допущу, чтобы жертвы были напрасны. Я в большом долгу перед ними. И я никому не позволю остановить меня, даже тебе. Но ведь ты попытаешься, верно?

— Да.

— Помнишь тот день перед тем, как ты ушел на Войну?

— Да.

— Помнишь, что ты сказал мне тогда?

— Да.

— Ты ошибался. Я похожа на тебя гораздо сильнее, чем ты думал.

— Нет, Селия, — ответил я, поднимая в руке ее медальон, тот, который она носила с тех пор, как я впервые встретил ее. Тот, который она использовала для того, чтобы привязать к своей душе уродливую тварь из пустоты. Медальон, который я сорвал с ее шеи пару мгновений назад, когда Селия спасла мою жизнь. — Ты совсем не такая, как я.

Ее руки метнулись к шее.

— Как… как ты успел…

— Я забираю Воробья, — сказал я, снимая мальчика со стула и взваливая себе на плечо.

Кулон я держал на вытянутой руке. Он будто извивался у меня на ладони, согревая ее каким-то неестественным теплом.

— Мальчик в порядке, он не заражен, с ним все хорошо, — запинаясь, произнесла она. Ее глаза широко раскрылись, сосредоточив все внимание на безделушке. — Немедленно положи медальон на пол, ты просто не понимаешь, что это такое, ты должен немедленно…

Я переломил амулет на две половинки.

— Слишком много крови, Селия, слишком много крови.

Румянец исчез с ее лица. Воздух наполнился тихим свистом, порыв ветра с ревом растворил закрытые наглухо окна. Мы стояли, уставившись друг на друга. Казалось, Селия хотела сказать что-то еще, но промолчала.

Благодарение Хранителю Клятвы за благости, которые он посылает.

Я почувствовал приближение пустоты и вышел на лестницу, внутри меня все сжалось от ужаса. Тварь отделилась от стены за спиной Селии. Она бросила на меня свой последний взгляд, полный печали и осуждения.

Не всякое событие достойно того, чтобы его занесли в хронику. Достаточно лишь сказать, что случившееся потом было ужасно.

49

Несколько дней спустя я сидел на крыше одного из домов Малыша Мака, примерно в квартале от Гнезда. Ригус прощался с Синим Журавлем. Его тело, тщательно набальзамированное и облаченное в лучшее платье, в котором я волшебника раньше ни разу не видел, покоилось на золоченой тумбе, стоявшей на небольшой сцене. На подиуме восседал цвет деловой и аристократической элиты города, несколько десятков знатных особ, которые для Учителя все были на одно лицо. Сцену окружал отряд стражников, не гвардейцев, а вооруженных алебардами солдат, выискивающих среди толпы малейшие признаки беспорядков. Буквально весь Низкий город собрался вокруг этого центра, чтобы воздать своему кумиру последнюю дань уважения.

Было по-прежнему отвратительно холодно, хотя со времени той последней ночи снег больше не шел. А то, что от него осталось, превратилось в жижу, грязь и дерьмо — обычные украшения городских сугробов. Мы с Маком раскуривали по очереди косячок, пуская темно-сизый дымок в серое небо. Последняя партия сон-травы оказалась исключительно паршивого качества. Если дела так пойдут и дальше, начну подыскивать нового поставщика.

Первосвященник восхвалял добродетели покойного, лежащего на позолоченной тумбе, по крайней мере, мне так казалось. Мой слух еще не восстановился полностью, и мне сложно было разобрать его речь за монотонным бормотанием толпы. Судя по выражению Мака, речь священника не впечатлила его. Сомневаюсь, что я пропустил нечто важное.

— Ты ведь дружил с ним, верно? — спросил меня Мак.

Две его шлюхи сидели позади нас, куря сигареты и тихонько скуля, довольные возможностью потешить собственную страсть к мелодраме.

— Да.

— Каким он был?

— Сказочно высоким, — ответил я.

Где-то внизу, среди потного скопления людей, собравшихся на церемонию, был и мой друг Йансей. Когда все закончилось, я вызвал его из укрытия. Он заявил, что мы в расчете, хотя мне показалось, что в действительности он так не думает. Как бы там ни было, а в день нашей встречи на крыше его дома в одном он был все-таки прав: пройдет много времени, прежде чем Мама Дукес снова пригласит меня на обед.

Оглядываясь на прошлое, думаю, что Веселый Клинок все же не решился бы причинить ему вред. Я был не прав в отношении Беконфилда. Я был не прав в отношении многих людей. Старец подчистил за мною следы, и даже если бы он узнал, что я убрал не того, кого нужно, то закрыл бы на это глаза и приберег бы этот факт на случай, если понадобится припереть меня к стенке. Убийства детей в Низком городе прекратились: прославленный, но малозначимый пэр погиб в результате несчастного случая, который произошел в его доме из-за взрыва отопительного котла. Лорд Беконфилд был последним в роду, и, в отличие от блистательной вечеринки, устроенной им за день до смерти, на его похоронах присутствовало всего несколько человек. Несмотря на свою известность, герцог не пользовался всеобщей любовью. Помимо его кредиторов лишь немногие оплакивали уход Веселого Клинка.

Воробей маялся у парапета. Если бы ему предоставили выбор, он предпочел бы быть там, среди городской толпы, но после его возвращения Аделина боялась оставлять мальчишку без присмотра. Если он и помнил что-нибудь о своем похищении или о том времени, когда находился под чарами Брайтфеллоу, то никогда не рассказывал мне об этом. Он был маленькой врединой. С ним все будет в порядке.

Я не был настолько уверен в будущем Низкого города. Ходили слухи о желании превратить Гнездо в бесплатную лечебницу, но еще поглядим, что из этого выйдет. Журавль не имел семьи, и со смертью Селии не осталось никого, кто присматривал бы за его владением. Трудно представить, чтобы правительство распорядилось его собственностью во благо всех простых людей. Но как бы там ни было, Низкому городу будет не хватать своего защитника.

Что до крушения его оберегов, то нам всем оставалось лишь дождаться прихода лета и посмотреть, что будет. Не каждый год приносил красную лихорадку, да и городская медицинская помощь и санитарные меры стали лучше с тех пор, как эпидемия сделала меня сиротой.

Но иногда по ночам сон-травы было мало, и я просыпался в холодном поту, думая о телегах, отправленных на сбор трупов, об одноместных двуколках, набитых доверху гниющей плотью. В такие ночи я тихонько доставал из буфета бутылку виски, садился возле огня и пил до тех пор, пока уже не мог вспомнить, отчего я проснулся. По-другому я просто не мог.

— Я возвращаюсь домой, — объявил я.

Мак кивнул мне в ответ и отвернулся понаблюдать за церемонией. Воробей поднял на меня взгляд, когда я проходил мимо.

— Если я потеряю тебя из виду, обещаешь, что не дашь себя убить?

Мальчик засмеялся и припустил вниз. С ним все будет в порядке. Позже, когда я сочту, что он достаточно взрослый, отдам его в обучение, подобающее его таланам. Только не в Академию. Ни один правительственный мерзавец не будет нашептывать ему в ухо свои наставления. Еще не перевелись маги, которые не были связаны с Короной. И я разыщу такого.

Обратный путь, казалось, тянулся дольше обычного, и не только из-за того, что мои башмаки промокли насквозь. Отныне мало что могло бы послужить для меня поводом снова вернуться в Гнездо. Дни исследований его каменного лабиринта закончились для меня навсегда. И для всех будет лучше, если они никогда не начнутся вновь.

В «Пьяном графе» царила скука, когда я вошел в дверь трактира. Аделина стряпала на кухне, готовясь к обеденной лихорадке, Адольфус облокотился о барную стойку, массивные ноги вросли в пол, точно крепкие корни, усталая улыбка теплилась на лице. Он махнул мне рукой, я ответил ему тем же жестом. Никто из нас не проронил ни слова.

Я занял место за задним столиком, и Адольфус принес мне пинту крепкого портера. Я ждал, когда бар начнет заполняться клиентами, и потягивал пиво, пока кружка не опустела. И хотя это слабо мне помогало, я попросил принести мне еще одну.

БЛАГОДАРНОСТИ

Многим, оказавшим мне поддержку в завершении этой книги, и другим, которые просто помогли мне. Вот имена лишь некоторых из них:

Крис Керпнер, рискнувший дать мне шанс, когда (без всяких преувеличений) никто не проявлял к моей рукописи никакого интереса.

Роберт Блум, благодаря которому роман превратился из чего-то, что якобы имеет смысл, в нечто такое, что действительно не лишено смысла.

Оливеру Джонсону я благодарен за совет и помощь и, конечно, за публикацию моей книги.

Сатия Логан, без помощи и поддержки которой я, возможно, так бы и погряз в однообразной рутине трудовых будней с девяти до пяти.

Дэвид Полански, Майкл Полански и Питер Бэкоф. Своими критическими замечаниями о излишне растянутой, плохо отредактированной рукописи, о явно неуместной в тексте откровенной сексуальной сцены они вдохновили меня продолжить работу. Но я благодарен всем троим не только за это.

Джон Линган, который так же любезно намекнул мне о том, что рукопись неоправданно растянута и скверно выправлена, хотя он и обременен семьей.

Дэн Стэк, великолепный фотограф, чье мастерство позволило исправить фактические ошибки в книге и которому я, по сути дела, задолжал пару тысяч долларов.

Мариса Полански, моя главная почитательница и самая преданная сторонница, принцесса с сердцем львицы.

Семья Полански из Бостона, даже Бен, несмотря на то что он так мне и не перезвонил.

Все члены семейства Моттола (перед которыми я должен извиниться за два пропущенных Дня благодарения). В особенности я признателен дяде Фрэнку и тетушке Марлен, которая приютила меня на неделю, и которую я так и не отблагодарил по-настоящему.

Роберт Рикеттс, чьи консультации по медицинским вопросам не были настолько важными, насколько он предполагал, но многолетняя дружба с которым стала незаменимым вкладом. Однако он должен благодарить меня за то, что я ввел его в книгу.

Майкл Рубин — более отзывчивого, более любезного джентльмена мне предстоит еще встретить. Ему я благодарен за ценный образ карлика с серным языком. К сожалению, этот образ мне не удалось ввести в книгу. Очень жаль. Может быть, в другой раз.

Также хочется выразить благодарность Уиллу Крэйну — за то, что он просто мужественный человек.

Алексу Камерону — за его яркую индивидуальность.

Лизе Стокдейл, духовной наследнице Эварда Черного, Стюарта Индуса и Т. Э. Лоуренса и просто преданному другу и дорогому мне человеку.

Элиссе Пьясецки — за ценный совет.

Джону Грэгу, образчику мудрости и добродетели, — за то, что так щедро поделился ими со мной.

Кристену Копраносу.

Джулии, Тиму и всему экипажу «Снапрага».

Всем, кто давал мне приют во время моих поездок. Надеюсь как-нибудь увидеть вас у себя.

И многим, многим другим людям, с извинениями за то, что не упомянул каждого из них особо.

Наконец, Мартине, которая оказалась последней в этом списке, но далеко не последней по значимости для меня.

Примечания

1

Несносный ребенок (фр.).

n_1